Виктор Доценко

Семь лет за колючей проволокой

Обращение автора

Уважаемые Читатели: Друзья мои!

Если Вы читаете или слушаете эти строки, значит, Вы приобрели новую версию книг писателя Виктора Доценко. И подсказала их писателю во сне болгарская целительница, с которой писатель был знаком лично при её жизни: Баба Ванга…

Главные отличия новых изданий. Во-первых, выпускает их издательство «РИПОЛ классик».

Во-вторых, книги Автора издаются на всех существующих в данное время носителях: в бумажном, в электронном, и в АУДИО-форматах.

В-третьих, важные и существенные новинки: РЕДАКТУРА на всех носителях и ЗАПИСЬ АУДИО-режима произведена ЛИЧНО АВТОРОМ!.. Если данного ПРЕДИСЛОВИЯ в книге нет, то данная книга издана НЕЛЕГАЛЬНО, то есть является КОНТРАФАКТНОЙ, и Вы можете призвать к ответственности продавца!!!

Очень надеюсь, Друзья, что эти новости придутся Вам по душе и Вы сумеете оценить их по достоинству!

БЛАГОДАРЮ за внимание!

С уважением, Ваш Виктор Доценко…

От издательства

Созданный Виктором ДОЦЕНКО русский Рэмбо — Савелий Говорков по прозвищу Бешеный — прожил жизнь, измеряемую на данный момент двадцатью пятью книгами, тираж которых перевалил за двадцать пять миллионов экземпляров. Савелий уже давно стал Народным героем, Героем нашего времени.

До 2000 года в издательство пришли тысячи читательских писем с требованием к Автору рассказать о себе.

И Автор решил откликнуться на эти письма — в начале двухтысячных годов была написана книга «Отец Бешеного», повествующая о жизни самого Автора.

Судьба Виктора Николаевича уникальна: большой спорт, учёба в Бауманском, МГУ и в Софийском экономическом институте, два диплома ВГИКа, несколько лет на зоне, Афганистан, где Доценко получил афганскую пулю, роли в театре и в кино, постановка первых российских боевиков «…По прозвищу Зверь», «„Тридцатого" — уничтожить!», «Чёрные береты».

Прожитое и пережитое, а также настойчивые письма Читателей заставили Виктора Николаевича взяться за перо.

В книге «Подводя итоги» Сомерсет Моэм писал: «…у него было больше силы характера, чем ума, и больше ума, чем природного таланта…»

Твёрдый характер, воля, упорство позволили Виктору Доценко пройти трудную, полную невероятных событий и приключений жизненную и творческую дистанцию, не сломаться, а победить, заслужив искреннюю Любовь Читателя.

В мемуарах «Не благодаря, а вопреки…» (готовится переработанное издание под названием «Взлёты и падения отца Бешеного»], которые читаются как увлекательный роман, Виктор Николаевич пообещал Читателю, что обязательно напишет воспоминания о годах, проведённых в неволе. И вот он выполнил своё обещание: перед вами книга «Семь лет за колючей проволокой», в которой Автор повествует о прожитом и пережитом по ту сторону…

От автора

Сейчас за окном конец января 2020 года! И я приступаю к редактуре своего романа «Тюрьмы отца Бешеного», написанного около двадцати лет назад, для его новой публикации в издательстве «РИПОЛ классик». Конечно, я уверен, что память наверняка выхватит из моего прошлого какие-то НОВЫЕ подробности, которые я упустил в своё время в этой книге.

Не судите меня строго, если Читателю покажется, что появятся какие-то несовпадения с первой книгой, но это не есть ложь или ошибка, а это всего лишь УТОЧНЕНИЯ, которые и вспомнились Автору…

Надеюсь, что Читатели, знакомые с первым изданием этой книги, не станут слишком копаться, чтобы ткнуть меня в некоторые эти несовпадения.

А Читателям, впервые знакомящимся с биографическим опытом Автора, не будет скучно, и многие получат не только удовольствие, но и на примере моей жизни и моего жизненного опыта извлекут для себя полезные сведения о том, КАК иногда не стоит ТАК ЖИТЬ!..

Нескучного Вам времени, дорогие мои!

Ваш Виктор Доценко…

Предисловие

Уважаемые мои Читатели! Минуло много больше четверти века с тех пор, как герой Савелий Говорков пришёл в вашу жизнь, чтобы помогать вам, переживать её тяжёлые моменты, а порой и подсказывать, как бороться со злом. Около двух десятилетий назад я написал книгу о своей жизни «НЕ БЛАГОДАРЯ, А ВОПРЕКИ…». И в ней обещал рассказать о том, как советские власти засадили меня в тюрьму из-за того, что мои произведения показались им опасными…

Пообещать-то пообещал, но всё никак не мог заставить себя сесть за эту книгу и никак не мог понять, почему это стало для меня таким трудным делом. Да, воспоминания эти были не из самых приятных, но я уже прошёл подобные испытания во время написания о своей жизни… Тогда почему не поднимается рука?

Почему я никак не могу заставить себя сесть за эту книгу? О чём только я не передумал… Чего только не нафантазировал… Додумался даже до того, что мне не даёт писать какая-то «нечистая сила».

Но всё оказалось так просто, что теперь можно самому только посмеяться над моими размышлениями,

Дело в том, что с книгой «Срок для Бешеного», за которую меня лишили свободы во второй раз, Читатель имел возможность познакомиться ещё двадцать лет назад. А произведение, послужившее первым поводом для компетентных советских органов внести Автора в свой «чёрный список» и в конце концов отправить его в места «не столь отдалённые», до сих пор не дошло до Читателей, а потому ссылка на эту киноповесть под названием «День, прожитый завтра…» не имела никакого смысла.

Тут меня и осенило, что час ПИК настал!..

Сейчас, когда вышел сборник моих ранних произведений, куда включена и эта киноповесть, давшая название сборнику, и Читатель волен ознакомиться с ней, душа наконец-то обрела покой и я смог приступить к выполнению своего обещания.

Прежде чем начать, я обращаюсь к тем Читателям, которые приобрели книгу «НЕ БЛАГОДАРЯ, А ВОПРЕКИ…» (готовится переработанное издание под названием «ВЗЛЁТЫ И ПАДЕНИЯ ОТЦА БЕШЕНОГО») и заинтересуются книгой «ТЮРЬМЫ ОТЦА БЕШЕНОГО» (в переработанном виде представлена в этом издании под названием «СЕМЬ ЛЕТ ЗА КОЛЮЧЕЙ ПРОВОЛОКОЙ»), Я заранее прошу у них извинения за то, что мне невольно придётся повторить некоторые факты, изложенные в первой из них — в противном случае Читателю, незнакомому с опубликованной историей жизни Автора, многое будет непонятным. Тем не менее хочется заверить Читателей, прочитавших книгу о моей жизни, что даже в уже известных им эпизодах они найдут нечто новое, ведь человеческая память — не компьютер и имеет удивительное свойство выдавать минувшее не сразу, а по крупицам, словно цепляясь то за один узелок, то за другой.

Автор заверяет Читателя, что, как и в книге «НЕ БЛАГОДАРЯ, А ВОПРЕКИ…», всё написанное им соответствует реальным событиям не столь и далёкого прошлого.

Единственным отклонением от правды будут только иногда вымышленные фамилии некоторых участников этих событий, причём вовсе не потому, что я решил пощадить репутации их или их близких. Дело в том, что вести дневники и вообще делать записи в тюрьме и на зоне было строжайше запрещено, по крайней мере в те времена, а память, к огромному сожалению, не сумела сохранить все фамилии из прошлого.

Автору хочется коротко отчитаться перед Читателем за время, прошедшее после выхода книги о моей жизни…

Сейчас издано 46 книг, среди которых — двадцать пять романов о Бешеном!.. В одном из этих романов Автор предсказал отставку по собственному желанию Первого Президента России и предположил, что именно В. В. Путин станет следующим Президентом, предугадал и то, что для свободы слова в России наступают сложные времена!..

Но второй очень важной книгой стал «КАПКАН БЕШЕНОГО», вышедший в двух томах… Почему я выделяю эту книгу? Да потому что она, несмотря на то что была написана в 1998 году, попала под запрет Органов Госбезопасности и увидела свет только лишь через 20 лет! Но об этом со всеми подробностями я расскажу при их издании…

От всей души хочется, чтобы эта книга получила Ваше одобрение и заставила Читателя не только переосмыслить отношение к Автору, но и переосмыслить своё место в своей стране! Нескучной Вам жизни, дорогие мои Читатели! Вы все мне очень дороги…

Итак…

Семь лет за колючей проволокой

Всем узникам совести, неправедно осуждённым, ПОСВЯЩАЮ

Глава 1

Всё началось в Ленинграде

О Господи, ну дай же мне прощенье:

Я выстрадал почти совсем как ты!

Все боли вынес, голод, наущенья,

Чтоб выйти в мир забот и суеты…

В то время, о котором пойдёт речь, я окончил ВГИК — режиссёрскую мастерскую Е. Л. Дзигана, уникальную по интернациональному составу. Ирэн Тенес из Франции, работавшая после окончания ВГИКа с великим режиссёром Антониони. Рыжий парень Раймо О. Ниеми из Финляндии, ставший впоследствии одним из самых известных в своей стране режиссёров.

Ян Прохазка из Чехословакии, возглавивший одну из программ телевидения в Праге. Немец Ганс Мюллер, ныне один из вице-президентов «Гринпис». Узад Дахман из Алжира, уверявший нас, что его отец — пастух, тогда как на самом деле он был одним из богатейших людей Алжира.

Мурад Оморов и Сергей Шутов из Казахстана. Джангир Шахмурадов из Таджикистана и Борис Горошко из Белоруссии.

Посчастливилось мне получать высшее режиссёрское образование и со многими будущими звёздами российского кино: в нашей мастерской учились тогда Владимир Грамматиков, возглавлявший недавно Студию имени Горького, Александр Панкратов-Чёрный, Николай Лырчиков и другие…

При помощи Г. М. Алёшечкина — начальника Управления кадров Госкино СССР — я после многочисленных отчаянных попыток самостоятельно устроиться на одну из московских киностудий был направлен на стажировку на «Ленфильм», в распоряжение директора киностудии Виктора Блинова.

В первых числах декабря 1973 года я был зачислен в киногруппу телефильма «Сержант милиции» в качестве режиссёра-стажёра и на целый год покинул Москву.

Работа мне очень нравилась, и я с головой окунулся в режиссуру, тем более что режиссёр-постановщик этой картины — Герберт Морицевич Раппопорт — предоставил мне отличную возможность самостоятельных профессиональных действий. Я выбрал один из эпизодов картины, связанный с активной погоней доблестной милиции за преступниками, сделал режиссёрскую разработку этого эпизода, которую утвердил Раппопорт, и самостоятельно снял свою первую небольшую работу на профессиональной студии, с профессиональными мастерами своего дела. И очень горжусь тем, что именно моя интерпретация и вошла в окончательный вариант фильма.

Меня просто распирала гордость от собственной значимости, и хотелось горы свернуть. Мне казалось, что я уже вырос из режиссёров-стажёров, и когда Глеб Панфилов, снимавший в то время фильм «Прошу слова», предложил мне заменить заболевшего второго режиссёра, я согласился, не раздумывая, чтобы лишний раз приобщиться к любимому делу и понаблюдать за работой великого мастера.

Потом меня приметил Владимир Мотыль, готовившийся снимать фильм «Звезда пленительного счастья». И я горжусь тем, что, во-первых, Владимир Яковлевич предлагал мне роль императора «всея Руси» — Николая I. Которую, к своему огромному сожалению, я не смог сыграть, поскольку был занят на съёмках телефильма «Сержант милиции», а во-вторых, тем, что моё предложение взять на роль молодого Анненкова моего давнего протеже Игоря Косталевского с благодарностью было принято Владимиром Яковлевичем. До сих пор считаю эту роль Игоря одной из самых значительных в его актёрской биографии.

Однако всех этих занятий мне было мало, душа требовала чего-то ещё, и я взялся сочинять собственный киносценарий, который по ходу дела вылился в небольшую киноповесть. Свое первое серьёзное произведение я многозначительно назвал «ДЕНЬ, прожитый завтра…».

Вероятно, во мне что-то назревало и мешало спокойно жить: в этом произведении я пофантазировал о том, что коммунистическая партия в нашей стране развалилась и к власти пришла военная хунта.

Сейчас, обладая знанием того, что в действительности произошло в СССР, мне трудно объяснить, откуда взялась такая необычная тема. Ясно одно: меня как творческого человека, да просто как человека, не устраивало то, что творилось в стране, в которой мне выпало жить.

Две вещи неподвластны человеку — выбор своих родителей и Родины.

В то время я сблизился с тогдашним главным редактором «Ленфильма» — Дмитрием Молдавским и после некоторых колебаний, наверняка интуитивно сознавая, что написанное мною, мягко говоря, не соответствует тогдашним стандартам, тем не менее дал ему прочитать своё творение.

Прочитал он довольно быстро и уже на следующий день предложил встретиться. Молдавский сказал, что киноповесть поразила его настолько, что он почти всю ночь не спал (до сих пор жалею, что не спросил тогда, почему он не спал: из-за того, что его поразил сюжет повести, или из-за того, что обдумывал, когда меня заложить Органам — сразу по прочтении или после разговора со мной?), а потом он произнёс сакраментальную, провидческую фразу:

— Слушай, Виктор, ты либо гений, либо тебя скоро посадят!

Я рассмеялся, услышав такую оценку моего труда, но…

Но через день в снимаемую мною квартиру пришли трое в штатском в сопровождении упитанного капитана милиции.

— Доценко Виктор Николаевич?

— Так точно! — весело ответил я, не понимая причины появления этих «мушкетёров» с нелепо толстым «Портосом» во главе.

— Предъявите ваш паспорт! — не обращая на моё возбуждённо-радостное настроение никакого внимания, попросил капитан.

— Может быть, вы объясните мне цель вашего визита? — С трудом стерев с лица дружелюбную улыбку, я попытался воззвать к правовому сознанию пришедших незнакомцев.

— Паспорт! — рявкнул один из штатских, сверкнув стальной фиксой на правой стороне челюсти. — Или не расслышал? Может, тебе уши прочистить?

— Хорошо, товарищ капитан, я дам вам паспорт, но потом, надеюсь, вы мне объясните цель вашего визита! — даже не взглянув в сторону грубияна в штатском, стараясь сохранить достоинство, ответил я.

Не без труда вспомнив, где он лежит, я протянул паспорт капитану, который внимательно просмотрел его, убедился в наличии штампа временной прописки, после чего выразительно пожал плечами, взглянув на того штатского, что был постарше остальных. Потом я понял, что этим жестом капитан сообщал, что со стороны милиции ко мне нет никаких претензий, а потому предлагал старшему группы в штатском действовать самому.

Тот, не изменив безразличного выражения лица, кивнул своим коллегам:

— Приступайте к обыску!

— К какому обыску?! — удивленно воскликнул я. — На каком основании? Где ордер, подписанный прокурором?

— Вы посмотрите, товарищ майор, уголовник-то пошёл грамотный! — с ехидцей заметил «фиксатый».

— Достаточно грамотный для того, чтобы знать, что для обыска частного жилья нужно иметь ордер, подписанный прокурором! И называть меня уголовником вы не имеете никакого права! — огрызнулся я. — И пока вы не предъявите мне ордер на обыск, я вам не позволю рыться у меня в комнате! — решительно заявил я и встал у них на пути.

(Наивный был тогда — нашёл с кем права качать!)

— Капитан, разберитесь! — брезгливо бросил старший в штатском. Видимо, ему не очень понравилось моё определение их действий: «рыться».

— Напрасно ты так, Доценко! — с неким сожалением вздохнул и покачал головой капитан милиции.

Ему явно не нравилось делать то, к чему его подталкивал старший в штатском и некоторым образом я сам своим непокорным поведением.

Реакция была быстрой и весьма эффективной, эти ребята не зря получали свою зарплату. Чётко и профессионально заломив мне руки за спину, они сцепили правую кисть наручником.

— Вы что, чокнулись здесь все? — вскричал я и попытался оказать сопротивление: как-никак, а мои восемьдесят пять килограммов и звание Мастера спорта по десятиборью предоставляли такие возможности.

Однако лучше бы я этого не делал: несколько профессионально направленных ударов по корпусу мгновенно не только сбили мне дыхание, но и ослабили желание сопротивляться. Меня подтащили к окну, насильно заставили опуститься на пятую точку и пристегнули вторую часть наручника к нижней трубе отопительной системы.

— Между прочим, точно так поступали и фашисты! — никак не желал успокоиться я.

— Ещё вякнешь что-нибудь подобное, и я тебе почки отобью! — как-то уж слишком спокойно, словно делясь чем-то обыденным, тихо проговорил «фиксатый».

— Хватит, старлей, займитесь делом! — строго приказал старший в штатском. — А вы, Виктор Николаевич, лучше помолчите, если не можете сдерживать свои эмоции! Грубостью вы только себе навредите! — вполне вежливо обратился он ко мне.

— Вы из Госбезопасности? — поинтересовался я.

— Догадались? — чуть заметно ухмыльнулся он. — Тогда не мешайте нам работать!

— Могу я задать один вопрос? — никак не мог успокоиться я.

— Только один!

— Разве сотрудники Комитета Государственной Безопасности имеют право вторгаться в квартиру к добропорядочным гражданам и обыскивать её, не имея на руках никаких документов?

То, что я услышал в ответ, заставило меня надолго задуматься…

— Собственно говоря, вы должны благодарить нас за то, что мы пришли без каких-либо прокурорских санкций, — устало проговорил он и пояснил: — Без санкций для вас, возможно, всё ещё обойдётся, а с ними, то есть когда делу уже дан официальный ход, точно бы лишились свободы. Так что сидите молча и молитесь, что на каком-то этапе в отношении вас произошёл незапланированный сбой и нас направили к вам без санкций.

Несколько часов, пока шёл обыск, я мучительно размышлял над словами старшего в штатском, пытаясь отыскать в них потаённый смысл, но только через много лет, когда нечто подобное повторилось с совершенно другими последствиями, я сумел по достоинству оценить справедливость этих слов и даже запоздало мысленно поблагодарить его за них.

Но до этого осознания нужно было ещё дожить…

За несколько часов обыска набралась такая куча бумаг, что работники Органов при всем желании не могли втиснуть их в прихваченные ими три портфеля. Выход из дурацкого положения нашел милицейский капитан.

Заметив на кухне ополовиненный мешок с картошкой, он спокойно высыпал клубни на пол, для порядка потряс им, подняв такую пыль, что едва сам не задохнулся, и принёс мешок в комнату.

— Пойдёт? — спросил капитан старшего.

— Лучше же всё равно не найдёте, — отмахнулся тот.

И в картофельный мешок стали аккуратно складывать мои рукописи, наброски сценариев, записи по стажёрской работе режиссёра и вообще всё, что им встретилось, написанное рукой или напечатанное на машинке.

Когда обыск был наконец закончен, меня отстегнули от батареи, «фиксатый» снял с меня наручник, сунул себе в карман, потом подхватил один край мешка, его коллега — второй, и они направились к выходу, за ними двинулись и капитан милиции со старшим в штатском.

Сообразив, что меня действительно не арестовывают, я немного воспрял духом.

— Извините, старшой, а к кому обращаться, чтобы вернули мои рабочие записи? — спросил я.

— Вот, звоните по этому телефону, — ответил он, быстро написав номер на бумажке.

— Надеюсь, что по нему кто-то ответит, — пробурчал я как бы про себя.

— Не сомневайтесь… — усмехнулся тот. — До свидания.

— Лучше прощайте… — совсем осмелел я.

Когда они ушли, я взглянул на часы: восьмой час вечера. Звонить по выданному мне телефону было явно поздно, и я отложил проверку на завтра.

Почему-то я был уверен, что врученный мне номер телефона принадлежит какому-нибудь следователю, который, услышав, кто звонит, начнёт «качать права».

Настроившись именно на такой приём, в девять тридцать утра я набрал номер, после того, как безо всякого интереса проглотил свою любимую глазунью с ветчиной.

Я был крайне удивлён, услышав довольно приятный молодой женский голос, вежливо оповестивший:

— Приёмная начальника УГБ по Ленинградской области полковника Надсона… Кто вы и по какому вопросу звоните?

Если бы не легко запоминающаяся и довольно редкая для СССР фамилия — Надсон, она вряд ли сохранилась бы в моей памяти:

— Я могу переговорить с товарищем полковником?

— Назовитесь, пожалуйста, — вежливо предложил голос.

— Режиссёр Доценко Виктор Николаевич!

— Минутку, Виктор Николаевич…

В первом издании этой книги, когда я представил рукопись Издателю, мне «посоветовали» не упоминать об эпизодах знакомства с будущим Президентом России, но сейчас, во втором издании, я решил написать, как всё было…

«Минутка» несколько затянулась, и я уже подумал, что сейчас секретарша передо мной извинится и распрощается, но в трубке раздался приятный баритон.

— Доброе утро, Виктор Николаевич, здравствуйте, вы хотите со мной встретиться? — спросил приятный баритон и, не дожидаясь ответа, неожиданно предложил: — Через час вас устроит?

— Да, конечно… — тут же согласился я…

Ровно через час я уже подошёл в его приёмную, и секретарь попросила меня чуть подождать…

Вскоре дверь его кабинета распахнулась, и оттуда вышел Надсон с каким-то молодым человеком:

— Вот, Владимир, это и есть тот самый молодой режиссёр-стажёр, о повести которого я вам и рассказывал, Виктор Доценко…

— А мне понравилось! — улыбнулся он. — Легко читается…

Попрощавшись, он ушёл, а Надсон пригласил меня в свой кабинет.

Я вдруг решил спросить:

— А кто этот молодой человек?

— Понравилось, как он вас поддержал? — подмигнул он и тут же добавил: — Это Володя Путин, мой стажёр, студент юрфака ЛГУ… но вернёмся к вашей киноповести… Владимир прав: действительно читается легко! Но… — Он сделал паузу и уже серьёзным тоном проговорил: — Если вы хотите, чтобы у вас в будущем не возникало никаких проблем и вы спокойно продолжали бы работать на воле, а не в других местах, как говорится «не столь отдалённых», советую сменить тематику вашего творчества!

В его тоне не было ни раздражения, ни угрозы, можно было подумать, что старший товарищ даёт дружеский совет младшему…

— Вам что, недостаточно письма, полученного вами из-за границы?

Здесь необходимо пояснение для тех Читателей, которые не имели возможности ознакомиться с романом «Отец Бешеного».

Полковник Надсон напомнил мне о письме моего родного отца, уехавшего из СССР ещё до моего рождения. Тогда я учился в Высшем техническом училище имени Баумана на первом курсе. Письмо принёс нарочный, вызвав меня из общежития. На конверте был обратный адрес в Лос-Анджелесе, и в нём, кроме нескольких листочков с убористым текстом, имелось пятьсот долларов.

Отец писал о том, что он столько лет разыскивал меня и наконец нашёл, где я проживаю, мечтает со мною встретиться, чтобы наладить отношения. Очень сожалеет, что не имел возможности помогать мне, и сейчас посылает немного денег как бы для проверки, получу ли я их.

Мне до сих пор непонятно, каким образом в Органах госбезопасности узнали об этом письме, тем не менее вскоре я был вызван на Лубянку, где некий полковник, фамилия которого мне не запомнилась, продиктовал мне ответное письмо отцу и забрал присланные им пятьсот долларов. Тон письма был таким дерзким и обидным, что, если оно и дошло до него, вряд ли отцу захотелось бы продолжать общение со мной. Доллары, естественно, были реквизированы, наверняка в доход семьи полковника…

Именно на это письмо и намекал полковник Надсон. То ли случайно, а скорее всего, намеренно он давал мне понять, что с того злополучного письма моя персона и попала под пристальное внимание Органов…

— Я доходчиво вам говорю? — со значением спросил полковник.

— Более чем! — вздохнул я.

— Вот и ладненько… Надеюсь, мне не придётся слышать о вас в подобном контексте? Всего доброго!..

Тон его голоса не слишком-то соответствовал пожеланию, высказанному им в конце.

Это был уже второй звоночек, предупреждавший о пристальном внимании ко мне со стороны Органов КГБ, но я был молод, беспечен и всё в моей жизни складывалось так удачно, что я отнёсся к этому сигналу несерьёзно, а напрасно…

Прошло много-много лет…

…и «тайное стало явным»…

Я ещё не был известным режиссёром и писателем, и моя фамилия вряд ли заставляла кого-то задуматься: «Где я её слышал?» — но буквально через несколько дней после окончания августовского фарсового путча 1991 года мне позвонил незнакомый мужской голос:

— Виктора Николаевича Доценко можно?

— Вы с ним разговариваете.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте.

— Вы — режиссёр?

— Да, — ответил я, не понимая, кто звонит и почему интересуется моей профессией.

— Кажется, вы и писатель?

— Вроде бы да… — Я удивился ещё больше.

— Скажите, вы сидели в тюрьме?

— Да, сидел, но кто, чёрт возьми, интересуется моей биографией? — недовольно воскликнул я.

— Вас беспокоит редактор программы «Времечко». Дело в том, что нам позвонил бывший полковник КГБ и рассказал, что более десятка лет вы находились в его разработке, а потом он вас посадил. Сейчас этот человек лежит в госпитале в очень тяжёлом состоянии, и груз вины перед вами настолько его тяготит, что ему захотелось перед смертью покаяться перед вами. Разыскать вас он не сумел, потому и позвонил в программу. Эта история показалась нам очень интересной, но настолько неправдоподобной, что мы решили разыскать вас и прояснить лично у вас, как говорится, из первоисточника… Скажите, Виктор Николаевич, вы не возражаете против того, чтобы дать нам интервью?

— А тот полковник?

— От интервью он отказался наотрез, а вы?

— Я — не откажусь…

Через пару дней ко мне приехала группа из программы «Времечко», и получилась очень неплохая передача…

Тогда, сразу после баррикад у Белого дома, мне не захотелось прощать полковника, отобравшего у меня около семи лет, причём в самый ответственный период жизни — творческого подъёма и становления человека. Кстати, после того как передача прошла в эфире, мне позвонили и сказали, что полковник смотрел её, благодарил программу за выполненное обещание и на следующий день скончался во сне, словно только непокаян-ность передо мною и удерживала его на этой земле…

Сейчас, когда прошло столько лет с тех трёх баррикадных дней, во время которых погибли за демократию трое молодых людей, а страна погрузилась в такую грязь и пошлость, что становится тошно, и при мысли же о Государственной думе возникает только раздражение, а то и негодование. Мне пришло в голову, что я не имею права держать зло на того полковника и просто обязан его простить. Мне даже стало его жалко: столько лет свято верить, что Органы и партия не могут ошибаться, и в одночасье потерять эту веру. Это действительно страшно!..

Во всяком случае, тот полковник достоин уважения хотя бы за то, что у него хватило мужества признаться, что служил неправому делу, и достало совести покаяться хотя бы перед смертью…

Пусть земля тебе, полковник, будет пухом…

Интересно, где вы сейчас, полковник Надсон? Пришло ли к вам покаяние, как к вашему коллеге? Поняли ли вы, что служили «идолу на глиняных ногах»?

Вряд ли…

После стажировки на «Ленфильме», на трёхсерийным телефильме «Сержант милиции», я вернулся в Москву с хорошей творческой характеристикой, горящими глазами и огромным желанием работать. Почему-то я полагал, что сейчас, после того как все увидят мою работу на фильме, на меня посыплются предложения со всех сторон. Какой же я был наивный! У меня не было известного папы или мамы, не было «мохнатой лапы» среди тех, кто мог подтолкнуть меня и придать ускорение моему творческому развитию.

«Доценко? А кто такой Доценко? Просто талантливый режиссёр, говорите? У нас в стране все талантливы! А если он ОЧЕНЬ талантливый, то рано или поздно сам пробьётся…»

Мне кажется, так или примерно так происходил разговор обо мне, если вдруг кто-то решался по доброте душевной напомнить мою фамилию в Госкино СССР или на одной из студий страны. А мне даже негде было жить в то время. Если с пропиской вопрос был решён при помощи всё той же Тамары, начальницы паспортного стола из одного подмосковного села (дай Бог ей здоровья: сделала временную подмосковную прописку, дававшую право жить и работать в Москве), то сложнее было с местом проживания: оставалось дело за малым — найти себе жильё.

И вновь помог Господин Случай, подарив мне встречу с одним однокашником по спорту, который порекомендовал мою кандидатуру районным властям на должность педагога-воспитателя: в то время была такая должность при ЖЭКах. И вскоре я был направлен в ЖЭК-7 на улице Станкевича с предоставлением служебной жилплощади.

В мои обязанности входило создание детской спортивной команды: летом — футбольной, зимой — хоккейной. Короче говоря, нужно было сделать всё возможное, чтобы отвлечь «трудных» подростков от преступных уличных шалостей, могущих привести в колонию для несовершеннолетних. Должен заметить, что это было одно из самых полезных изобретений того времени, таких команд явно сейчас и не хватает…

Занимаясь с детишками по вечерам, днём я продолжал бороться за своё место под солнцем в советском кинематографе. Но всё было тщетно, а чтобы прожить нормально, не шикуя, тех несчастных семидесяти рублей, получаемых в качестве зарплаты педагога-воспитателя, было конечно же недостаточно. Именно тогда у меня и появилась мысль попробовать себя в качестве журналиста.

Думаю, я был не самым плохим журналистом, по крайней мере мои исторические эссе о старой Москве, статьи о фотографиях В. И. Ленина, расшифровками которых занимался мой сосед по лестничной площадке — генерал Михаил Петрович Ерёмин. Он пытался восстановить имена тех людей, кто был сфотографирован рядом с Вождём. Позднее я снял на ЦСДФ о нём фильм — «Рядом с Лениным»… А также статьи о двухлетней Одиссее почти восьми сотен детей революции, мотавшихся вокруг света, чтобы вернуться к родителям, которые отправили их из Москвы и Питера в «хлебные» районы СССР, нередко признавались «статьёй недели», «статьёй месяца», атои «статьёй года», но мне кажется, что они не для этой книги. Другое дело художественно-публицистическая проза.

Для того чтобы вы, мой уважаемый Читатель, познакомились и с «другим» Доценко, я рискую включить в своё повествование и стихи, написанные в разные периоды моей жизни. На мой взгляд, лирика наиболее концентрированно доносит до слушающих и читающих людей внутренний мир и внутреннее состояние Автора.

Кроме того, мне хочется познакомить моего Читателя со своими небольшими формами художественно-публицистической прозы. Очень надеюсь, что вас не разочарует и такой Доценко.

Признаюсь, желание представить вашему вниманию малые формы моего литературного творчества возникло вовсе не из-за стремления потешить собственное самолюбие! А по гораздо более серьёзным причинам: мне важно, чтобы мой Читатель понял, до какой степени убогости дошла наша страна, которой управляли такие типы, безжалостно сажавшие в тюрьму достойных людей, к которым, надеюсь, имеет честь принадлежать и ваш покорный слуга.

Оговорюсь, что представляю эти малые литературные формы вашему вниманию именно в том виде, в котором они были опубликованы в различных столичных газетах в те годы.

Если Автор убедил вас, то прочитать их можно в приложении к данной книге…

Глава 2

Моё кино

Лёд на реке ломает март!

Апрель — как «Вор в законе»!

Ильдины кучей битых карт

Разбросаны в затоне…

В какой-то момент я было совсем отчаялся и подумал, что «большого кино» мне не видать как своих ушей. Но тут я повстречался с Виктором Георгиевым, который, узнав о моих мытарствах, предложил мне поработать вторым режиссёром, то есть «начальником штаба», в его съёмочной группе на фильме «Большой аттракцион».

С какими замечательными актёрами, большими мастерами советского искусства, посчастливилось мне тогда работать на съёмочной площадке!.. Нестареющий Сергей Мартинсон, великий Михаил Пуговкин, прекрасная и удивительная Наталья Варлей, мощный Гунар Цилинский, уникальный фокусник Акопян-старший, забавный Савелий Крамаров, при воспоминании о котором мгновенно приходит в голову старый анекдот, который он любил рассказывать сам о себе.

«Сержант перед строем солдат командует: „Надеть противогазы!" Все надели. „Снять противогазы!" Все сняли. „Рядовой Крамаров, почему не снял противогаз?" — „Я снял!" — „Ну и рожа…"».

А сколько прекрасных, фигуристых девушек снималось в той картине: и балерины из труппы Натальи Касаткиной и Владимира Василёва, и большая группа танцовщиц из цирка и циркового училища!

А сколько забавных историй рождалось во время съёмок на Черноморском побережье, где мы снимали более четырёх месяцев, и в Москве. Но в этой книге не стоит их повторять, а кто заинтересуется этими историями, сможет ознакомиться с ними в книге «Взлёты и падения Отца Бешеного».

После съёмок фильма «Большой аттракцион», не имея других предложений в кино, я всерьёз увлёкся телевидением. Вышло так, что я сблизился с режиссёром Евгением Гинзбургом, который в то время работал в музыкальной редакции и снимал не только популярную передачу «Артлото», но и почти все новогодние «Голубые огоньки». Я стал у него вторым режиссёром. Именно тогда я познакомился с такими удивительными будущими звёздами кино и телевидения, как Лариса Голубкина, Фёдор Чеханков и Людмила Сенчина…

Чуть позднее, в восьмидесятом году, Евгений Гинзбург пригласил меня поработать на телефильме «Бенефис Гурченко». Вполне естественно, во время съёмок я во все глаза наблюдал за поразительно талантливой актрисой Людмилой Гурченко, познакомился с необыкновенным Марисом Лиепой, с обаятельным Александром Ширвиндтом, и именно с этого фильма началась наша трогательная дружба с фантастическим киноартистом Арменом Джигарханяном, которая продолжается до сих пор.

К огромному сожалению, время беспощадно, и среди нас уже нет великого танцора Мариса Лиепы, но память о его уникальном мастерстве, умении доставлять людям радость я сохраню навсегда, как, уверен, и весь бывший советский народ…

Великие мастера, с которыми мне посчастливилось работать, и вселили в меня надежду, что и у меня обязательно всё получится. Я поверил в себя и настойчиво продолжал вежливо «тыкаться» в любые двери, набивая и набивая на своём лбу шишки.

Почему-то пришло на память стихотворение, написанное в один из таких потраченных впустую дней:

Кто ты?

Что несёт с собой жёлтая осень?

Ветер, дождь, укороченный день…

Всё, о чём-то кого-то мы просим,

Превратив своё сердце в мишень.

Просим ласки, как старые звери,

В одиночество бьём кулаком.

Как несмело скребёмся мы в двери…

Но кому их привратник знаком?

Объяснять, что мы все не знакомы?

Это скучно. Не скучно ли вам?

Разве мне разрушать аксиомы?

Мне ль стоять по холодным углам?

Но порой… Боже, как надоело

Лоб кровавить дверным косяком!

Вновь стучаться — наивно, несмело…

Никогда не идти — напролом!..

Я терпеть не могу любой несправедливости и всегда бросаюсь на помощь любому человеку, попавшему в беду. У меня хватает наглости и упорства добиваться того, что необходимо другу или близкому человеку. Прямо скажем, непростая моя жизнь научила меня как минимум постоять за себя, за свою честь и достоинство. Людям, на них посягнувшим, я не даю спуску.

Зная себе цену, буду до конца биться за то, что мне положено по праву. Вообще я по жизни максималист: всё или ничего! И по-другому я никак не хотел, вполне вероятно, что это чувство во мне живёт до сих пор. Может быть, мне нужно было потихонечку, полегонечку, по шажку, по шажочку…

Мы продолжали общаться с Виктором Георгиевым и после завершения работы над фильмом «Большой аттракцион». От кого-то он услышал удивительную историю о партизанке Савельевой, которая во время Отечественной войны повторила судьбу Жанны д'Арк. Фашисты сожгли её на костре!.. За то, что она выкрала контейнер с отравляющим газом и сумела передать его по цепочке советскому командованию, став в ряд тех бойцов невидимого фронта, которые вынудили Гитлера отказаться от применения в войне отравляющих веществ.

Этой историей Виктор Георгиев настолько поразил меня, что я с головой окунулся в сборы материала.

Удалось выяснить, что Савельева была в партизанском соединении легендарного генерала Фёдорова, который в 1975 году стал министром социального обеспечения Украины.

Однажды я узнал, что генерал Фёдоров будет в Москве на параде в честь Дня Победы. Умолчу о том, каких трудов мне стоило прорваться в тот день на Красную площадь, до сих пор самому с трудом верится, что удалось это провернуть, да ещё и пробраться на Центральную трибунуу Мавзолея.

Протискиваясь сквозь радостных ветеранов, я всё-таки разыскал генерала Фёдорова, настоял на знакомстве и коротко рассказал о нашем сценарном проекте. Вероятно, мои горящие глаза и неистребимая вера убедили легендарного генерала, и он назначил мне встречу для серьёзной беседы на следующий день, десятого мая, у себя в номере гостиницы «Россия».

День принёс такую удачу, что я нёсся с Красной площади, словно на крыльях: я был уверен, что этот легендарный человек при желании может очень помочь в воплощении нашего с Виктором Георгиевым замысла.

В то время я, в силу бытовых обстоятельств, сблизился — нужно было починить дорогостоящий магнитофон, — с мастером по ремонту западной аппаратуры Олегом Чулковым. Он казался настолько участливым и дружелюбным, что я доверился ему как близкому приятелю.

Услышав, что я встречаюсь с генералом Фёдоровым, он так настойчиво просил взять его с собой, что я не сумел ему отказать.

Десятого мая мы пришли в гостиницу «Россия» в назначенное время — три часа дня. Легендарный генерал, о котором я столь много слышал в детстве и читал его книги, встретил нас в семейных трусах.

Несколько удивлённый, я извинился и предложил обождать за дверью, но Фёдоров широко улыбнулся:

— Тебя, Виктор, смущает вид боевого генерала в трусах?

— Нет-нет, просто я думал, может, вам… неудобно… как-то, — выпадая в осадок, пролепетал я первое, что посетило мою бедную головушку.

— Слышишь, мать? — весело крикнул Фёдоров в сторону спальни, из которой тут же появилась его дородная и статная супруга. — Молодой человек, оказывается, за меня стесняется!

— Ну и оделся бы, — с доброй улыбкой поддержала меня длинноволосая матрона. — Не все же люди партизанили с тобой, — пошутила она и повернулась к нам: — Извините, пожалуйста, что оставляю вас, но мне нужно кое с кем встретиться в городе. Обещала…

Она чмокнула супруга в щеку, попрощалась с нами и царственной походкой выплыла из номера.

В тот момент мне подумалось, что именно такая жена и должна быть у боевого генерала.

Несколько часов мы провели с этим удивительным человеком, который столько рассказал нам о своём военном прошлом, что у меня голова пошла кругом от интереснейших историй.

Выйдя из гостиницы где-то в восьмом часу вечера, мы почувствовали, что очень проголодались. Отправились перекусить в кафе «Печора» на Калининском проспекте.

В праздничный вечер свободных столиков не было, но я, используя, всё своё обаяние и потратив около часа на уговоры администратора, всё-таки добился, что нас подсадили на свободные места в сугубо девичью компанию; девушки не возражали. Тут я заметил рядом совершенно свободный столик, но официантка заверила, что он заказан предварительно, и через несколько минут его действительно заняли четверо парней. Мне показалось, что одного из них я уже где-то видел, но… почему-то не акцентировал на этом своё внимание…

Девчонки были компанейскими, а когда я представился, то даже обрадовались такому соседству. Очень удивились, услышав, как мы заказываем первое, второе и третье и не заказываем ничего спиртного. Пришлось объяснить причину нашего поведения. И сразу посыпались вопросы о нашей встрече с легендарной личностью.

Вполне вероятно, молодые Читатели не поймут, что четверть века назад в день Праздника Победы люди, отмечая эту важную дату в кафе или ресторане, очень часто пели патриотические песни. Причём не по принуждению или под воздействием алкоголя (как вы уже знаете, мы с Олегом вообще не заказывали спиртного, у девушек же на четверых была лишь одна бутылка сухого шампанского, из которой они нам символически плеснули для тоста по глотку], а в силу действительно патриотического настроения. Такова правда нашей истории: историй моей и Страны Советов.

Пели мы и про Красную армию, и «Каховку», и даже «Вставай, проклятьем заклеймённый…». Другие компании пели свои песни, а иногда присоединялись и к нам. Всех удивительным образом объединял какой-то особый душевный подъём праздника…

Вдруг за соседним столиком, где сидели те самые четверо парней, которым на вид было вряд ли больше чем тридцать лет, громко раздался отборнейший мат, причём откровенно направленный в сторону нашего стола…

Мне бы в тот момент задать себе несколько простых вопросов:

«Во-первых, почему именно в сторону нашего столика направлена эта грубость?

Если им не нравится наше пение или репертуар, то и за другими столиками пели не лучше нас, да и репертуар не очень сильно отличался от нашего…

Во-вторых, почему эта компания в праздничный вечер ничего не заказала из закусок и лишь накачивалась вином?

И, наконец, в-третьих, почему мне показалось знакомым лицо одного из них?..»

Уже пребывая в камере Бутырского централа, как-то во сне я увидел лицо этого человека и вспомнил, откуда я его знаю. Этот парень присутствовал во время обыска в Ленинграде, да к тому же я заметил его у выхода из гостиницы «Россия». Вероятно, пока я убалты-вал администратора пропустить нас, они и заказали столик. Почему я не вспомнил об этом вовремя?

Если бы я задал себе эти вопросы или вспомнил, где видел его, естественно, сразу бы сообразил, что к чему, инив коем случае не поддался на их провокацию.

Но… этих вопросов, к своему великому сожалению, я не задал. Более того, мне и в голову не могло прийти, что произойдёт далее, я даже не снял своих дымчатых итальянских очков, кстати, весьма дорогих.

Чувствуя некоторую вину перед девушками, я встал, подошёл к этим парням и, находясь в совершеннейшем благодушии и прекрасном настроении, обратился к ним:

— Ребята, Праздник Победы, девушки вокруг, все веселятся, а вы матом…

Не успел я договорить, как тот, что сидел ближе ко мне, встал, как мне показалось, с намерением извиниться — его улыбка и ввела меня в заблуждение — и неожиданно хрястнул меня бутылкой по лицу. Очки разлетелись на кусочки, и моё лицо залило кровью.

Каким-то чудом, видно благодаря очкам, глаза остались целыми. Что делать? Естественно, защищаться! Не подставлять же себя под следующий удар? Мой противник, явно недовольный, что я устоял на ногах, вновь замахнулся бутылкой, но я уже успел оклематься и так саданул его в подбородок коротким хуком, что его отбросило на их же столик.

Я был уверен, что с тыла мне ничего не угрожает, ведь там же находился мой приятель Олег. Сколь же я был наивен! Олег даже не встал, чтобы прийти мне на помощь, чем моментально воспользовались дружки моего противника. Один таки разбил о мою голову бутылку (ещё повезло, что она не оказалась пустой: мог бы и на тот свет отправиться], а двое других принялись обрабатывать меня в четыре кулака.

Мне удалось сбить одного из них с ног, каким-то чудом вырваться из этой «молотилки» и побежать к лестнице, ведущей на первый этаж. Меня дико тошнило, и сильно кружилась голова.

Тут я увидел милиционера и бросился к нему.

— Мне разбили голову… Они на втором этаже… Арестуйте их! — выкрикнул я и потерял сознание…

Пришёл в себя уже в отделении милиции. Огляделся, за столом сидели парень, который разбил мне очки, и один из его приятелей, но не тот, что ударил меня бутылкой по голове. Они что-то дружно строчили шариковыми ручками.

— Очнулись? — участливо спросил дежурный майор. — Можете писать?

— Нет, мне плохо… — с трудом шевеля языком, ответил я и спросил: — А где мой приятель, Чулков Олег, где свидетели?

— Наверное, ещё не добрались… — Майор почему-то смутился и торопливо добавил: — Лейтенант, который вас привёз, просил свидетелей прийти самостоятельно.

— Самостоятельно! — воскликнул я и тут же ойкнул от боли.

— Сейчас вас заберёт «скорая», я вызвал…

В больнице меня продержали трое суток. Кроме болей в голове я жаловался на боль в боку, от которой не только кашлять, даже дышать было больно. Когда мне сделали рентген, оказалось, что у меня трещина в третьем ребре с правой стороны: видно, в драке кто-то саданул мне, а я в пылу борьбы и не заметил. Врач заверил, что делать ничего не нужно, со временем само пройдёт, но болеть будет долго, по крайней мере не меньше месяца.

В больнице уже на второй день меня навестил дознаватель, задавший мне кучу вопросов, которые вместе с моими ответами подробно и тщательно зафиксировал в протоколах, после чего попросил расписаться на каждом листке. Дознаватель заверил, что мои обидчики будут наказаны по статье о злостном хулиганстве.

Прошла пара недель, и вдруг ко мне в служебную комнату, выделенную ЖЭКом, заявляются трое сотрудников милиции и предъявляют обвинение по статье «хулиганство», статья 206 УК РСФСР, часть первая (до года лишения свободы], после чего готовятся надеть наручники.

— Может, разрешите переодеться? — спросил я. — Не могу же я ехать в домашней одежде и в тапочках?

— Ладно, только быстро! — кивнул капитан, критически осмотрев мою одежду.

— Что можно взять с собой?

— Зубную щётку и пасту, сигареты!

— Я не курю! — сказал я, но тут же подумал, что сигареты могут пригодиться, и взял те, что держал для гостей. — А деньги?

— А сколько у тебя есть?

— Рублей сто — сто пятьдесят…

— Возьми, — милостиво разрешил он.

Быстро переодевшись, я прихватил кошелёк, сигареты, оставленные кем-то из гостей, и в этот момент капитан обратил внимание на моё итальянское золотое обручальное кольцо с алмазными насечками:

— Оставил бы ты его лучше здесь!

— Я его никогда не снимаю!

— Смотри, тебе виднее, — пожал он плечами, и в его голосе послышалась чуть заметная усмешка…

Много позднее, когда закончилось следствие и мне удалось повидаться с адвокатом, я понял, чемуусмехал-ся тот капитан. Несмотря на то, что все личные вещи, оказавшиеся при мне, в том числе и кольцо, забрал под расписку мой дознаватель, мне стоило огромного труда и нервов добиться через адвоката, чтобы кольцо было вложено в моё личное дело. Не было, говорит, при нём ничего, и всё тут. Тогда-то я и назвал имя того капитана в качестве свидетеля, и кольцо каким-то чудом сразу оказалось на месте, но ни денег, ни кошелька, ни запонок — видно, всё прихватил себе на память мой дознаватель, к которому меня привезли из дому…

И вот меня в наручниках, как закоренелого преступника, ведут по длинному коридору коммунальной квартиры на шестнадцать комнат (как по Высоцкому: «…на десять комнат всего одна уборная!») под удивлённые, но сочувствующие взгляды соседей.

Я ничего не понимал и был в совершеннейшем трансе. Как могло случиться, что меня, пострадавшего, арестовывают? Значит, мои обидчики на свободе? Чисто интуитивно я понимал, что за время моего нахождения в больнице что-то произошло, что-то коренным образом изменилось, а что — яне знал.

На все попытки прояснить ситуацию у моих сопровождающих следовал один и тот же ответ:

— Все вопросы к дознавателю!..

Дознаватель, фамилии которого я, естественно, не помню, оказался совсем не тот, что опрашивал меня в больнице.

— А где первый дознаватель? — задал я, казалось, резонный и совсем не обидный вопрос, который мгновенно привёл моего визави в раздражение.

— А что, я вам не нравлюсь? — недружелюбно спросил он.

— Вы не девушка, чтобы нравиться или не нравиться, мне просто интересно знать, почему поменялся дознаватель, — стараясь держать себя в руках, пояснил я. — Или я не имею на это права?

— Имеете… — как-то странно ухмыльнулся он. — Тогда вы допрашивались в качестве потерпевшего, а сейчас — в качестве обвиняемого по статье «хулиганство», статья 206 УК РСФСР, часть первая, что означает, что вы можете быть наказаны от штрафа до одного года лишения свободы.

— А почему такой резкий поворот в расследовании? Или пропало медицинское заключение об осмотре моей разбитой головы и сотрясении мозга?

— У нас ничего не пропадает, — отрезал он. — По свидетельству очевидцев, вы были инициатором инцидента и свои ранения получили тогда, когда вас пытались утихомирить!

— Что?!! — воскликнул я, не ожидая ничего подобного; от такой несправедливости я даже вскочил со стула.

— Сидеть! — рявкнул дознаватель. — Или вы хотите и здесь добиться того, чтобы вас усмиряли?

— Извините, но это же полная чушь! — проговорил я, усаживаясь на стул. — О каких очевидцах вы говорите?

— Их более чем предостаточно!

— Может быть, и Олег Чулков среди них?

— Показания Олега Чулкова тоже имеются в деле, но даже они вас не оправдывают. — Он порылся в пухлой папке, нашёл нужную страницу. — Вот, пожалуйста: «Виктор встал из-за стола и подошёл к парням, сидящим за соседним столиком. Зачем он пошёл к ним и о чём с ними разговаривал, мне неизвестно: из-за музыки и песен не было слышно… Кто ударил первым, я не видел — отвлёкся, а когда повернулся, то увидел, что Виктор Доценко бьёт парня и того отбрасывает на их же столик… Да, я видел, что лицо Виктора в крови, но откуда появилась кровь, я не знаю…» Вам всё ясно, обвиняемый?

— Вот сука! — вырвалось у меня.

— Что?!!

— Я не о вас, а о своём так называемом приятеле! Он же врёт всё! Он всё видел!

— Врёт — утверждаете вы, а у меня подписанные им показания.

— А девчонки, которые сидели за нашим столиком?

— Их показаний в деле нет: в отделение они не явились, фамилий вы назвать не можете, а по одним именам найти человека в Москве… — Он развёл руками. — Да и что они могут сказать, если даже официантка, как говорится, незаинтересованное лицо, даёт показания, идентичные тем, что дали трое приятелей того, с кем вы затеяли ссору, да ещё замечает, что вы выглядели нетрезвым.

— Господи! Бред какой-то! Товарищ дознаватель… — взмолился я в отчаянии.

— Для вас я пока гражданин дознаватель! — сухо поправил он.

— Хорошо, гражданин дознаватель. Поверьте, я вам правду говорю: во-первых, я не пил, это легко можно проверить по нашему заказу; во-вторых, если официантка говорит искренне, а не под чьим-то давлением, то она могла увидеть меня после удара бутылкой по голове, когда я действительно мог не только окосеть, но и отправиться на тот свет, я даже сознание потерял, милиционер должен подтвердить. Мы сидели, пели песни…

— А говорите, что не были пьяны, — вставил дознаватель.

— Мы пели от чувств, охвативших нас по случаю праздника, от хорошего настроения, оттого, что я встречался с такой легендарной личностью, как генерал Фёдоров, а не потому, что были пьяны, — с обидой заметил я.

— Так говорите вы, а у меня свидетельства очевидцев! Допустим, вы действительно не заказывали спиртного, но пришли уже навеселе!

— Да мы вышли от генерала Фёдорова в половине восьмого вечера и около восьми уже были в «Печоре», или вы хотите сказать, что мы шли по улицам Москвы и накачивались алкоголем?

— Это говорите вы, — тупо повторил дознаватель. — Хотите совет?

— Какой?

— Пойдите навстречу следствию, и Суд это наверняка учтёт!

— То есть вы предлагаете скрыть правду и самого себя оговорить?

— Я ничего вам не предлагаю, лишь даю разумный совет!

— Спасибо за такой совет, — сдерживаясь, чтобы не сорваться, язвительно заметил я. — Но я в жизни никогда не врал и врать не собираюсь!

— Вот как? Столько развелось таких правдолюбцев, что скоро мест в тюрьмах не хватит! — Он вдруг весело расхохотался.

— Ничего, за вами не заржавеет: вы новые понастроите!

— Вижу, вы ничего не хотите понимать. — Он пожал плечами и пододвинул мне протокол допроса: — Прочитайте и внизу напишите: «Записано с моих слов, всё верно, мною прочитано и замечаний нет», после чего распишитесь.

— Господи, я вспомнил! — неожиданно воскликнул я.

— Что вспомнили?

— Вспомнил номер телефона одной из девушек за нашим столиком! — Вероятно, в минуты опасности мозг начинает работать с такой эффективностью, какой не бывает в обычном состоянии. Я быстро продиктовал номер. — Её Настей зовут.

— Хорошо, я проверю. — Он был явно недоволен и не скрывал этого.

— Прошу вписать это в протокол.

— Разумеется, — процедил дознаватель сквозь зубы и поморщился, тем не менее выполнил мою просьбу и опять пододвинул ко мне протокол.

Медленно вчитываясь в каждое слово, прочитал его, сделал пару поправок, которые дознаватель, пребывая на грани нервного срыва, внёс в протокол, и только собрался его подписать, как вдруг вспомнил один американский фильм, который смотрел в Доме кино.

— Скажите, а почему вы мне не напомнили, что я имею право на вызов адвоката? И если его у меня нет, вы обязаны предоставить мне государственного защитника.

— Ты что, забыл, в какой стране живёшь? — Он взглянул на меня как на сумасшедшего. — Ты живёшь в Советском Союзе, а не на гнилом Западе. Вот закончится следствие, тогда и получишь своего адвоката! Расписывайся!

— Любой документ, связанный со следствием, я буду подписывать только в присутствии адвоката! — непреклонно заявил я и демонстративно отодвинул от себя протокол допроса.

— Не подпишешь?

— Нет! — твёрдо ответил я.

— Ну, смотри, — угрожающе произнёс он и взял протокол. — Так и напишем: «От подписи обвиняемый отказался…»

После чего вызвал конвой.

— Обыскать по полной программе! — приказал он.

Тогда-то у меня и забрали паспорт, ключи от комнаты, кошелёк с деньгами, примерно сто пятьдесят рублей, и обручальное кольцо. Дознаватель составил опись изъятого и выписал постановление об аресте. А на меня вновь надели наручники. Вскоре я уже ехал между двумя милиционерами на заднем сиденье уазика.

В голове вертелся всего один вопрос: куда меня везут? Но когда милицейский уазик въехал в какие-то странные ворота, которые тут же за нами закрылись, и мы оказались в своеобразном тамбуре перед другими воротами, я догадался, что мы приехали в тюрьму. От этой догадки у меня перехватило дыхание. Появилось такое чувство безысходности, что хотелось завыть от отчаяния. И всё-таки в самом дальнем уголке сознания теплилась надежда, что случилась чудовищная ошибка, в конце концов разберутся и я снова окажусь на свободе. Иначе не может быть! Не может в самой справедливой стране, как сказано партией и правительством, невиновный, более того, пострадавший человек быть лишён свободы! Не может быть потому, что не может быть никогда!

Какой же я всё-таки был тогда наивный!..

Сейчас, став намного старше и довольно неплохо разбираясь в работе правоохранительных органов, могу сказать, что коль скоро меня в то застойное время отвезли в тюрьму, то органы правопорядка просто обязаны были вывернуться наизнанку, но невиновным я из неё уже не вышел бы ни при каких обстоятельствах! Был бы человек, статья всегда найдётся! В то время существовало извращённое понятие «чести мундира».

Хотя почему «в то время»? Мне кажется, что и сейчас вряд ли многое изменилось в лучшую сторону…

От этого на душе очень муторно и противно, что и сейчас нет полного доверия к российским органам правосудия!

А в то время эта вера настолько прочно вбивалась в наши головы, что и мысли не было о том, что невиновного могут оболгать и лишить свободы.

После нескольких месяцев пребывания в Бутырской тюрьме я написал следующие строки:

Мои мысли

…Уже сказано столько слов, столько выпущено стрел в адрес нашего правосудия, что не имеет смысла напоминать о том, сколь не соответствует оно своему изначальному предназначению…

Октябрь, 1975 год.

А это я написал, отсидев более четырёх лет своего второго срока:

Мои мысли

…за много лет моего невольного знакомства с советским правосудием я не слышал ни одного доброго слова, ни одного слова в свою защиту.

А это ни в коем случае не может называться справедливостью!!!

Август, 1987 год.

Глава 3

Эх, Бутырка, ты моя Бутырка!

«Не верь, не бойся, не проси!»

Слова Воланда из книги Булгакова «Мастер и Маргарита».

Именно они стали моим кредо на всю жизнь.

И ОНИ стали лозунгом моего фамильного Герба, а позднее и лозунгом моего сайта…

От себя лишь добавлю к словам Боланда:

«Эти три постулата и являются, правдой за колючей проволокой"».

Cтоял май 1975 года. Конвоиры вывели меня из машины и передали дежурному сотруднику тюрьмы вместе с какими-то документами, сели в машину и выехали с территории. Что это за тюрьма, мне было неизвестно: когда везли в уазике, я, зажатый между двумя внушительного вида милиционерами, с трудом мог ориентироваться, да и, честно говоря, мысли мои были совсем другие…

Но, оказавшись в тюремном дворе, машинально осмотрелся и сразу увидел краснокирпичную остроконечную башню, наличие которой не вызывало никаких сомнений: я попал в знаменитую Бутырскую тюрьму!

Я много читал об этой тюрьме, и в памяти всплыло: в ней сидел сам Емельян Пугачёв. И одна из башен так и называется — «Пугачёвская башня». Почему-то подумалось и о том, что в этой тюрьме сидели и Дзержинский, и Бауман, и только им удалось из неё бежать…

— Фамилия, имя, отчество, год рождения, статья? — обыденным тоном обратился ко мне офицер; по тому, как выскакивали слова из его рта, становилось ясно, что их он повторяет сотню раз на день.

— Доценко Виктор Николаевич, сорок шестой, двести шестая, часть первая!

— Баклан, значит? — с явной брезгливостью поморщился тот. — Не знаю, в силу каких жизненных обстоятельств вас арестовали, но сейчас вы находитесь в Бутырской тюрьме, СИЗО сорок восемь дробь два, то есть в следственном изоляторе, где вы будете пребывать сначала до Суда, потом до вступления приговора в силу. С этого момента, когда к вам обращается любой сотрудник нашего учреждения, вы обязаны громко и чётко ответить на эти четыре вопроса! Ясно?

— Так точно! Я могу спросить?

— Спрашивайте!

— Можно получить ручку и бумагу?

— Зачем? — удивился офицер.

— Для подачи жалобы Прокурору Москвы!

— На что хотите жаловаться? — не без ехидства спросил он.

— Я не виновен, более того, сам являюсь пострадавшим, а меня арестовали.

— Заключили под стражу! — поправил он и доброжелательно добавил: — Так лучше звучит. Так вот, гражданин Доценко, жалобу вы, конечно, можете писать кому угодно: хоть Генеральному Прокурору, хоть в ООН, но только лишь после того, как вас определят на «постоянное место жительства», имею в виду камеру, в которой вы будете находиться до Суда. Там вы и сможете попросить у своего дежурного корпусного бумагу и карандаш — и валяйте пишите куда угодно и кому угодно, хоть самому Господу Богу. Хотя, как новичку и, видно, грамотному человеку, даю вам бесплатный совет: не тратьте понапрасну бумагу и время. Я двадцать лет работаю в Бутырской тюрьме и за эти годы не слышал ни об одном случае, чтобы кто-то добился, чтобы его выпустили отсюда оправданным.

— Значит, я буду первым! — самоуверенно заявил я.

— Искренне желаю вам удачи! — на полном серьёзе проговорил капитан. — Вперед! — кивнул он в сторону входа.

Я вошёл в огромный вестибюль, покрытый кафелем, и в нос сразу же ударил неописуемый спёртый воздух, типичный, как я позднее понял на собственном опыте, исключительно для тюрем Советского Союза, а теперь и России. Годами застоявшиеся запахи прогорклой кислой капусты, немытых человеческих тел, вечно сырых стен, ещё чего-то более чем мерзопакостного. Короче говоря, свежим воздухом там никогда не пахло.

Капитан передал меня своему помощнику, словно эстафетную палочку.

— В какую?

Капитан взглянул на пластиковую доску в руке, которую я только что заметил:

— В «отстойник»! Какой посвободнее?

— Тот, — кивнул сержант на одну из дверей.

— Значит, туда! — Капитан сделал пометку на своей доске.

Сержант подвёл меня к двери, покрытой жестью, выкрашенной краской непонятного грязного цвета, с глазком посередине, открыл её и безразлично бросил:

— Входи!

Помещение, которое капитан назвал отстойником, представляло собой огромную камеру. В ней прежде всего бросался в глаза туалет, метко прозванный обитателями «мест не столь отдалённых» «далъняком», — небольшое возвышение, на котором можно было, стоя на корточках, справлять нужду в дыру-трубу, прикрытую своеобразным самодельным тряпочным клапаном, привязанным к самодельной верёвке, в свою очередь прикреплённой к сливной трубе. За верёвку поднимаешь кляп, справляешь нужду, смываешь водой из крана (смывная труба, как и вся советская система, не работала), торчащего точно над дыркой-трубой, исполняющего одновременно функции и умывальника, и питьевой колонки, потом возвращаешь кляп назад.

Необходимо отметить одну немаловажную деталь: если тебе вдруг приспичило справить нужду, то прежде, чем приступить к описанному ритуалу, ты должен внимательно оглядеться вокруг и убедиться в том, что никто в камере не ест. Не дай бог, ты эту деталь упустил и пошёл на «далъняк». Мне повезло наблюдать урок, преподанный одному несчастному, совершившему столь опрометчивый проступок. Его вполне могли наказать ещё более сурово но, к счастью для него, на первый раз пощадили, и всё обошлось лишь потерей пары зубов да его сломанным носом.

Я навсегда запомнил этот поучительно жестокий пример тюремного воспитания, пригодившийся в дальнейшей моей жизни.

Кроме туалета «из мебели» в «отстойнике» имелись ещё две узкие железные скамьи метров по пять длиной, с ножками, замурованными в асфальт, раскатанный в камере вместо пола, и три железные кровати, сваренные из труб и пятимиллиметровых полос, заменявших панцирную сетку. Эти железные полосы, приваренные вдоль кроватей, при малейшей попытке заснуть на них так сильно врезаются в тело, что к ним невозможно привыкнуть. И сон на них напоминает пытку.

Меня кинули в «отстойник» часов в семь. Запомнил потому, что как раз разносили ужин — пшённую кашу. Хлеб в Бутырке выдаётся по утрам, пришлось довольствоваться одной кашей и кипятком. Попытки задремать, стоя или лёжа, не приводили к успеху: то кого-то вкидывают в камеру, то кого-то выдёргивают. То проверка, то «шмон» (то есть обыск). То ведут «на рояле поиграть» (или «на машинке попечатать», что означает взять отпечатки пальцев), то баня, то парикмахер. Так вся ночь и уходит на различные подготовительно-развлекательные телодвижения перед тем, как ты наконец-то окажешься «по месту прописки» в своей камере — только ранним утром.

От Автора

Краткий перечень жаргонных словечек, с которыми неминуемо сталкиваешься с первых же минут пребывания в тюрьме…

«Автозак», то есть машина, в которой перевозят заключённых, — «воронок», «чёрная Маруся» или «брюнетка».

«Отстойник» — камера, в которой сидят вновь прибывшие зэки до переправки в свою «хату».

«Хата» — камера, в которой сидишь до отправки в зону.

«Пассажиры, сидельцы» — заключённые, зэки.

«Командировка» — тюрьма или зона.

«Париться» — сидеть в тюрьме или зоне.

«Шконка» — спальное место, нары в местах лишения свободы.

«Ложка» — «весло» или «миномёт».

«Мойка» — лезвие.

«Шлёмка» — алюминиевая миска.

«Дачка» — передача с воли.

«Кормушка» — небольшое откидывающееся окошко с глазком в двери.

«Объебон» — обвинительное заключение.

«Вертухай» — дежурный надзиратель.

«Шмон» — любой обыск.

«Шнырь» — дежурный или выборный уборщик камеры.

«Баландёр» — разносчик пищи.

«Разводящий» — черпак, то есть половник.

«Ксива» или «малява» — документ, записка.

«Бан» — вокзал.

«Намазать лоб зелёнкой» — приговорить к расстрелу.

«Позвал в дорогу зелёный прокурор» — уйти в побег.

«Коцы» или «говнодавы» — обувь.

«Котлы» — часы.

«Смотрящий» — криминальный «Авторитет», наблюдающий за порядком в камере, колонии или каком-либо населённом пункте…

По ходу моих воспоминаний будут ещё встречаться жаргонные слова, этимологию которых иногда просто невозможно объяснить, но я по мере возможности буду давать их перевод на нормальный русский язык.

В какой-то момент, перенасытившись жаргонным лексиконом, я разродился шуточным стихотворением, которое и предлагаю вашему вниманию.

Бацай, Кент!..

Бацай, Кент, рви когти с кичи!

Тянет модер на бану кочевое тряпье.

Руки прочь! Лучше ксиву начерти:

Дёрнут по делу — всё будет ничьё.

Бацай, Кент, — менты копают.

Жорж опалился, когда угол с бана волок.

Замочили барух — всех шмонают,

Дёрнут по делу — всем потолок!

Бацай, Кент, блатуй по новой!

Новые шлюхи лабают варуху ништяк.

Седой медвежатник с марой фартовой,

Тучи надвинулись — кажется, шмяк!..

Заканчивая описание «отстойника», особо скажу о его стенах, аналогичных стенам всех камер Бутырской тюрьмы, да, вероятнее всего, и всех остальных тюрем Советского Союза и России. Они заляпаны раствором с большим процентом содержания цемента, так что к ним даже прислоняться больно, настолько остры цементные бугры. Уверен, это сделано специально для того, чтобы на них невозможно было что-либо написать, передавая весточку будущим «новосёлам», да и ремонтировать можно реже.

В «отстойнике», камере метров пятьдесят, находилось не так уж много «пассажиров»: человек пятнадцать, в основном это были молодые, лет по двадцать — двадцать пять, парни. И только три лица несколько выделялись, и не только тем, что выглядели гораздо старше, но и тем, что при них были небольшие холщовые мешки с припасами и вещами. По всей видимости, эти трое были настолько уверены в себе и в том, что никто не позарится на их вещи, что не сдали свои мешки в камеру хранения. Остальные либо ничего с собой не имели, как и я, либо не захотели рисковать и оставили свои вещи в камере хранения.

Всех, прибывающих в тюрьму, неважно откуда — с воли или из КПЗ, — обязательно снова тщательно шмонают, изымают запрещённые тюремным Уставом предметы: деньги, лекарства, заварка, спиртосодержащие жидкости, естественно, наркотики — всё это относится к вещам запрещённым, иметь в камере три килограмма вареной колбасы «не положено», она изымается, поскольку жара и духота — колбаса испортится за несколько часов, и возникнет опасность дизентерии.

«Запрещено» и «не положено» — чисто бюрократические игры, а суть одна — отбирают всё, на что глаз и положили сами «вертухаи»!

Табак после обязательного прощупывания обычно пропускают, как и сигареты без фильтра, предварительно выборочно порезав пополам примерно треть: на предмет проверки, нет ли в них денежных купюр или иголок, заточек. Сигареты с фильтром пропускают только после того, как его оторвут.

Казалось бы, чем фильтры-то не угодили ментам? Вначале я подумал, что это делается для того, чтобы лишний раз унизить заключённых, но бывалые зэки мне объяснили, что фильтры отламывают для того, чтобы их не использовали в качестве «оружия». Оказывается, достаточно поджечь фильтр, дать ему разгореться, а потом наступить на него, растирая подошвой на гладкой поверхности пола, и у тебя в руках готовое лезвие из стекла. Можно использовать в качестве защиты или нападения, а можно чиркнуть и по своим венам.

Редко попадётся соболезнующий сосед, который бросится спасать сам или вызовет вертухаев. А если и найдётся такой сердобольный сиделец, то ему, вполне возможно, придётся потом несладко:

«Не лезь не в своё дело!»

Ведь нельзя исключить того, что человек чиркнул себя по венам, вовсе не стремясь уйти из жизни, а лишь затем, чтобы попасть на больничку или просто к врачу, а там передать важную информацию на волю, а может быть, и того больше: уйти в побег!

Троица, о которой я уже упоминал, была гораздо старше остальных. Они, чувствовалось, знали себе цену и, судя по многочисленным наколкам, «окунались за колючку» не в первый раз. Исподлобья, но с любопытством наблюдали за остальными. Помня «Записки серого волка», книгу «Вора в законе», «перековавшегося» в писателя явно при одобрении советской «системы», я вошёл в «отстойник», стараясь держаться независимо и спокойно.

Мужчина лет за тридцать, довольно плотного телосложения, из той самой уверенной троицы, шнуркуясь взад-вперед по «отстойнику», чуть нервно затягиваясь сигаретой, проходя мимо меня, остановился и спросил:

— Москвич?

Его голос столь удивительно был похож на голос Высоцкого, что я даже вздрогнул и ответил не сразу.

— Ну… — кивнул я.

Он вдруг протянул мне оставшийся окурок.

— Спасибо, не курю.

— Как хочешь… С «обезьянника» или с «Петров»?

Что такое обезьянник, я тогда понятия не имел («обезьянником» называют КПЗ), но память подсказала, что «Петрами» называют тюрьму на Петровке, и потому понял, что моего собеседника интересует, откуда меня забирали.

— С родной хаты!

— Что, нежданчиком, потому и свалить не успел?

— И в мыслях не было, — со вздохом признался я.

— Заложил кто-то?

— Думаю, да, — кивнул я, уверенный, что не очень сильно отхожу от истины.

— Пустой?

— Если ты о жратве, то как барабан! А сигареты есть!

Несмотря на то, что я тогда не курил, дома всегда держал на всякий случай две-три пачки «Столичных» для гостей. И когда меня забирали, прихватил все свои «запасы» — три с половиной пачки.

— Кури. — Я вытащил из кармана початую пачку «Столичных»; как ни странно, но на фильтры при обыске менты не обратили внимания и пропустили, их не отрывая.

— Ты ж говорил, что не куришь!

— И не курю! Сам не знаю, для чего прихватил…

— Первоходок? — догадливо спросил он.

— Ну… — кивнул я.

— Счастливый, кто, не ведая, поступает правильно… Ведь на эти сигареты ты сможешь с месяц клёво жить в тюрьме! Это же твои деньги здесь, — пояснил он. — На них что угодно можно купить, понял?

— Не совсем…

— Ну, дал баландеру сигаретку, а он тебе добавку дня два давать будет!.. Да мало ли что тебе может понадобиться… Так что береги и не раздавай!

— Но ты-то возьми…

— А мне-то нечего тебе предложить.

— Ничего, считай, плата за науку, — нашёлся я.

— Хорошо, — чуть подумав, согласился он и взял из пачки пару сигарет. — Я бы, конечно, мог тебя раздерба-нить, но Лёва-Жид никогда не жил по нахалке и всегда с уважением относится к людям, которые ему симпатичны. Ты хороший пацан, браток, не жадный… — Лёва-Жид подмигнул мне. — Жалко, что вместе не будем: присмотрел бы за тобой…

— Почему вы думаете, что не будем? — почему-то я перешёл на «вы».

— Потому что я по четвёртой ходке, а ты — по первой.

— По четвёртой?! — невольно воскликнул я.

— Точно! В общей сложности уже двенажку «оттащил».

— Двенадцать?! Сколько же вам лет?

— Да молодой ещё, — усмехнулся Лёва-Жид. — Так что больше на воле пожил… Вот и считай, из двадцати девяти — семнадцать на воле! Я же «В законе»… Если кто «мазу тянуть» будет, про меня напомни — отстанет, если не захочет, чтобы им занялся Лёва-Жид! Запомнил? Уж больно ты по душе мне пришёлся… И не «выкай» ты мне больше, будь проще!..

Несмотря на то что я приказал самому себе держаться особняком и не сближаться ни с кем, этот мужчина показался мне симпатичным собеседником.

— Виктор… — Я протянул ему руку и крепко пожал.

— Присядем?

Я оглядел и первую, и вторую скамейку: они были заняты, как и шконки, на которых спали. Тем не менее это нисколько не смутило моего нового знакомого. Он подошёл к той, где уже сидели двое из «бывалых», к которым присоседились четверо молодых. Лёва-Жид остановился напротив и молча взглянул на них. Я не видел его взгляда но, вероятно, он был столь выразителен, что вся четвёрка молодняка тут же поспешила освободить скамейку.

Через несколько минут «бывалые» обо мне знали уже почти всё: за что взяли и как, кто я «по жизни», то есть чем занимаюсь. В первые минуты, выяснив, кто я по профессии, они проявили некоторый интерес, но чисто интуитивно я почувствовал, что этот интерес не имеет никакого отношения к уважению: простое любопытство, и только. Мне показалось, что и в голосе Левы-Жида прозвучало даже некоторое разочарование, появляющееся тогда, когда ты ожидаешь чего-то большего, а в результате не получаешь вообще ничего.

Постепенно любопытство ко мне было удовлетворено, и они углубились в собственные воспоминания, кто на какой «командировке» «парился» и кто с кем там встречался. Очень радовались, когда находились общие знакомые.

Поднявшись со скамейки, чем сразу заслужил вопросительный взгляд Лёвы-Жида, я сказал:

— Ноги хочется размять.

— Ну-ну, — бесстрастно ответил он и вновь повернулся к своим приятелям.

Я действительно решил размять ноги, но при этом незаметно начал приглядываться к остальным обитателям «отстойника».

Лицо одного парня вдруг мне показалось знакомым.

Выбрав момент, когда рядом никого не было, «невзначай» остановился около него и спросил:

— Ты, случайно, не с Малой Бронной?

— Ну, — с некоторым удивлением кивнул тот и пристально вгляделся в меня. — Виктор?! — воскликнул он.

— А тебя, если не ошибаюсь, Костиком кличут? А я смотрю, ты это или не ты?..

Несколько лет назад меня свёл с этим парнем странный случай. Шёл как-то по Суворовскому бульвару поздним вечером и вдруг вижу, как двое молодых ребят, озираясь по сторонам, шарят по карманам лежащего на садовой скамейке прилично одетого парня, в дупель пьяного. Ребятам было лет по восемнадцать, и один из них имел довольно плотное телосложение, что меня не остановило — мне стало жаль бедолагу, — и я накинулся на этих молодых мародёров:

— Вы что творите, сучонки?

Здоровячок поднял на меня глаза и, похоже, не увидел в моей фигуре для себя никакой угрозы. Шепнув что-то напарнику, который продолжал шарить по карманам незнакомца, он встал и угрожающе шагнул в мою сторону. Когда здоровяк распрямился, я понял, откуда в нём такая уверенность: он был сантиметров на пятнадцать выше меня и килограммов на двадцать тяжелее, — но отступить в силу своего бойцовского характера я уже не мог. Тем более когда услышал от него задевшие меня слова.

— Тебя что, дохляк, давно не били, что ли? — зло процедил он, сплевывая сквозь зубы.

«Почему он меня дохляком обозвал?» — с удивлением подумал я: как-никак, а во мне было в то время более восьмидесяти килограммов, и я всё же был Мастером спорта, хоть и по лёгкой атлетике.

Я не считал себя отчаянным драчуном, но занятия самбо кое-что значили, да и в юности не раз бывал в уличных переделках и отлично знал основное правило подобных заварушек: при малейшей угрозе в свой адрес старайся всегда бить первым. Внутренне приготовившись, я всё-таки выждал, когда тот подойдёт поближе: мне казалось, что всё ещё может закончиться мирно. Но тут я заметил, как противник, ощутив мою решимость, невзначай сунул руку в карман.

«Нож, кастет?» — пулей промелькнуло в моей голове.

В то же мгновение пришло осознание, что любое промедление может оказаться губительным для моего здоровья, я не должен дать ему вытащить руку из кармана!

Далее действовал автоматически: первый удар, в который вложил основную силу, нанёс в шею и почти тут же пнул его в пах.

Здоровяк моментально сложился пополам, упал на землю, с трудом хватая воздух, испуская стоны и держась руками за низ живота. На земле я увидел кнопочный нож. Поднял его, нажал на кнопку — сухо щелкнула сталь. Я наступил на лезвие и сломал его.

Бросив рукоятку хозяину, добавил:

— Паскуда!

— Больно же, гад! — прохрипел он.

— А это за гада! — Я ещё раз пнул его, на этот раз под рёбра.

— Ой, бля!.. — вскрикнул он, хотел что-то сказать, но тут же заткнулся, боясь получить ещё.

Его напарник, увидев, что произошло с приятелем, и, скорее всего, никак не ожидавший такого поворота, застыл с открытым ртом, словно по команде «замри!».

— Верни всё, что вы у него взяли, и не дай тебе бог обмануть меня! Нос откушу!

— Я что, я ничего, всё верну, всё! — заскулил тот и начал доставать то, что успел рассовать по своим карманам: бумажник, часы, авторучку, непонятно к чему прихваченный паспорт и даже ключи. Потом с готовностью вывернул собственные карманы. — Смотрите, всё вернул, — сказал он дрожащим голосом и вдруг захныкал. — Мы… не хотели… да потом… — несвязно залепетал тот, но они уже перестали меня интересовать.

— Валяйте отсюда, и если ещё раз попадётесь мне на глаза, пеняйте на себя!

Он помог подняться своему дружку, и они моментально растворились в пространстве…

На всякий случай я заглянул в паспорт, чтобы узнать, где проживает парень по имени Константин. Оказалось, совсем рядом, на Малой Бронной. Когда я рассовывал по его карманам вещи, которых он мог лишиться, парень открыл глаза и удивлённо уставился на меня.

— Ты кто?.. — спросил он.

— Кто? Кто?.. Зорро…

— А… а… серьёзно?

— Если серьёзно, то Виктором меня кличут!

— Виктором? А почему ты лазаешь по моим карманам? — спросил он таким тоном, словно интересовался моим здоровьем.

— Возвращаю тебе то, что у тебя вытащили двое подонков!

— А где они?

— Я их отпустил…

— Отпустил? Просто так?.. — искренне удивился Константин: было видно, что он уже почти оклемался.

— Нет, не просто так: они своё получили и сейчас зализывают раны.

— Понял, — кивнул он и, пьяно икнув, сказал: — Я должен тебя отблагодарить! — И полез в карман за бумажником.

— Слушай, Константин, я вступился за тебя не потому, что думал о благодарности, просто мне стало тебя жалко.

— Откуда ты знаешь мое имя? — удивился он.

— Так они и паспорт твой хотели умыкнуть, а я помешал…

— Вот сволочи! Я тем более обязан тебя отблагодарить! — упрямо повторил он.

— Ладно, когда-нибудь ты мне тоже чем-нибудь поможешь! Вставай, я провожу тебя до дому: мы, оказывается, соседи.

Что было правдой: в то время я снимал комнату на Большой Бронной.

Я довёл его до самых дверей, и он едва ли не силком затащил меня к себе, в небольшую двухкомнатную квартиру, которая, судя по беспорядку, в ней царившему, явно обходилась без женской руки. Оказалось, Константин с полгода назад развёлся с женой и проживал один.

По профессии он был художником-реставратором и в основном занимался реставрацией икон. К моему удивлению, холодильник одинокого мужчины был забит всякими вкусностями, и он, немного протрезвев под холодным душем, пригласил к столу, который накрыл за пять минут.

— Ты, Виктор, не думай, я не пьяница, — сообщил гостеприимный хозяин. — Просто сегодня я закончил очень серьёзную работу, и работодатели пригласили меня в ресторан отметить это событие.

— Ты словно извиняешься передо мною!..

Наши посиделки продолжались до самого утра, и когда я уходил, Константин был ещё пьянее, чем тогда, когда его пытались обокрасть…

К счастью, сейчас он находился в своей квартире…

Больше мы с ним не виделись, хотя пару раз и перезванивались, потом вообще потерялись: мне пришлось снять другую квартиру, уже на Кутузовском проспекте, а он уехал в командировку на Урал, и постепенно наше знакомство сошло на нет…

И вот мы встретились при таких необычных обстоятельствах. Я не сразу его узнал: он сильно изменился — раздобрел, точнее сказать, заматерел, отрастил длинные волосы и, похоже, внутренне стал другим. Передо мной стоял не тот доброжелательный Константин, с которым я когда-то познакомился, а озлобленный, взъерошенный человек с недобрым, колючим взглядом.

Разговорились… Оказалось, что в то время, когда я считал, что он в командировке на Урале, он на самом деле был в другой «командировке»: получил четыре года по восемьдесят восьмой статье, то есть присел за валюту. Продал купленную по случаю икону семнадцатого века, им отреставрированную, за пятнадцать тысяч долларов какому-то иностранцу, который, попавшись на таможне, пошёл на сделку с Органами и сдал продавца, чтобы выехать из СССР без последствий.

Отсидел Константин три года, оставив «хозяину» один год. Вернувшись в Москву, оказался у разбитого корыта: квартиру отобрали, прописки лишили, и находиться в столице, даже у родителей, он не имел права, несмотря на их хлопоты перед городскими властями. Нелегально прокантовался по друзьям и знакомым более двух лет (и как только это ему удалось, одному Богу известно).

Надо было зарабатывать — не мог же он продолжать сидеть на шее тех, кто его пригрел на первых порах. Постепенно возобновил старые связи и принялся за то, что умел делать, то есть за реставрацию.

Как рассказал Константин, случай свёл его с обладателем не очень дорогой картины одного из малоизвестных итальянских мастеров Возрождения. Она была в плохом состоянии, но хозяин был не из бедных, и картина ему была дорога потому, что это был подарок очень близкого ему человека, который трагически погиб. Хозяин собрался её отреставрировать. Кто-то порекомендовал ему Константина как одного из лучших реставраторов столицы.

Сумма оказалась приемлемой, и Константин согласился. Начав работу, он неожиданно обнаружил, что под верхним слоем краски скрывается картина великого Матисса, присутствующая во всех мировых каталогах и считающаяся пропавшей в двадцатые годы…

Здесь я должен оговориться, что память сохранила рассказ Константина, но гарантировать подлинность его истории не имею права…

Увидев манеру Матисса, Константин понял, что перед ним открылся редчайший шанс по-настоящему разбогатеть: потенциальная стоимость этой картины в каталогах измерялась суммами со многими нулями, и, естественно, в долларах. Он не смог удержаться и подумал, как в старом анекдоте про русского «мудака», второй раз наступить на те же грабли.

Но как обойти хозяина? После недолгих внутренних терзаний Константин решил, что хозяину ничего о его открытии знать не нужно: он хочет иметь картину, которая дорога ему как память, и он её получит…

Константин был неплохим художником и довольно точно скопировал картину, что была поверх Матисса, «состарив» её по собственной технологии до нужной кондиции. Получив оговорённый гонорар, он долго мучился, что делать со своим открытием: снять верхний слой неизвестного мастера или оставить всё как есть, чтобы с меньшим трудом вывезти её за границу?

До воплощения мечты оставался сущий пустячок в лице иностранного покупателя, который увлекался бы не только коллекционированием картин великих мастеров, но главное — имел слабость к картинам именно Матисса и готов был пойти на риск приобретения «пропавшей» работы незаконным путём.

Константину и в голову не могло прийти, что он продолжает находиться в разработке Органов и те пристально следят за ним. Один из «доброжелателей» сообщил Органам, что их подопечный ищет богатого иностранного коллекционера живописи.

Вскоре таковой нашёлся. Константину и в голову не могло прийти, что с него самого и того иностранного покупателя Органы не спускают глаз. Произошла сделка, принесшая кратковременную радость и покупателю, получившему за сто тысяч долларов полотно стоимостью в десятки раз дороже, и Константину, так легко разбогатевшему, но…

«Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал…»

Обоих взяли с поличным… Иностранец отделался потерей ста тысяч долларов, конфискованных в пользу государства, и был рад, что не посадили. Картину великого Матисса как художественную ценность и «народное достояние» конфисковали в пользу государства, а Константин пострадал по максимуму. На этот раз срок ему светил от семи до пятнадцати лет! Причём сразу по нескольким статьям: 147-я, часть 3 — мошенничество в особо крупных размерах — до десяти лет лишения свободы. А также: 154-я, часть 3 — спекуляция в особо крупных размерах — до десяти лет лишения свободы; 78-я — контрабанда художественных ценностей, представляющих народное достояние, — до десяти лет лишения свободы; а также самая тяжёлая для него статья — 88-я — нарушение правил о валютных операциях…

Тяжёлая потому, что он уже сидел по ней, а значит, часть 2 — от пяти до пятнадцати лет лишения свободы. И ко всему прочему каждая из этих статей ещё и с конфискацией имущества.

Его адвокат заверял, что он отделается максимум шестилетним сроком, но Константин не был столь оптимистичен и настроился минимум на «червонец». Забегая вперед, замечу, что его предчувствия оказались точнее обещаний адвоката: он получил двенадцать лет строгого режима.

Но об этом я услышал через год. Наша неожиданная встреча мне очень помогла, хотя бы на первых порах пребывания в Бутырской тюрьме, а потом и «в местах не столь отдалённых»: одно дело пытаться жить там, вспоминая «Записки серого волка», другое дело — получить рекомендации человека, который успел побывать в этой системе и искренне хотел мне помочь. За пару часов, что мы провели в «отстойнике», Константин успел рассказать, как правильно вести себя в камере, посвятил в основные неписаные правила…

Интересной и весьма важной информации было столько, что голова пухла от её избытка, и я постарался вычленить самые главные уложения, которые нужно соблюдать в местах лишения свободы.

Это как бы негласный «кодекс поведения» для тех, кто впервые окажется взятым под стражу, и пишу об этом, чтобы оказать посильную помощь таким неудачникам.

Итак…

От Автора

Я назвал это — «ПАМЯТКА ПЕРВОХОДКУ».

Никогда ни о чём не проси, чтобы не стать должником!

Никогда никому не верь, чтобы не быть обманутым: враги не предают — предают только друзья и близкие!

Надейся только на себя!

Старайся ничего не видеть и ничего не слышать, но всегда держать глаза и уши открытыми: вполне возможно, что услышанное или увиденное может касаться лично тебя, и если появилась какая-то опасность, то ты всегда успеешь приготовиться к защите…

Никогда не садись играть «под интерес» в неизвестную тебе игру, даже если тебя убедят, что она «проста, как огурец». Или в известную тебе игру, в которую ты не очень силён. Если ты в какой-то игре силён, будь осторожен, когда твой партнер очень легко и спокойно тебе проигрывает. Но при этом он каждый раз удваивает ставку: по теории вероятности хотя бы раз ты ошибёшься, а сумма проигрыша возрастёт до таких размеров, что за неё могут потребовать не только твою задницу, но даже и жизнь!..

Тщательно обдумывай и взвешивай каждое своё слово! За нечаянно вырвавшееся слово можешь ответить. Чем? Смотри выше…

Никогда не встревай в разговор, если этот разговор тебя лично не касается, тем более в чужой спор или чужое пари: вполне возможно, что этот спор затеян специально для того, чтобы тебя в него втянуть и потом с тебя же спросить. Когда ты поймёшь, что любой из ответов ведёт к проигрышу, будет поздно. Такие «примочки» специально выдумывались для «лохов» умельцами криминального мира и годами шлифовались, чтобы «разводить лохов».

Никогда не лезь на рожон, но и никогда не показывай, что ты чего-то испугался, даже если тебе действительно страшно: в местах лишения свободы уважают только силу и уверенных в себе людей!

Никогда не поддавайся на провокации и провокационные вопросы, если не знаешь точного ответа. Но даже если знаешь, лучше мягко уйти от ответа, промолчать. Молчание гораздо меньше может навредить, чем нечаянно вырвавшиеся слова, — об этом нужно помнить постоянно!..

При первом появлении в камере, или, как говорят там, в «хате», на «командировке», то есть на зоне или во время этапирования, первое время старайся ни с кем не сближаться и по возможности не общаться, внимательно осмотрись и чётко разберись, кто есть кто по тюремной жизни. Не дай бог допустить тебе ошибку и взять что-нибудь из рук «петуха», «опущенного» — так называют в местах лишения свободы педерастов, — и ты моментально можешь оказаться в их стане.

Есть очень простой, но весьма действенный способ быстро разобраться, с кем ты оказался в камере, куда тебя бросили…

Итак…

Войдя в камеру, угрюмо осмотрись, кинь, если есть свободная шконка, туда свой мешок, если нет, то на любую занятую, и с серьёзной миной, ни на кого не глядя и ни на кого не обращая внимания, с полчаса нервно бей тусовку по хате. При этом лай, как будто про себя, но вслух на чём свет стоит всех ментов. На первые же вопросы «За что? Откуда? Кто ты?» осмотри интересующегося и резко, но без лишней грубости, как бы между прочим, оборви!..

Потом присядь к столу, вытащи сбережённую пачку хороших сигарет и, прикурив одну, брось остальные на стол и громко объяви:

— Братва, это на «общак»!

После чего понаблюдай, кто будет брать из пачки и с каким видом: тебе сразу станет ясно, кто «мутит воду в этой обители». Естественно, что «опущенный» никогда не притронется к «общаку», а кто подойдёт закурить первым, тот и является «Смотрящим», то есть стоит во главе «хаты».

А когда кто-то из «козырных» тебе всё-таки начнёт задавать вопросы — не торопясь ответь, где жил, и как бы между прочим сам спроси его, откуда он. Не беда, если окажется, что ты не знаешь тот город, район или «командировку», откуда твой собеседник, — хлопни его по плечу, как будто встретил дорогого друга, давно потерянного тобой. И, пока он не очухался, выстрели в него кучей кликух-погонял: кого-то он всё равно признает. Почему?

Потому что в нашем замкнутом мире — «жидов», «хромых», «слепых», «глухих», «сынков», «зверей», «дрынов», «буржуев», «профессоров», «интеллигентов» и тому подобных — в любой «куче» найдутся: брось валенком и наверняка попадёшь…

Начнутся «воспоминания», «сближение душ», и вот в этот-то момент внимательно следи за тем, что говоришь: старайся отделываться общими фразами и внимательно запоминай, что говоришь, чтобы впоследствии не опростоволоситься.

Нужно всегда помнить: все твои ошибки, как и правильное поведение с момента следствия и до момента твоего прихода на «командировку», будут следовать за тобой по пятам, и даже если тебе каким-то образом удастся избежать расплаты за ошибку, даже случайную, то на «командировке» с тебя обязательно спросится за всё…

Я чётко запомнил одну из самых важных заповедей для попавших «в места лишения свободы» сидельцев. Особенно для тех, кто впервые там оказался…

Никогда не проявляй активность и тщательно следи за тем, что говоришь. Любое неосторожно сказанное слово может быть неправильно истолковано, даже намеренно, и тебе придётся нести ответственность за него, особенно если ты чем-то не понравился тем, кто верховодит в камере, — «Смотрящему» или «шерстяным», то есть его окружению…

Как правило, «Смотрящие» назначаются «Ворами в законе» или уважаемыми людьми из «братвы», так называемые «положенцы». Эти люди смотрят за выполнением воровских традиций и тюремных устоев, а также вершат справедливость по арестантским понятиям. Но иногда случается, что они путают своё и чужое, правильное и неправильное. Они, как и все люди, могут ошибаться…

Но продолжу своё горькое повествование…

После нескольких часов ожидания в «отстойнике» дошла наконец очередь и до нас. Первым делом всех наголо подстригли и сбрили бороды и усы тем, у кого они были. Я пытался возражать против этого, будучи твёрдо уверен, что это нарушение прав человека. Против твоей воли никто не имеет права трогать твои волосы до тех пор, пока твой приговор не вступил в силу, то есть стричь и брить против твоей воли могут только перед отправкой на этап. Я слышал, что в других следственных изоляторах этого правила придерживаются, хотя и не всегда, но в Бутырской тюрьме, по крайней мере в то время, когда её начальником был полковник Подрез, имелись свои правила.

От Автора

О полковнике Подрезе ходило множество мифов. В частности, один из мифов гласил, что к нему может обратиться за помощью любой подследственный и он всегда поможет. Этот миф распространялся специально, но выполнялась только первая часть легенды. К нему действительно легко можно было попасть на приём, и он действительно внимательно выслушивал жалобу любого заключённого, причём с особым вниманием полковник выслушивал жалобы на своих подчинённых.

Вежливо и внимательно выслушав жалобу, он обязательно обещал «разобраться» и наказать виновных. Полковник Подрез действительно вызывал «на ковёр» своего подчинённого, на которого появилась жалоба, и действительно всыпал ему по первое число, но не за то, что сотворил его подчинённый, а за то, что допустил, что на него подают жалобу.

Обнадёженный жалобщик возвращался в свою камеру и во всех красках описывал «доброго хозяина». Шло время, но «воз оставался там же», а сам жалобщик подвергался ещё большему прессу, часто такому, что бедняга приходил к мысли о самоубийстве.

Кстати, за долгое время начальствования Подреза над Бутырской тюрьмой самоубийств там случилось во много раз больше, чем до его «царствования» и конечно же после. «Долгожители» Бутырки знали об этой особенности Начальника и иногда, жалея кого-то из начинающих жалобщиков, советовали не связываться с «добрым хозяином» — «Лишь в баснях добр медведь…». Но умные люди учатся на чужих ошибках, а вот дураки не учатся и на своих…

Другой миф повествовал о том, что однажды Подрез был в командировке в Италии по обмену опытом и заплатил там большие деньги за форму по изготовлению тюремных ложек, то есть «вёсел». До этого для Бутырки закупались обыкновенные алюминиевые ложки, от них отламывалась большая часть черенка, и только после этого они выдавались обитателям Бутырки. Почему? А чтобы нельзя было затачивать черенок и использовать его в качестве холодного оружия, хотя и оставшуюся меньшую часть черенка затачивали и использовали. Форма, которую Подрез якобы привёз из Италии, выплавляла ложку, очень напоминающую детский совочек, а черенок был круглым, длиной, да и толщиной с палец и заканчивался ещё и шариком большого диаметра. И конечно же при виде такой ложки никакая мысль о заточке даже не возникала.

Если раньше каждое «весло» нужно было возвращать баландёру, а при невозврате даже одной ложки «шмонали» всю камеру, то после введения новой формы каждому вновь прибывшему выдавали собственную ложку-совочек и кружку…

Забегая вперед, замечу: во время работы над данной книгой я по приглашению тогдашнего начальника Бутырской тюрьмы полковника Рафика Ибрагимова (после скандальных побегов из Бутырки Ибрагимов подал рапорт на увольнение) пару раз посетил Бутырскую тюрьму, где выступал с лекциями и встречался с сотрудниками… Полковник Ибрагимов показался мне добрым и симпатичным человеком.

Случайно мне пришлось наблюдать, как он общается со своими подчинёнными, как реагирует на жалобы подследственных, внимательно выслушивая каждого.

Ибрагимов не распекал на чём свет стоит того, на кого жаловались (кстати, при мне жаловались на отсутствие в камере бумаги не только для обращений в инстанции, но даже для туалета, и на то, что давно не давали иголок с нитками). Были и другие бытовые, достаточно мелкие жалобы, которые любой корпусной должен был сам решить в течение минуты.

Полковник делал проще, он говорил примерно следующее:

— Иван Иванович, если у вас на корпусе нет бумаги (ниток, иголок, ручек и т. д.), то зайдите ко мне — я вам куплю… — Причём в его голосе я ни разу не услышал угрожающих ноток.

«Иван Иванович» тут же махал руками:

— Что вы, Рафик Абдрашитович, всё нормально, всё есть, просто я замотался… больше не повторится!

Интересно, что оправдывающийся совсем не был напуган, его тон был действительно виноватым, и видно было, что он с большим уважением относится к своему начальнику.

А полковник поворачивался ко мне и смущённо пояснял:

— Понимаете, Виктор Николаевич, еле концы с концами сводим — денег катастрофически не хватает, иногда даже на питание! Дошли до того, что очень надеемся на экскурсии для иностранцев…

— На экскурсии? — удивился я. — По Бутырке?

— Ну… — кивнул полковник. — У нас же в одной из башен музей приличный собран. Хотите посмотреть?

Конечно же, я согласился и нисколько не пожалел. В этом музее были любовно собраны экспонаты едва ли не с момента основания знаменитой Бутырской тюрьмы. Имеются стенды всевозможных арестантских поделок, стенд тех вещей, которые арестанты проглатывали, чтобы оказаться на больничке. Чего только там не было: от различных гвоздей и иголок до полноценной партии доминушек, извлечённой во время операции из желудка бедняги…

Во время своих посещений знаменитого Централа я узнал, что сейчас вновь прибывших в Бутырку не стригут, и сразу вспомнил, как долго я сопротивлялся этой насильственной стрижке…

После виртуозной работы тюремного парикмахера над головами вновь прибывших, когда я попытался потребовать соблюдения «прав человека», а мне быстро напомнили, «кто я и с чем меня можно скушать», нам выдали по малюсенькому кусочку хозяйственного мыла и отправили в «баню». В кавычки я взял это слово потому, что помещение, в которое нас завели, даже с большой натяжкой назвать «баней» было нельзя. Огромная душевая с тридцатью торчащими гнутыми трубами, у подавляющего большинства которых отсутствовали душевые головки, и вода лилась сплошной струей. Причём в качестве особой шутки воду подавали то холодную, то с трудом переносимый кипяток.

Но мы ещё об этом не догадывались: по команде вертухая сняли с себя всю одежду и моментально стали похожи на братьев-близнецов. Одежду развесили в специальные металлические шкафы на колесиках, которые вкатили в небольшое помещение, называемое прожаркой. После десятиминутного издевательства, именуемого мытьем, — именно столько времени отводилось на то, чтобы более двух десятков арестантов помылись, — нас выгнали из «бани», не дав толком даже ополоснуться. Не успели привыкнуть к холодной воде и намылиться, как из трубы обрушилась горячая, под которой стоять просто невозможно, и кое-как ладошкой пытались стереть мыло.

После того как мы напялили на себя горячие одежды и обувь, нас погнали в подвал, где у зэка-кастеляна каждый получил подушку с наволочкой, матрац с матрасов-кой вместо простыней и алюминиевую кружку с веслом-совочком. Выстроив в коридоре всех вновь прибывших, дежурный ДПНСИ (дежурный помощник начальника следственного изолятора) начал вызывать нас по списку и определять, кого в какую камеру направить. Вызванные забирались соответствующими корпусными, которые прихватывали у ДПНСИ их карточки и разводили по камерам.

Как и предположил Лёва-Жид, нас с ним раскидали по разным камерам. Его вызвали первым, он ободряюще кивнул мне на прощание, и его увели с первой группой куда-то на «спецхату».

«Спецхаты» отличались от остальных тем, что в них находилось не более трёх, пяти или семи человек, что существенно улучшало не только жизнь и быт, но и психологическое состояние. Были и одиночные камеры, в которых содержались «важняки», то есть подследственные с тяжёлыми статьями, или «смертники», приговорённые к высшей мере наказания и ожидающие ответа на свои «касатки», то есть кассационные жалобы. Зачастую они содержались там по нескольку лет.

На какое-то мгновение я попытался поставить себя на место такого ожидающего. Бр-р-р, жуть! По мне, так лучше сразу бы «лоб зелёнкой намазали», чем каждую минуту ожидать смерти…

Глава 4

Моя «хата»

Лишь час отбоя наступает,

Каждый думать начинает,

Что годы жизни пролетают,

Здоровье тает с каждым днём!

Как сейчас помню, меня кинули в девяностую камеру. Сзади послышался скрежет проржавевших замков. Камера была забита, как говорится, под завязку. Позднее выяснилось, она была рассчитана на тридцать четыре человека, а я был уже пятидесятым. По обеим сторонам высились двухэтажные железные нары, то есть кровати-шконки, намертво сваренные между собой. В проходе между нарами, ближе к окну, стоял большой стол, также сваренный из железных уголков, с намертво закреплёнными деревянными досками.

Этот стол использовался двояко: во время завтрака, обеда и ужина его занимали избранные, своеобразная элита, которая верховодила в камере, в остальное время он служил для различных «тихих» игр.

Традиционные: шахматы, шашки, домино, очко, покер, нарды.

И другие игры: чисто тюремные изобретения — «крест», «телефон» и «пасьянс» в домино.

Зачастую в связи с нехваткой или пропажей фигур или шашек оные изготовлялись из хлебного мякиша и красились пастой нужного цвета из стержней шариковых ручек. Для удобства, чтобы не валандаться с досками, прямо на поверхности стола заточенными ложками были выщерблены поля для тех или иных игр…

В нос сразу же ударил тяжёлый, спёртый воздух, насыщенный ни с чем не сравнимым «благовонием», издаваемым человеческим организмом после принятия «музыкальной» пищи: пшёнки, горохового супа и щей из кислой капусты.

В дыму от сигарет и махорочных самокруток где-то под потолком над входом, прикрытая железной решёткой, тускло светила маломощная лампочка, с трудом освещавшая мертвенно-бледным светом закопчённые рожи обитателей камеры.

Многие спали неспокойным сном, но были и такие, что сидели за столом, углубившись в собственные воспоминания, а может быть, и наблюдали за теми, кто тупо продолжал играть в одну из тюремных игр, используя костяшки домино или «стиры» (самодельные карты].

Некоторые «наматывали километры», до одури меряя шагами камеру из угла в угол.

Позднее мне стало понятно, что все движения, по крайней мере в этой камере, начинались в основном после ужина, днём большей частью спали, а где-то часов после десяти камера гудела как преисподняя. И только в дальнем от входа углу верхних нар обычно царила гробовая тишина, изредка нарушаемая турельным треском «пулемёта» (тасовкой самодельных карт].

Вспомнилось, как однажды Косой, толстый и круглый, как колобок, которого вернули с «химии», или «химик» (так называли тех осуждённых, которых приговаривали к УДО: «условно досрочному освобождению с обязательным привлечением к труду на стройках народного хозяйства»; это наказание появилось с 1960 года, для того чтобы поднять стройку химических предприятий страны), видимо, настолько увлёкся игрой, что забылся и при раздаче высоко поднял руки с картами. А вертухай «пробил» игру в глазок и так неожиданно влетел с корпусным в камеру, что «пулемёт» спрятать не успели, и его, конечно же, отмели.

Ругаясь на чём свет стоит и кляня не только вертухаев, но и Косого, все разбрелись по своим местам, чтобы вновь заняться изготовлением новых «стир», то есть тюремных карт.

А это, следует заметить, весьма трудоёмкая и кропотливая работа. Приведу ради интереса несколько основных её этапов: главное — из хлеба нужно сделать клей, причём выдержанный несколько дней, процеженный через марлю или материю в нужной консистенции; далее нарезать из газетной бумаги заготовки нужного размера, которые в несколько слоев необходимо склеить между собой и дать им хорошо просохнуть; затем при помощи сохранённого при всех шмонах обыкновенного стёклышка по-особому «заточить» эти склеенные заготовки, чтобы при тасовке они легко скользили между собой, а их края не лохматились; когда заготовки закончены и легко гнутся, к делу приступает художник…

Причём это нужно проделать настолько тайно и скрытно, чтобы не заметили менты, которые тут же их отшмонают, и всё надо будет начинать сначала…

Внимательно осмотревшись, я заметил, что единственное свободное место находится рядом с «дальняком», ранее мною описанным.

— Привет, земляки! — неожиданно для самого себя уверенно бросил я.

— Привет! — откликнулось несколько голосов.

Под пронзительно испытывающими взглядами я прошёл по всей камере от дверей до самого окна, закрытого не только мощной решёткой, но и «намордником». Именно так называлась дополнительная решётка снаружи окна, полоски которой были приварены внахлёст таким образом, что при желании можно было рассмотреть лишь кусочек неба.

Не найдя ни одного свободного места и вспомнив наставления, полученные от Константина в «отстойнике», я решительно подошёл к двери и начал стучать кулаком.

Вскоре «кормушка» откинулась, и раздался недовольный голос вертухая:

— Чего надоть?

— Куда вы меня сунули? Я что, стоя спать должен? — нагло спросил я.

Пригнувшись, вертухай внимательно осмотрел камеру и спокойно заметил:

— Есть же одно место…

— Вот ты сам и ложись у параши! — зло произнёс я.

Он ничего не сказал, а «кормушка» захлопнулась.

Краем глаза я заметил, что взгляды обитателей камеры если и не стали дружескими, то явно потеплели и в них появился некоторый интерес.

— Сейчас тебе «вертолёт» подгонят! — заметил кто-то.

Мне показалось, что меня подкалывают, и уже хотел огрызнуться подобающим образом, но тут противно лязгнул дверной замок, дверь широко распахнулась, и два зэка в рабочих костюмах внесли деревянный лежак, точь-в-точь похожий на те, какими пользуются отдыхающие на курортных пляжах.

— Придётся тебе, земляк, на «вертолёте» пока поваляться, — тихо произнёс один из тех, что внёс лежак.

Подхватив деревянный лежак, остроумно названный зэками «вертолётом», я ничего не ответил, поднёс его к окну, опустил на пол и разложил на нём матрац. После чего я отлично осознал, что наверняка в этой камере придётся жить какое-то время. (Тогда мне и в страшном сне не могло присниться, что в этом помещении проведу чуть менее года!) Я достал из своего узелка сигареты «Столичные», подошёл к столу посередине камеры, небрежно бросил на него пачку и громко объявил:

— Это на «общак», земляки!

Затем вернулся к своей «постели-вертолёту», накрылся матрасовкой и, чуть прикрыв глаза, стал наблюдать за тем, кто первым подойдёт к моему «подогреву».

Судя по всему, в камере собрались персонажи разношёрстные. Определились явные лидеры, причём, я это отметил сразу, старшим был длинный сухощавый парень лет двадцати пяти. Он не подошёл к столу, но свою долю, пять сигарет, получил: первый из подошедших к пачке небрежно раскрыл её, демонстративно взял сначала пять штук, потом ещё две, вернулся на нижнюю шконку к окну справа и протянул большую долю своему длинноногому соседу. После него к столу подошли ещё трое парней, явно из того же круга, они взяли по одной сигаретке, и только после этого к пачке потянулись другие, но уже не так уверенно, как первая четвёрка. Эти хватали торопливо, явно стараясь успеть поживиться неожиданно свалившейся «вольной» сигареткой.

Я сразу понял, что это так называемые быки, которые проголосуют за любого, кто вовремя подкормит их. Возле самого «дальняка» лежал молодой паренёк с довольно смазливым лицом. Не успел я подумать о том, что он — местная «девочка», как тот, что первым подошёл к моему «подарку», достаточно громко выкрикнул:

— «Люська», сюда!

Паренёк, словно только и ждал, когда его позовут, быстро подскочил к длинноногому, но остановился на почтительном расстоянии.

— Это тебе, сучка! — Длинноногий бросил ему сигаретку.

— Спасибо тебе, Кешенька мой! — счастливо пролепетал паренёк, поднимая с пола сигарету. — Ты такой милый! — с чисто женским жеманством добавил он. — Я просто тащусь от тебя! — Он выжидающе уставился на него преданными глазами.

— В другой раз! — поморщился тот и отмахнулся. — Свободна, сучка!

Тот пожал плечами, повернулся и поспешил на своё место, виляя упитанным задом и негромко напевая любимую, как выяснилось позднее, песню своего покровителя:

Я чёрная моль, я летучая мышь…

Вино и мужчины — моя атмосфера…

«Люську» с огромным нетерпением ожидала «подружка» по имени «Машка», с которой они, нисколько не стесняясь, миловались, и иногда настолько бурно, что кто-то из близлежащих не выдерживал и пинками заставлял их вести себя потише…

В последнее время всё чаще и чаще натыкаешься в средствах массовой информации на тему секса в пенитенциарных учреждениях. Скажу сразу, исходя из собственного опыта: первые мысли о сексе возникли где-то месяца через три-четыре. И это притом, что я по природе гиперсексуальный человек: воздержание сроком более чем неделя настолько плохо отражается на моём самочувствии, что я становлюсь нервным и раздражительным.

Первое время после ареста все мысли крутятся вокруг внезапного изменения всей твоей жизни. В воспалённом мозгу постоянно мечутся одни и те же мысли:

«Почему это случилось? Как Бог допустил такое? Где справедливость?»

Чуть позднее появляется ощущение, что тебе это просто снится:

«Вот сейчас проснусь и от души посмеюсь над своим глупым сном…»

Однако идут дни, ничего не меняется, а ты продолжаешь просыпаться в переполненной камере с ужасающе спёртым воздухом.

Проходит ещё некоторое время, и ты, доведённый до отчаяния, начинаешь проклинать своих родных и близких, которые совершенно забыли о твоём существовании. Этот период самый трудный в местах лишения свободы, особенно для слабых духом. Именно в этот период, доведённый своими мыслями до полной безнадежности и отчаяния, тем более если тебя действительно по какой-то причине никто из твоих близких родных не навещает. Не посылает передач или хотя бы через следователя или адвоката не передаёт слов поддержки, ты, совсем несчастный человек, обозлённый на весь белый свет, опускаешься до того, что машешь на себя рукой, и тебе становится всё безразлично. В такие моменты человек с более тонкой психикой может даже и наложить на себя руки…

Кстати, если у человека подобного типа это был не спонтанный порыв, а всерьёз обдуманное решение, то, потерпев неудачу, он пытается вновь и вновь осуществить свой план и действительно уходит в мир иной…

Где-то после двух месяцев пребывания в Бутырской тюрьме меня тоже охватило нечто подобное, и мне стало всё вокруг безразлично. К счастью, во-первых, у меня сильная воля, во-вторых, в этот момент рядом со мной оказался Юрий, человек, уже переживший похожее состояние и относившийся ко мне с симпатией, а потому нашедший нужные слова и вернувший мне уверенность в себе.

Юрию было лет под сорок. Он не относился к блатным, но его заметно уважали, и не только потому, что сидел в этой камере едва ли не дольше всех, но и за то, что никогда ни во что не вмешивался, был немногословен, но если интересовались его мнением, всегда высказывался коротко и со знанием дела. Юрий ни с кем не сближался, но у меня с ним почти сразуустановились настолько теплые и доверительные отношения, что вскоре он поведал некоторые подробности своей жизни…

Под сроком он оказался во второй раз. Юрий работал старшим прорабом на стройке, и несколько лет назад во время его смены погиб крановщик. Погиб по собственной вине, нарушив правила техники безопасности. Не разобравшись толком в происшествии, молодой следователь выдвинул обвинение против Юрия и сразу взял его под стражу.

В тот раз Юрий провёл в Бутырской тюрьме более полутора лет. Следствие, несмотря на все усилия молодого следователя, так и не смогло установить его вину, но в те времена «невиновные в тюрьме не сидели», а потому Суд состоялся, Юрия обвинили в преступной халатности и ограничились полутора годами лишения свободы, то есть тем сроком, который он уже отсидел.

Начальство, чувствуя вину перед ним, повысило его в должности, назначив Юрия заместителем управляющего трестом. Казалось бы, справедливость восторжествовала и не за горами была должность управляющего трестом, но… человек полагает, а Бог располагает. Незадолго до ухода на пенсию непосредственный начальник Юрия на словах приказывает ему отгрузить три вагона стройматериалов их смежникам, обещая подослать письменное распоряжение.

И то ли забыл это сделать, то ли специально не сделал этого, а стройматериалы «ушли налево». Возбудили уголовное дело, управляющий наотрез отказался от того, что давал устный приказ об отгрузке, и Юрию грозил внушительный срок по статье «хищение государственной собственности в особо крупных размерах».

А у него жена и трое несовершеннолетних детей: старшему — четырнадцать, среднему — девять, младшей, дочке — четыре годика. Юрий был очень сдержанным человеком, но стоило ему заговорить о детях, как глаза мгновенно становились мокрыми, а на скулах начинали играть желваки. Судя по тому, как ему регулярно присылались посылки, жена продолжала его любить и надеялась, что справедливость и на этот раз восторжествует.

Кстати сказать, в том, что меня никто не навещал и не посылал передач, виноват только я сам, категорически запретив следователю сообщать матери и родственникам о моём аресте. Почему? Во-первых, не хотелось травмировать её понапрасну; во-вторых, по своей наивности я был твёрдо уверен, что из зала Суда, если не раньше, я выйду на свободу…

Прошло ещё немного времени, и однажды ночью мне вдруг приснилась голая баба! Не какая-то определённая знакомая, а совершенно чужая, лицо которой я видел впервые. Но какие формы она имела… Боже мой! Я так увлекся её созерцанием, что проснулся от ощущения того, что «мой приятель» просто лопнет от напряжения.

Проснулся и тут же обнаружил, что мои трусы стали влажными. К тому времени я уже знал, что онанизм не очень приветствуется в местах лишения свободы, а потому почувствовал себя весьма неуютно, а уж вставать и вовсе не хотелось: вдруг промокли и брюки? С трудом заставил себя уснуть, и на этот раз «незнакомка» мне не являлась…

Постепенно, взяв себя в руки, я заставил себя не думать о женщинах, чтобы не пробуждать лишних эмоций. Это было как тренинг, которым я постоянно начинал свой новый день. Проснувшись утром и незадолго до сна я убеждал себя в том, что единственная женщина на свете для меня — мама. Как ни странно, но это помогало, и я «спокойно» продержался ещё около пяти месяцев. Но однажды, просматривая оставленную мне одним талантливым соседом тетрадь, я наткнулся на его удивительные зарисовки, напоминавшие позы «Ка-масутры».

Рисунки сделаны были столь профессионально и жизнеподобно, что мозг мгновенно подключил прогоняемые мною видения. И тренинг уже нисколько не помогал, несмотря на все мои старания: всякий раз перед сном я уже знал, что мне приснится. Самое интересное, что я с нетерпением ожидал того момента, когда удалюсь в свои эротические фантазии.

В один из таких дней у меня настолько разболелась голова, что я, никогда не подходивший к «кормушке», когда прибывала аптека (шнырь санчасти из зэков в сопровождении медсестры или фельдшера, с тележкой на колесиках, наполненной различными лекарствами), дождался, когда отойдет последний, наклонился и выглянул в «кормушку».

Рядом с тележкой лекарств стояла молодая, лет двадцати, девушка в белоснежном халате и медицинском колпаке, из-под которого кокетливо выбивалась завитушка чёрных волос. Её лицо показалось мне самым прекрасным из всех, которые я видел в своей жизни, а в её голубых глазах мне сразу захотелось утонуть навсегда.

К моему огромному счастью, шныря рядом не было, и почему-то мне подумалось, что это очень хороший знак:

— Что у вас? — деловито спросила она, не глядя в мою сторону.

— Не знаю, ласточка, голова просто раскалывается! — ответил я, стараясь придать голосу как можно больше нежности, но проговорил так тихо, чтобы не услышал никто, кроме неё.

Она вдруг взглянула на меня, чуть заметно вздрогнула и быстро осмотрелась вокруг, не слышал ли кто, затем снова взглянула на меня и почему-то густо покраснела. Тогда мне подумалось, что, наверное, в моём взгляде всё было настолько красноречиво, что и слов не требовалось.

— Правда болит? — так же тихо спросила она, а в голосе было столько растерянности, словно она хотела услышать нечто такое, чтобы снова стать строгой и неприступной.

— Истинная правда! — кивнул я, не понимая причин её растерянности. — Болит… и сердце тоже… — ещё тише добавил я, а чтобы не дать ей опомниться, сказал в оправдание: — Вы же видите меня впервые, за более чем девять месяцев я первый раз обратился к вам… — Мне думалось, что это заставит поверить девушку: обычно тот, кто хотел «приколоться» к женскому полу, всякий раз бросался к «кормушке» и готов был жаловаться на что угодно, лишь бы провести некоторое время с той, от кого «пахнет» настоящей женщиной.

Откуда мне было знать, что девушка работает фельдшером лишь несколько дней и это её первый обход. Откуда мне было знать, что смущение навеяно совсем не тем, о чём думал я. В тот момент мне казалось, что в моём голосе было нечто, заставившее её вопреки всяким инструкциям заговорить на обычном человеческом языке:

— Давно болит?

— Третий день…

— Такое бывало раньше?

— Нет, впервые…

— Даже и не знаю, что вам предложить… — растерянно проговорила она.

— Может, давление подскочило? — предположил я.

— Ладно, я вас вызову… — после недолгих размышлений ответила она.

— Как вас зовут? — прошептал я.

— Гражданин фельдшер, — машинально ответила она, думая о чём-то своём, потом взялась за «кормушку».

— И всё-таки? — настойчиво прошептал я и чуть-чуть прикоснулся к её наманикюренным пальчикам.

Словно какая-то искра пробежала по нашим телам, у меня даже пот выступил, «мой приятель» мгновенно вздыбился в полном нетерпении, а девушка снова чуть заметно вздрогнула, но руки не отдёрнула.

Помедлив мгновение, как бы раздумывая, она тихо прошептала, многозначительно глядя мне в глаза:

— Тамара. — Потом резко захлопнула «кормушку».

Словно получив нокдаун на ринге или выпив стакан доброго вина, я вернулся на своё место. Кровь стучала в висках, а сердце ухало столь бурно, что казалось, ещё немного, и оно выскочит из груди.

— Что с тобой, Режиссёр? — взглянув на меня, спросил Юрий. — Так сильно голова болит?

— Ага, — соврал я и прилёг на шконку.

Честно говоря, после прикосновения к руке Тамары я стал прекрасно себя чувствовать. Какая, к чёрту, головная боль? В тот момент у меня была одна «головная боль»: выполнит ли Тамара своё обещание?

Я вспомнил себя тринадцатилетним, когда удалось договориться с одной девчонкой, что мы с ней станем «мужем и женой». Казалось, ни до того давнего прикосновения, ни после оного я уже никогда не испытывал подобных ощущений. Меня колотило, будто от сильного жара или лихорадки, перехватывало дыхание, неожиданно захотелось всё ломать и крушить.

Не знаю, чем бы закончился тот день, если бы не послышался скрежет дверного замка и зычный голос не выкрикнул:

— Доценко! Слегка!

Вызов «слегка» означает с возвратом в камеру: встреча со следователем, адвокатом, врачом.

— Куда это тебя? — удивлённо спросил Юрий.

— Не знаю, может, следак пришёл или адвокат… — старательно сохраняя беспечный вид, ответил я, хотя и было внутреннее убеждение, что Тамара выполнила своё обещание.

Процедурная комната нашего этажа находилась в другом конце коридора, но этот путь показался мне слишком коротким. Я перебрал, вероятно, тысячу вариантов моего возможного поведения с Тамарой. Понимая, что, может быть, это мой единственный шанс пообщаться с противоположным полом за почти годичное время пребывания под следствием. (Почему-то мне и в голову не приходило, что это может продлиться долгие годы.) И я взвешивал всевозможные случайности, которые могут помешать ещё хотя бы раз прикоснуться к её руке, даже помечтать о других частях тела я не решался.

От одной мысли, что вновь прикоснусь к её руке, во мне до «красной метки» подскакивал адреналин в крови и зашкаливало кровяное давление. Молотом стучала одна и та же мысль:

«Господи! Пустъ Тамара будет одна в кабинете!»

И вот передо мной ЕЁ кабинет.

Нагловато постучав мощным ключом в дверь, вертухай подождал, когда Тамара откроет:

— Задержанный по статье двести шестой, части первой УК РСФСР, Доценко Виктор Николаевич, доставлен по вашему распоряжению!

— Хорошо! Пусть войдёт! — сказала Тамара, явно сдерживая волнение.

— Мне войти с ним? — поинтересовался сопровождающий, и у меня тут же всё замерло внутри.

— Нет, посидите у кабинета! — услышал я с явным облегчением.

Войдя внутрь, я взглянул на Тамару и увидел в её глазах явное волнение. Нет, не страх, не настороженность, а чисто женское волнение. Волнение, какое испытывает женщина, находясь рядом с мужчиной, к которому она чувствует некое влечение. Может быть, я ошибаюсь и мне всё просто кажется?

Понимая, что времени в обрез и нужно спешить, а у меня даже нет ответа на вопрос, как себя вести с ней, я решился провести «разведку осторожного боя», для чего, не отрывая взгляда от её глаз, завёл руку за спину и осторожно, стараясь не произвести лишнего шума, повернул ключ в замке. Мне пришло в голову, что Тамара специально оставила ключ в замочной скважине, а если нет, то я тут же услышу недовольный голос: «Что вы делаете? Откройте немедленно!»

Я действительно услышал эти слова:

— Что вы делаете, Доценко? Откройте…

Её голос был таким тихим, а в нём звучало столько волнения, что не нужно было никакого переводчика, чтобы понять правильно её состояние:

«Господи, Доценко, ты же знаешь, как у нас мало времени…»

Вероятно, у меня было такое желание в глазах, что, когда я, молча и медленно, шагнул к ней, в глазах Тамары я прочёл нечто напомнившее мне тот самый зачарованный взгляд кролика, когда на него глядит в упор удав.

— Что вы?.. Зачем?.. — чуть слышно прошептала она.

— Я… нет… — лепетал мой язык: я ничего не соображал. — Я совсем не то, что вы думаете… — шептал я, продвигаясь всё ближе и ближе.

— Не нужно… — шептала Тамара, но её глаза кричали совсем о другом.

Наконец я оказался рядом с её огнедышащим телом, мои дрожащие от нетерпения руки осторожно прикоснулись к её бедрам и, словно руки слепого, не желая спугнуть, но испытывая удивительное счастье от неизбежного, как мне казалось, конца, медленно поползли к заветному месту, оценивая по пути, что скрывается под белоснежным медицинским одеянием.

Желание моё было столь сильным, а чувства столь обострёнными, что казалось, я слышу не только все шорохи вокруг, но даже как ровно бьётся сердце вертухая, оставшегося в коридоре.

С огромным трудом сдерживаясь от нетерпения, чтобы не наброситься на девушку, я шептал что-то несуразное, малопонятное, но, как мне казалось, весьма притягательное:

— Тамарочка… ты даже не представляешь, какая ты удивительно прекрасная… Господи, что ты со мной делаешь? — вопрошал я, а она, всё чаще дыша, тихо постанывала, ватно опуская одну руку к моей руке, другой же обнимая меня за плечи.

В этот момент мои руки, тщательно исследуя её бедра поверх бархатистого халата и не ощутив знакомого рельефа трусиков, отвоевывали всё большее пространство, не обращая внимания на не очень упорное сопротивление её руки, которая вроде бы и пыталась помешать исследованиям, но на самом деле ненавязчиво направляла их в нужном направлении. Наконец-то моя рука добралась до края полы халата и ощутила прохладно-гладкую поверхность капрона.

На миг посетила шальная мысль: «Если это колготки, то снимать не буду — порву к чёртовой матери!»

Однако почти тут же пальцы наткнулись на такой знакомый предмет, как резинка от пояса: «deja vu»! И вот уже мои пальцы ощутили бархатистую кожу девушки. Мои ноги чуть подкосились, пальцы одеревенели, замерли, казалось, что я сейчас потеряю сознание.

Вероятно, нечто подобное ощущала и Тамара: её глаза были прикрыты, от прерывистого дыхания внушительная упругая грудь то поднималась, то опускалась — девушка явно находилась в предобморочном состоянии. Казалось, выпусти я её из рук, и она тут же рухнет на пол.

Я совсем потерял голову, утратил способность трезво соображать: в любой момент могли постучать в дверь, и конечно же сразу открыть замок будет невозможно. Начнут стучать настойчивее, возникнут подозрения… Мне-то что, а Тамару, естественно, уволят с работы! Да и мне не «что»…

Много лет спустя в одной колонии произошёл подобный случай. Один заключённый заигрывал с заведующей магазином, в котором отоваривались зэки. Видно, и ей, сорокалетней матери-одиночке, было лестно ухаживание двадцатипятилетнего самца. Короче говоря, всеми правдами и неправдами, не без её участия, парня назначили работать «шнырём» к ней в магазин. Трудно сказать, сколько раз в неделю они занимались эротическими играми, я свечку не держал, да и они были максимально осторожны, всё время закрывая замок на собачку. Магазин был довольно большой, и, находясь на его складе, можно было не услышать, что кто-то стучит в дверь. Этим они и пользовались.

Но однажды отсутствие бдительности подвело их: они забыли опустить собачку и настолько увлеклись своим важным занятием, что не услышали, как тарабанили в дверь. Но на этот раз за дверью оказался не зэк, даже не какой-то там прапорщик: в дверь стучался сам «Старший Кум» — кто ещё не знает, это Начальник оперативной части колонии или тюрьмы.

Поговаривали, что бедных влюблённых кто-то просто-напросто подставил, потому что стучать «Старший Кум» начал сразу ногой, словно не сомневался, с чем он столкнётся. Когда же никто не отозвался, он открыл дверь запасным ключом.

Представляете картинку: на склад вместе с сопровождающим его ДПНК входит «Старший Кум», а там, с задранным на спину подолом, согнувшись в три погибели, стоит мать-одиночка и, постанывая от удовольствия, двигает внушительной попой взад-вперёд. Можно только догадываться, что ожидало эту бедную женщину.

Тем более, как поговаривали, в своё время она отказалась лечь в постель с этим самым «Старшим Кумом». Нужно отдать должное мгновенной женской сообразительности: в момент появления непрошеных гостей женщина случайно увидела их отражение в до блеска начищенном никелированном чайнике и, недолго думая, во весь голос завопила:

— Помогите, насилуют!

При всем при этом, однако, не прекратила своих телодвижений — картинка не для слабонервных.

Закончилось всё печально, но в основном пострадал только бедный парень: его «крутанули» по сто семнадцатой статье УК РСФСР (статья за изнасилование). К его семи годам за разбой добавили ещё шесть и отправили на другую зону, а женщину, учитывая, что она мать-одиночка, не подвели под статью, но тоже перевели на другую зону и на другую должность…

Представляете, что могло меня ожидать, начни кто стучать в дверь санчасти? Но, видимо, мой ангел-хранитель в тот день не отвлёкся… Не в силах более сдерживаться, я распахнул халат, обнаружил, что на девушке нет трусиков, и понял, что Тамара меня ждала. С огромным трудом сдерживая себя, чтобы на неё не наброситься, нежно провёл пальцем между её нижними губками, и они мгновенно источились нетерпеливым соком. Она томно простонала и задвигала бедрами из стороны в сторону, призывая меня к более решительным действиям.

Осторожно, чтобы не смахнуть что-нибудь со стола, я опрокинул Тамару на спину, спустил штаны одновременно с трусами на кафельный пол, выпустил на волю своего «ясного сокола», который не стал церемониться и, расправив крылья, со всего маху влетел в чувственную пещеру, а я судорожно высвободил на волю её красивую грудь. Каким-то чудом, а может быть, и ангел-хранитель подсказал, буквально за секунду до нашего безумного поступка я плотно зажал ей рот, и она тут же громко застонала. Если бы не я, её крик подвёл бы нас под монастырь.

После четырёх месяцев воздержания желание было столь сильным, что моему «ясному соколу» хватило нескольких взмахов крыльями, чтобы выплеснуться мощным потоком любовного эликсира. По всей видимости, и Тамара была готова к такому повороту: буквально через секунду её страстный нектар вырвался на свободу и устремился навстречу моему потоку. Они столкнулись, смешались в нетерпении, я впился губами в её твёрдый розовый сосочек и, обессиленный, замер, словно из меня, как из воздушного шарика, вышел весь воздух.

— А ведь ты, Витюша, так меня и не узнал, — тихо прошептала Тамара, ласково гладя наманикюренными пальчиками мою бритую голову.

— Разве мы знакомы? — удивлённо проговорил я, с трудом отрывая голову от её груди: чувство стыда мигом прокатилось по телу, и лицо моё залилось краской.

— Да и как можно было запомнить глупую девчонку, когда вокруг было столько красивых девушек? — Тамара мило рассмеялась.

— Господи, не томи! — взмолился я.

— Пицунда… море… яркое южное солнце… — перечисляла Тамара, пытаясь направить мои мысли…

В Пицунде я был всего один раз в спортивном лагере МГУ. Я окунулся в воспоминания, и тут передо мною действительно возник образ не очень складной девочки с огромными голубыми глазами. Я вспомнил её, в то время я пытался ухаживать за её сестрёнкой, но мои попытки не привели к какому-то конкретному результату, остались лишь воспоминания от её прекрасной фигурки и нежного аромата чувственных губ:

— Я встречался с твоей сестрёнкой, Наташей, кажется?

— Я же тогда влюбилась в тебя без памяти! — призналась Тамара. — Как же я завидовала Наташке!

— Нашла чему завидовать — у нас же с ней ничего не было! — с грустью заметил я.

— Я знаю… Ну и дура она: всех пацанов за нос водила, а сейчас осталась одна с двумя детьми на руках.

— Ты даже не можешь себе представить, как я рад тебя опять встретить! — тихо проговорил я и на этот раз страстно впился в её губы.

Тамара вновь застонала в сладостной истоме, затем обхватила моего «ясного сокола» и требовательно направила его полёт снова в свои недра, нетерпеливо изнывающие в томительном ожидании. И снова мы вознеслись в любовном вихре, но на этот раз мой «сокол» был неутомим, и ей пришлось излиться своим нектаром несколько раз, прежде чем он смилостивился над ней и выдал ей свой эликсир:

— Да… да… да… милый… родной мой… — шептали её губы, а её нежные пальчики порхали по моей спине.

Когда всё закончилось, Тамара спустилась со стола и благодарно коснулась губами моего «ясного сокола».

— Спасибо тебе, милый, я никогда не испытывала ничего подобного!

Быстро приведя себя в порядок, мы обняли друг друга так нежно и ласково, словно знали, что больше никогда не увидимся.

— Когда ты снова меня вызовешь? — спросил я, губами прикасаясь к её уху.

— Боже, что ты делаешь? — томно постанывая, прошептала Тамара. — Ну перестань, а то твой страж что-нибудь заподозрит. Моя смена послезавтра…

— Кстати, что ты ему сказала? — кивнул я на дверь.

— Что у тебя, похоже, гипертонический криз, а может быть, и отравление… Температуру нужно замерить, давление, клизму сделать…

— Клизму? — Я поморщился.

— И не мечтай! — Она усмехнулась, достала из сейфа какой-то флакон, высыпала из него с десяток таблеток, потом вытащила из стола пачку каких-то желудочных таблеток, высыпала их на стол, вместо них положила те, что достала из сейфа, и сунула мне в карман.

— Что это?

— Эфедрин… Насколько мне известно, за каждую таблетку можно пачку «Столичных» выменять. А это съешь здесь. — Она протянула мне пару домашних пирожков с мясом.

Ничего вкуснее я не ел ни до, ни после, во всяком случае, мне тогда так показалось…

Вернувшись в камеру, я стал с нетерпением ожидать, когда наступит послезавтра, но… Недаром говорится: человек полагает, а Бог располагает…

Наступило послезавтра, и меня ранним утром выдернули на этап…

Однако вернёмся в тот далёкий день, когда я впервые очутился в камере, где пришлось коротать долгие месяцы…

Наблюдая за суетой вокруг моей пачки сигарет, отданной «на общак», я довольно скоро уснул: день был так перенасыщен событиями, что организму требовался отдых.

Проснулся я от громкого лязганья замка в двери, после чего откинулась «кормушка» и зычный голос громко оповестил:

— Проверка!

Обитатели камеры попрыгивали с нар и выстроились в проходе в две шеренги лицом друг к другу. Распахнулась дверь, и в камеру вошли два вертухая с дежурным корпусным, держащим в руках пластиковую доску с фамилиями, находившихся в нашей камере. Он принялся их выкрикивать, после чего обладатель названной фамилии должен был сделать шаг вперед, назвать своё имя, отчество и статью, по которой он содержится под стражей, и вернуться назад.

Сия процедура проходила для меня впервые, и я, видно, спросонья допустил некий ляп, чем развеселил не только соратников по камере, но и сопровождающих угрюмого дежурного корпусного вертухаев:

— Артёмов!

— Я! — Вызванный сделал шаг вперед и продолжил: — Юрий Иванович, двести девятая, часть первая…

— Васильев!

— Я! — Шаг вперед. — Антон Григорьевич, восемьдесят восьмая, часть вторая…

— Доценко!

— Виктор Николаевич, двести шестая, часть первая, — доложил я, после чего сделал шаг вперед и добавил: — Здесь!

— А куда ты, на фуй, денешься с подводной лодки! — проговорил с очевидным сарказмом корпусной.

Все громко рассмеялись, по достоинству оценив шутку корпусного, угрюмость которого мгновенно прошла, и после проверки он даже снизошел к редкому для него вопросу:

— Есть ли у кого просьбы? — После чего внимательно записал, что в камере кончилась бумага и нет чёрных ниток, затем, забрав письма и заявления, вышел.

Все разбрелись по своим местам, а игроки вернулись к неоконченным играм. Сначала я подошел к шахматистам, но вскоре понял, что они играют весьма слабо, и переключился на тех, кто использовал костяшки домино для какой-то незнакомой игры.

— Значит, «баклан»? — спросил один из играющих, тот самый длинноногий парень лет тридцати, который, как мне показалось, держал в этой «хате» мазу.

Я уже знал, что «баклан» — это тот, кого раскручивают по статье о хулиганстве. И в этом определении нет ничего обидного, тем не менее лично для меня это слово имело некий ехидный оттенок.

(Почему-то сразу вспомнилось проживание на Сахалине, где часто встречались птицы, похожие на чаек, но это были не чайки, а бакланы, или, как их называли, «морские вороны», прожорливые, наглые твари, которые всё время копались в помойке), и мне совсем не хотелось отвечать улыбкой на попытку незнакомца пошутить.

— И что? — не очень дружелюбно спросил я.

— Ничего, просто уточняю… — пояснил длинноногий. — «Объебон» уже всучили?

— Какой «объебон»? — не понял я.

— Ты что, по первой ходке?

— По первой… — Я был настороже и готов был взорваться в любую минуту.

— «Объебон» — это обвинительное заключение… — спокойно пояснил тот.

— Нет, пока не всучили, — спуская пары, сказал я, отметив про себя необъятное богатство «могучего русского языка».

Прошу прощения у моих Читателей, но я вынужден отвлечься от воспоминаний: только что позвонил мой братишка — Андрей Ростовский и сообщил о трагическом происшествии. Несколько часов назад погиб в автомобильной катастрофе Дато Ушба, известный в криминальных кругах «Вор в законе». Погиб недалеко от дома Ростовского, к которому ехал в гости.

Для тех, кто не читал один из последних моих романов, в котором я достаточно подробно написал об этом человеке, кратко расскажу его историю…

«Отец Давида, или, как его звали близкие, Дато, Тенгиз был „Вором в законе", и его погоняло тоже было Ушба. Он погиб в автомобильной катастрофе в тридцать три года, то есть в возрасте Христа, когда маленькому Дато ещё не исполнилось и пяти лет. Прекрасная Динара, его мать, приняла решение не предавать тело мужа земле: она забальзамировала его и поместила в выстроенный на местном кладбище самый большой мавзолей. Более тринадцати (!) лет Динара ухаживала за телом любимого мужа, ежедневно обмывала его, всё время переодевала, следила за сохранностью, смазывала специальными мазями и благовониями, пока не вспыхнула межнациональная война, во время которой тело её покойного мужа выкрали недруги и потребовали за него большой денежный выкуп.

Дато, сын покойного, поклялся отомстить виновным в этом тяжком святотатстве и вернуть тело отца без какого-либо выкупа. Он выполнил свою клятву, и виновные в похищении скоро были наказаны. Но тело Тенгиза сильно пострадало, и Динара решила всё-таки предать его земле.

Вскоре на молодого Дато „надели шапку Вора", то есть „короновали" в „Вора в законе". И он взял себе в память об отце его воровское погоняло — Ушба.

Шесть лет не дожил Дато до возраста Христа, и тоже, как отец, погиб в автомобильной катастрофе. Как тут не вспомнить о народном поверье, что имя человека, умершего не своей смертью, несёт за собой и его судьбу.

Хоронили Дато Ушбу на родине, но перед отправкой из Москвы для поминовения и последнего прощания привезли его в церковь на Грузинском Валу. Более полутора тысяч человек, среди которых были и сорок „Воров в законе", приехали из разных городов страны, чтобы проводить в последний путъуважаемого ими погибшего…

Когда вместе с Ростовским, его женой Ксюшей и ребятами из его команды мы вошли в церковь, то были оглушены душераздирающими причитаниями несчастной Динары, матери погибшего, совсем поседевшей от безутешного горя.

Казалось, эти крики могут поднять даже из гроба, но Ушба лежал в богатом красивом гробу спокойно и безмятежно, своим видом словно говоря всем, что все земные тревоги и переживания его уже не касаются: он перешёл в иное измерение, называемое Вечность.

Комок подкатывал к горлу, когда жена погибшего Дато Ушбы по имени Леся подносила к гробу его полуторагодовалую дочку с красивым именем Софико, до которой ещё и не доходило, что она в последний раз видит своего отца. Но стенания бабушки, слёзы присутствующих и обстановка вокруг внушили тревогу этой маленькой девочке, и мокрые глаза её были совсем по-взрослому грустны и печальны.

Увидев меня, Динара, сидя на ковре в окружении своих родственников, разрыдалась ещё больше и громко воскликнула:

— Витюша, дорогой мой Датико всегда носил с собой твою книгу. Он очень любил тебя… — Она горько расплакалась.

Я преклонил перед ней колени, обнял её за плечи и со слезами на глазах почему-то прошептал ей на ухо не совсем то, что хотел:

— Видно, Всевышнему стало скучно. И он решил призвать к себе лучших из нас. Держись, дорогая Динара, сейчас Датико гораздо лучше, чем нам, грешным…

Не знаю, что больше подействовало на Динару — мои странные слова или умиротворяющий голос, — но она вдруг отстранилась, не выпуская мои плечи из своих рук, несколько мгновений смотрела, не моргая, мне в глаза, потом с тихой печалью прошептала:

— Спасибо тебе, Витюша…

Я так и не понял до сих пор, за что в тот момент поблагодарила меня несчастная Динара. За попытку успокоить, за моё отношение к её сыну или за то, что я написал правду о самых близких и любимых её мужчинах — супруге и сыне, носивших одно воровское имя Ушба и принявших одинаковую судьбу от Всевышнего.

Помню, что тогда я хотел спросить её об этом, но отвлёкся, заметив некоторое движение при входе в церковь: двое молодых парней тянули какую-то нить к гробу погибшего.

Позднее я поинтересовался, для чего это делалось. И мне пояснили. Оказывается, у кавказских народов существует такой обычай: от места гибели человека до самого гроба, выставленного в церкви для прощания, тянут нить для того, чтобы душа, испуганная неожиданной смертью, не потерялась и нашла путь к своему телу…»

Здесь я должен поведать ещё одну удивительно печальную историю, приключившуюся одновременно с гибелью Ушбы.

Я ещё расскажу о начальнике турбазы «Боровое» — Виталии Чмеруке и о том, как моя жена Наташа с дочкой Юленькой отдыхала прошлым летом на этой турбазе…

«В тот печальный день я, попрощавшись в церкви с Ушбой, отправился за город к моим девочкам, но перед этим, как и всегда, позвонил на мобильник Виталию, чтобы предупредить о своём приезде. Полковник отозвался сразу и сказал, что не сможет меня встретить, так как приедет чуть позднее: находится на похоронах жены своего близкого приятеля.

Я удивился такому странному совпадению, но расспрашивать подробнее не счёл тактичным и уместным. Как же я удивился, когда Валентина, жена полковника, рассказала, что женщина, которую хоронил Виталий, погибла в автомобильной катастрофе, находясь за рулём своей машины, а её муж-генерал, приятель Виталия, был в тот момент рядом и сейчас находится в реанимации. Здесь я уже не удержался от вопросов. И с ужасом узнал, что мы с Виталием, оказывается, хоронили двух людей, погибших в одной и той же катастрофе, но находившихся в разных машинах.

Придумай я нечто в этом духе для одной из своих историй, сказали бы, что в жизни такое невозможно, а оно произошло на самом деле. Кто-то из Великих людей заметил, что рассказ о реальном событии звучит гораздо менее правдоподобно и много страшнее, чем выдуманная автором фантазия…»

— Как залетел-то? — продолжил свои расспросы длинноногий «Авторитет» нашей камеры, играющий за столом.

— А-а… — Я махнул рукой. Мне не очень-то хотелось распространяться о том, как попался на драке, — вроде бы и пострадавший, а сам сижу под следствием, и я рассказал ему часть правды: — Сидели в кафешке с девчонками, праздновали, а кое-кто из посетителей решил проверить, что прочнее — моя голова или винная бутылка.

— И как? — заинтересовался тот.

— Голова выдержала, а бутылка вдребезги… — с некоторой грустью усмехнулся я.

— А потом? — не унимался мой въедливый незнакомец.

— А потом, смахнув с лица кровь и собрав всю волю в кулак, я со всей силы засандалил этой сволочи между глаз.

— А дальше?

— А дальше… — Честно говоря, меня уже начали доставать эти расспросы, но пришлось ответить: — Руки в ноги и бежать вниз по лестнице…

— За ним?

— Нет, от них. — Я снова усмехнулся и пояснил: — Их четверо, а я — один…

— А вот это правильно! — неожиданно согласился тот.

Напряжённое внимание на лицах слушающих разгладилось, и все облегчённо вздохнули, словно действительно переживали за меня, а мой дотошный собеседник протянул мне руку.

— Кешка-Рысь, — произнёс он многозначительно.

— А я просто Виктор, — улыбнулся про себя и ответил крепким рукопожатием.

— Слушай, что-то я не понимаю: за что ты сидишь? — вдруг удивился Кешка-Рысь. — Вроде сам пострадавший… — Он пожал плечами. — Или это твоя версия?

— Не моя, а так было на самом деле! — Мои нервы вновь начали «пружинить».

— А следак чё лепит?

— Говорит, что я зачинщик драки… То есть всё перевернул с ног на голову…

— Они это могут. Видно, те забашляли следаку, тот и перевернул всё для их интереса. — Он понимающе вздохнул и ехидно спросил: — А кроме того, что боксировал в ресторанах, чем ещё на воле занимался?

— Режиссурой… — не сразу ответил я.

— Ты — режиссёр? — недоверчиво переспросил Кешка-Рысь.

— Режиссёр! И что? — Я недовольно прищурился.

— Да так, ничего. Просто впервые вижу перед собой и разговариваю с режиссёром… — как бы примирительно пояснил тот. — А ты какой режиссёр?

— В смысле? — не понял я.

— Ну… там… в театре, что ли, или?..

— Или… в кино…

— В кино? Да брось ты! — вновь засомневался мой собеседник.

— Хоть брось, хоть подними! В кино! — Я недоуменно пожал плечами, не понимая, чего здесь такого необычного.

— Вот умора! Оказывается, и киношников тоже сажают… — Кешка-Рысь заразительно рассмеялся, и его смех подхватили все сидящие рядом. — Ну, что ж, был «просто Виктор», а будешь теперь «Витька-Режиссёр».

Вот тебе и кликуха! Чем плоха? Так что с тебя пайка сахара причитается!

Я подозрительно уставился на него, ожидая какого-нибудь подвоха.

— Или кликуха тебе не по нраву? — Он прищурился.

— Да нет, вроде ничего… — пожал я плечами и взглянул в глаза рядом сидящих.

Взгляды были спокойные, не насмешливые, а значит, мой визави в самом деле не держал камня за пазухой и плата за кличку — обычное дело.

В этот момент раздался глухой стук в дверь камеры.

— Наша мамка пришла, молочка принесла! — весело воскликнул молодой чернявый парень.

Его левая рука была исковеркана какой-то травмой, а может быть, даже, скорее всего, болезнью, потому она была намного короче правой и сильно усохшей, чем-то напоминая ощипанное птичье крыло.

Позднее выяснилось, что это был выборный дежурный по нашей камере, так называемый «шнырь». В его обязанности входило убирать и мыть камеру, раздавать пайки хлеба и сахара, а также во время завтрака, обеда и ужина получать у «баландёра» ложки, как говорилось ранее, именуемые «вёслами», и после кормления сдавать их, отчитываясь за каждую. За эту работу по камере он получал с каждого обитателя по полкусочка сахара-рафинада и жил довольно сносно, меняя сахар на всё, что ему приглянется, вплоть до одежды. За повреждённую руку, напоминавшую птичье крыло, ему и присвоили кличку «Крылатый».

Здесь необходимо пояснить, что в описываемые Автором времена не было такого понятия, как погоняло, как сейчас, тогда это называли кличкой или прозвищем. Чаще — кличкой, кликухой…

На призыв Крылатого возле кормушки выстроилась очередь, а верхушка камеры, так называемые шерстяные, расселась за столом.

Когда «шнырь» раздал пайки хлеба и сахар — по три с половиной кусочка, — я подошёл к Кешке и протянул ему сахар. Он взял три целых кусочка, а половинку оставил мне.

— Это хорошо, Режиссёр, что долг отдаёшь сразу, — одобрительно проговорил он.

— Я вообще не люблю быть должником, — сказал я и пошёл за своей порцией каши к «кормушке»: в этот день раздавали перловку, отдающую не очень съедобной синевой.

Пристроившись на своём «вертолёте», я быстро разделался с кашей, а суточную пайку хлеба, завязав в узелок, сооружённый из прихваченной из дому майки, положил под подушку и снова попытался уснуть.

Не успел закрыть глаза, как мгновенно попал в царство Морфея. И приснилось мне…

«…события ТОГО ДНЯ, рокового дня — десятого мая. Передо мною возникли такие яркие видения, словно всё это происходило наяву, но происходящее я видел как бы со стороны.

Я пытался, даже во сне, сосредоточиться на встрече с генералом Фёдоровым, но передо мною, словно о чём-то напоминая, калейдоскопом возникали картинки, непосредственно связанные с участниками событий в кафе „Печора". Чаще всего появлялось лицо того парня, который ударил меня бутылкой. Мозг настойчиво выдавал его, словно действительно пытался что-то подсказать. Но что? Даже во сне я чувствовал, как напрягаются мои мышцы, как лихорадочно работает мозг, пытаясь найти ответ на этот вопрос.

И когда пришло отчаяние и стало казаться, что все мои попытки тщетны, банк памяти вытащил из самых дальних своих уголков неожиданную картинку: при выходе из гостиницы „Россия" после встречи с генералом Фёдоровым я едва не столкнулся с этим парнем. Он явно следил за мною. Это не могло быть обыкновенным совпадением. Более того, сейчас, во сне, мне показалось, что его лицо я видел и раньше.

Зацепившись за эту подсказку, мозг заработал с ещё большим рвением, что вскоре принесло результаты. Я действительно вспомнил, откуда мне знакомо это лицо: именно он был среди тех, кто навещал меня в Ленинграде и производил обыск!..»

Глава 5

Бутырские будни

Здесь люди разные сидят:

Кто без вины, кто виноват…

Тем, кто на воле, не понять,

Что происходит в казематах!

Здесь сильный прав! Любовь — сплошные страсти!

Татуировок разных — пошлый Эрмитаж,

Гнуснейших анекдотов злые басни…

Жизнь уголовная: обманчивый мираж!..

Мой короткий беспокойный сон был прерван самым неожиданным образом:

«…зачинщик злополучной драки в кафе, тот самый парень, которого я впервые увидел на своей ленинградской квартире, уставился на меня и довольно грубо сказал:

— На прогулку!

— На какую прогулку? — удивлённо переспросил я.

— На прогулку! — заорал он во весь голос и…»

…я открыл глаза. Дверь в камеру была отворена настежь, и почти все мои сокамерники выходили и выстраивались «в продоле» — именно так называли в Бутырке огромный коридор между камерами. Оказывается, для нашего корпуса наступило время часовой прогулки в прогулочных двориках.

Прогулочные дворики располагались на самом верхнем этаже Бутырки. Они были примерно такими же, как и камеры, но без бетонного потолка, который заменяли прочные железные решётки, а единственным предметом «мебели» была небольшая скамейка посередине с железными ножками, залитыми в бетонный пол. Сквозь потолочную решётку видно синее небо, в самом центре Бутырской тюрьмы можно рассмотреть обзорную вышку, из которой велось наблюдение за всеми прогулочными двориками. В четырёх углах тоже возвышались вышки с вооружёнными солдатами, а по краю стен по специальным деревянным дорожкам прохаживался дежурный сержант, наблюдавший за гуляющими сидельцами совсем рядом.

Почему-то так получалось, что во время прогулки нашей камеры по краю стены ходил один и тот же сержант: толстый, добродушный, с постоянной улыбкой на большом лице. В то время я не очень разбирался в национальностях и не мог понять, на кого он похож: на узбека, таджика или татарина. Как только не обзывали его обитатели Бутырской тюрьмы: и «чукчей, и абреком, и чучмеком», но он нисколько не обижался, продолжая щериться во весь свой щербатый рот, обнажая мелкие, жёлтые от табака зубы.

При вести о том, что камеру ведут на прогулку, лица многих сокамерников осветились улыбкой: они радовались возможности подышать свежим воздухом, порезвиться «на природе» и увидеть настоящую «волю» — кусочек синего неба.

С удивлением я услышал, как кто-то крикнул:

— Крылатый, мяч захвати!

«Ничего себе, — подумал я, — даже мячу них есть!»

Надо заметить, что не все однозначно отнеслись к такому законному мероприятию, как прогулка: человек пять остались в камере. Кстати, в российских тюрьмах существует неписаное правило, по которому разрешается оставлять в камере во время прогулки не менее трёх человек. Мне кажется, что одного не оставляют, чтобы предотвратить попытку суицида, а двоих — чтобы не случилось какого-нибудь происшествия сексуального характера. Можно подумать, что присутствие свидетеля кого-то остановит…

Построив в две шеренги, нас торопливо пересчитал корпусной дежурный и объявил количество сопровождающему прапорщику, который и повёл нас к месту прогулки. Замыкал колонну напарник прапорщика. Пройдя несколько лестничных пролётов, вскоре мы оказались в помещении метров пять шириной и десять длиной.

Едва дверь за нами захлопнулась, знакомый голос выкрикнул:

— Крылатый, где мяч?

Ожидая увидеть нечто резиновое и надувное, я с трудом удержался от смеха, увидев «мяч». Он оказался обыкновенным небольшим мешочком, сшитым из кусочков матрасовки, набитым различными тряпками и зашитым крупными стёжками. Ни с кем пока не сблизившись, я стоял в сторонке и лениво наблюдал за игрой, мысленно повторяя стихи, возникшие как бы сами собой после первой ночи, проведённой в Бутырской тюрьме.

Назвал я это стихотворение:

Терпению предел

Ох, лампы, эти тусклые лампы!

Не сомкнуть на минуту глаз…

На подмостки бездушной рампы

Меня бросил судьбы Указ!

А по камере, словно волки в клетке,

Шагом топчутся вдоль и вширь.

Волчьи взгляды, зрачки-иголки:

Сумасбродный, бездушный мир…

Как охота завыть по-волчьи,

Перегрызть свои вены вдрызг,

Чтобы тёплой июньской ночью

Хлынул ливень кровавых брызг!

Как охота мне, как охота

Ощутить автомата дрожь,

Захлебнуться кровавой икотой,

Поломаться, как в поле рожь!

Я хочу, чтоб отравленной кровью

Прохрипело бы горло: «Прощай!»

Над моей несчастной любовью

Ты не смейся, весёлый май!..

Мою «поэтическую музу» прогнал ехидный вопрос:

— Послушай, Режиссёр, а ты не хочешь мяч погонять? Или ты только боксом увлекался на свободе?

Я вернулся с поэтического Олимпа на грешную землю и увидел перед собой Кешку-Рыся:

— Не только… — возразил я и опрометчиво согласился.

Опрометчиво потому, что если предположить, что до этого дня они действительно играли в прообраз той игры, которая в настоящее время называется мини-футболом, то вполне возможно, что в тот день игра была объявлена исключительно для того, чтобы проверить меня «на вшивость». Не буду перечислять все подлянки, которые устраивали мне игроки противной стороны и «товарищи» по команде: всё было подчинено тому, чтобы именно я испытал на собственной шкуре, что значит быть «мячом».

Трудно представить, что было бы с моими ногами и телом, если бы я в своё время не окончил спортивную школу и не имел бы хорошей физической подготовки. Но она-то, слава богу, была! И после нескольких минут силового давления на меня с обеих сторон, во время которого мне удавалось не только избегать столкновений и ударов, но и направлять их усилия друг на друга, противники и игроки моей команды постепенно так увлеклись самой игрой, что забыли про договорённость и начали играть в нормальный мини-футбол.

Силовых столкновений было много, как и нарушений, тем не менее игра в «футбол» оказалась очень азартной, и я получил истинное удовольствие, тем более что наша команда выиграла с перевесом в один мяч.

Мы так увлеклись игрой, что очнулись лишь тогда, когда раздался зычный голос дежурного вертухая:

— Построились!

По пути в камеру Кешка-Рысь одобрительно заметил:

— А ты вроде ничего пацан…

Впрочем, после ТОЙ прогулки, как меня ни уговаривали, я больше не играл в «футбол» и использовал прогулочный час для интенсивной разминки на воздухе, а по утрам регулярно посвящал несколько минут физзарядке. Первое время застоявшиеся мышцы сильно болели, всё тело ломало, а по лицу и спине бежали обильные струйки пота. Но постепенно мышцы, регулярно снабжаемые свежей кровью и кислородом, наполнялись силой, становились эластичными и упругими.

Сначала со всех сторон раздавались ехидные реплики, но я не обращал на них внимания, спокойно продолжая заниматься своим делом, и вскоре от меня отстали. Все настолько привыкли к моим занятиям, что однажды, когда я простудился и решил сделать перерыв, ко мне тут же подошёл один из тех, кто больше всего ехидничал, и с явной тревогой поинтересовался, почему я не тренируюсь…

Незаметно пролетело несколько дней, мало чем отличавшихся друг от друга. Правда, одного моего сокамерника, лежавшего на втором ярусе, вызвали из камеры «с вещами». Вызов с вещами в отличие от «слегка» означал, что он уже не вернётся в камеру. Это могло быть только в трёх случаях: либо после Суда тебя отправляют в Краснопресненскую, то есть в пересыльную тюрьму, либо вывозят в другой город по вновь открывшимся обстоятельствам о совершенных ранее преступлениях, либо, что почти невероятно, освобождение.

Я воспользовался тем, что осуждённого вызвали «с вещами», и тут же перебрался на его место. Рядом со мною оказался тот самый Юра, который давно привлёк моё внимание своим невозмутимым спокойствием: никогда ни во что не вмешивался, почти всё время молчал, а если и говорил, то только тогда, когда к нему кто-то обращался с вопросом, но отвечал односложно — «да», «нет». В Бутырке он «парился», как я писал ранее, по обвинению в хищении государственной собственности в особо крупных размерах. То есть к криминальному миру не имел никакого отношения и с «семьей» Кешки-Рыси не «кентовался», тем не менее за столом имел своё постоянное место. Позднее я понял почему: он был «старожилом» камеры.

В один из вялотекущих дней Кешка-Рысь объявил после возращения с прогулки:

— Жулики! Сегодня перед ужином проведём «Олимпийские игры»! Для определения чемпиона нашей камеры! Победитель в каждом виде состязаний будет награждён тремя пайками сахара, а абсолютный чемпион получит десять пайков сахара, и для этого каждый должен выделить по одному куску!

Все довольно загалдели, заохали, некоторые даже зааплодировали и дружно принялись сдавать шнырю свою долю. Нужно заметить, что и я принял это сообщение не без энтузиазма — хотелось размяться. Но в этот момент я услышал тихий шёпот Юрия, моего соседа по шконке.

— Не вздумай подписаться в эту «олимпиаду»! — чуть слышно проговорил он.

— Почему? — удивился я.

— Только это между нами, — предупредил Юрий.

— Разумеется, — заверил я.

— Кешка под тебя копает, и я нисколько не удивлюсь, что эти «игры» он затеял только для того, чтобы тебя на чём-нибудь подловить!

— Что ж, спасибо, буду иметь в виду, — ответил я, с трудом сохраняя спокойствие.

К этому времени я уже был наслышан о всевозможных тюремных играх и не слишком заволновался после предупреждения своего соседа, однако сразу же обратил внимание на насмешливые взгляды «шерстяных» из «семьи» Кешки.

«Что ж, хорошо смеется тот, кто смеётся последним!» — не без злости подумал я.

Незадолго до ужина Кешка объявил:

— Первый вид нашей олимпиады — бег в мешках! Участвуют все новички! Правила простые: все участники выстраиваются в линию у стола и бегут в мешках до двери, последний выбывает, а победители снова встают к столу и снова бегут, пока не останется финальная двойка!

К счастью, насчёт этой игры меня ещё в «отстойнике» просветил Константин, и потому я знал, чем должно закончиться подобное состязание: всё подстроят так, чтобы в финале обязательно оказался новичок, то есть в данном случае я, с кем-либо из приближённых к Кешке-Рыси парней, причём тот наверняка будет достаточно хлипкого телосложения. А потом последует некоторое изменение в правилах: объявят, что финальная двойка должна бежать с мешком на голове.

Далее всё пройдёт по отработанной схеме: чтобы у новичка не покатила измена, то есть не появились какие-нибудь сомнения, мешок надевали сначала доверенному «финалисту». Потом на голову новичку, но в тот же момент первый моментально должен сбросить с себя свою матрасовку, а новичка перевернут с ног на голову и вольют в его мешковину заранее приготовленный тазик с водой.

Представляете ситуацию? Довольно узкая матрасов-ка, да ещё и с водой — тут и захлебнуться немудрено.

Новичков в камере, считая меня, было четверо, и когда трое новичков и четыре сидельца Кешки выстроились у стола, Кешка повернулся ко мне:

— Ну а ты что ж, Режиссёр, не выходишь? Мандраж заел и яйца щемит, что ли?

— Да нет, не мандраж, просто не люблю… бег в мешках: слишком «умное» для меня состязание, — как можно увереннее ответил я с некоторой иронией. Отлично понимая, что он не отстанет, пока не уговорит меня участвовать, я, тщательно обдумывая каждое слово, спокойно спросил: — Или что, ваша «олимпиада», как у ментов, добровольная, но принудительная? — То есть вроде бы и ничего обидного не сказал, но и уговаривать меня после таких слов ему явно не захотелось, однако улыбка с его лица моментально стерлась.

— Хозяин — барин! — нервно прищурился Кешка-Рысь и повернулся к «судье». — Начинай соревнования! — с явным недовольством бросил он.

Всё шло вроде бы по правилам, и вскоре в финал действительно вышли один из новичков и тщедушный паренёк лет двадцати — суетливая, сующая всюду свой длинный нос «шестёрка» Кешки-Рыси.

Тут-то я и заметил, как шнырь наполняет тазик водой, и хотел уже вступиться за новичка, но Юрий, словно почувствовав мой порыв, осторожно сжал моё плечо рукой.

— Не ввязывайся, Режиссёр! — чуть слышно прошептал он. — Кешка только и ждёт, когда ты во что-нибудь вмешаешься.

Немного поразмыслив, я решил, что Юрий прав и мне не стоит рисковать из-за незнакомого парня. Кроме того, оставалась надежда, что всё кончится для него благополучно, а он получит своеобразный урок, после которого вряд ли захочет пускаться в какие-либо тюремные игры.

В финале его действительно перевернули вверх тормашками, влили в матрасовку полный тазик воды и отпустили. Он долго пытался выбраться из мокрого плена и едва не захлебнулся, тем не менее никто даже не попытался ему помочь, а когда наконец несчастный сумел освободиться, то долго ещё откашливался. Все вокруг веселились и хохотали, что ещё больше меня разозлило. Моё настроение моментально зафиксировал Кешка-Рысь.

Нагло уставившись на меня, он объявил «спортсменам» на всю камеру, явно делая мне вызов:

— Следующий вид нашей олимпиады — «перетягивание на палках». — Кешка-Рысь с усмешкой смотрел мне в глаза. — Ну что, Режиссёр, в этом соревновании не ум, а сила нужна… или вновь отговорку найдёшь?

— Ну что ж, давай попробуем… с тобой! — Я по-своему принял его вызов.

— Нет уж, у нас с тобой разные весовые категории. За меня с тобой потягается мой дружбан Сеня! — кивнул он в сторону кряжистого парня.

Это был угрюмый парень, голоса которого почти никто не слышал: тот всегда и всё делал молча, безропотно выполняя любые приказания верховодилы. За что Кешка-Рысь регулярно подкармливал этого здоровячка: тюремной баланды явно не хватало для его добрых семи пудов живого веса.

— Может, слабо? — вновь осклабился Кешка-Рысь.

— Почему слабо? Попробую…

Об этом «состязании» Костя мне тоже успел рассказать. Правила были просты и примитивны: соперники усаживались друг против друга, сгибали ноги в коленях и упирались стопами, после чего брались за ручку от швабры и по сигналу «судьи» начинали тянуть на себя, пытаясь оторвать противника от пола. Как только кому-то это удавалось, он сразу становился победителем. Но здесь-то новичка и ожидал подвох: стоило ему оторвать задницу от пола, как ему тут же подставляли тазик с водой, а его соперник моментально отпускал палку, и новичок плюхался задом в воду.

Это было не так опасно для здоровья, как «бег в мешках», но мне вовсе не хотелось оказаться в столь глупом положении, да ещё и мокрым, ради веселья тюремной публики, и потому я собрался сыграть по собственным правилам.

Едва я ухватился за палку, как сразу понял, что мне вряд ли светит справиться с этим деревенским битюгом. Тем не менее несколько секунд я изо всех сил сопротивлялся бугаю, вкладывая всю свою злость в принципиальный поединок. Однако, согласившись на него, я совсем позабыл о моем треснутом ребре, которое вскоре дало о себе знать, и от острой боли я машинально разжал пальцы. Не ожидавший такого вероломства с моей стороны танкообразный соперник резко откинулся назад и довольно ощутимо хрястнулся затылком о кафельный пол.

— Твою мать, — деловито матюгнулся я, — руки вспотели! Давай повторим! — как ни в чём не бывало, предложил я своему мощному противнику.

Не тут-то было: тот, потирая моментально вскочившую на затылке шишку, наотрез отказался, молча помотав своей разбитой тыквой.

Тем временем краем глаза я заметил, как за моей спиной быстро убрали тазик с водой.

— Ладно, будем считать, что ничья, — нашёлся Кешка-Рысь, — и весь сахар поделим между тремя: победителем первого состязания и между вами!

Можно было только догадываться, скольких сил стоило Кешке его мнимое спокойствие, и я это оценил по достоинству.

— Свою долю я отдаю на «общак», — нейтральным тоном сообщил я.

— Имеешь право! — Кешка как-то странно, с любопытством несколько секунд смотрел на меня, словно что-то определяя для себя, и наверняка решил, что вовсе не собирается останавливаться на этой «ничьей», после чего повернулся к своей «команде»: — Что, забацаем в «терц», братишки?

Стоило Кешке-Рыси оставить меня в покое, как все, словно по команде, мигом потеряли ко мне интерес и разбрелись по своим местам. За столом продолжились настольные игры, а я согласился сыграть партийку в шахматы с одним молодым парнем. Он играл довольно слабо и быстро получил мат. В этот момент я заметил, как возле другого парня за столом собрались несколько человек, а он каждому что-то рассказывает, раскладывая костяшки домино.

Подойдя поближе, я понял, что этот парень «гадает на срок», раскладывая каждому желающему своеобразный пасьянс из домино: какая доминушка остается, такой срок и получит тот, кому он гадает.

Когда «гадатель» заметил меня, он предложил:

— Хочешь, я и тебе погадаю, Режиссёр?

Подумал, что это не игра и здесь вряд ли можно меня зацепить на чём-либо, но на всякий случай спросил:

— Я что-то буду должен за это гадание?

— Нет, ничего. — Парень удивлённо пожал плечами.

Жест и его глаза казались настолько искренними, что я согласно кивнул:

— Ладно, валяй, объявляй свой приговор!

— Не мой, — тут же возразил он и многозначительно поднял кверхууказательный палец. — Судьбы!

Он быстро сложил костяшки домино «рубашкой» вверх в виде могилы с крестом и начал открывать то одну, то другую, отбрасывая комбинационные совпадения в сторону. Вскоре осталась одна доминушка.

— Всем показать или только тебе одному?

— Мне! — азартно ответил я, и он предложил мне взглянуть на доминушку, которая осталась.

Ничего не подозревая, я наклонился, чтобы её разглядеть, и в этот момент со второго яруса на меня вылили целый тазик воды. Все вокруг весело рассмеялись, а я вскочил на ноги, разъярённый и готовый ринуться в драку, но мгновенно рассудил, что самое разумное с моей стороны в данной ситуации будет всё перевести в шутку.

— Вот придурок, — беззлобно бросил я парню, вылившему на меня воду, — весь срок мой смыл! — И рассмеялся со всеми вместе.

Потом скинул с себя рубашку и начал отжимать воду, чтобы она быстрее просушилась. Как-то неловко дёрнувшись, я скривился от боли в боку и приложил руку к повреждённому ребру.

— Что, ребро сломано? — неожиданно услышал я.

Повернувшись, увидел перед собой Сеньку, своего недавнего соперника по «перетягиванию на палках».

— Нет, трещина! — машинально ответил, удивившись тому, что впервые слышу его голос.

— Недели две-три назад?

— Да… Откуда знаешь? — нахмурился я.

— Так… — поморщился Сенька. — С год назад сам мучился… Что же ты не сказал, когда тянули?

— А-а! — отмахнулся я.

— Держи пять! — дружелюбно произнёс он. — Сашка меня зовут, Муромец!

— Кликуха тебе под стать! — улыбнулся я, отвечая на рукопожатие его ладони-лопаты.

— Это не кликуха, это фамилия у меня такая! — Александр смутился.

— А почему он тебя Сенькой называл?

— А какая разница… — пожал он плечами.

Как-то так получилось, что Александр стал рассказывать о себе. Оказывается, его обвиняли по статье «убийство по неосторожности», но следователь пытался доказать расстрельную статью «умышленное убийство».

— Эта сволочь вообще ничего не хочет слушать! — ругнулся вдруг Муромец. — Прикинь, я в полной отключке в кузове валялся, когда он под задние колеса попал.

— Перепил, что ли?

— Я? — нахмурил он густые брови. — Ну! Приятель дембельнулся, мы и нахрюкались…

— А кто-нибудь ещё в кузове был?

— А как же!

— И что они?

— Таки они в стельку…

— А покойный?

— Тоже в стельку… Единственный, кто мог двигаться, — Пашка Кузнец.

— А он что говорит?

— Так он за рулём был: начал сдавать назад, чтобы развернуться, и услышал крик, тормознул, да поздно… — Александр печально вздохнул.

— Ничего не понимаю, — признался я.

В его рассказе не было никакой логики. Если всё произошло, как говорит он, то больше всего был виновен тот, кто сидел за рулём…

О чём я и сказал ему:

— Пашка — сын Председателя Исполкома, — вздохнул Александр, — а на мне три года условных висят по «сто восьмой»: бугра помял немного…

— Что, снюхались? — раздался недовольный голос подошедшего Кешки-Рыси.

— Ну?! — неопределённо буркнул Александр.

— Смотри! — угрожающе произнёс тот.

— Смотрю! — чуть взвинчиваясь, набычился Муромец.

Трудно сказать, чем бы закончился нелепо начавшийся конфликт, если бы не раздался характерный глухой стук тележки о дверь камеры.

— Баланда, граждане уголовнички! — громко выкрикнул шнырь по прозвищу Крылатый.

— После ужина договорим! — многозначительно бросил Кешка-Рысь и направился к столу.

В этот момент дверца «кормушки» откинулась, и баландёр, сунув первую шлёмку с кашей, негромко, но вполне отчетливо выкрикнул в камеру:

— Доценко есть?

— Ну, я Доценко! Кто спрашивает? — подойдя к кормушке, удивлённо спросил я.

— Привет тебе от Лёвы-Жида, а вот ксива от него! — Баландёр быстро протянул записку. — Если ответ хочешь передать ему, то приготовь: отдашь, когда посуду забирать буду!..

— Спасибо, земляк! — взяв весло и шлёмку с кашей, наполненную едва ли не с верхом, я вернулся на свое место и первым делом развернул записку от Лёвы-Жида:

«Привет, браток! Обещал тебя разыскать, вот и выполнил обещание! Как живёшь-можешь? Не мешает ли кто дышать? Если да, скажи — попрошу кого-нибудь: сделают ему лишнюю дырочку для проветривания мозгов!

У меня всё по-прежнему: ещё не „окрестили". Правда, ларька, суки, лишили, да в карцере отсидел несколько суток за одного говнюка: старших не уважал, падлюка!.. Ну да бог с ним! Будет возможность, снова дам о себе знать! Если захочешь, черкани маляву: тропинка надёжная…

Будь здоров и не кашляй!

Лёва-Жид…»

К тому дню мои сто пятьдесят «рваных» уже поступили на личняк, то есть мой лицевой счёт, я уже успел отовариться в бутырском «магазине» и имел не только некоторые деликатесы в виде полукопчёной колбасы и печенья, но и несколько пачек сигарет «Ява».

Отоваривание в магазине Бутырки происходит следующим макаром: за пару дней до появления буфетчицы по камерам разносят бланки-заказы, в которых перечислены наименования товаров, имеющихся в наличии, и их цены.

Во время описываемых событий каждый имел право, насколько мне не изменяет память, отовариваться только на десять рублей в месяц. Отмечаешь всё, что хочешь приобрести, в пределах десяти рублей, подписываешь и отдаёшь бланк заказа вертухаю. Когда приходит магазин, тебе вручают твой заказ, а червонец списывают с твоего личняка.

Я быстро покончил с кашей, набросал несколько строк на куске бумаги, достал из своего узелка пачку сигарет, пачку печенья, кусок колбасы и луковицу, завернул всё это в газету, из другой пачки вытащил пару сигарет, дождался, когда начнут собирать посуду, и подошёл к кормушке. Но баландёр подал знак подождать: видно, рядом стоял вертухай. Я посторонился, давая возможность Крылатому сдать все шлёмки и вёсла.

Наконец баландёр тихо произнёс:

— Доценко, давай быстрее!..

— Это тебе, — протянул ему пару сигарет, — а это Лёве-Жиду… — сунул ему пакет с гостинцами.

Потом я хотел отойти в сторону, но баландёр остановил.

— Подожди! — сказал он, протянул мне небольшой кусок вареного мяса и захлопнул кормушку.

Улыбнувшись «греву», я повернулся и едва не наткнулся на Кешку-Рыся.

— Что же ты не сказал, что кентуешься с Лёвой-Жидом? — с некоторой обидой проговорил он. — Теперь можешь и на меня положиться! — Он протянул руку.

Немного подумав, я сообразил, что не стоит обострять с ним отношения, и ответил на рукопожатие, тем не менее решив, что «зубки» показать стоит.

— С этого дня мы с Юркой переходим на нижнюю шконку к окну, а мне сделай место за столом!

— Базара нет! — не без некоторого облегчения произнёс Кешка-Рысь.

Он подал знак одному из своих «шестёрок», который моментально скинул с нижней шконки у окна постели двух своих приятелей, а на их место перенёс наши с Юрием матрацы…

Здесь я обязан заметить, что по сравнению с тем, что сейчас творится в российских тюрьмах, особенно в московских тюрьмах, которые перенаселены до настоящего безобразия, тогдашнее содержание и обращение с сидельцами можно считать даже удовлетворительным. Мне иногда даже хотелось шутить, причём в стихотворной форме.

Как? А вот читайте — сначала о тюрьме…

Ода тюрьме

Тюрьма для меня — что изгнанье из ада,

Ну, правда, конечно ж не в рай!

Зато я не буду на улице падать,

Не попаду под звонкий трамвай!

Не надо думать о хлебе,

Билеты в кино доставать,

Никто лотерею не всучит,

И на ночь готова «кровать».

Обедом накормят и в бане помоют:

Такая здесь жизнь — без забот.

Тюремный порядок не плох сам собою,

На пользу здоровью идёт.

Как-то во сне я дом отдыха видел,

Всем он был красив и хорош.

Теперь понимаю, что, в камере сидя,

Прекрасней в сто раз отдохнёшь!..

А теперь…

Ода махорке

Оторви клочок газеты,

Пополам её сложи,

Чуть махорки из кисета

На серёдку положи.

А потом движеньем ловким

Закрути и склей слюной:

Лучше запаха махорки

За тюремной нет стеной!

Вспоминаются деревня

И прогулки по грибы,

За рекой поля, деревья

И завалинка избы…

Опротивел древний город

И Кремлёвская стена.

Лучше северные горы,

Ветра вой и злой буран!

Закурю-ка я махорку,

Посмакую едкий дым.

Без махорки нету толку,

Дым — лекарство от беды!

С ним и горе улетело,

И тюрьма не так страшна.

Обкурившись до предела,

Хорошо лежать без сна.

От куренья разговоры

Откровенны и чисты:

За цигаркой даже «Воры»

Раскрывают все мечты.

Как их много здесь мечтало,

За решётками тюрьмы.

И о разном здесь немало

Лишнего слыхали мы.

Тут на лучшее надежда

И поддержка в трудный час…

Почему-то люди прежде

Плохо понимали нас.

Запах вольной сигареты

Я давно уже забыл,

А дымок махорки этой

Придаёт немало сил!..

Тем не менее, как ни сносно было находиться в тюрьме, я с первых же дней начал строчить жалобы в Прокуратуру, однако ответов не получал. Время от времени меня навещал дознаватель, и меня выдёргивали из камеры «слегка». С каждым моим новым посланием жалобы в Прокуратуру тон дознавателя менялся и становился всё грубее и грубее. И вскоре он открыто заявил мне, что уверен, что именно я являюсь зачинщиком драки, то есть именно я ударил «бедного парня», сбил его с ног и этим нанёс ощутимый материальный ущерб кафе: разбил посуду, поломал несколько предметов мебели.

Я всячески возражал против такого произвола дознавателя, переворачивавшего происшедшую драку с ног на голову, и продолжал строчить свои жалобы на этот произвол, а также на то, что до сих пор мне не предоставлен адвокат. И вот на одну из самых ядовитых моих жалоб дознаватель появился передо мною, ехидно улыбаясь во весь свой и без того кривой рот.

— Пришёл наконец ответ на ваши жалобы! — Было заметно, с каким трудом он сдерживается, чтобы не рассмеяться. — Вот, распишитесь! — Дознаватель пододвинул ко мне листок.

— Что это? — Я почувствовал, что прокурорский ответ мне вряд ли понравится.

— Прокурор изменил предыдущее обвинение. Если ранее вы обвинялись по двести шестой, части первой, и вам грозил срок до года или штраф, то сейчас вы обвиняетесь по части второй той же статьи, то есть «за злостное хулиганство в общественном месте», а это уже совсем другое наказание — от двух до пяти лет лишения свободы…

— А почему тут ничего не сказано об адвокате?

— Есть два пути заполучить адвоката: это может быть либо общественный защитник, если у вас нет возможности оплачивать адвоката со стороны, либо нанимайте адвоката-частника! Что, вполне естественно, требует немалых денег! — Он снова ехидно уставился на меня. — Не стоило вам, гражданин Доценко, заваливать жалобами Прокурора: кому понравится, когда жалуются на его же сотрудников?

— Вы можете передать одной моей знакомой, чтобы она наняла платного адвоката? — не вслушиваясь в его слова, спросил я.

— Жалко мне тебя, парень, а потому помогу последний раз: с завтрашнего дня у тебя будет новый дознаватель. Вот, запиши здесь, как я могу связаться с твоей знакомой, лучше, если у неё есть телефон…

Я был уверен, что одна моя знакомая, очень добропорядочная девушка, которая к тому же была кое-чем мне обязана, не оставит меня в беде.

К счастью, дознаватель выполнил своё обещание и созвонился с ней. Она наняла для меня адвоката — очень милую женщину лет пятидесяти. В память навсегда врезалась ее фамилия: Лидия Васильевна Седова-Шмелёва, вероятнее всего, из-за оригинальности. Тем не менее допустили её ко мне только в день окончания следствия.

Ознакомившись с моим делом и внимательно выслушав рассказ от «первого лица», Лидия Васильевна заверила, что на Суде я наверняка поменяюсь местами со своими якобы от меня «пострадавшими». Она с большим состраданием отнеслась ко мне и очень сожалела, что не встретилась со мною до ареста, заверяя, что меня ни в коем случае не арестовали бы, несмотря на то что мои обидчики, воспользовавшись тем, что я несколько дней провёл в больнице, обвинили во всём именно меня.

Лидия Васильевна просветила меня и в отношении Олега Чулкова, который отвечал дознавателю, что «ничего не видел и ничего не слышал». Оказалось, что свидетелей специально не вызывали во время следствия, но Лидии Васильевне удалось разыскать одну из девушек, которая сидела за нашим столиком и телефон которой я случайно запомнил.

Именно от Лидии Васильевны я узнал поразительные подробности следствия по моему делу. Заметив на каком-то этапе, что дело разваливается и за мой арест придётся кому-то отвечать, дознаватель попросту разогнал всех свидетелей и заткнул Олегу рот тем, что может привлечь его как моего соучастника, а кроме того, без приглашения понятых произвёл обыск в моей комнате. Кстати, во время обыска у меня исчезло много ценных вещей, но более всего мне было жалко прижизненное издание пятитомника Пушкина и небольшую коллекцию старинных икон, среди которых был и единственный сохранившийся памятный предмет — портрет моего прадеда протоиерея Зосимы Сергеева, выполненный на позолоченном металлическом окладе…

Во время этого, весьма тщательного шмона были найдены и шестьдесят пять американских долларов! Дознаватель очень обрадовался этой находке и довольно потирал руки: есть возможность обвинить меня ещё и в валютных операциях, то есть крутануть по восемьдесят восьмой статье. К его огорчению, это не удалось: я два года проработал за границей и вполне мог иметь законную валюту.

Чего только не пытался пришить мне «товарищ» дознаватель, цепляясь за всё, что могло «потянуть» на какую-нибудь статью. Наткнувшись на шесть комплектов новенькой хоккейной детской формы, попытался доказать, что я их украл!!! Но и здесь он потерпел фиаско: я легко доказал, что форму для детской команды спортклуба «Факел», где я был педагогом-воспитателем, купили наши шефы. Были и другие, такие же смехотворные попытки обвинить меня в чём-либо, но не вышло, и поэтому дознаватель «отыскал» свидетеля, который якобы видел, как именно я ударил парня бутылкой, а не он меня…

Не буду более утомлять вас, уважаемые Читатели, всеми глупостями, которые пытался «состряпать» дознаватель, двинусь далее по «реке своих воспоминаний»…

Одиннадцать месяцев, проведённых в камере Бутырского изолятора, мало чем отличались друг от друга, тем более, после того как Лёва-Жид предусмотрительно и весьма своевременно переслал мне свой «привет».

Однако об одном событии мне хотелось бы вам поведать.

Произошло оно через полгода после моего появления в камере. К этому времени в ней поменялось более трёх четвертей контингента, ушёл на этап и мой приятель Юрий: он был осуждён к шести годам лишения свободы в колонии усиленного режима. Незадолго до него выдернули на этап и Сашу Муромца. Судя по тому, что сообщили по «тюремным проводам», его повезли для опознания: вроде бы нашёлся новый свидетель происшествия.

Почему-то мне казалось, что он говорил правду, уверяя, что ему приходится отдуваться за кого-то другого…

Забегая вперед, замечу, что мои предположения оказались верными и Александр был освобождён вчистую, правда, отсидев свои три «условных» года. Статью за убийство с него сняли: один приятель, попавшись на более тяжком преступлении, решил очистить свою совесть и чистосердечно признался, что именно он и сбросил под колеса того несчастного, отомстив за то, что тот увёл его подругу. Доводы, приведённые им, были столь убедительны, что Александра освободили «в связи со вновь открывшимися обстоятельствами». К сожалению, освобождение несколько запоздало: Александр заразился туберкулезом и прожил на свободе лишь несколько месяцев…

Мир его праху! Пусть земля ему будет пухом! Честный был человек…

Где-то в январе — феврале, когда я «отпарился» в Бутырской тюрьме около девяти месяцев, наконец-то был назначен мой Суд, который длился целых два дня. Перед началом второго дня судебного заседания Лидия Васильевна Седова-Шмелёва сообщила мне, что только что переговорила с Председательствующей Судьей, которая заверила, что сегодня готова принять решение освободить меня из-под стражи прямо в зале Суда и предъявить обвинение моим «потерпевшим». После этого Лидия Васильевна вернулась в зал заседаний, заметив, что минут через десять туда приведут и меня.

Окрылённый радостной вестью, я с огромным нетерпением ожидал, когда меня поведут в зал заседаний. Однако время шло, а распоряжений никаких не поступало. Даже мои конвоиры с удивлением перешёптывались: почему меня не вызывают?

Прошло ещё более часа, когда меня, вконец измученного ожиданием, привели в зал заседаний.

Встаёт судья:

— Именем Российской Федерации…

О боже! Что я слышу? Казалось, на меня обрушился потолок…

— Доценко Виктора Николаевича, — продолжила судья, — обвиняемого по статье двести шестой, части второй, признать ВИНОВНЫМ. Учитывая характеристики, а также ходатайства… назначить ДВА ГОДА ЛИШЕНИЯ СВОБОДЫ с отбыванием наказания в колонии общего режима!..

Казалось, я ослышался! Казалось, что это мне просто снится и этого не может быть потому, что не может быть никогда! До чего же может дойти «правосудие», если выносит приговор пострадавшему?..

Мысли перед судом

Представляю тот зал заседаний,

Где вершится народный наш Суд.

Там не будузакован цепями,

Но и так никуда не сбегу…

Все присутствуют: стало быть, кворум.

Растопырю пошире глаза.

Начинается Суд: Прокурору

Слово веское надо сказать.

Но о чём? Вот загадка Фемиде!

Дело сляпано — будет «вина»!

Та — слепая, конечно, не видит:

Лоб хорош, да Закон как стена!

Доказать, что вины моей нету,

Адвокату совсем нелегко,

А судейское слово, что вето,

Заседателям будет дано.

Я не верю в слепую старуху,

У которой весы торгаша,

Да к томуже тугую наухо!

Меня воли, конечно, лишат…

Вполне естественно, тогда я не мог понять, что произошло. Почему столь круто — на сто восемьдесят градусов за какие-то час-полтора — поменялось мнение Председательствующего Судьи, заверившей до вынесения приговора моего адвоката, что она меня выпустит из зала суда? Наверняка что-то произошло, но что?

К большому огорчению, после оглашения приговора мне не удалось повидаться с адвокатом, и кассационную жалобу пришлось писать без её участия. И только когда я возвратился в Москву, отбыв наказание, всё и прояснилось.

Во-первых, оказывается, Лидии Васильевне было сказано, что я отказался от дальнейшего участия адвоката в моём деле. Учитывая вынесенный приговор, это нисколько её не удивило. Во-вторых, столь внезапная перемена отношения ко мне Председательствующей Судьи объяснялась тем, что за полчаса до вынесения приговора в совещательную комнату вошли двое в штатском (а это категорически запрещено Законом) и долго оттуда не выходили — именно поэтому более чем на час задержалось продолжение судебного заседания.

Лидия Васильевна, как порядочный человек, позднее добилась признания у Судьи, и та поведала, что её навестили сотрудники Комитета Госбезопасности, которые нашли соответствующие «аргументы» и «убедили» её признать меня виновным, а ослушаться их она конечно же никак не могла.

Тем не менее мне, оказывается, нужно было ещё и благодарить её: сотрудники КГБ заставляли вынести мне приговор по максимуму, то есть осудить меня на пять лет, но на сей раз Судья проявила твёрдость и осудила меня на минимальный срок лишения свободы по данной статье…

Почему-то с горечью вспомнилось, что во время гадания «на срок» на костяшках домино мне выпал дупель один-один, то есть два года лишения свободы. Вот и не верь после этого в мистические совпадения…

Написав эти строки, заглянул в пожелтевшие листки тетради, в которую в то время я записывал свои мысли и которую всеми правдами и неправдами мне удалось протащить через все «прогоны» и сохранить, несмотря ни на что! А это, можете мне поверить на слово, было дьявольски или, как говорил наш лысый Вождь, «Архислож-но, батенька!». И вот перед вами мои мысли из 1974 года…

Мне кажется, что и сейчас, по прошествии сорока пяти лет, они не утратили своей актуальности.

А как думаете вы?..

Мои мысли

…В истории всё бывало: бунты, восстания, революции… А что, в сущности, изменилось в нашей стране — в нашей великой Стране Советов? Господа остались господами, богатые — богатыми, а рабы — рабами… Разве что называться стали по-иному…

Да, так есть и так будет! Это связано с тем, что среди людей всегда существует (и будет существовать) неравенство: материальное, интеллектуальное, нравственное, социальное, физическое и так далее и тому подобное. И пока это неравенство сохраняется, слабые будут подминаться сильными! Глупые — управляться умными! Богатые — диктовать свою волю бедным. Небольшое количество таких людей всегда будет управлять толпами, людскими массами, точно также, как баран ведёт за собой всё стадо послушных овец, даже на бойне, когда все погибнут под ножом, сам же баран останется в живых…

Именно тогда и родилось у меня стихотворение, которое наиболее точно раскрывает моё состояние в то время:

Мысли о себе

С эшафота видно всё на свете,

Через годы, дали и туман…

У меня сегодня на примете

Бед моих глупейший караван.

Их причины прячутся куда-то,

А куда — я вижу только сам…

Вереницею мелькают годы, даты,

Сказочных воспоминаний хлам.

Жил, работал — тунеядцем не был,

Жопу сильным не привык лизать,

Коль за это покарало небо —

Нецензурно хочется сказать!

Видно, жил совсем не так, как надо,

Не успел от жизни много взять,

Поздно понял — жизнь не столь нарядна

И придётся посмотреть назад.

Ну а если оступился где-то

И ломают шпагу надо мной —

Значит, не бродить по белу свету

В лютый холод или летний зной!..

Как бы там ни было, но я отправил кассационную жалобу и принялся терпеливо ожидать ответа, уверенный, что успею получить его в Бутырской тюрьме. Но… человек предполагает, а Бог располагает! Через несколько дней рано утром раздался зубодробильный скрежет дверных петель камеры и мерзопакостный голос громко проблеял:

— Доценко! С вещами!..

— Как с вещами? Куда с вещами? — спросонья переспросил я, но тем не менее вскочил со шконки и принялся собирать свои нехитрые пожитки.

— Скорее всего, на пересылку, на Красную Пресню! — задумчиво проговорил мой сосед Сиплый, пожилой уголовник со стажем, занявший место Юрия после его ухода из камеры.

— Но мне же ответ на кассатку ещё не пришёл, — несколько растерянно напомнил я.

— Там и получишь… — пожал плечами Сиплый и стал помогать мне собираться.

Когда вещи были собраны, ко мне кто-то обратился:

— Слушай, Режиссёр…

Обернувшись, я увидел перед собой Фёдора, проживавшего в каком-то небольшом подмосковном городке, а попавшегося на краже на вокзале в Москве. Именно поэтому он и находился в Бутырской тюрьме — подмосковные жители обычно сидели в «Матросской тишине». О своём «преступлении» Фёдор рассказывал так: шёл как-то по Казанскому вокзалу, смотрит, стоит прямо посредине зала спортивная сумка, огляделся, никто за ней не приглядывает. Взял в руки, снова осмотрелся: никто вроде бы не возражает.

У него и в мыслях не было присвоить эту сумку. Просто пошёл в сторону дежурного администратора, чтобы отдать её, а тут крик какой-то бабы.

— Обокрали! Обокрали! Сумку украли… Держи вора! — во весь голос вопила она.

На несчастье Фёдора, в этот момент милиционер проходил мимо, и она указала на него. Скрутили, не слушая никаких его объяснений. А через пару дней пребывания в КПЗ отвезли в Бутырку.

Фёдор был один из немногих, кого почти никогда не было слышно, этакий молчун и похуист: никогда ничем не интересовавшийся и ни во что не вмешивающийся.

— Я тут «маляву» набросал кое-кому… — проговорил он, а в его глазах было столько смущения, что я даже решил подбодрить его.

— Написал, кому и куда закинуть? — спросил его.

— Написал…

— В таком случае не волнуйся: найду способ доставить по назначению. — Я подмигнул ему и дружески стукнул по плечу.

По его смущению я сразу догадался, что речь идёт о представительнице женского пола. И конечно же оказался прав, но об этом — в следующей главе…

Глава 6

Я — на пересылке

Если б я повстречался с тобой

Не в тюрьме, а на пляже, у моря,

Нас бы вместе водой голубой

Заливало б и лежа и стоя…

Я б тебя виноградом кормил,

Подавая ягодки в кубке,

И нарзаном с ладони поил,

Ощущая прохладные губки…

От Новослободской улицы, где стоит Бутырская тюрьма, до Красной Пресни, где находится знаменитая пересыльная тюрьма (знаменитая потому, что она единственная), полчаса ходу, а я добирался несколько часов. Дело в том, что меня захватили, как говорится, «по пути». Первым делом развезли тех, у кого в тот день был назначен Суд. А таких набралось человек десять. Затем отвезли двоих, сидящих в одиночных боксах автозака, или, как его называют в народе, «чёрном воронке» или «чёрной Маруси», в «Матросскую тишину», на тюремную больничку. И только потом дошла очередь и до меня.

Я заметил, что в «чёрном воронке», если в нём находятся те, кого везут на Суд, тем более на следственный эксперимент, редко стремятся к разговорам или душевным откровениям. Первые, скорее всего, оттого, что обдумывают систему защиты или готовятся к встрече с близкими людьми, которых долгое время не видели; вторые размышляют над будущим поведением во время следственного эксперимента. Есть и такие, кто готовит свою нервную систему к любой неожиданности или случайности, чтобы воспользоваться этим и уйти в побег…

В отличие от остальных меня везли на Краснопресненскую пересылку, и мои мысли были вполне свободны, они не осложнялись какими-либо душевными терзаниями конкретного характера, а потому я ударился в философские размышления. Так родилось одно из моих любимых стихотворений, которое мне хочется предложить вашему вниманию:

Рождение и смерть

Для нас расставляют по жизни

Такие рогатки порой,

Что волком становится ближний,

А сам — по-тигриному злой!

Тогда, потеряв силу воли,

Прервав светлой жизни полёт

И зубы сцепивши до боли,

Кидаешься глупо вперёд!

Кидаешься в жизненный омут,

Попутно устои круша.

За это в дурдоме закроют,

Сказав, что болеет душа.

А там годы жизни умчатся.

Забудешь, что есть белый свет.

Нет в жизни ни капельки счастья,

Есть только РОЖДЕНИЕ и СМЕРТЬ!..

Не запомнил номера камеры, в которую меня закинули, но она находилась на третьем этаже. В отличие от Бутырской тюрьмы в пересыльной тюрьме было намного спокойнее: вполне вероятно, сказывалось то, что туда приходили не новички с улицы, впервые попавшие в места лишения свободы, над которыми людям бывалым можно было вдоволь постебаться. На «пересылке» оказывались люди относительно опытные, отсидевшие по меньшей мере по нескольку месяцев во время следствия, то есть те, кого просто так «на горбатой кобыле не объедешь».

Кроме того, в пересыльной тюрьме никто долго не задерживался, максимум две-три, реже четыре недели, до получения ответа на кассационную жалобу, и, как говорится, «гуляй, Вася», то есть отваливай на этап.

Вот и действует на пересылке, как я его называю, дорожный синдром, то есть синдром случайного попутчика:

«Мы с тобой случайно встретились, пообщаемся, побазарим о том-сём, разойдёмся, и наши пути более никогда не пересекутся…»

Сразу замечу: это неправильное и весьма опасное заблуждение, которое довольно сильно расслабляет человека. Он перестает следить за тем, что говорит, не держит в голове то, что говорил ранее, то есть забывает придерживаться той версии, которую сам и построил в «отстойнике» и во время следствия, иногда даже не задумывается над тем, что делает.

Кроме того, появляется своеобразное чувство пофигизма! Если раньше, до Суда, даже у самого отъявленного и закоренелого преступника теплился маленький лучик надежды, что всё для него закончится хорошо и он получит минимальный срок наказания, а то и вообще выйдет на свободу, как говорится, вчистую…

То после Суда, спустившись на грешную землю, в инерционном ожидании ответа на кассационную жалобу люди уже ни на что не надеются и во многом машут на себя рукой.

К этому моменту большинство настолько теряет веру в то, что правосудие всерьёз задумается о них, что даже отказывается писать кассационные жалобы, и за них это делает кто-нибудь из родных или близких. Человеческий организм гораздо сильнее, чем можно подумать. Он способен такое переносить, что остаётся только удивляться. К любым лишениям, к любым тяготам жизни он постепенно привыкает и начинает перестраиваться, приспосабливаться к новым условиям, даже к таким страшным, как жизнь в неволе. Тем не менее сначала, оказавшись в пересыльной тюрьме, человек ещё не успел смириться с утратой надежды выйти на свободу, но приходится настраиваться на существование «за колючей проволокой», на постоянные нудные проверки, лай собак, непременное унижение человеческого достоинства. Происходит кратковременный сбой системы жизнеобеспечения, и человеку становится всё безразлично.

Я очень хорошо помню, какой кризис пережил я, когда меня выдернули из Бутырской камеры и отправили в Краснопресненскую тюрьму. Тогда показалось, что вместе с надеждой обрести свободу вокруг меня рухнул весь мир. Казалось, что я уже никогда не увижу ни своих близких, ни своих знакомых. Не смогу пойти туда, куда хочется, не смогу пить и есть то, что мне хочется, никогда не увижу зелёной травы, деревьев, цветов, да просто никогда не вдохну вольного воздуха.

Я был сломлен морально и ничего не видел и никого не слышал. Нет, видел, конечно, но совершенно не соображал. Вокруг меня находились такие же, как и я, люди, они о чём-то спрашивали, что-то говорили, а я смотрел на них бессмысленным взглядом и не понимал, чего они все от меня хотят. Наконец от меня отстали, подумав, что я глухонемой.

К счастью, этот психологический надлом продолжался лишь во время следования в Краснопресненскую тюрьму. Своеобразное переключение произошло в момент лязганья запоров захлопнувшихся за спиной ворот. Эти мерзопакостные звуки, словно магическое слово колдуна, вывели меня из летаргического сна, заставили очнуться.

Я огляделся вполне осмысленно, вспомнил наглые рожи тех, кто подставил меня, и тут я осознал, что если не возьму себя в руки и сломаюсь, то эти наглые рожи вообразят, что они добились своего. От этой мысли «моё говно» настолько закипело, что я взял себя в руки и стал думать, как мне жить дальше.

Мне кажется, что в такой ситуации каждому человеку нужно на кого-то разозлиться, чтобы встряхнуться и собраться. В противном случае «похуизм» по отношению к себе самому может привести к серьёзным проблемам.

Затянувшееся безразличие к своей судьбе очень часто приводит к печальным последствиям. Спускается такой человек на зону, приходит в себя и вспоминает о ранее состроенной им легенде, но неожиданно сталкивается там с тем, с кем «кентовался» на пересылке и кому по простоте душевной в момент дикого стресса наплёл то, что до этого тщательно скрывал.

Ах, вот ты какой, оказывается?!! Предъявляются претензии, начинаются «крутые разборки». А ещё чаще всё печально заканчивается прямо на пересылке. И тут уж пощады не жди — срабатывает стадное чувство. Бьют, и бьют беспощадно, даже те, кто никогда в жизни не поднимал руку на человека.

Однако в пересыльной тюрьме зэк, ожидающий отправки на этап, как бы перерождается, возвращается к самому себе. Начинает запоем читать книги, писать стихи, рисовать или что-то мастерить. И это связано, мне думается, с тем, что закончилась наконец неизвестность, которая наиболее всего тяготит и опустошает душу. Какие таланты неожиданно открываются в человеке на пересылке! Какие поделки буквально из ничего там мастерятся! Сколько фантазии, какой полёт мысли!

Кому на воле придёт в голову, что при помощи обыкновенного полиэтиленового пакета и зубного порошка или пасты можно сотворить игральные кости, которые будут выглядеть не хуже фабричных?

А в каких фантазиях на воле возникнет желание использовать обыкновенный хлеб, чтобы вылепить из него фишки для шашек и шахматные фигурки? Да что там шахматные фигурки! Вы даже представить не можете, какие мини-скульптуры создаются в неволе — иногда даже профессиональный скульптор-миниатюрист может отдыхать: настоящие нэцкэ! Непосвящённому и в голову не придёт, что в качестве материала использовался самый обыкновенный хлеб.

А сколько фантазии и шуток?! К примеру, получает неискушённый человек в подарок фигурку монаха, сидящего на корточках и читающего Священное Писание. Человек поднимает со стола фигурку, а из-под сутаны монаха выскакивают голые ноги с вздыбившейся плотью. Вероятно, вы без труда сможете представить выражение лица неподготовленных дамочек, застывших в смущении от шока…

Или взять, к примеру, обыкновенные синтетические носки — особо ценятся яркие, многоцветные. Казалось бы, как можно оригинально их использовать? Оказывается, если их распустить, то из ниток и обыкновенной бумаги с клейстером можно сплести такие уникальные авторучки, что в осадок выпадают даже самые прожжённые вертухаи, отработавшие за решёткой не один десяток лет! Иногда, если не удаётся просто отобрать этот предмет «искусства», идут даже на то, чтобы его выкупить.

Я уверен, что, пока в России не переведутся самородки и «Кулибины с золотыми руками», что вряд ли произойдёт, нашу страну победить невозможно!

Чтобы закончить тему «Кулибиных» в неволе, приведу характерный пример, произошедший в одной из колоний, куда забрасывала судьба моего приятеля. Возглавлял ту зону некий полковник Петров, к которому не без уважения относились криминальные «Авторитеты»-. этот полковник слыл среди заключённых справедливым «Хозяином» и никогда не наказывал без вины.

И вот однажды во время утренней проверки на плацу к нему обратился пожилой зэк:

— Гражданин полковник, я могу выйти из строя и обратиться к вам лично?

— Да, слушаю вас, осуждённый! — с некоторым удивлением ответил полковник.

Пожилой зэк вышел из строя, держа в своих мощных жилистых руках внушительную коробку, красиво перевязанную двухцветной красно-синей лентой:

— Гражданин полковник, разрешите от имени всех зэков нашей колонии поздравить вас с днём рождения, пожелать вам здоровья и вручить от всех нас этот скромный подарок… — Старый зэк протянул ему коробку.

— Даже и не знаю, — несколько смутился полковник, — могу ли я принять от вас подарок? — Он чуть замешкался, не зная, как ему поступить.

— ЭТОТ подарок вы обязательно примете, — многозначительно произнёс старый зэк.

Видно, его интонация заинтриговала полковника настолько, что, переборов неуверенность, он развязал ленту, открыл коробку и вытащил из неё сверкающий никелированной поверхностью настоящий автомат Калашникова!..

— Да-а-а… — только и смог произнести полковник, в его голосе слышалось явное восхищение…

Позднее даже появилась легенда, будто бы никелированный рожок был забит под завязку настоящими боевыми патронами…

В камере на Красной Пресне, куда меня вкинули, я не обнаружил никого из знакомых, тем не менее, неизвестно с чьей подачи: Лёвы-Жида или кого-то из моих бутырских сокамерников, — меня встретили как старого знакомого. Определили на вполне «блатное» место: хоть и на втором ярусе, но у самого окна. Уже ближе к вечеру я понял, что это место действительно почётное и его обычно занимает только тот, кому доверяют.

Дело в том, что с этого места осуществлялась связь нашей камеры с прекрасной половиной Краснопресненской тюрьмы. Каким образом? При помощи так называемого «коня».

«Конь» — это небольшой мешочек, прикреплённый к обыкновенной верёвке определенной длины, либо специально сплетённый из ниток, добытых из распущенных носков, либо сшитой из тонких полосок, нарванных из матрасовки. С помощью такой верёвки пересылается письменное послание, или «дачка», то есть что-нибудь из еды или вещей, а то и собственные поделки (всё зависит не только от возможностей посылаемого, но в основном от ширины щели в решётке].

Чтобы послать «коня», нужно осуществить целый комплекс подготовительных мер. Во-первых, чтобы не «спалить коня», то есть чтобы его не заметили и не отшмонали менты, кто-то должен прикрыть своим телом глазок «кормушки», то есть стоять «на атасе». Затем при помощи отопительной системы, соединяющей все камеры тюрьмы, подается условный стук, то есть в какую камеру посылается «конь» и какая камера его посылает, затем выжидается, когда в ответ прозвучит другой условный стук. После чего «конь» просовывается в щель решётки, снова подаётся условный стук, уже для встречи «коня», и только после этого «конь» отправляется в путь.

Поначалу я был уверен, что посылать «коня» можно только вниз и только в камеру, находящуюся под нами. Но в тот же вечер я понял, что посылать «коня» можно практически в любую камеру Краснопресненской тюрьмы. Только, если камера находится где-нибудь сбоку, времени будет тратиться больше.

Послание в камеру над тобой — условный стук:

«Камера такая-то ждёт „коня" из камеры такой-то».

Вниз и того проще:

«Посылаем„коня“ — встречайте!»

В боковую камеру несколько сложнее: для того чтобы перехватить «коня», нужно соорудить своеобразный «багор». Конечно, если бы была проволока или на худой конец длинная палка с гвоздиком, нет проблем, но всё это запрещено и отбирается при первом же шмоне.

Однако «голь на выдумки хитра». Газеты, слава богу, не запрещены. Из хлеба делается клейстер, газета сворачивается в длинную трубку и для жёсткости проклеивается клейстером. Трубку можно сделать практически любой длины, на конце при помощи той же газеты и клейстера делается крюк, которым и подтягивается верёвка из боковой камеры.

Самое сложное, когда «коня» нужно загнать не в соседнюю камеру, а расположенную где-нибудь совсем в отдалении, да ещё и на другом этаже. Можно только догадываться, сколько людей участвует в прокладывании пути данному «коню»! Теперь вы понимаете, каким ответственным оказалось то место, на которое меня положили! Правда, не только ответственным, но и довольно хлопотным и опасным: стоит ментам застукать тебя при посылке «коня», моментально последует наказание. Либо лишат свидания, либо «магазина», либо, если дежурит наиболее свирепая смена, можно и в карцере «на сутках» оказаться.

Едва ли не в первый вечер на меня «клюнула» одна из «красавиц» камеры сверху. Здесь нужно заметить, что «любовные страсти» разгорались нешуточные, со всевозможными вариациями. Иногда доходило даже до настоящего мордобоя. Сейчас, вспоминая о тех любовных перипетиях, я думаю, что это был своеобразный прообраз современного Интернета. Переписываясь с «заочницами», ни дама, ни её адресат никогда не видели друг друга и довольствовались лишь собственными описаниями. И уж конечно, эти описания были столь выразительными, что их обладатели вполне могли бы участвовать в конкурсе красоты, если бы они соответствовали истине.

Правда, находились и «счастливчики», которым удавалось переговариваться по «телефону». Тюремный телефон — это действительно сказка: общение происходит с помощью отопительной системы и кружки. Условным стуком, обговорённым при помощи «коня», вызываешь свою «любовь», а когда она отзывается, подаёшь сигнал «слушай». Затем приставляешь кружку дном к трубе и говоришь прямо в кружку. Закончив говорить, подаёшь сигнал «слушаю», после чего переворачиваешь кружку дном кверху и приставляешь к нему ухо. Надо заметить, что слышимость не хуже, чем по обыкновенному телефону.

Страсти действительно разгорались нешуточные. И связано это было не только с ревностью, но и с меркантильными соображениями. Как ни странно, но женские камеры снабжались гораздо лучше и питанием, и нитками, и канцелярскими товарами. И естественно, если тебе удалось заморочить голову какой-то «невесте», то рано или поздно на тебя начинали сыпаться подарки. Лично мне с помощью складных историй и собственных стихов удалось получить несколько авторучек, пару симпатичных кисетов, связанных собственноручно моими «любимыми», а иногда доставались и настоящая копчёная колбаска, сыр, лук, чеснок, то есть то, что особенно ценится «в местах лишения свободы».

Самое интересное, что тогда всерьёз думалось, что пройдёт время — и мы действительно встретимся. От этой мысли кровь приливала к голове и стучала в висках, настолько живописно расписывала «любимая», как она будет тебя ласкать и к каким местам станет прикасаться своими «прохладными, нетерпеливыми губами». Конечно, иногда приходило в голову, что, вполне возможно, твоя «любимая» — настоящая уродина или старуха лет за пятьдесят, но эти мысли гнались прочь: каждому хотелось сказки…

Кстати, едва не забыл… Благодаря своему «почётному» положению у окна мне удалось едва ли не в первый день выполнить просьбу Фёдора, попросившего переправить его послание некой Светлане Марченко, с которой, как оказалось, он познакомился ещё в КПЗ и закрутил настоящий роман.

Получив весточку от Фёдора, Светлана прислала ответ — на случай, если удастся повидаться с Фёдором, а ещё она написала письмо для меня. В нём подробно поведала о том, как познакомилась с Фёдором, как он, заплатив довольно большую сумму вертухаю КПЗ, сумел выторговать у него два раза по два часа личного свидания в свободной камере, где они трахались до самозабвения.

Ай да Фёдор! Ай да молчун! Я позавидовал ему белой завистью, даже если это была выдумка Светланы…

На этой фразе пришлось прервать повествование, несколько дней я просто не в силах был писать. Случилось то, что невозможно было себе представить. Америку взорвал международный терроризм. Я включил телевизор, чтобы немного отвлечься от работы над рукописью, и вдруг увидел кадры, типичные для американского фильма-катастрофы. Подумалось, что нечто подобное я то ли видел, то ли читал. Как-то в голове не укладывалось, что это происходит наяву, и особенно одновременно с самой телетрансляцией. Услышав взволнованный голос диктора и осознав, что это происходит в действительности, я был потрясён.

Несколько лет назад мы с Наташей, моей женой, летали в Америку и побывали на самом верху одной из башен-близнецов. И сейчас видеть, как в них врезаются огромные воздушные лайнеры, видеть, как испуганно машут из окон люди, было невыносимо больно и до животного страха жутко. Представились те несчастные, которые погибли при столкновении самолёта с башней. Через несколько минут второй самолёт врезался во вторую башню. Куда уж больше? Даже на мгновение не приходило в голову, что может случиться что-то ещё более страшное.

Я, не мигая, уставился в экран и молился всем богам, чтобы оставшихся несчастных спасли. Но прошло совсем немного времени, и вдруг одна из огромных башен-близнецов начала складываться, словно была слеплена из картона. Я подумал о несчастных людях, только что махавших из окон башни, призывая спасти их. Помнится, промелькнула мысль: неужели и вторая башня рухнет? Не успел я подумать об этом, как и вторая рухнула в считаные секунды.

Говорят, если из жизни уходит один близнец, второй долго не задерживается и следует за своим братом или сестрой. Вот и не верь народным предсказаниям! Судьба этих башен, прозванных в народе «близнецами», подтвердила народную истину…

Господи, какими же нужно быть недочеловеками, чтобы пойти на такую бессмысленную жестокость? И я нисколько не удивлюсь, более того, всем сердцем поддержу, если Америка решит наказать этих подонков, совершивших такое страшное злодеяние. Мне кажется, это не месть, это будет справедливое наказание, возмездие за совершенное зло.

Может быть, и кощунственно так говорить, но когда в нашей стране под взрывами домов погибли люди, Америка рьяно защищала чеченских террористов и сетовала по поводу нарушения прав человека в России. Нужен был такой страшный урок самой Америке, чтобы американский народ понял, что терроризм не имеет ни национальности, ни границ, терроризм — международное понятие, и с ним нужно бороться всем миром.

Прошло несколько дней, и вдруг я понял, почему кадры рушащихся башен-близнецов мне показались знакомыми. Я бросился к своим архивным записям и довольно быстро отыскал то, что искал. В записях, датированных маем 1999 года, то есть более двух лет назад, я сфантазировал сюжет одной из будущих книг, написал, что мой герой Бешеный во сне увидел, как от взрыва рушатся башни-близнецы, как из окон, спасаясь от пламени, выпрыгивают обезумевшие люди и как газеты всего мира пестрят заголовками:

«Чеченские террористы добрались до Америки!»

В придуманном мною сюжете чеченские террористы при помощи нескольких тонн бензина, завезённого в башни-близнецы Нью-Йорка, взрывают их.

Этот сон, по моему замыслу, был послан Савелию его Учителем, и Савелий оповестил об этом американские спецслужбы. Ему никто не верил до тех пор, пока в одной из башен не обнаружили бензин, залитый в ёмкости для красок…

Этот сюжет уместился на одном листочке, и о нём я рассказывал нескольким людям. Но все едва ли не в один голос твердили, что я слишком уж закрутил и подобная ситуация абсолютно неправдоподобна. Я отложил этот сюжет на потом. И теперь, после случившейся трагедии, те, кто знал о моём замысле, говорят:

«Хорошо, что ты не воплотил его, а то могли бы и привлечь…»

В ненаписанной книге с предполагаемым названием «Ад и рай Бешеного» всё заканчивалось благополучно: Бешеному удалось в очередной раз спасти Америку от страшной катастрофы. Но произошло это лишь в моём воображении. К сожалению, жизнь оказалась более беспощадной, чем я…

А жаль…

Господи, когда же наконец люди научатся не повторять ошибок, допущенных другими? Выходит, что народная поговорка про «авось» характерна не только для русского человека?..

Как ни странно, но ответ на мою «кассатку» задержался на целый месяц, что начинало вселять надежду на положительное решение об отмене приговора. А тут ещё мои сокамерники в один голос бубнили, что я выйду вчистую.

Однажды рано утром в «кормушку» выкрикнули:

— Доценко! С вещами!

Все начали поздравлять меня, совать ксивы на волю и просили обязательно прийти на железнодорожную насыпь, которая была видна в щель решётки нашей камеры. Надо заметить, что и я, услышав поздравления, воспрял духом и поверил, что меня действительно выпустят на свободу. Хотя вполне возможно, что все эти слова говорились только для того, чтобы выманить у меня телогрейку, которую мне удалось выиграть в шахматы. Был разгар зимы, меня взяли в мае, и ничего из тёплых вещей у меня, естественно, не оказалось.

Но я же «шёл на свободу», какие, к чёрту, вещи?!

На землю я опустился, когда меня вывели, сунули в какой-то «отстойник» и через некоторое время выдали внушительный кулёк с солёной килькой и две буханки хлеба. В тот момент я понял, что моя надежда лопнула как мыльный пузырь. А вскоре мне дали расписаться за ответ на мою кассатку:

«…рассмотрев вашу кассационную жалобу… оставить без удовлетворения…»

Вполне возможно, если бы я настроился на нечто подобное, мне было бы легче примириться с отказом, а так… Очередное разочарование, очередной стресс, очередные проклятия в адрес «самого гуманного Суда в мире».

Бывалые зэки, произведя нехитрые вычисления по размеру выданного пайка, заверили меня, что через пару дней я окажусь на зоне.

Снова «Чёрная Маруся», час езды, утренний пустынный перрон, на котором мы стояли минут сорок и у меня зуб на зуб не попадал, злобные овчарки, беспрерывно лающие в оцеплении, «столыпинский вагон», и, наконец, я оказался в «купе» без окон, но с решёткой вместо дверей…

Снова эти крытые вагоны,

Стук колёс, неровный перебой,

Снова опустевшие перроны,

Крики часовых, собачий вой…

Нас запихнули, словно сельдей в бочку: ажно четырнадцать человек на одно купе. Восемь — внизу, двое — на третьем ярусе, и четверо — на втором. В «отстойнике» я скентовался с одним пожилым зэком, в четвёртый раз окунавшимся «за колючую проволоку», причём всякий раз за квартирные кражи, и он посоветовал лезть на второй ярус: там хоть поспать можно.

Из двухдневного путешествия в «столыпинском» вагоне ничего особенного не запомнилось, разве только то, что бывалые зэки иногда варили чифирь, используя в качестве «дров» тряпки или одежду, которую всё равно не пропустят в зону, то есть цивильные вещи: цветные сорочки, светлые брюки. Когда я поинтересовался, не жалко ли, мне пояснили, что те, у кого большие срока, вряд ли увидят свои вещи: либо сгниют, либо кап-тёрщик на что-нибудь выменяет. Так что чего жалеть?

А ещё запомнились постоянные скандалы с конвоем, который не очень охотно выводил «на оправку», то есть в туалет. Наверное, поэтому и давали в дорогу селёдку, чтобы зэкам дорога не показалась курортом…

Глава 7

Прощай, Борман!

В лагерях не знают про свободу,

Там о ней не надо говорить,

Там винтовки часовых на взводе:

Всю свободу могут заменить…

Скоро вы увидите, как летом

Васильки на поле расцветут.

Разве вы не знаете об этом,

Что цветы свободных только ждут?..

Ранним морозным утром наш поезд остановился. На заснеженном перроне небольшой станции под немудрёным названием «Железнодорожная» было немноголюдно, а у нашего вагона, следующего прямо за тепловозом, и вообще не оказалось никого в цивильном. У трёх «Чёрных Марусь», стоявших в отдалении, располагались несколько автоматчиков и трое солдат с овчарками, непрестанно и монотонно тявкавшими то ли от голода, то ли от холода.

Едва дверь тамбура «столыпинского вагона» распахнулась, как военные оцепили пространство перед ним. Было под тридцать градусов мороза. Нас вывели, рассредоточили по пятёркам, заставили сцепить руки на затылке и посадили на корточки. После чего стали проверять по списку. На мне были не очень тёплый свитерок и тёмно-синий пиджак, на голове летняя кепка. Уже через пять минут я не чувствовал ни рук, ни ног, а зубы выстукивали такую «азбуку Морзе», что заглушали даже звуки станционного колокола. Собралось нас более сотни человек, и сколько длилась проверка, я уже не помню, но показалось — целую вечность. Как было здорово очутиться в промозглом металлическом «гробу» автозака, хоть ветра нет, и то хорошо.

К счастью, ехать было не очень далеко, и минут через сорок мы прибыли в зону, расположенную в нескольких десятках километров от небольшого городка Княж-погост (Коми АССР].

То была знаменитая «двойка». Чем знаменита? А тем, что примерно за год до моего прибытия эта колония относилась к учреждениям строгого режима. И там произошла кровавая стычка зэков с ментами колонии. Столкновение было столь серьёзным, что не обошлось без потерь с обеих сторон, причём со смертельным исходом, насчитывалось более сотни раненых. Колонию в результате расформировали, её обитателей, увеличив сроки, раскидали по другим колониям Советского Союза, а «смутной» зоне присвоили статус «общего режима». Присвоить-то присвоили, а ментовское руководство оставили прежнее, привыкшее работать в условиях строгого режима. А это, как говорят в Одессе, две большие разницы.

Впрочем, бывалые люди не зря уверяют, что «перво-ходку» лучше «барабанить» на строгом режиме. Потому что на «общем» творится столько беспредела, что только успевай вертеть глазами, языком и ушами.

В переводе на язык нормального человека:

«Думай над тем, ЧТО видишь, следи за тем, ЧТО говоришь и ЧТО слышишь, а я бы ещё добавил: смотри не только КУДА садишься и ложишься, но и КУДА встаёшь…»

Во всех этих простых понятиях может таиться некий тайный смысл, и придётся нести ответственность за любую свою неосторожность. Не проходило и трёх дней, чтобы из ворот зоны не вывезли труп.

Резонно было бы предположить, что коль скоро менты со строгого режима, значит, имеются все условия для нормальной работы. Ан нет! Потом, побывав на зоне строгого режима, я понял, почему такой беспредел царил на нашей «двойке». Дело в том, что менты, отработав столько лет на строгом режиме, привыкли, что опытные зэки многие вещи понимают и лишний раз стараются не очень вмешиваться, особенно когда на зоне присутствует уважаемый и мудрый «Хозяин» со стороны зэков. А у нас, видно, мудрого «Хозяина» не было, вот и неслась неуправляемая телега, круша и сбивая всё на своём пути. То есть тащить срок на нашей «двойке» было не просто трудно, но и опасно.

Когда я спустился из «карантинки» на зону…

(«Карантинка» — это отгороженный от остальных жилых помещений барак, в котором несколько дней содержатся вновь прибывшие в колонию зэки: проходят медицинское обследование, изучаются оперативными работниками, по-зоновски — «кумовьями», вызываются для распределения по отрядам и рабочим местам.]…Меня ввели в кабинет Начальника колонии, там находилось человек пятнадцать ментов. Как потом выяснилось, в кабинете присутствовали не только основное руководство зоны, но и все начальники отрядов.

После традиционных вопросов: кто? возраст? откуда? — Начальник колонии спросил, кем я работал до осуждения. Узнав, что я кинорежиссёр, он повернулся к «Старшему Куму». И поинтересовался, когда освобождается какой-то Семёнов, и, узнав, что через месяц, обратился ко мне:

— Повезло вам, Доценко: пойдёте работать киномехаником в наш клуб.

Я попытался объяснить, что кинорежиссёр и киномеханик — совершенно разные специальности, но Начальник отмахнулся:

— Какая разница, там режиссёр, а здесь механик, всё равно главное слово — КИНО!

Я не знал, как реагировать на такое, и, чтобы скрыть свою растерянность, начал оглядывать присутствующих офицеров. Вдруг один из них, капитан с очень интеллигентным лицом, улыбнулся мне и чуть заметно ободряюще кивнул.

Я решил не возражать. Позднее выяснилось, что капитан был Начальником первого отряда, в котором работала вся хозяйственная обслуга колонии, и должность киномеханика тоже ему и была подотчётна.

Капитан был родом из Питера и оказался на редкость добрым малым. Когда я признался, что никогда в глаза не видел киноаппарата, он успокоил меня, пояснив, что парень, работающий сейчас киномехаником, на воле был конюхом и тоже никогда не видел кинопроектора, но быстро освоился.

Капитан оказался прав, и мне хватило одного пояснения освобождающегося Семёнова, чтобы стать заправским киномехаником. Однако проработал я им около трёх месяцев: меня невзлюбил Старший Нарядчик и вскоре сумел так все обставить, что должность киномеханика получил его знакомец. Это меня так разозлило, что я решил немного отыграться и при передаче клубного имущества внёс кое-какие усовершенствования в кинопроектор, который никак не желал подчиняться новому хозяину: у меня отлично работал, а у него нет.

Сорвав пару раз показы фильмов и наслушавшись от разъярённых зэков в свой адрес, как говорится, по полной программе, Старший Нарядчик пошёл на попятную. И сам явился ко мне, чтобы уговорить вернуться на старое место. Но к тому времени мой отрядный успел шепнуть по секрету, что меня готовят на условно-досрочное освобождение, и я гордо отказался, пообещав, что, если он пробьёт на должность киномеханика моего знакомого, я помогу ему и срывов сеансов больше не будет. Догадавшись, откуда растут ноги предыдущих срывов, но не имея доказательства, Старший Нарядчик вынужден был пойти на мои условия.

«Смотрящим» на зоне был Колька-Бак. Прозвище Бак, судя по всему, прилепилось от его фамилии — Бакарёв. Это был здоровенный, под метр девяносто ростом и под сто килограммов весом, двадцатилетний парень с весьма сомнительными признаками интеллекта на конопатом лице. Мне кажется, что «Смотрящим» его назначили не за мозги, а за физические данные и нервный, взрывной характер, но я нисколько бы не удивился, узнав, что его вообще никто никем не назначал.

Во всяком случае, никто не рисковал задевать его, а тем более идти против него, все старались не пересекаться с ним и не попадаться ему на глаза. Если кто-нибудь и делал попытку проявить смелость, то довольно быстро становился калекой, а то и отправлялся на тот свет «по неосторожности» или из-за «нарушения техники безопасности».

К счастью, на зоне я пробыл лишь несколько месяцев, но и меня не миновала участь быть вызванным пред «светлы очи» Кольки-Бака. А всё началось с того, что к нам в отряд пришёл с этапа молодой паренёк по имени Валентин…

(В книге «Отец Бешеного» я писал об этом пареньке, и те, кто её читал, могут опустить рассказ о нём.]

Вначале я даже не обратил на него внимания, но когда узнал, что он родом из Омской области, то проникся к нему некоторой симпатией, как к бывшему своему земляку. И действительно, Валентин оказался добрым, простодушным, честным в дружбе и безотказным в работе. Таких в Сибири много. Про них обычно говорят: обидеть его — что обидеть ребёнка.

В своей деревне Валентин работал колхозным конюхом. Судя по тому, с каким увлечением он рассказывал о лошадях, было ясно, что Валентин очень любил их и работал добросовестно. А незадолго до своего осуждения он похоронил единственного близкого человека — бабушку и остался один на всём белом свете.

Не буду подробно останавливаться на том, в чём его обвинили и осудили на полтора года, но скажу, что срок он получил как раз за то, в чём его просто грешно обвинять: якобы загнал колхозного коня. На самом деле конягу погубил пьяный бригадир, а свалил всё на Валентина, который лежал в ту ночь с высокой температурой. Но догадайтесь с трёх раз, кому быстрее поверят: бедному подростку или бригадиру-орденоносцу?

Мне до сих пор непонятно, каким чудом этому застенчивому сибирскому пареньку удалось избежать насилия, находясь под следствием в тюрьме, на этапах, но факт остаётся фактом…

Валентина распределили в мой отряд, и его шконка оказалась рядом с моей. Узнав, что новенький из Сибири, я стал его опекать.

В нашем отряде был один гнусный парень лет двадцати, родом из Назрани, отзывавшийся на кличку Штырь. Он подсел на пять лет по сто восьмой статье: «Причинение тяжких телесных повреждений, с применением холодного оружия». Это был недалекий, но здоровый и очень злой парень, который цеплялся к любому. Окружающие его побаивались, но не потому, что тот был сильным и «отмороженным», а потому, что при любом случае он намекал, что «Смотрящий», то есть Колька-Бак, его близкий кент.

Штырь с самого появления Валентина в отряде невзлюбил его и не упускал случая, чтобы задеть или оскорбить паренька. То есть «доставал по-чёрному», в буквальном смысле не давал прохода, хотя и старался делать это, когда меня не было рядом. Валентин в силу своего характера терпеливо сносил его издевательства и мне не жаловался.

Но однажды я заметил на его теле синяки и не отстал от парня, пока тот не признался, что над ним издевается эта сволочь Штырь. В этот же день, подкараулив Штыря перед самым отбоем, я подошёл к нему и, стараясь не привлекать внимания других, негромко проговорил:

— Слышь, Штырь, оставь пацана в покое!

— А то что? — с вызовом прошипел тот.

— Увидишь что! — Во мне мгновенно всё закипело.

— Ты, москвач! — заревел Штырь, явно желая криком и наглостью взять на испуг. — Ты что, угрожаешь мне? Мне плевать на то, что ты в кино там снимался! И всяких там Пугачих знаешь! — Он с рёвом бросился на меня со сжатыми кулаками.

Не ожидая такой прыти, я с большим трудом успел среагировать на его нападение, увернулся, но один из его кулаков всё-таки задел моё ухо, которое словно огнём обожгло. Приоткрою одну особенность моего характера: я спокойно держу удары по корпусу, но стоит задеть лицо или голову, как меня мгновенно заклинивает, и я теряю контроль над собой. Так произошло и в тот вечер: двумя ударами я сбил Штыря с ног и несколько раз пнул его под ребра.

Вполне возможно, в том состоянии я продолжил бы своё «воспитание», если бы не подскочивший завхоз нашего отряда. Вместе с ребятами он оттащил меня в сторону. Сдавать меня ментам завхоз не стал, да и другие очевидцы нашего столкновения, недолюбливавшие Штыря, сделали вид, что ничего не видели и ничего не слышали.

Я отлично понимал, что так просто Штырь мне не спустит, а значит, нужно ждать какой-нибудь пакости с его стороны. Такого же мнения придерживались и все, кто узнал о нашем столкновении. Все были уверены, что его близость к «Смотрящему» наверняка мне ещё отрыгнётся.

Однако прошло несколько дней, а Штырь вёл себя так спокойно, словно ничего не случилось. Всё же я ощущал внутреннее беспокойство. Наш отряд работал на промзоне в механическом цехе. И через несколько дней после столкновения со Штырём бригадир отправил меня в инструменталку за какими-то деталями. Инструментальная каптёрка была закрыта, что было достаточно необычно для рабочего дня, но мне и в голову не пришло насторожиться.

Прождав инструментальщика более получаса, я сообразил, что здесь что-то не так, и бросился назад в цех, но ни Валентина, ни Штыря там не обнаружил.

Побегав по цеху и поспрашивав у тех, кого встречал на пути, не видел ли кто Валентина, получал отрицательный ответ. Либо действительно не видели, либо делали вид, что не видели. Уже совсем было отчаялся, но тут встретился паренёк, с которым я однажды поделился чифирем.

Не глядя на меня, он чуть слышно шепнул:

— Сходи на стройку, Режиссёр, — и поспешил прочь.

Стройкой мы называли возводимое рядом с механическим цехом двухэтажное здание, в котором на первом этаже планировался цех по изготовлению сувениров, а на втором — швейное производство. Во время описываемых событий стройка была заморожена — что-то напутали в чертежах или расчётах, и там, естественно, никто не работал.

Предчувствуя беду, я со всех ног бросился на стройку. Первый этаж оказался пустынным, и я, затаив дыхание, прислушался. Сначала ничего не было слышно, но потом мне показалось, что откуда-то сверху донёсся сдавленный стон. В доли секунды я взлетел на второй этаж, и передо мною открылась жутчайшая картина.

Недалеко от огромного отверстия в полу, где в будущем планировалась лестница, на перекладине со связанными руками висел голый Валентин, рот которого был заткнут грязной тряпкой. Рядом стоял Штырь и то лупил бедного парня по рёбрам черенком от лопаты, не обращая внимания на стоны Валентина, то тыкал этим черенком ему в задний проход, злорадно, приговаривая:

— Молчи-молчи, я и так знаю, что тебе приятно! Был ты Валентином, теперь стал Валентиной, дурашка ты моя! И скоро придёт черед и твоему защитничку: был москвач — станет москвачкой! Гы-гы-гы! — Штырь буквально зашёлся в злорадном смехе.

Он и сам был без штанов и, судя по его окровавленной плоти, уже успел изнасиловать бедолагу.

— Что ты сказал, сучонок?

От увиденного беспредела я просто озверел, а от услышанного вообще потерял рассудок: мне хотелось порвать эту мразь на части. Подскочив к нему, я со всей силы пнул его между ног.

От боли Штырь в буквальном смысле сложился пополам и завизжал, как свинья под ножом мясника:

— И-и-и! Не жить тебе, москвач! Бля буду, не жить! — Превозмогая боль, он взмахнул деревянным черенком с явным намерением обрушить его мне на голову.

Было бы лучше ему не делать этого: увернувшись от грозной палки, я выпрыгнул вперед и всей своей массой ударил его в грудь обеими ногами. До лестничного проема было метров пять, но удар был столь сильным, что его более чем девяносто килограммов, словно тюк с грязным бельём, откинуло до самого края зияющей пропасти.

Отчаянно замахав руками, Штырь постарался удержать равновесие, чтобы не рухнуть вниз, и, как мне показалось, балансировал с полминуты. Однако на этот раз удача оказалась явно не на его стороне. Продолжая махать руками, пытаясь избежать падения и как бы взлететь, он сорвался и полетел спиной вниз, через секунду раздался такой дикий рёв, что в моей голове, помнится, в тот момент промелькнуло: нормальный человек так кричать не может…

Однако на Штыря мне было уже далеко наплевать: я подскочил к Валентину, отвязал руки от перекладины, его тело безжизненно соскользнуло на бетонное перекрытие, и мне с огромным трудом удалось его подхватить, чтобы Валентин не ударился головой. Он был без памяти и хрипло дышал. По всей вероятности, деревянный черенок нанёс ему тяжёлые повреждения.

Не успел я напялить на Валентина штаны, куртку и поднять на ноги, поддерживая под мышками, как на второй этаж взбежал ДПНК в сопровождении двух прапорщиков.

— Что здесь произошло?! — грозно воскликнул капитан.

— Не знаю… — Пожав плечами, я кивнул на Валентина: — Ему срочно врач нужен…

Капитан хмуро взглянул на бедного парня и покачал головой:

— Ладно, неси его вниз: потом разберёмся! — В голосе капитана слышалась явная угроза.

Спустившись на первый этаж, я увидел зэков, столпившихся вокруг тела Штыря: свалившись со второго этажа, он угодил прямо на торчащие прутья арматуры, приготовленные для заливки бетона. Три из них прошили его грудную клетку насквозь…

Расследуя это происшествие, меня долго терзал «Старший Кум», пытаясь навесить на меня если и не смерть Штыря, то хотя бы изнасилование Валентина, который несколько дней провалялся без сознания. Не знаю, за что взъелся на меня «Старший Кум», но даже после того, как Валентин пришёл в себя и заявил ему, что его изнасиловал Штырь, за что он и столкнул того в проём, «Старший Кум» продолжал катить бочку на меня…

Однако невозможно было отмахнуться от толпы очевидцев, которые видели не только бесштанного Штыря, но и его окровавленную плоть…

Кроме того, я уверен, что администрация зоны наверняка побаивалась возможного прокурорского надзора:

«Кто знает, какие знакомства имеются у этого москаля?»

Короче говоря, дело по факту смерти Штыря прикрыли с формулировкой:

«Смерть наступила по собственной неосторожности во время работы на высоте».

Долго не знали, как поступить с Валентином: то ли отправлять на другую зону, то ли актировать, то есть ходатайствовать об освобождении, — но пока думали-гадали, бедный парень сам расставил все точки над «i». Немного поднабравшись силёнок, он, использовав простыню в качестве верёвки, повесился прямо в больничной палате.

Этот деревенский паренёк, прекрасно понимая, что неписаные законы «за колючей проволокой» таковы, что его положение в зоне круто изменилось и он переместился из нормальных пацанов в «стойло опущенных», принял решение покончить с собой.

Это устроило всех: администрацию, которая облегчённо вздохнула и быстренько закрыла дело по той же причине, что и у Штыря, и зэков, которые вдогонку по достоинству оценили поступок Валентина.

Наверное, я был единственным, кого не устроил такой конец. Оттого что не удалось уберечь Валентина, долгое время я не находил себе места. Не говоря уже о том, что злодейство Штыря имело для меня неожиданное продолжение. Кто-то из «доброхотов», вероятно решивших, что таким образом сможет заслужить одобрение Кольки-Бака, «Смотрящего» зоны, сообщил ему, что с «правильным пацаном», то есть со Штырём, расправился «москвач». Вполне естественно, такое Колька-Бак не мог оставить без внимания и потому вскоре вызвал меня на «разборку».

Несколько минут Колька-Бак смотрел на меня в упор, не произнося ни слова, потом сказал:

— Послушай, Режиссёр, это правда, что ты замочил Штыря? — Его тон не предвещал ничего хорошего.

Я понял, что лучше не оправдываться, а самому попытаться напасть:

— А тебе известно, что Штырь, прикрываясь дружбой с тобой, внаглую беспредельничал в отряде, а бедного Валентина зверски изнасиловал ни за что ни про что, заявив, что ты его всегда отмажешь?

— Кому говорил? — недовольно нахмурился Колька-Бак — услышанное явно подрывало его авторитет.

— Мне говорил… — Я пожал плечами, потом уверенно добавил: — Да об этом все знали…

Здесь я немного слукавил: все действительно знали, что Штырь прикрывался дружбой с ним — он об этом не раз заявлял, — но это было единственное, о чём все знали.

Тем не менее, моя хитрость сработала: «Смотрящий» повернулся к одному из своих «шестерок»:

— Это правда?

К счастью, он не уточнил, о чём именно спрашивает.

— Да… — пожал тот плечами.

— Вот сучара позорный! — Колька-Бак брезгливо сплюнул. — Знал бы раньше — сам бы завалил паскуду!.. — Затем повернулся ко мне и заметил без особого удовлетворения: — Ладно, Режиссёр, живи…

Его тон не сулил мне полной индульгенции, и принятое им решение было явно вынужденным, но, к моему счастью, я попал под указ, и администрация с удовольствием избавилась от моего присутствия, отправив меня на «химию». Для тех, кто не помнит или не знает, что такое «химия», поясняю.

В то время существовало такое правило, когда администрация в качестве поощрения отправляла осуждённого, отбывшего определённую часть срока, на стройки народного хозяйства.

Называть это «химией» стали в годы правления Хрущева, который решил всерьёз поднять химическую промышленность. В неё валом погнали дешёвую рабочую силу, то есть условно-досрочно освобождённых зэков.

По этому указу прибывший к месту назначения бывший заключённый должен был жить и работать под надзором спецкомендатуры, отчисляя из своей зарплаты двадцать процентов в пользу государства.

Но фокус заключался не в этих двадцати процентах, а в том, что работали «химики» на самых грязных и тяжёлых работах, получая за это мизерную зарплату.

Кроме того, негласно существовало положение, при котором менты, наблюдающие «химиков», могли придраться к любому из них и вернуть на зону, при этом срок, отбытый на стройке народного хозяйства, не засчитывался. И зачастую те, кто рвался на «химию», столкнувшись с беспределом на месте распределения, старались быстрее вернуться в «родную» зону…

Меня доставили в небольшой городок Коми АССР — Княж-погост, расположенный, как я писал ранее, в нескольких десятках километров от нашей колонии. Городок Княж-погост состоял из трёх посёлков: сам Княж-погост, посёлок Железнодорожный и посёлок Новый.

«Химики» жили в посёлке Новый в четырёхэтажном общежитии. Меня определили на второй этаж. Кроме меня в комнате были ещё трое ребят. Нам выдали по несколько рублей в честь будущего аванса и показали столовую «химиков», где можно было вполне сносно пообедать за восемьдесят копеек. Потом вновь прибывших ознакомили с правилами проживания «химиков». Нельзя:

«…опаздывать, тем более не приходить на работу …не оказаться в комнате во время вечерней проверки …не оказаться в своей постели с одиннадцати вечера до шести утра.

…не выполнять распоряжения сотрудников спецкомендатуры и начальников на работе.

…покидать населённый пункт без особого пропуска …употреблять спиртные напитки».

Можно:

«…работать за жалкие гроши.

…жить впроголодь.

…иметь кровать.

…постельные принадлежности, сдаваемые раз в десять дней в стирку.

…раз в год за хорошую работу и примерное поведение в порядке поощрения комендант мог предоставить тебе десятидневный отпуск, а иногда даже выписать документы для поездки домой…»

Самыми страшными днями, как легко догадаться, были дни аванса и зарплаты. Несмотря на категорическое и недвусмысленное указание по поводу алкоголя, кто запретит пить русскому человеку, если даже «за колючей проволокой», да что там — «за колючей проволокой», даже в тюрьме зэки умудряются гнать самогон из томатной пасты? В такие «критические» дни, если не хочешь попасть в неприятную ситуацию, а то и стать инвалидом, нужно было либо исчезать из общежития, что считалось серьёзным нарушением, либо запираться в своей комнате и не выходить из неё даже в туалет. На следующий день после аванса или зарплаты с утра было страшно заходить не только в туалет, залитый кровью, но зачастую тошнота подступала к горлу при появлении в коридоре общежития — его пол был залит кровью и усыпан битой посудой…

«Химики» работали на строительстве первой очереди завода по изготовлению древесноволокнистой плиты, или сокращенно — ДВП. Более всего повезло тем, кто в прошлом имел какие-нибудь строительные специальности. К сожалению, я к таковым не относился, и меня, что вполне естественно, зачислили разнорабочим. На фотографии, сделанной в то время, я и запечатлён с ломиком в руках. Как можно догадаться, такое положение вещей не могло меня устроить, и я начал искать местечко «потеплее».

Однажды наткнулся на единственную газету, выпускаемую в данной местности, — малотиражку под «уникальным» для того времени названием «Ленинское знамя». Недолго думая, решил «прославиться» на весь городок. Приближался Женский день — Восьмое марта, и я, не особо напрягаясь, сочинил к этой дате стихи:

Голубое такси

Помнишь дом, занесённый вдали

Снегом белым, пушистым, седым?

Ты стояла у дверцы голубого такси,

Чистый взгляд говорил о любви.

Подошла ты к вагону с небольшим опозданьем,

Поезд тронулся с места — Север был впереди.

Ты бежала по шпалам, обливаясь слезами,

Но, споткнувшись, упала на вагонном пути.

Долго дни пролетают, я считаю их жадно,

Но я верю, дождёшься и придёшь ты ко мне.

Пусть суровые годы пробегут безвозвратно,

Но любовь моя снова возвратится к тебе.

Снова снег, белый снег, как на милой картинке,

Снова ты возле дверцы голубого такси,

На щеках твоих снова серебрятся снежинки,

Только это не снег — это слёзы твои…

К моему удивлению, стихотворение было опубликовано, и мало того что я получил за него существенный гонорар, так ещё и почти всё женское население городка с явным интересом стало поглядывать в мою сторону. Я был горд и счастлив, не подозревая, что не за горами тот день, когда эта популярность сыграет со мной не самую приятную шутку.

Всё началось, как мне кажется, с того, что как-то в один из предвыходных дней мы с моими соседями по комнате поехали в единственный поселковый клуб для просмотра какого-то фильма. (Вы не забыли, что я пытался отыскать для себя более тёплое местечко?)

Вполне естественно, я познакомился с директором клуба, и тот сразу заявил, что читал мои стихи, которые ему очень понравились.

А я возьми и спроси:

— Скажите, Иван Иванович, за сколько и на сколько дней вам известен репертуар вашего клуба?

— Дня за три-четыре и на неделю, а что?

— Сегодня я обратил внимание на то, что предвыходной день, а народу — кот наплакал! А фильм, между прочим, приличный…

— Вы правы, но что делать? — горестно проговорил директор. — И на афишах даём анонсы, и по радио объявляем…

— Да кто слушает в наше время радио, тем более местное, а афиши читают единицы…

— А вы можете что-то лучше придумать?

— Могу! — с вызовом заявил я.

— Ну-ну, слушаю… — сказал он не без скепсиса.

— На вашем месте я бы договорился с газетой, судя по тому, сколько людей мне говорили о моих стихах, она пользуется популярностью.

— Так я же печатаю в ней репертуарный план клуба на неделю.

— Да, читал… — отмахнулся я. — Но зрителей нужно заинтересовать содержанием фильма, а название разве о чём-нибудь говорит?

— Вы считаете, что нужно раскрыть сюжет? Но кто пойдёт смотреть фильм, если всё заранее известно? — с сомнением произнёс директор.

— Можно, не вдаваясь в подробности, рассказать нечто интересное, чтобы заинтриговать читателя, который с удовольствием станет зрителем.

— Но для этого нужен специалист по кино… — Директор тяжело вздохнул.

— Так вот он — сидит перед вами…

— Вы?

— Да, я… — с улыбкой кивнул я и рассказал, чем занимался до осуждения.

Мы договорились, что за соответствующий гонорар я буду писать своеобразные рецензии на будущие фильмы. А кроме того, за отдельную плату, разумеется, раз в неделю буду выступать с пятнадцатиминутной лекцией. И в ней расскажу о предстоящем репертуаре клуба в субботу — перед самым заполняемым сеансом, в девятнадцать часов (дело в том, что после этого сеанса всегда начинались танцы, и те, кто покупал билеты на просмотр фильма, могли оставаться и на танцы].

Уже через пару недель директор выдал мне премиальные, заявив, что мои новаторские идеи на тридцать процентов увеличили прибыль клуба. А выступления на сцене клуба и на страницах газеты приносили мне вторую зарплату к той, что я получал за тяжелейшую работу на стройке.

Но однажды мне, не без содействия директора клуба и редактора газеты, пришлось задержаться в клубе. (Менты спецкомендатуры сквозь пальцы смотрели на мои субботние опоздания.)

Когда я танцевал с девушкой, пригласившей меня на «белый» танец, за спиной кто-то шепнул:

— Слушай, Режиссёр, оставь эту бабу, а то беда будет. Горелый не потерпит…

Я повернулся, чтобы пояснить, что меня «эта баба» совсем не интересует и, кроме танца, я ни на что не претендую, но шептавшего за спиной уже не было: вероятно, его что-то спугнуло.

Горелый был местным криминальным «Авторитетом». А тут ну как будто специально снова объявили «белый» танец, и та же самая «баба» приглашает меня. Что делать? Объяснить девушке, что танцевать с ней опасно для здоровья, а её ухажер, как я слышал, один из самых дерзких местных парней? Но простодушно подумал, что коль скоро девушка танцует с разными парнями и приглашает меня, то, наверное, знает что делает, а потому согласился и во второй раз.

Однако, зная нравы местных «братишек», не раз докапывавшихся до «химиков» и по гораздо менее значительным причинам, я решил подстраховаться. И после танца поднялся в свою клубную каморку (да-да, мне удалось подсуетиться и получить «служебную площадь») и достал из потайного места небольшой нож-выкидыш, подаренный одним местным умельцем за стихи, сочиненные для его любимой.

Почему-то мне казалось, что Горелый вряд ли затеет что-либо непосредственно у клуба, а потому, настроившись на худшее, выхожу из клуба и не подозреваю, что опасность намного ближе, чем можно было предположить. Только я сделал шаг за дверь, как в моих глазах словно сверкнула лампа в тысячу ватт. В глазах так потемнело, что некоторое время я ничего не видел, а нижнюю губу пронзила такая сильная боль, что голова закружилась от неожиданности, я в первый момент растерялся и просто остолбенел.

Уже упоминалось, что я зверею, если до моего лица кто-то дотрагивается. А потому, едва мне удалось рассмотреть силуэт огромного, под метр девяносто, битюга, стоящего в окружении трёх приятелей, я вырвал из кармана подарок и нажал на кнопку — холодная сталь со звоном выскочила на свободу и грозно сверкнула в свете лампочки, освещавшей вход.

Я прекрасно помнил драчливые подростковые времена и знал, что любое промедление может стоить мне здоровья. Честно признаюсь, что никогда в жизни не хотелось использовать в качестве аргумента при физической разборке какое-либо оружие: я всегда боялся причинить непоправимый вред божьему созданию и надеялся, что вид опасной стали охладит пыл местного «Авторитета».

Но моим надеждам не суждено было сбыться — опасность только раззадорила Горелого.

— Ну, давай попробуй! Пусти мне кровь! — не без бравады выкрикнул он и сунул руку в карман.

Догадываясь, что Горелый полез в карман не за конфеткой, я уже хотел махнуть своим опасным «приятелем» в сторону соперника, но в тот же миг в голове промелькнуло: сейчас решается моя судьба. Хорошо, если всё закончится раною, а если отправлю его на тот свет? Снова арест, следствие, приговор.

— Пустить тебе кровь — как два пальца об асфальт, — с бессильной злостью проговорил я, — но, может быть, сначала пояснишь, где я тебе перешёл дорогу, за что накатил на меня? А потом и решим, как закончим базар: миром или кровью?

— Да кто ты такой, чтобы я тёрку с тобой устраивал? — Он чуть не рассмеялся от такой наглости.

— Ты что, беспредельщик? — спокойно спросил я.

— Я? Ты чё мелешь, москвач?

— Так может поступать только беспредельщик — условия-то неравные.

— Сдрейфил, что ли? — Горелый усмехнулся и повернулся к своим приятелям.

— Неравные условия не в том, что вас так много, а в том, что я, попав к ментам, рискую снова вернуться в зону, а ты, раненый или холодный, останешься на воле. Кстати, если ты из-за девчонки, то мне она до фени.

— Холодный, в каком смысле? — заинтересованно спросил Горелый и тут же рассмеялся: — В смысле труп, что ли?

Я красноречиво пожал плечами.

— Ну, тут ты погорячился. — Он достал из кармана револьвер и, как заправский ковбой, крутанул его на указательном пальце, потом несколько секунд, не моргая, смотрел мне в глаза, вернул оружие назад и весело хлопнул меня по плечу: — А ты ничего, москвич. — На этот раз Горелый назвал меня правильно.

Я нажал на кнопку, вернул лезвие в ручку, сунул нож в карман. Напряжение спало, что почувствовали и его приятели.

— Я же тебе говорил, Горелый, что Тамарка сама его пригласила, — заметил один из них, и я сразу узнал голос, шептавший у меня за спиной во время танцев.

— Это правда? — спросил Горелый.

Я снова пожал плечами.

— Ладно… — Он чуть помолчал и неожиданно предложил: — Пить будешь?

— Если только чуть-чуть — губу продезинфицировать… — Я попытался улыбнуться, но лишь скривился от боли: в результате удара Горелого губа была разбита о зубы, и во рту ощущался привкус крови.

— На пятак, приложи. — Горелый протянул монету.

— Ничего, до свадьбы заживёт, — отмахнулся я.

Мы подошли к садовой скамейке и там раздавили на пятерых бутылку водки.

При прощании Горелый вдруг спросил:

— Это правда, что ты замочил кого-то на зоне?

— А-а… — Я поморщился. — Придал ему ускорение, а он вместо того, чтобы взлететь вверх, полетел вниз…

— Ладно, держи пять… — Он протянул руку.

— Отдашь десять! — пошутил я, отвечая на рукопожатие…

Больше мы с Горелым не виделись, но с того вечера меня больше никто не задевал и не провоцировал.

Кстати, возвращаясь пешком в тот вечер в общежитие: на последний автобус я опоздал, а пройти нужно было несколько километров, — по дороге я познакомился с одной приятной особой лет двадцати пяти. Она работала на заводе оператором котельной. Мы быстро нашли общий язык, и в туже ночь Валентина пригласила меня к себе в гости.

Она рассказала про двух своих сыновей-дошкольников, которые уже видели десятый сон, а про мужа ни слова. Заверив, что договорится с комендантом, Валентина уговорила меня остаться и оценить её кулинарные способности. Почему-то подумалось: либо разведёнка, либо муж сидит. Как бы там ни было, я вернулся к себе в комнату за полчаса до ухода на работу.

Бурные ночи продолжались пару недель но, к счастью, нам удавалось их сохранить в тайне. Всё было прекрасно и удивительно, пока она не призналась, почему старалась, чтобы меня никто не заподозрил в связи с ней: оказалось, её супруг — капитан милиции и работает в уголовном розыске в городе, расположенном в четырёх часах езды на поезде.

Это известие настолько потрясло меня, что несколько дней мне снился один и тот же сон: мы занимаемся с Валентиной любовью, а тут, как в старом анекдоте, неожиданно возвращается муж и приставляет к моему лбу пистолет. Что произошло во сне дальше, узнать так и не удалось: каждый раз просыпался раньше, и каждый раз уже пора было собираться на работу… Тем не менее с нежностью вспоминаю эту добрую женщину и её удивительно вкусные оладушки с мёдом…

Конечно, статьи в газете и работа в клубе существенно улучшили моё финансовое положение, но пахать в качестве разнорабочего мне ужас как претило. Однажды иду по стройке и вижу группу какого-то начальства, которое, судя по незнакомым лицам и по тому, как лебезил перед ними Кирьянов, начальник нашего строительно-монтажного управления, начальство было из Москвы. Вдруг показалось, что один мужчина лет тридцати с мощной спортивной фигурой мне знаком. Подошёл ближе — точно, не ошибся.

Во времена учёбы в Высшем техническом училище имени Баумана мы с этим парнем встречались на ринге, звали его Феликс Юдкевич. Теперь он работал Управляющим союзным трестом и приехал проинспектировать работу своих специалистов, монтирующих конвейер на заводе ДВП.

К счастью, он тоже узнал меня. Минут через сорок меня вызвал мастер, освободил от работы и сказал, что меня ждёт начальник СМУ. Появилась уверенность, что приглашение исходит от Феликса. Пробудилась надежда, что моё положение на «химии» резко изменится.

Предчувствие не подвело: в кабинете начальника СМУ за его обшарпанным столом сидел Феликс. Увидев меня, расплылся в добродушной улыбке, встал и быстрым спортивным шагом устремился ко мне. Мы крепко обнялись, похлопывая друг друга по спине. После чего уселись на продавленный диван и с полчаса вспоминали студенческие годы, общих знакомых: кто? где? когда? Феликс приятно удивился профессиональному зигзагу в моей жизни, однако добавил, что я ещё студентом был зачинщиком всех вечеров и вечеринок.

Когда первая волна воспоминаний схлынула, мы помолчали немного и без особой охоты вернулись в действительность:

— Ну, рассказывай, что с тобой произошло, — попросил он.

Не нагружая ненужными деталями, коротко, но доходчиво поведал ему свою грустную историю.

— Да, неожиданный поворот. — Феликс тяжело вздохнул. — И сколько тебе осталось?

— Чуть меньше года…

— А почему же тебе что-нибудь получше не предложат? В смысле работы… — удивлённо спросил он.

— Ты же знаешь, как на периферии относятся к москвичам, да ещё с высшим образованием.

— К сожалению… знаю… — Он с грустью покачал головой, задумался ненадолго, потом сказал: — На строительстве завода ДВП работает моя бригада наладчиков конвейера, и, если ты не против, я оформлю тебя прорабом…

— Прорабом? Но я же не «Копенгаген» в наладке оборудования, — признался я.

— А тебе никто и не предлагает заниматься наладкой, для этого есть специалисты, — подмигнул он. — Прораб — это руководитель, а у тебя, насколько я понял, высшее экономическое образование. Ты что, наряды не сможешь закрывать?

— Смогу, — не очень уверенно кивнул я.

— Не дрейфь, у меня очень толковый мастер — поможет: я с ним уже переговорил, и он отлично всё понял… — Феликс загадочно улыбнулся.

— Так что же ты мне мозги крутишь: сам уже всё решил, а передо мной целый сценарий разыграл.

— Ну, надо же мне было понять, как ты к этому отнесёшься.

— А ты как думаешь? Конечно, положительно!..

— Только есть одно существенное огорчение, — нахмурился Феликс.

— Говори!

— Работать моей бригаде осталось два, от силы три месяца.

— И домой?

— К сожалению… — Он глубоко вздохнул. — Правда, я могу продержать прораба и мастера после отъезда бригады ещё на две-три недели для подведения итогов и для проверки работы оборудования, но это всё, что я могу… Хотя… — Он задумался на мгновение. — Попытаюсь замолвить за тебя словечко Кирьянову…

— Пока он от тебя зависит, пообещает всё что угодно, а как только закончишь здесь дела… — Я стукнул кулаком по колену.

— Не исключено, — согласился Феликс, — но он вроде мужик порядочный, да и после завершения наших работ обещаю позванивать ему. Так что решай…

— «Бог не выдаст, свинья не съест!» — решительно проговорил я. — Оформляй!

Так я начал работать прорабом в такой мощной фирме, как «Союзлесдревмонтаж». А ещё Феликсу удалось выбить для меня гостиничный номер, где обычно останавливались столичные гости. Это был небольшой домик из трёх комнат, кухни, ванной и туалета.

Не скрою, несколько дней, пока входил в курс дела, было нелегко, но мастер и члены бригады монтажников оказались настолько понимающими людьми, что я довольно скоро освоился.

К тому времени я сблизился с Начальником спецкомендатуры. Подполковник был толстеньким, невысоким и очень добродушным мужчиной, по национальности комяк, смешно выговаривавший «к» вместо «х»: «корошо», «кам», «крам», «кудой» и так далее. Однажды мне нужно было срочно съездить в Москву. Пообещав привезти ему «салями» и красной икры, я уговорил его выправить документы на десять дней. Очень уж хотелось Начальнику покушать московской колбаски, названия которой он никогда до этого и не слышал.

Вернувшись вовремя и вручив ему две палки «салями» и банку красной икры, я заслужил такое доверие, что с ним у меня никогда не возникало проблем. Более того, в самый опасный момент моего пребывания на «химии», во время противостояния с неким «Борманом», подполковник даже подстраховал меня, не дав тому расправиться со мною с помощью клеветы…

Та московская поездка памятна для меня тем, что произошло достаточно важное событие: я познакомился со своей будущей женой. Это случилось буквально в день приезда в столицу. Купив бутылку хорошего портвейна и букет цветов, я отправился к одной своей приятельнице, чтобы решить проблему с проживанием. Её дом находился на улице Герцена. Прихожу, звоню, выходит соседка и говорит, что моя «зазнобушка» умотала на практику в другой город и вернётся через пару месяцев.

Что делать? Время — шесть вечера, а я на улице. Позвонил знакомым, которым мог доверять, но каждый, услышав короткую историю, приключившуюся со мной, тут же ссылался на какие-нибудь непредвиденные обстоятельства и просил прощения за то, что «не в силах мне помочь».

Исчерпав все возможности, отправился на служебную площадь, с которой меня забирали. Мою комнату заселили, но одна из сердобольных соседок, услышав, что я приехал в отпуск на неделю, сжалилась и открыла небольшую тёмную комнатушку, в которой были сложены мои вещи и нехитрая мебель. Я воспрял духом — теперь есть хотя бы крыша над головой.

Приняв в подарок цветы, от выпивки соседка отказалась, и я направился на своё любимое место, где часто сидел, наблюдая за прогуливающимися парами, — Суворовский бульвар.

Иду я к «своей» скамейке и вижу на ней симпатичную молодую женщину. Разговорились. Естественно, я не стал афишировать, что в Москве нахожусь почти на птичьих правах и что мне ещё нужно «дослужить» свой срок.

Мы сразу понравились друг другу и минут через пятнадцать из-за отсутствия стаканов высаживали портвейн прямо «из горла». Нет, не подумайте, что в ней было что-то не так. Чтобы не привлекать сейчас ненужного внимания к её семье, буду называть её Мариной, а её восьмилетнюю дочку — Эльвирой. Марина работала учительницей, жила как раз на Суворовском бульваре и как-то призналась, что я ей показался в тот день чуть ли не инопланетянином.

В туже ночь мы оказались в той самой клетушке, где с огромным трудом разложили мой полуразвалившийся диван. В этом было столько романтики, что мы каждый день моего отпуска встречались, а летом я пригласил её с восьмилетней дочерью провести каникулы в Княж-погосте. Да-да, буквально на следующий день я всё честно рассказал о себе.

Мой рассказ её нисколько не испугал: оказалось, что её родной брат в тот момент добивал восьмилетний срок, да и бывший муж окунался «за колючую проволоку». Брат, доведённый до нервного срыва занудным и зловредным соседом, отправил его на тот свет, заколов столовым ножом. Учтя хорошие характеристики и все остальные обстоятельства, из-за которых он сорвался, парню дали срок ниже низшего…

Наступило лето, и ко мне приехала Марина с дочкой Эльвирой. Собственно говоря, благодаря её приезду в качестве моей невесты нам и выделили сначала ту трёхкомнатную избушку, а позднее двухкомнатный номер в доме гостиничного типа, где проживали члены моей московской бригады наладчиков.

Приезд невесты с дочерью дал мне весьма много положительных эмоций и запомнился с самой лучшей стороны. Впервые у меня была действительно настоящая семья. Мы ходили купаться, загорали, ловили рыбу и… очень мало спали по ночам, доводя друг друга буквально до физического истощения.

Впрочем, я исправно ходил на работу и даже не заметил, как пролетело время и линия по выпуску древесноволокнистой плиты была готова. Пришло время расставаться сначала с бригадой, потом и с мастером.

Феликс выполнил обещание, и после завершения работы в качестве прораба Кирьянов перевёл меня работать в своё СМУ сначала диспетчером автобазы, а потом старшим экспедитором. Работа интересная, но довольно хлопотная и ответственная. В моём подчинении было несколько грузовых машин, на которых доставлялись разнообразные строительные материалы, и прежде всего продукция нашего завода — древесноволокнистые плиты.

Кстати, такие плиты, особенно цветные, используемые для отделки любых помещений, особенно при ремонте стен и полов, были довольно дефицитным материалом. Некрашеная плита на чёрном рынке, то есть краденая, стоила три рубля, а цветная — до пятнадцати.

Воспитанный на уважении к чужой собственности, особенно к государственной, я не шёл ни на какие компромиссы со своей совестью. Прекрасно сознавал, что занимаю место, на которое претендуют многие, готовые ради него на любую провокацию, чтобы скушать меня с потрохами. Всё шло нормально, пока я не перешёл дорогу своему непосредственному начальнику, старшему прорабу СМУ с гнилой фамилией Тухель, прозванному за внешнее сходство с героем фильма «Борманом».

Как-то он приказал загрузить шаланду пятьюдесятью листами ДВП. Обычно он выписывал мне накладную, но в тот раз, сославшись на устную договорённость с заведующим складом и спешку, ничего не дал мне на руки. Почувствовав, что здесь что-то нечисто, я приехал на склад, но загружаться не стал, пока заведующий складом не выдаст мне накладную, объяснив ему, что без документов меня могут тормознуть в пути и арестовать неоформленный груз.

Заведующий складом долго сопротивлялся, но я твёрдо стоял на своём, и тогда он предложил созвониться с «Борманом». Рассказав о моём упрямстве, завскладом послушал «Бормана», потом протянул мне трубку. Прораб тоже попытался уговорить меня, и с каждым последующим словом тон его менялся, вскоре он перешёл на крик. А чем громче на меня кричат, тем спокойнее я становлюсь.

Вдруг Борман резко замолчал и после паузы сказал:

— Хорошо, загружайся и приезжай ко мне — я выдам тебе накладную!

— Извините, но без накладной я никуда не имею права ехать! — упрямо напомнил я прописную истину.

Забыл заметить, что был конец рабочего дня, а везти плиты нужно было километров за триста.

— Хорошо, дай мне завскладом! — недовольно процедил Борман.

Что он ему там говорил, неизвестно, но, положив трубку, тот выписал мне накладную и сказал, что Борман распорядился загрузить плиты, приехать с ними в управление, часа три-четыре отдохнуть в комнате отдыха вместе с водителем и, как только рассветёт, отвезти груз к месту назначения.

Чисто интуитивно я ощущал, что плиты «левые», но в чём был подвох, понять не мог. Чтобы максимально обезопасить себя, пока загружались плиты, я слетал на попутной машине к «Борману» и буквально заставил его поставить свою подпись на накладной.

— Напрасно ты пошёл против меня, ох и напрасно! — угрожающе произнёс на прощание «Борман».

— Я не против вас, товарищ прораб, я выполняю инструкцию, которую, кстати, вы меня и заставили выучить, — возразил я спокойно.

— Не ехидничай…

Чтобы не утомлять уважаемого Читателя излишними подробностями, вкратце расскажу о том, что было дальше.

Когда рассвело и мы с водителем тронулись в путь, он вдруг со смехом говорит:

— Знаешь, Режиссёр, что-то машина слишком легко идёт: наверно, хорошо выспалась!

Мы рассмеялись, и тут меня словно током ударило.

— Стой! — кричу я, выскакиваю из кабины, лезу в кузов, откидываю брезент, а там пусто…

Короче говоря, утром меня вызывают к начальнику СМУ. У него на столе (видно, заготовленная с вечера] докладная «Бормана», в которой я обвиняюсь в хищении пятидесяти листов ДВП!! И, кроме того, ещё в разнообразных грехах, вплоть до оскорбления начальства и применения к нему физической силы.

Попытался объяснить, оправдаться, но Кирьянов просто не захотел меня слушать: вызвал милицию, меня арестовали и посадили в КПЗ. Вечером ко мне явился… Начальник уголовного розыска — молодой парень очень приятной интеллигентной наружности. Я его узнал сразу — Валентина показывала его фотографию. Одним словом, законный муж той, с которой я крутил любовь. У меня похолодело внутри. Если он даже просто догадывается о чём-то, то мне каюк.

Вероятно, что-то отразилось на моем лице — капитан ехидно, как показалось, смотрел на меня несколько минут и молчал. Потом неожиданно подмигнул. Я не понял, что бы это могло значить, и не знал, как себя вести.

Он похлопал меня по плечу:

— Я всё знаю, Доценко, Валентина рассказала…

Наверное, у меня был довольно глуповатый и растерянный вид.

Капитан улыбнулся:

— Не ты первый, не ты последний, к сожалению… Дело в том, что я очень люблю её и своих сыновей, да и Валечка меня любит. И не могу её винить: неделями дома не бываю, а она очень страстный человек, да ты и сам знаешь. И довольно об этом… Давай рассказывай, как тебя подставил «Борман»? Не удивляйся, Валя так красочно описала твой характер, что я уверен: ты не мог пойти на кражу…

Подробно обо всём рассказав и вручив ему накладную, подписанную «Борманом», я замолчал и уставился на капитана.

— С накладной всё ясно, — помолчав, отмахнулся капитан. — Но я знаю Бор… Тухеля достаточно давно, чтобы не сомневаться в том, что теперь он не успокоится, пока тебя не отправит назад в колонию. И поверь, добьётся своего! Хорошо, если не раскрутит ещё по какой-нибудь статье…

— И что же мне делать? — обречённо спросил я.

— Ладно, попробую тебе помочь, — вздохнул капитан.

— Как? Вы хотите мне помочь?

Чего угодно, но такого я не ожидал от человека, с которым так некорректно обошёлся, хоть и не по своей вине.

— Ты продержался у Вали больше месяца, значит, ты не просто прохожий, а человек, в которого она влюбилась. Жениться на ней ты вряд ли захочешь, следовательно, Валя будет страдать… Вот и напрашивается логический вывод: тебя нужно устранить с глаз долой. На подлость я не способен, а тут такой случай, который даёт возможность убить двух зайцев: помочь человеку, попавшему в беду, и спасти свой брак. — Всё это он объяснил с такой спокойной рассудительностью, что я проникся к нему симпатией.

— Знаете, товарищ капитан, мне много встречалось ментов, но такой порядочный встречается впервые! — со всей искренностью воскликнул я.

— Спасибо на добром слове!

— Это вам спасибо!

— За что?

— За то, что вы такой, какой есть…

— Один тебе совет, Доценко, не говори никому, что я пытаюсь тебя перевести на другое место, и постарайся поменьше попадаться на глаза «Борману»…

Позднее я понял, что предупреждения капитана были небеспочвенными. Прораб оказался такой мразью, такой мстительной сволочью, что две недели, которые пришлось провести под его началом, показались мне такими долгими, словно прошло два месяца. Самым критическим моментом стал последний день пребывания в Княж-Погосте. Правда, тогда я ещё не знал, что он, на моё счастье, был последним. «Борман» вновь подставил меня под статью, и на этот раз, дойди дело до Суда, мне нечем было оправдаться — документы по приказу «Бормана» у меня выкрали.

Представляете сценку: приходит наряд арестовывать меня, и одновременно приезжает майор из Сыктывкара — столицы Коми АССР. И майор этот из МВД Коми АССР: готовый эпизод для фильма… немая сцена… Майор зачитывает распоряжение Начальника главка Министерства внутренних дел Коми АССР: «…перевести Доценко Виктора Николаевича в распоряжение спец-комендатуры города Ухта…»

Старший наряда козырнул и удалился восвояси.

«Прощай, «Борман»!.. Прощай, Княж-погост!..»

Долгое время я злился на «Бормана», проклиная его на чём свет стоит. Но сейчас, по прошествии стольких лет, описывая те далёкие времена, понял, что должен быть ему признателен за наше противостояние. Благодаря которому мне удалось переехать на новое место, познакомиться с новым городом, узнать много нового, не говоря уже о том, что мне стало известно несколько позднее. Через несколько месяцев после того, как «Борман» пытался меня вернуть за решётку, он сам подсел на несколько лет за хищение социалистической собственности. Подозреваю, не без участия мужа Валентины…

А потому «огромное вам спасибо, господин Тухелm!.. Чтобы вам ни дна ни покрышки! Бог всё-таки есть на свете! Как аукнется, так и откликнется! „Закон бумеранга"! Помните, я вам говорил, что вы ещё покушаете баланду? Ну и как она вам — понравилась?..»

Я поехал в далёкую неизвестную Ухту…

Глава 8

Здравствуй, Ухта!

Словно я — на другом причале:

Крепко-накрепко пришвартован.

И гудки подаю — печали

Журавлям, что летят и стонут…

С- майором, сопровождавшим меня из Княж-Погоста, мы благополучно добрались до спецкомендатуры Ухты, в ведении которой было несколько участков в городе, где работали «химики». Было приятно встретить интеллигентного русского полковника, оказавшегося к тому же москвичом. Начальник внимательно перечитал моё дело, задал несколько вопросов о том, как меня подставил «Борман», и как бы между прочим заметил, что Начальник уголовного розыска, с женой которого у меня был небольшой роман, его приятель. Он сказал это таким тоном, что мне стало не по себе: теперь-то мне точно не поздоровится. Однако полковник больше не вспоминал своего приятеля, и я постепенно успокоился.

Посетовав, что у меня нет никакой строительной специальности, полковник подумал и сказал, что самое спокойное место — филиал спецкомендатуры при СМУ, занимающемся строительством деревообрабатывающего завода. Правда, расположено оно в десяти километрах от города, но там есть двухэтажное тёплое общежитие, своя школа, клуб. Да и Начальник управления — «нормальный мужик, не злобствует»…

Когда меня привезли на место, то первое, что бросилось в глаза и приятно поразило: вместе с мужиками «химичили» и несколько женщин. Меня поселили в просторной комнате на троих. В тот же вечер я встретил парня, с которым сблизился в колонии и который месяца на два ранее ушёл на «химию».

Валерий Шаповалов, если не изменяет память, был из подмосковного Подольска. Под метр девяносто ростом, с мощной грудной клеткой и пудовыми кулаками, да к тому же самбист, он довольно быстро заслужил уважение в зоне: его откровенно побаивались. Мы с ним сблизились как «земляки».

— Держись меня, и у тебя не будет проблем! — часто говаривал Валерий.

Как-то он даже собрался поучить меня самбо, но когда я легко ушёл от нескольких атакующих приемов, спокойно констатировал:

— Учить учёного — только время терять… — И оставил свою затею.

У него были на зоне столкновения, не без того, но всякий раз он выходил победителем. Как же я был поражён, встретив его на «химии»: на лице ни одного живого места, под глазом такой фонарь, что и ночью можно ходить без света, да ещё рука в гипсе. Разговорились. Поначалу, пока он не вылезал из общежития и не ездил в город, всё было нормально, и вскоре его даже назначили бригадиром. Но пару недель назад, получив приличную зарплату, решил он смотаться в город и оторваться в кабаке.

Здорово выпил и не помнит, как с кем-то из местных повздорил. Вроде бы всё закончилось для него благополучно, несмотря на то что их было четверо, а он один. Потеряв несколько зубов, парни удалились восвояси. Ему бы тоже слинять, а он решил подцепить одну местную красавицу. Та ответила взаимностью и пригласила к себе в гости, но, когда они вышли из ресторана, его уже ждали. Били с чувством — долго, больно — и остановились только тогда, когда Валерий потерял сознание. Вполне возможно, что он так бы и загнулся на морозе, если бы не та девица. Она вызвала «скорую помощь», не отходила от постели больного, а когда его немного подлатали, забрала к себе домой и уже там продолжила лечение.

Валерий говорил о ней с таким упоением, что нетрудно было догадаться: дело движется к свадьбе. Что и произошло через пару месяцев. Любопытно, что один из тех, кто избивал его у ресторана, был давним воздыхателем его будущей жены. Они помирились, и бывший противник стал на свадьбе его свидетелем.

«Неисповедимы пути Господни…»

Снова я вынужден отвлечься от воспоминаний. Только что по телевизору сообщили о странном побеге из Бутырской тюрьмы… Да ещё групповом, да ещё из камеры смертников, осуждённых на пожизненный срок! Сбежали трое опасных рецидивистов, убийц. Как-то в голове такое не укладывается. Из этой тюрьмы удавалось бежать только до революции…

Подумалось, что здесь не обошлось без предательства кого-то из сотрудников. А ещё сразу подумал о Рафике — Начальнике Бутырки: обязательно отразится на его судьбе! О нём я ещё буду писать. Этого честного и порядочного парня наверняка сделают «стрелочником», мелькнуло у меня…

В нашей стране, когда во что бы то ни стало нужно на ком-то отыграться, наказывают честных и порядочных людей, а проходимцы благополучно отсиживаются в тени…

Созвонился с Рафиком, поддержал морально, хотя и понимал, что этого мало.

Прошло несколько дней, а Рафик продолжал трудиться на своём посту. Неужели в нашей стране действительно произошли изменения в лучшую сторону? Верилось с трудом…

Я продолжил работу над книгой, но следил за сообщениями о поиске сбежавших. Прошло около месяца, и двоих «бегунков» поймали. Браво!

Не успели затихнуть звуки рукоплесканий, как очередной побег из Бутырки! Да ещё какой!

Вышел спокойно, не пряча глаз и не озираясь испуганно по сторонам.

Вышел из комнаты свиданий! Вышел по поддельно-муудостоверению сотрудника органов!

И смех и грех…

На этот раз начальство вряд ли бы упустило возможность спустить всех собак на Рафика, и он, наверняка почувствовав это, сам подал рапорт об отставке. Наверное, так и должны поступать настоящие офицеры, имеющие честь и достоинство. Остаётся только пожалеть, что некоторым это не дано от природы…

К примеру, Министр Обороны Украины. Во время военных учений украинских военно-морских сил случайно сбили самолёт, летевший из Израиля в Новосибирск. Погибли все, включая команду лайнера. Какие только версии не выдвигались, но основной сразу стала версия, что катастрофа произошла не без участия украинской ракеты.

Президент и Министр Обороны Украины всячески открещивались от этого, однако выяснилось, что Министр Обороны уже в день катастрофы знал, что самолет сбила украинская ракета!

Да за такое судить нужно, а он даже в отставку не подал и продолжает спокойно руководить армией…

Остаётся только руками развести и пожалеть несчастных родственников, так и не дождавшихся своих близких…

Господи, за что ты так наказываешь человечество? Не успели высохнуть слёзы о погибших в наших жилых домах, как погибли люди в подземном переходе на Пушкинской площади!..

Взорвалась атомная подводная лодка «Курск»!..

Тысячи людей погибли под развалинами башен-близнецов!..

Около сотни жизней унесла украинская ракета!..

Мир вашему праху, Земляне!..

Господи наш, да дай же нам немного передохнуть!..

Однако вернёмся к нашему повествованию. Жильё получил, аванс тоже, а в остальном нужно было начинать с нуля. Первой специальностью, которую пришлось осваивать, была специальность столяра-опалубщика — профессия адски тяжёлая. Заготовка досок, их распилка на детали, сбивка, установка на место заливки — всё это приходилось делать одному, без напарника. За первую неделю работы мне удалось соорудить одну опалубку метр двадцать на метр пятьдесят, которую с нескрываемым сарказмом моментально забраковал наш бригадир, заявивший:

— Вот что, Доценко, тебя с моей подачи вызывают к Начальнику отдела кадров. Дуй к ней, пусть она найдёт тебе такую работу, от которой не пострадают остальные члены бригады!

Дело в том, что заработанные в бригаде трудодни распределялись поровну, исключая, конечно же, бригадира, получавшего на пятнадцать процентов больше остальных. Держать на своей шее работника-неумеху, который целую неделю коптел над опалубкой, но так и не смог её сделать, было весьма накладно. Я это прекрасно понимал и никаких обид на бригадира не держал.

Подойдя к двери с табличкой «Начальник отдела кадров», я осторожно постучал, и тут же щёлкнула автоматическая задвижка. Захожу внутрь и вижу за столом женщину лет пятидесяти. Дорого, но со вкусом одетая, приятные черты лица. Несмотря на возраст, кожа выглядела нежной и упругой. Нетрудно было догадаться, что в молодости она не одному мужику заморочила голову. А в зелёных глазах и сейчас бегали лукавые чёртики. Да и фигура её, должен признаться, была на удивление стройной и подтянутой; сразу было заметно, что женщина хорошо следила за собой.

Но самым главным богатством была внушительных размеров грудь, соблазнительно выглядывавшая через откровенный вырез вроде бы строгого светло-синего костюма. При каждом вдохе эти аппетитные дыни вздымались, задерживались на мгновение, затем кокетливо опускались. Наверняка гордясь своим богатством, женщина небрежно смахнула с груди невидимую пылинку, как бы приглашая ещё раз взглянуть на неё.

И только после этого, не глядя в мою сторону, продолжая изучать какие-то документы, обратилась ко мне:

— Слушаю вас!

А я, перед тем как войти в кабинет, у проходящей мимо сотрудницы узнал её имя-отчество.

— Добрый день, Зинаида Валерьевна! Условно освобождённый Доценко Виктор Николаевич явился по вашему вызову! — чётко доложил я, вполне откровенно разглядывая хозяйку кабинета с ног до головы.

Забыл сказать, что кабинет был не очень большим по метражу, и, войдя в дверь, посетитель оказывался в небольшом «предбаннике», который отделялся перегородкой, наверняка известной всем Читателям, хотя бы раз ходившим в паспортный стол по месту жительства. Сразу за перегородкой стоял внушительный стол, за ним и восседала Начальница отдела кадров с царственным видом.

После первых же слов, произнесённых мною, Зинаида Валерьевна внимательно, можно сказать, оценивающе осмотрела меня. Как только я закончил представляться, она встала, не отрывая взгляда от моих глаз, подошла к перегородке и остановилась прямо напротив меня.

— Доценко Виктор Николаевич, родился двенадцатого апреля тысяча девятьсот сорок шестого года, по профессии режиссёр и экономист, проживающий в Москве, холост… — Не мигая, женщина смотрела мне в глаза, произнося мои данные по памяти весьма лукавым тоном. — Честно говоря, к нам впервые попадает такой человек.

— Какой? — в свою очередь не отводя взгляда, нахально поинтересовался я.

— Интеллигентный, с двумя высшими образованиями да ещё кинорежиссёр, — спокойно пояснила начальница.

Её взгляд был столь вызывающе откровенным, что я почему-то смутился и, чтобы скрыть смущение, протянул руку с зачётной трудовой книжкой, в которую заносились все данные о «химике»: профессия, место работы, замечания, поощрения, трудодни.

Не успел положить книжку на перегородку, как Зинаида Валерьевна неожиданно накрыла ладонью мою руку. Кожа у неё была нежная, прохладная, а главное — женская. Меня словно током ударило, а сердце заколотилось так громко, что показалось: огромный молот стучит по наковальне.

— Приятно поговорить с интеллигентным человеком, — едва ли не шёпотом произнесла Начальница, словно насквозь видела, что происходит в моей душе.

Честно говоря, от подобного «неадекватного» её поведения я оказался в таком шоке, что застыл словно статуя, не в силах пошевелить даже пальцем. А она ещё и приблизила ко мне своё лицо так, что два дыхания начали смешиваться. От неё веяло нежным ароматом духов «Красная Москва», плотная грудь, прикоснувшаяся к моей груди, то вздымалась, то опускалась от страсти. Это было столь волнительно, что мой «дружок» в полной боевой готовности нагло уткнулся в перегородку, явно намекая на активные действия. Но я взял себя в руки, прекрасно понимая, чем может грозить мне опрометчивое поведение.

Тем не менее наклонился к женщине, чуть прикоснулся к её уху губами и тихо прошептал:

— Могут зайти…

— Не могут… — так же шёпотом ответила она, дотянулась до кнопки, и тут же раздался характерный металлический щелчок — электрический замок запер дверь.

Всё ещё опасаясь, однако подчиняясь неимоверному желанию, я медленно наклонился к её губам. Но, видимо, тянуть время было не в характере Зинаиды Валерьевны, она обхватила моё лицо ладонями и страстно впилась в мои губы своими прохладными жаждущими губами…

И, не выпуская из жарких объятий, затащила за перегородку, где прижалась нетерпеливым, дрожащим от страсти телом ко мне, затем бесстыдно опустила руку вниз и с силой обхватила пальцами моего «приятеля» через брюки. Такой бесцеремонности мой «дружок» не выдержал и… расплескал свой нектар, обмочив трусы.

— Какой же ты нетерпеливый… — томно прошептала Зинаида Валерьевна и с неприкрытой обидой добавила: — Не дождался и бросил меня…

Отлично зная, на что может решиться неудовлетворённая женщина, и не желая наживать себе лишних неприятностей, я махнул рукой на осторожность и, не церемонясь более, быстро поднял подол юбки, добрался до сокровенной, пышущей страстью влажной пещеры и стал стремительно ласкать её своды. Не прошло и трёх минут, как мощный поток стремительно вырвался наружу, женщина застонала так громко, что я с трудом успел зажать ей рот.

— Боже мой, какой же ты ласковый, — прошептала Зинаида Валерьевна с явным намерением сделать вторую попытку, расстегнула мне ширинку и полезла в неё рукой.

К счастью, в этот момент кто-то постучал.

Я метнулся за перегородку, моментально поправил одежду, с ужасом подумал, что любой, кто сейчас взглянет на меня, легко вычислит, что здесь только что произошло. Меня успокоило уверенное и несуетливое поведение соучастницы — спокойное лицо, точные движения, её громкий начальственный голос:

— Кто там?

— Толкачев, Зинаида Валерьевна!

Господи, это же сам Начальник нашего СМУ! Что делать? Мне хотелось раствориться в воздухе, исчезнуть, но хозяйка кабинета ободряюще прошептала:

— Не волнуйся, Витюша, всё будет хорошо… — И громко добавила: — Входите, Александр Алексеевич! — Нажала на кнопку, щёлкнул замок, дверь открылась, и в кабинет вошёл сухопарый мужчина лет сорока пяти: — А вы легки на помине, Александр Алексеевич, как говорится, на ловца и зверь бежит!

— Вот как? — улыбнулся тот и, взглянув на меня, близоруко прищуривая свои и без того маленькие глазки, дружелюбно добавил: — Остаётся только выяснить, кто ловец, а кто зверь! — Он ещё шире улыбнулся.

— Помните, я вам говорила о Доценко?

— Режиссёр из Москвы? Помню, есть какие-то проблемы?

— По медицинским показателям: Доценко — гипертоник, и его нельзя использовать на тяжёлых работах.

— Но у нас нет лёгких работ, вам же это известно не хуже меня, Зинаида Валерьевна, не так ли? — несколько растерянно проговорил Толкачев.

— Вы правы, Александр Алексеевич, тем не менее я нашла для него место.

— Вот как? Интересно какое…

— Сторожа…

— Но там, если мне не изменяет память, Вершинин, Северцев и Любомудров, как говорится, полный комплект.

— У вас прекрасная память, товарищ Начальник, — польстила ему кадровичка. — Но Любомудров освобождается через пять дней, и у него, кроме всего прочего, накопилось несколько отгулов, которые согласно КЗОТ мы должны предоставить или с его согласия, конечно, оплатить в двойном размере. Я с ним переговорила, и он согласен отгулять…

— Господи, чего я спорю с кадрами! Столько лет работаю с вами и никак не могу взять в голову, что это бесполезно… — Тут он повернулся ко мне и подмигнул: — Повезло вам, Доценко!

— В каком смысле? — не понял я.

— Стать любимчиком Зинаиды Валерьевны — всё равно что выиграть в лотерею!

— Скажете тоже, — лукаво усмехнулась женщина…

Сторожем я работал по графику: ночь сторожу, два дня отдыхаю, и так далее. Отчетливо помню своё первое дежурство. Тихая морозная ночь. Стройка освещена лишь одной стосвечовой лампочкой, раскачивающейся на столбе от ветра. Согласно инструкции каждый час я должен обходить стройку и «не допускать хищения социалистической собственности». Остальное время могу проводить в бытовке, небольшом вагончике с буржуйкой и деревянным топчаном.

Старший прораб, инструктировавший меня перед первым дежурством, предупредил, что в любое время может проверить, как я исполняю свои обязанности.

— …и, не дай бог, застану тебя отсутствующим на объекте или спящим — без объяснений выгоню. Вылетишь, как пробка из бутылки, и тебе не поможет даже Начальник отдела кадров! — заявил он.

Судя по его словам, начальник СМУ не преминул обнародовать свои догадки.

Естественно, не желая потерять такое клёвое место и не имея будильника, в первую ночь я очень боялся заснуть и потому, как только меня начинало клонить ко сну, тут же одевался и топал на обход. В свете яркой лампочки и луны девственный снег удивительно красиво искрился, а под ногами добродушно поскрипывал. Охраняемая площадь была довольно внушительной: чтобы обойти её по периметру, требовалось добрых тридцать минут.

Первый обход я сделал, когда ещё были слышны какие-то звуки со стороны поселка: голоса, музыка, лай собак, — и шагать было даже весело. Ночью все выглядело совсем иначе, не так, как при свете дня. Всё вокруг казалось совершенно незнакомым.

Я медленно брёл по свежевыпавшему снегу и старался думать о чём-нибудь приятном. Пытался даже стихи сочинять, но из этого, к сожалению, в первый обход ничего не вышло. Когда отправился на обход во второй раз, ощутил какое-то непонятное беспокойство. А пришло оно после того, как вспомнился рассказ старшего прораба. Он в красках поведал мне историю о том, как с год назад неизвестные люди наведались на стройку, чтобы стащить рамы и доски, но наткнулись на сторожа и зарубили его топором.

Весёленькая история для человека, заступающего на своё первое ночное дежурство, не правда ли?

Под впечатлением этой раздирающей душу истории иду я по стройке и стараюсь выбирать места посветлее. По спине мурашки и холодный пот. Повсюду мерещатся какие-то тени, слышатся подозрительные шорохи. Чтобы отогнать страх, начал громко петь — говорят, это помогает… Какое там! С огромным трудом сдерживался, чтобы не броситься бежать. Этот обход показался мне вечностью, а когда добрался наконец до бытовки, был так рад, словно получил известие о досрочном освобождении. Казалось, никто никогда не заставит меня отправиться в следующий обход.

Но, посидев и отогревшись, успокоился, чайку попил с бутербродами и даже посмеялся над своими страхами. Вполне возможно, мой организм сумел адаптироваться к новому положению и загнал страх куда подальше. Во всяком случае, следующий обход прошёл без каких-либо осложнений. И именно тогда мне и удалось написать одно из моих самых любимых стихотворений:

Поэт в неволе

Ты — королева в заточенье,

А я — придворный твой поэт,

Как будто бы лишённый зренья,

Но всей душой готовый петь…

Слепые лучше сердцем видят:

Бетона толща — не заслон.

Поэтому, в темнице сидя,

Могу я охранять твой сон.

Писать послания и оды

И воспевать красу души,

Желать простора и свободы,

Чтоб радостью земною жить.

Восторжествует справедливость,

Нас ждёт свобода впереди.

Надеюсь, Королевы милость

Меня тогда вознаградит…

Гораздо легче стало, когда я перекупил у одного хмыря старенький, но вполне исправный будильник. И совсем лафа пришла, когда Семён Вершинин, один из моих сменщиков, проработавший сторожем уже более года, как-то проговорился, что последний раз делал обход месяцев десять назад.

— Понимаешь, Виктор, я как рассудил: если кто-то захочет чего-то прибрать на нашей стройке, то чем ты или я сможем ему помешать? — задал он риторический вопрос. — Голыми руками, что ли? Да и кому, честно говоря, приспичит тащиться на стройку ночью, если он вполне может за бутылку вывезти всю стройку днём, ему ещё и грузить помогут… Скажи, я не прав?!

Мне нечего было возразить, но я всё-таки напомнил:

— А старшой разве не проверял тебя ни разу?

— Прораб, что ли? Петрович? — Семён так весело рассмеялся, словно услышал забавный анекдот. — Делать ему нечего, чтобы по ночам от своей Нинки на стройку из города шастать! Он и меня перед первым дежурством пугал… Слушай, а Петрович тебе, случаем, не рассказывал про то, как некоему сторожу башку ломом проломили? — Он заразительно заржал.

— Топором, — возразил я, не понимая причины подобного веселья.

— Ну и жук наш прораб! Я потом всё разузнал о том, что случилось пару лет назад… Башку действительно проломили одному сторожу, но не во время дежурства, а во время траханья с чужой женой. Её муж, кстати, прапорщик, возвратился некстати с дежурства домой. Видит, на столе бутылка, закусь всякая, ну, думает, какая жена заботливая, заходит в спальню, а тот сторож с его женой кувыркается вовсю. Вот прапора и заклинило: схватил в сенях ломик и саданул по глупой башке…

— Насмерть?

— Нет, к сожалению…

— Почему «к сожалению»? — не понял я.

— Бедняга на всю жизнь «ха-ха» словил — дуриком стал. Сактировали его: бедолага после встречи с ломиком не только не помнил, откуда он, но даже своё имя позабыл напрочь. Живёт по подвалам и питается либо с помойки, либо чем Бог подаст…

— Да, получил удовольствие, — с сочувствием покачал я головой и, естественно, припомнил свою любовную историю с женой капитана — похоже, я легко отделался, но спросил о другом: — А что с прапором?

— А что с прапором… судили… дали два года условно и… из органов попёрли…

Начальник СМУ хорошо знал возможности кадровички: с того дня, когда Зинаида Валерьевна проявила ко мне внимание, моя жизнь потекла спокойно и размеренно. Конечно, бесплатный сыр бывает только в мышеловке, и моё спокойствие сопровождалось некоторыми издержками. Вначале, «на новенького», вроде было терпимо: два-три раза в неделю, когда не сторожил «объект», я приходил к Зинаиде Валерьевне домой и оставался на ночь.

Однако её аппетиты росли не по дням, а по часам. Дошло до того, что она при помощи своей подруги-врача выправила мне бюллетень, и я «болел» более трёх недель, из которых около двух провёл в её доме.

Но из своей «официальной» болезни я извлёк весьма и полезный опыт: оказывается, на Севере, где действуют так называемые северные надбавки, болеть весьма выгодно — за три недели болезни я получил по бюллетеню намного больше, чем за месяц работы.

К тому времени я познакомился с симпатичной учительницей, преподававшей в вечерней школе для «химиков». Альбине было двадцать семь лет, и у неё было трое детей, из которых самому старшему — восемь, а муж погиб на лесоповале.

Чтобы каждый раз не заниматься выпиской документа, разрешающего поездку в город, где проживали все сотрудники управления, Зинаида Валерьевна выправила мне постоянное разрешительное удостоверение, благодаря которому я мог даже снимать жильё в городе. Некоторое время я провёл у Альбины, пока не вернулась с отдыха её мама. В свою очередь Альбина познакомила меня со своей подругой Людмилой, которая согласилась сдать мне комнату в своей двухкомнатной квартире за вполне умеренную плату.

Людмила работала дамским парикмахером и была настолько высоким профессионалом, что даже выступала за советскую команду парикмахеров в Париже. В характере Людмилы сочетались совершенно, казалось бы, несочетаемые черты. Достигнув вершин в своей профессии, была откровенно ленива; обладая великолепной фигурой супермодели, имела не очень впечатляющую внешность и весьма крупный нос. При вспыльчивом, даже злобном характере была внимательна, заботлива, порой даже нежна. После того как я стал мягко отдаляться от Зинаиды Валерьевны, та встала на путь мести, что для меня могло закончиться довольно плачевно. Однажды, вытянув из меня, почему я такой грустный, Людмила нежно погладила меня по короткой стрижке, достала бутылку хорошего вина и после того, как мы выпили, заверила, что поможет мне, и просила больше не беспокоиться.

Думаю, нет нужды говорить, что с того дня мы довольно часто ночевали в одной кровати. Оказалось, что Начальник спецкомендатуры, тот самый «русский полковник», её родной, а главное, любящий дядя, который потакал всем капризам бедной сироты (её родители, большие любители горных лыж, погибли под снежной лавиной в Чешских Татрах, и дядя, родной брат отца, вполне достойно заменил ей и отца, и мать]. По просьбе Людмилы дядя перевёл меня из СМУ на должность режиссёра-затейника в Водный дворец города.

Это было уникальное сооружение, во время праздников трибуны забивались, как говорится, под завязку, а на воде разыгрывались целые представления.

Могу даже похвастаться, что мой сценарий, по которому подготовили и провели праздник Нептуна, посвящённый Новому году, заслужил одобрение не только прессы, но и властей города: я оказался первым «химиком», получившим денежную премию от городского исполкома.

«Премировать Доценко В. Н. за вклад в развитие культуры города Ухта…»

Как говорили побывавшие на том представлении, такой феерической постановки на воде они никогда не видели. Сейчас, вспоминая, каких усилий, каких нервных затрат мне это стоило, тем более что всё делалось за сущие копейки, как говорится, на чистом энтузиазме, приходит в голову, что повторить такое невозможно даже за большие деньги.

Скоро ли, долго ли, но моё пребывание на стройках народного хозяйства закончилось, и я наконец-то еду в Москву…

Глава 9

Борьба за «место под солнцем»

Заливаю горе крепким чаем,

Научился всё же чифирить,

С этим в забытьи и засыпаю,

Ты пойми: мне трудно стало жить!

По железной дороге возвращаюсь в Москву. Отчётливо помню: было такое чувство, что на моём лбу лежит печать только что освободившегося из заключения человека. Вроде и волосы чуть-чуть отросли, и одет я вполне прилично: забирали в мае, в мае и возвращаюсь, так что одежда вполне соответствовала сезону. Соседи по купе при первом моём появлении взволнованно стали озираться, приглядывать за своими вещами.

А когда разговорились и услышали от меня душещипательную историю о том, как меня, кинорежиссёра, ездившего в командировку для выбора натуры, обчистили в гостинице, украли даже документы, и мне приходится возвращаться домой налегке, да еще и за счёт органов следствия, мгновенно стали милыми и общительными людьми.

Не знаю, насколько я был убедителен и насколько мне поверили, но соседи действительно начали участливо качать головами, немного успокоились, глаза подобрели, пригласили к столу перекусить чем Бог послал. Это оказалось как нельзя кстати. Заработанных денег было не так много, а что меня ждало в Москве, неизвестно. Я не знал, как сложатся отношения с Мариной, так что тратиться не очень-то и хотелось.

Многие наверняка помнят, как в то время органы относились к прописке тех, кто возвращался из «мест не столь отдалённых». И конечно же прописаться в Москве было для меня главной целью.

Прямо с вокзала позвонил Марине, и она без раздумий пригласила к себе — в небольшую комнатушку огромной, из восьми комнат и одной уборной, коммунальной квартиры на Суворовском бульваре. Это было старое кирпичное строение, вплотную примыкавшее к элитному дому, в котором проживали такие известные люди, как Олег Ефремов и Евгений Евстигнеев.

Как я уже упоминал, Марина работала учительницей, причём в школе для недоразвитых ребятишек, и много лет стояла в очереди на улучшение жилищных условий. Однако получить отдельную квартиру ей светило лишь в очень отдалённом будущем. Более радужные перспективы могли появиться при условии, если бы у неё имелся ребёнок другого пола. В тот момент мне и в голову не приходило, что меня могут использовать для получения отдельной квартиры. А если бы и пришло, то вряд ли возмутило: я же тоже как бы использовал Марину для получения законной московской прописки.

Хотя, говорю как на духу, я был по-настоящему увлечён этой женщиной, да и с Эльвирой едва ли не с самого начала у нас сложились тёплые отношения, и я вполне серьёзно намеревался создать семью.

Возможности Комитета народного образования, где Марина стояла в очереди на улучшение жилья, были всегда ограниченны, и они смогли выделить нашей новоиспечённой семье лишь однокомнатную квартиру, причём, как говорится, «у чёрта на рогах».

Тогда, набравшись терпения, я начал обивать пороги всевозможных начальников, которым изливал душу, стараясь сыграть на их слабых струнах, и в конце концов удалось выбить для нас двухкомнатную квартиру в новом доме в районе метро «Павелецкая».

Какое же это было счастье! Моё первое в жизни собственное жилье. Вы не поверите, сколько сил и трудов, не говоря уже о деньгах, я вложил в эту квартиру! Лично мастерил многочисленные встроенные шкафы в коридорах и ванной комнате, сам облицовывал кафельной плиткой кухню, ванную комнату и туалет, циклевал, шлифовал, а потом несколько раз покрывал лаком паркет…

Всё это время Марина была заботлива и нежна, а Эльвира стала даже называть меня папой. Девочка росла слабой, болезненной, и потому я очень много и терпеливо занимался с ней физкультурой.

Казалось бы, что ещё нужно человеку? Живи и радуйся! Однако, как только квартира превратилась в настоящую «конфетку», тут-то всё и началось. Мою «любящую» Марину будто подменили: в неё словно бес вселился, и она превратилась в настоящую фурию. С каждым днём становилась всё более склочной, мелочной, невыносимой. Начала придираться и взрываться по любому поводу. Вместо нормальной жизни начался настоящий ад.

Дошло до того, что однажды бросила мне в лицо:

— Ты получил прописку, я — квартиру, так что уйди по-хорошему!

Но куда я мог уйти? Кроме того, мне действительно было жаль любви, затраченных сил и денег, вложенных в эту квартиру, не говоря уже о том, что только благодаря моим усилиям мы получили двухкомнатную квартиру и мне по праву принадлежала одна из комнат. С этого дня мы стали жить в разных комнатах: я, естественно, занял детскую, то есть маленькую комнату, они с дочерью — большую. Втайне я ещё надеялся, что Марина образумится и всё вернётся в нормальную колею. Но я, по-видимому, плохо её знал. Вы даже представить не можете, сколь изобретательной становится женщина, когда хочет добиться своего! На что только она не шла, чтобы избавиться от меня!..

Даже сейчас, при прошествии стольких лет, мне неприятно вспоминать об этом, тем более делиться с вами этими воспоминаниями. Лишь замечу, что ею предпринимались попытки даже вновь засадить меня за решётку!

Мне повезло, что однажды очередной следователь — очень честный и порядочный человек, — занимающийся нашими семейными «разборками» (к тому времени мы уже развелись официально], мне откровенно сказал:

— Слушай, Доценко, любой ценой беги от неё, а то она тебя действительно посадит…

— Да мне бежать некуда! — с надрывом воскликнул я.

— Поживи где-нибудь, пока вы не разменяете вашу квартиру… — чуть подумав, посоветовал следователь.

— Так она не хочет менять, я ей столько вариантов предлагал. Она хочет жить именно в этой квартире…

— А вот в этом я тебе помогу! — твёрдо заявил капитан. — Найди три варианта размена и вручи ей эти варианты в моём присутствии, и если она не согласится, напиши заявление в Суд.

— И что это даст? — не понял я.

— Суду безразлично, с чем каждый из вас останется после размена, Суд примет первый же вариант. И поверь, твою бывшую благоверную вряд ли устроят, к примеру, две комнаты в коммунальной квартире. Насколько я помню, она так уже жила…

Капитан оказался прав на все сто. Узнав о подобной перспективе, Марина быстро согласилась на один из предложенных мною вариантов. Они въехали в двухкомнатную малогабаритную квартиру, я — в комнату большой, но малонаселённой коммунальной квартиры, всего с двумя соседями и с девятнадцатиметровой кухней, то есть в недалёком будущем можно было разменять её на три однокомнатные квартиры…

Пока продолжалась тяжба с бывшей женой, я развил творческую деятельность на «Мосфильме». После возвращения из неволи я всерьёз побаивался негативного к себе отношения, но, как оказалось, напрасно. Знакомые и даже незнакомые люди отнеслись ко мне не только с участием, но даже с симпатией. И я, восприняв это как аванс, старался изо всех сил доказать всем, и прежде всего самому себе, что я чего-то стою.

Любую свободную минуту я использовал для того, чтобы писать, писать и писать. Пытаясь добиться достойной работы на киностудии, я, чтобы не сдохнуть с голоду, подрабатывал в журналистике и в то время опубликовал более сорока очерков, рассказов, исследований, причём в самых популярных газетах и журналах.

Пик моих журналистских экзерсисов настал после знакомства с уникальным человеком — Михаилом Петровичем Ерёминым, генералом в отставке. У него была удивительная судьба. Родился в 1902 году. Рано осиротев, воспитывался в детском приюте. Потом с помощью своего родственника в пятнадцать лет был принят на Кремлёвские курсы Красных командиров. Окончил с отличием. Стал работать в охране Ленина. В 1941 году ушёл на фронт в должности командира дивизии и вскоре стал Заместителем Командующего Третьей армией легендарного генерала А. В. Горбатова.

В 1952 году ушёл в запас. Всерьёз занялся исследованием ленинских фотографий, восстанавливая имена тех, кто был снят рядом с Вождём.

Познакомились мы с ним случайно в День Победы, оказалось, мы соседи, более того, живём на одной лестничной площадке. После размена с женой я получил комнату в его доме.

Рассказы Михаила Петровича показались мне настолько интересными, что я всерьёз увлёкся его исследованиями. Некоторые из моих статей, посвящённые этим исследованиям, наделали много шума в центральной прессе и стали настоящими сенсациями.

Постепенно родился сценарий об исследованиях Михаила Петровича. Я назвал его «Рядом с Лениным», отнёс на ЦСДФ, и его сразу одобрили. Вскоре я снял этот фильм…

В то время почти все были одурманены «Партией» и «Великими вождями», и я конечно же не являлся исключением. До осознания, что мы живём неправильно, и до написания правдивых стихов о Ленине я должен был пройти большой путь…

Во время работы над фильмом Михаил Петрович пригласил меня на свою дачу в Жаворонках, находящуюся в двадцати минутах езды по Киевской дороге. Так поручилось, что там я сблизился с его падчерицей, и вскоре Татьяна забеременела. Мы не планировали с ней совместного будущего, но зародившаяся жизнь меня как мужчину обязывала к определённым шагам, и вскоре мы поженились.

Так появился на свет мой второй сын Володя.

Нетрудно догадаться, что это имя он получил благодаря Михаилу Петровичу. Ещё задолго до его рождения он настаивал на том, чтобы назвать его в честь Ленина, у меня была другая идея, у Татьяны — третья. И, чтобы никому не было обидно, решили довериться судьбе. Каждый из нас написал своё имя на бумажке, бросили их в шапку, а тащить предложили Михаилу Петровичу. И что же? Генерал вытащил то, что и хотел, — Володя. Вы можете представить, как все изумились, когда мальчик родился именно в день рождения Ленина! В этом было что-то сверхъестественное…

О Михаиле Петровиче Ерёмине я могу говорить бесконечно, и в книге «Отец Бешеного» о нём написано гораздо больше. Для тех, кто не читал этой книги, расскажу пару историй, вполне претендующих на рубрику «Нарочно не придумаешь» и очень точно характеризующих его.

У Михаила Петровича было весьма слабое зрение, и он никогда не уходил один дальше нашего двора. Однажды я сопровождал его к Первому Секретарю Московского обкома партии Василию Конотопу, с которым он был коротко знаком.

Проходим мы через какой-то двор, а там старый котлован, который, судя по всему, давно должен быть засыпан. Приходим мы к Конотопу, а того срочно вызвали в Кремль. Помощник, отлично зная о хорошем отношении шефа к Михаилу Петровичу, пропустил нас в его кабинет. Михаил Петрович полистал справочник абонентов «кремлёвской вертушки» — так назывались телефоны спецсвязи сотрудников Кремля, — отыскал того, в чьём ведомстве находилась территория со злополучным котлованом.

Набрал его номер и бодро говорит:

— Иван Сидорович, здравствуйте!

— Здравствуйте, — неуверенно отзывается тот, — чем могу быть полезен?

— Объясните, пожалуйста, почему вы так плохо следите за вверенной вам территорией? По адресу… — называет адрес злополучного котлована, — не зарыт котлован, а люди ходят, ноги ломают… Нехорошо это!

— Откуда вы звоните? — спрашивает чиновник, вместо того чтобы объясниться.

И Михаила Петровича это настолько разозлило, что он не сдержался.

— Из телефонной будки! — зло выпалил Ерёмин и положил трубку.

Не успел он передать мне слова своего собеседника, как «кремлёвская вертушка» зазвенела.

— Слушаю! — поднял трубку Михаил Петрович, почему-то он был уверен, что звонил тот чиновник.

И оказался прав. По всей вероятности, до чиновника дошло, что по «кремлёвской вертушке» вряд ли можно звонить из телефонной будки. Всерьёз испугавшись недовольно-грозного тона невидимого собеседника, он позвонил специалистам, выяснил, что звонок был с телефона Первого Секретаря Московского обкома партии. Тут же перезвонил и стал всячески извиняться, ссылаясь на трудный день, трудное детство и так далее…

История закончилась тем, что на следующий день, побывав по просьбе Михаила Петровича в том дворе, я доложил, что котлован засыпан и утрамбован…

Казалось бы, какое дело старому больному генералу до чьих-то бед, но Михаил Петрович до самой смерти кому-нибудь помогал, за кого-то хлопотал, ходатайствовал. Он был истинным офицером, и об этом ещё одна небольшая история…

Пошли мы с ним на какую-то официальную встречу. Идём, разговариваем о том-сём. Неожиданно Михаил Петрович остановился как вкопанный и удивлённо на кого-то уставился, не мигая. Повернулся и я. Стоит порядочная очередь к бочке с пивом. И в середине очереди, куда уставился Михаил Петрович, я увидел подполковника, который как ни в чём не бывало стоял с бидончиком в руках.

Подходит к нему Михаил Петрович и тихо так, чтобы слышал только он, говорит:

— Товарищ подполковник, как вам не стыдно позорить форму советского офицера?

— Послушайте, папаша, идите своей дорогой! — довольно громко отмахнулся тот.

— Какой я вам папаша? — разозлился Михаил Петрович и скинул с себя плащ, под которым был китель генерала, с иконостасом во всю грудь орденов и медалей, среди которых четыре ордена боевого Красного Знамени и два ордена Ленина!!!

Подполковник мигом отшвырнул в сторону бидончик, вытянулся во фрунт:

— Виноват, товарищ генерал! — Взял под козырёк: — Простите! Разрешите идти?

— Идите! — устало махнул рукой Михаил Петрович…

Не мог старый генерал просто пройти мимо офицера, который в форме стоит в очереди за пивом. Да и вообще офицер с бидончиком или хозяйственной сумкой в руках — жалкое зрелище!

В этом был весь Михаил Петрович!

Пусть земля будет ему пухом! Хороший был человек — настоящий офицер…

Мои попытки получить самостоятельную работу ни к чему не приводили, и я был в полном отчаянии. Однажды я услышал о том, что на «Мосфильме» открылось новое объединение «Дебют», в котором молодым режиссёрам предоставлялась возможность самостоятельно работать над своим фильмом. Это ничего, что этот фильм: двадцать — тридцать минут, из них потом составляется альманах длительностью в полнометражный фильм и прокатывается в кинотеатрах и на телевидении. Главное — самостоятельная режиссура!

Заручившись всевозможными характеристиками, документами и рекомендациями, я бросился к Главному редактору новоиспечённого объединения. И, о радость! Ко мне отнеслись серьёзно, моя фамилия была внесена в список кандидатов на дебют. Но когда я просмотрел сценарии, имевшиеся в портфеле объединения, то едва не упал духом — они были настолько бездарны, неинтересны и скучны.

И Главный редактор отреагировал сразу:

— Не нравится? Принесите лучше!

— И принесу! — с вызовом бросил я и вышел…

Не буду описывать муки творчества, но через несколько недель принёс-таки свой сценарий, который назвал «Гнездо на ветру». Немного об истории его возникновения.

Уже не помню где, но я наткнулся на синопсис двух молодых студентов сценарного факультета. В нём схематично излагалась идея той истории. Эта идея весьма сильно перекликалась с рассказами друзей-ветеранов Михаила Петровича Ерёмина и настолько запала в мою душу, что я решил сам написать сценарий. Тем не менее созвонился с авторами синопсиса, рассказал о своей задумке и пообещал, если сценарий будет принят, обязательно вставить их в титры как авторов идеи.

В моём сценарии, написанном для дебюта, шла речь о трагических двадцатых годах и Гражданской войне в Сибири на примере семьи староверов, в которой, как и во всей России, произошёл раскол на два лагеря: одни — за красных, другие — за белых. Но в моём сценарии в самую решающую минуту, когда возникает смертельная опасность для всей семьи, братья и сестра объединяются с отцом и почти все погибают, но врага разбивают.

Я сознательно определил его как «советский вестерн»]..

Фильм должен был быть сложнопостановочным, многоплановым, насыщенным многочисленными трюками, погонями и стрельбой (много позже мне удалось воплотить некоторые эти замыслы в своём фильме — «Тридцатого» — уничтожить!»), и затрат требовалось гораздо больше, чем выделялось для обычного дебютного фильма. Тем не менее сценарий настолько всем понравился, что Госкино выделило дополнительные бюджетные деньги для съёмок этого фильма, но по срокам меня чуть передвинули и вставили в план на середину восьмидесятого — начало восемьдесят первого года.

Чтобы чем-то кормиться, я согласился на предложение известного кинорежиссёра Александра Митты, который, узнав, что во ВГИКе я написал реферат на тему комбинаторики, предложил мне должность «режиссёра комбинированных съёмок». В то время он приступал к созданию первой советской киноленты в жанре фильма-катастрофы.

Именно на съёмках этого фильма я буквально за несколько дней до его смерти перекинулся несколькими словами со своим самым любимым певцом-бардом — Владимиром Высоцким, когда мы с Криштулом, директором фильма, ехали по делам и остановились у светофора на площади Восстания. И вдруг вижу Володю Высоцкого! Он сидел за рулём своего «Мерса» и остановился рядом. Радостно поздоровался, напомнил о его концерте в МГУ, о правительственной «Чайке», а он — о двух бутылках водки… спросил о Марине Влади… потом попросил автограф… он вручил мне уникальное фото, но подписать не успел: обещал как-нибудь потом… разъехались, а через несколько дней его позвал к себе наш Боженька…

Мир твоему праху, дорогой Володя…

Извините за небольшое отступление, но эти мысли возникли помимо моей воли…

Уверен, что найдётся очень мало людей, которые не видели фильм «Экипаж» или хотя бы не слышали о нём…

Когда писал эти строки, объявили, что новый многосерийный телефильм «Таёжный роман» Александра Митты завоевал сразу три награды в телевизионном фестивале «Тэффи». С чём я искренне поздравляю Александра Наумовича…

Работалось на фильме «Экипаж» трудно, но интересно. А сколько удивительных историй приключилось во время работы над фильмом! Уверен, что эти истории, изложенные в книге «Отец Бешеного», доставили много весёлых минут тем, кто читал её, и доставят удовольствие тем, кто ещё только будет читать…

После окончания съёмок фильма «Экипаж» я вновь принялся искать пути снять самостоятельную картину. Однажды случайно встретился с удивительно талантливым режиссёром Геннадием Полока (достаточно назвать один из его фильмов — «Республика ШКИД», и можно ничего не добавлять]. Рассказал ему о своих мытарствах, а Геннадий Иванович был в то время Художественным руководителем телеобъединения «Экран». Подбодрив меня, пообещал что-нибудь придумать. И вскоре звонит, предлагает встретиться.

Через час я сидел у него в кабинете.

— Вот… — Геннадий Иванович протягивает мне небольшой сценарий. — Прочитай, если понравится, можно попробовать твою кандидатуру в качестве режиссёра: во всяком случае, я предложу тебя Грошеву. Но учти, до тебя на нём уже погорели три режиссёра — их отклонил герой фильма, кроме того, фильм ещё не вошёл в подготовительный период, а на нём уже повисло девяносто тысяч рублей, которые…

— Которые будут довеском тому, кто возьмётся за эту работу? — закончил я его мысль.

— Точно!..

Нужно заметить, что девяносто тысяч рублей по тем временам была довольно приличная сумма. Для примера: очень часто даже для художественного телефильма выделялось сто тысяч на одну часть, то есть десять минут. Средний художественный телефильм стоил в среднем четыреста — пятьсот тысяч рублей.

— Интересно, о чём сценарий? — Я взглянул на название:

«Композитор Андрей Петров», музыкально-художественный телефильм.

— Тот самый Петров, что с Рязановым?! — невольно воскликнул я.

— Тот самый, — улыбнулся Геннадий Иванович.

— Когда нужен ответ?

— Чем раньше, тем лучше! Дело в том, что фильм должен выйти на экраны к пятидесятилетию Петрова, в сентябре…

А на дворе уже стоял март.

— Я пошёл…

Прочитав «сценарий», схватился за голову, поэтому-тояи употребил кавычки. Текст — обычный газетный очерк о человеке и сценарий ничем не напоминал. До этого у меня не было опыта в написании сценария музыкального фильма, но я понял главное: писать его, лишь перечисляя произведения композитора, давая отрывки из фильмов и спектаклей и разбавляя всё это интервью с интересными людьми, порочный путь — зрителям будет невероятно скучно, по себе знаю. Нужно придумать неординарный ход.

После бессонной ночи я нашёл наконец форму. Центром фильма я решил сделать основные произведения композитора Андрея Петрова: балеты «Сотворение мира» и «Пушкин», а также оперу «Пётр Первый» и отдельной темой — работу композитора в кино.

Оставалось выбрать исполнителей. Проконсультировавшись со знатоками, выяснил, что лучшие исполнители балета «Пушкин» — Мариинский театр в Ленинграде с дирижером Юрием Темиркановым, балета «Сотворение мира» — Московский балет Касаткиной и Василёва, а оперы «Пётр Первый» — Свердловский музыкальный театр с дирижером Евгением Колобовым.

А работу в кино композитора Петрова, на мой взгляд, должны были представлять наиболее известные зрителю режиссёры: Эльдар Рязанов, Георгий Данелия и Никита Михалков.

На свой страх и риск, взялся писать сценарий. Работал три дня, засыпая лишь на пару часов в сутки. Закончив, позвонил Геннадию Полоке и обо всём честно рассказал.

Идея ему понравилась, но он прямо сказал:

— Но нужно, чтобы понравилось самому Герою, то есть композитору…

Звоню Петрову в Ленинград, прошу о встрече, смутно представляя, как это осуществить.

И, на радость, слышу:

— Виктор Николаевич, завтра я буду в Москве, дайте ваш телефон…

В то время, как вы помните, я проживал в коммунальной квартире — не приглашать же такого известного мастера в небольшую комнатку! Договариваюсь со своим приятелем — художником Борисом Дубровичем, владеющим небольшим особняком в центре города; он соглашается, чтобы я привёл к нему Петрова. Но при условии, что я поддержу его в том, чтобы он во время этой встречи начал лепить бюст Петрова.

В то время Боря создавал галерею бюстов известных деятелей искусства и кино!!! (Мастерская на первом этаже в шестьдесят квадратных метров, две комнаты на втором этаже и две — на третьем.)

Встречаемся с Петровым в особняке Бориса. Знакомлю его с хозяином, и Петров соглашается на то, чтобы Дубрович делал его бюст, но постарался уложиться в то время, пока мы с ним беседуем…

И я сразу быка за рога:

— Андрей Павлович, когда мне предложили снять фильм о вас, я согласился, не раздумывая — ваша музыка меня просто потрясает!

— Давайте лучше о деле, — чуть смущаясь, заметил композитор.

Его лёгкое заикание нисколько не раздражало и не отвлекало, по крайней мере меня. Волновало другое: у Андрея Павловича была немного нестандартная фигура, и потому нужно будет внимательно следить за тем, чтобы избежать на экране излишней сутулости, которая была врождённой от небольшого горба на спине…

— Хорошо, к делу так к делу! — бодро проговорил я, не зная, как он отнесётся к моей откровенности, тем не менее «нырнул с головой». — Скажу вам честно, прочитав этот так называемый сценарий, оказался в некотором недоумении…

— Почему? — с удивлением спрашивает Петров.

— Потому что это вовсе и не сценарий… — рубанул я сплеча. — Статья, эссе, творческий портрет, написанный как интервью, — короче, что угодно, только не киносценарий! И тот, кто писал ЭТО, явно далёк от кино…

Откуда мне было знать, что автором «сценария» был приятель самого Петрова?

Нужно отдать должное интеллигентности Андрея Павловича — чуть-чуть подумав, он спросил:

— Что предлагаете?

— Прочитать сценарий, написанный мною…

— Вами? — Он выглядел явно озадаченным. — Но должен вам сказать, что гонорар за сценарий уже выплачен…

— Не нужен мне гонорар за сценарий, — с гордостью ответил я. — Мне хочется сделать хорошую картину о вас!

— Где сценарий?

— Вот…

Андрей Павлович ушёл с головой в текст…

В этот момент Боря делал наброски портрета Петрова и начинал лепить его бюст, а я нервно ходил по мастерской.

Перевернув последний лист, Петров задумчиво покачал головой.

«Кажется, я упустил свой шанс», — промелькнуло у меня.

Но тут маэстро неожиданно спрашивает:

— Нужно срочно позвонить, где телефон? — И тут же, набрав номер, говорит: — Герман Александрович? Это Петров… Здравствуйте… Спасибо… Да… Я вот что звоню: только что прочитал сценарий Виктора Доценко, знаете такого? Вот и хорошо, готов с ним работать! Да, хоть завтра! Он? Рядом со мной! Передаю! — Андрей Павлович протянул мне трубку и одобрительно улыбнулся.

Герман Александрович Грошев был в то время Главным редактором телеобъединения «Экран», и мы были с ним знакомы.

— Да, Герман Александрович, здравствуйте, это Доценко… — Я с трудом скрывал радостное возбуждение.

— Поздравляю вас, Виктор! — Его голос казался искренним. — Приезжайте сегодня ко мне, подпишем договор, и в путь!

— Спасибо, через пару часов буду…

Фильм был по достоинству оценен и принят как кинокритиками, так и телевидением. За одну неделю он был трижды показан по Первому каналу ЦТ (что само по себе было уникальным явлением для ТАКОГО показа музыкальных фильмов). А по пришествии многих лет я узнал: мой фильм, названный мною «Нужна хорошая мелодия», на одном из престижных зарубежных телефестивалей вошёл в тройку призёров фестиваля. В номинации «Лучший зарубежный музыкальный фильм»…

Однако даже просто увидеть этот приз, не то чтобы получать, мне так и не довелось…

Всё складывалось более-менее удачно: приближался срок запуска моей дебютной картины, и я чуть ли не ежедневно надоедал А. А. Мамилову — Главному редактору объединения «Дебют». Но тот, нисколько не смущаясь, всё вносил и вносил различные поправки в мой режиссёрский сценарий, всё дальше и дальше отодвигая запуск картины. За это время я убедил одного из моих обожаемых актёров, Бориса Андреева, сняться в главной роли: в роли Чирка — главы семейства староверов.

Однажды мои нервы не выдержали постоянных отсрочек, и я «наехал» на Главного редактора «Дебюта» Мамилова:

— Абдурахмет Ахметович, скажите мне честно: когда я начну снимать?

— Виктор, ничего не могу сделать: тебя больше нет в планах «Дебюта»! — неожиданно отвечает тот.

Сначала я подумал, что он шутит, но когда понял, что не шутит, показалось, что вокруг рухнули стены, пол закачался под ногами.

На все мои «почему» Мамилов молчал, как Зоя Космодемьянская на допросах в гестапо. И только через несколько лет, когда я вышел на свободу, удалось узнать правду…

Подошла моя очередь запускаться с фильмом, но именно в то же время захотел снимать в «Дебюте» сын Филиппа Тимофеевича Ермаша, тогдашнего Председателя Госкино СССР, Андрей Ермаш…

Как вы думаете, кем пожертвовали?

Догадаться не составит труда: Виктором Доценко…

«Кто он такой? Кто за ним стоит? Да никто!»

И меня спокойно, без всяких угрызений совести вычеркнули из плана…

Мало того, спустя несколько лет, находясь в «местах не столь отдалённых», я с удивлением услышал, как один из зэков довольно точно пересказывает содержание фильма, снятого по моему сценарию!!!

Представляете, каково мне было услышать это? Со всеми моими замыслами, моими разработками… Говоря русским языком, меня не только вычеркнули из плана «Дебюта», но ещё и украли мою интеллектуальную собственность!..

Поначалу хотел подать в суд, но потом решил не мараться: Бог всё видит и сам накажет виновных, а у меня достанет сил и здоровья написать сценарий, и даже ещё лучше!..

Хотя нужно отметить, что единым движением пера мою жизнь исковеркали на долгие годы, чему прощения быть не может…

Глава 10

Рождение Бешеного

Всего не написать: есть то, о чём не пишут!

Об этом не пропеть, об этом не сказать!

Но я хочу понять: чем Мир живёт и дышит!

И чтоб ему помочь — я ДОЛЖЕН ЭТО ЗНАТЬ!..

Появление на свет, рождение чего-то нового всегда прекрасно, а рождение человека просто удивительно. Кто-нибудь задавался вопросом: чем отличается рождение литературного или киношного героя от рождения человека? Как оно происходит? Чем сопровождается?

На встречах с Читателями и Зрителями, а также в интервью меня часто спрашивают: как же родился мой Герой? Есть ли у него прототип?

А некоторые даже твёрдо уверены, что были знакомы с моим Савелием Говорковым. И мне довольно трудно объяснять таким людям, что реального человека, с которого я «срисовал» портрет своего Бешеного, просто не существует в природе. И, чтобы расставить все точки над «i», я осмелюсь наконец-то поведать в этой книге историю возникновения моего героя…

Повторю — любое рождение всегда прекрасно. У меня на тот момент уже народились три сына и две дочери, и до сих пор в голове не укладывается, как это так — не было ничего, и вдруг по пришествии девяти месяцев на свет появляется существо, без которого ты уже не мыслишь своего существования.

Однако, прежде чем «родиться», литературному или киношному Герою тоже нужно пройти процесс своеобразного зачатия (что-то наверняка должно стать толчком, если угодно, семенем, добравшимся до психологической «яйцеклетки», чтобы заставить заработать мысль в нужном направлении, заставить развиваться «плод», то есть образ нового Героя).

Далее следует процесс длительного вынашивания, во время которого происходит долгая кропотливая подготовка к рождению главного Героя, и, наконец, непосредственные «муки самих родов».

Словом, рождение нового литературного Героя, да и любого нового романа, по крайней мере у меня, всякий раз идёт точно так же, как происходит удивительное таинство — «рождение нового человека».

Правда, дальше, пожалуй, сходство заканчивается. После рождения ребёнка мать ожидают каждый день всё новые и новые радости материнства, процесс «узнавания» друг друга, воспитание ребёнка, который, поверьте, так же воспитывает и своих родителей. И в каждом возрасте появляются свои радости и горести…

Однако после выхода героя книги или фильма «в люди» не знаю, как другие авторы, но я всякий раз ощущаю такую пустоту, что долгое время не могу прийти в себя. Возникает чувство какой-то потери, и я ничего не могу с собой поделать. И когда меня спрашивают, какой мой роман больше всего мне нравится, я задаю встречный вопрос: у вас есть дети?

И если отвечают — есть, интересуюсь: кого же из детей вы больше всего любите?

Вижу перед собой виноватый взгляд и понимаю, что человек сам ответил на свой вопрос.

Разными путями приходят творцы к своему Герою, к огромному сожалению, в отличие от моих собратьев по перу, моим «семенем» или толчком к созданию моего героя стала сама «Чёрная госпожа» — Смерть. И, как ни странно, я не только не грущу по этому поводу, тем более не проклинаю её, но даже благодарен ей за то, что именно она заставила меня заглянуть внутрь себя, взглянуть на окружающих, задуматься о том, что мне чертовски повезло: я всё ещё жив!

Дело в том, что к тому моменту, о котором идёт речь, я настолько упал духом, настолько разуверился в своих творческих силах, настолько стало обидно, что не нужно было и к гадалке ходить, чтобы узнать свою дальнейшую судьбу. Я либо спился бы, либо окунулся в мир криминала, а может быть, доведённый до отчаяния, подобрался бы и к мысли:

«Не пора ли мне уйти в мир иной?»

Но вдруг узнаю о гибели своих друзей! Это был самый настоящий шок!

Нынешняя молодежь не понимает, насколько же они счастливее нас, тех, кто был молодым в 60—70-е годы. Сейчас молодые, если хотят, могут иметь любую ПРАВДИВУЮ информацию о жизни своей страны. А в наше время советские люди были настолько одурманены пропагандой, что они, в том числе и ваш покорный слуга, ничего толком не знали о том, что происходит в Афганистане…

Информация была столь цинично искажена, но столь убедительна (что-что, а коммунисты за семьдесят лет прекрасно научились морочить голову людям), что нам искренне верилось: наши бравые парни действительно исполняют в Афганистане «свой интернациональный долг»…

А там шла жестокая, бескомпромиссная, кровавая война! И в этой войне мы теряли наших отцов, братьев, сыновей!..

Советские люди, не зная об этой, позорной для них войне, продолжали жить своей жизнью: учились, работали, отдыхали и от всей души отмечали свои праздники. Так же продолжал жить и отмечать праздники и я: мне и в голову не приходило, что мой «праздник» уже закончился, и закончился очень надолго…

Приступая к описанию событий, связанных с Афганистаном, хочу предупредить читателей, что я НАМЕРЕННО не буду называть имена погибших на моих глазах воинов, как и имена тех, чью гибель расследовал самостоятельно и негласно.

Почему? По двум причинам: во-первых, есть большая вероятность, что могу напутать…

(ТАМ, «за Речкой», впрочем, как и «за колючей проволокой», ничего нельзя было записывать, а память, к сожалению, может подвести.)

Во-вторых, и это самое главное, просто не имею права бередить старые раны матерей, отцов и близких родственников погибших.

Имена же моих друзей, сложивших свои светлые головы в Афганистане, не забуду до самой смерти и в любой компании, провозглашая третий, «афганский» тост, выпиваю стоя, молча, не чокаясь, думая об ушедших «в мир иной» друзьях и обо всех погибших на чужой земле…

Когда узнал о гибели своих друзей, конечно же, захотел добраться в тот приграничный город, куда должны были привезти их тела из Афганистана. Но это оказалось не таким простым делом, и пришлось вновь просить Михаила Петровича Ерёмина, генерала, в то время уже моего тестя, познакомить меня с каким-нибудь действующим крупным военачальником. А чтобы избежать лишних вопросов, объяснил, что основной целью является сбор материала для будущего сценария.

Тогда это казалось ложью, но это была святая ложь, позднее она перевоплотилась в правду: впоследствии, используя собранный по крупицам материал, я написал книгу, которая в силу разных причин была издана лишь после создания по этой книге фильма, где впервые всерьёз рассказывалась правда об афганской войне…

Михаил Петрович познакомил меня с одним действующим тогда военачальником, назовём его просто: Генерал.

Чтобы не ставить Михаила Петровича в неудобное положение, я долго расспрашивал своего собеседника Генерала о его воинском прошлом. Постепенно подвёл разговор к современности, потом зашла речь и об Афганистане. После чего ещё больше зауважал этого человека: Генерал не стал юлить и ссылаться на незнание темы. Он многое откровенно рассказывал, но если о чём-то не мог говорить, то прямо заявлял: «Не имею права!»

Наконец я спросил в лоб: может ли он помочь мне встретить и проводить в последний путь моих друзей?

К тому времени удалось выяснить, что «груз-200» вот-вот должны доставить в Термез.

Волнуясь, ожидал ответа и боялся, что получу отказ, но Генерал с торжественной печалью вдруг произнёс:

— Это святое дело, мой мальчик!..

Получив соответствующие документы, я вскоре оказался в далёком Термезе. Навсегда буду благодарен Генералу, который не только снабдил меня нужными документами, но и лично созвонился со своим приятелем, полковником спецотдела армии, который и встретил меня в Термезе прямо у трапа военно-транспортного самолёта.

Буду называть этого человека Полковником.

Если бы не звонок Генерала, то мне пришлось бы много труднее с выполнением своей миссии. Именно приятель Генерала лично отвёл меня в морг военного госпиталя, и только благодаря ему меня пропустили к скорбному «грузу-200». Тем не менее, несмотря ни на какие слёзные просьбы, мне не позволили в последний раз взглянуть на моих друзей: «не положено», «нельзя» — единственные два ответа, которые я слышал. А все попытки выяснить «почему» наталкивались на стену, я бы сказал, враждебного молчания. Сам же Полковник виновато отводил глаза в сторону.

Якобы смирившись, пригласил Полковника отметить мой отъезд, и после обильных возлияний, когда он расслабился и несколько утратил бдительность, наконец-то удалось услышать правду.

— Нравишься ты мне, парень! Иди ко мне служить! — еле ворочая языком, проговорил Полковник.

— Обязательно! — с деловитым задором ответил я, после чего, воспользовавшись небольшой паузой, как бы между прочим спросил: — И всё-таки, товарищ полковник, почему мне не дали попрощаться хотя бы с одним из друзей?

— Не понимаешь, да?! — с некоторым раздражением воскликнул мой собеседник, пьяно икнул, наклонился к моему уху и тихо прошептал: — Да их просто нет в гробах!..

— Как?! — с изумлением воскликнул я: всё что угодно ожидал услышать, но такое даже в голове не укладывалось. — А что же в них?

— Тсс! — Он прижал палец к губам. — Не могу… — Было такое впечатление, что Полковник даже протрезвел от своих мыслей.

— Не можете — значит, не можете! — вздохнул я. — Давайте выпьем!

— Наливайте! — кивнул Полковник.

Доведя его до «полной кондиции», я вновь попытался вернуться к волнующей меня теме:

— А мне кажется, Вадик, — так Полковник сам попросил называть его, — вы просто сами не знаете, что в этих гробах. — Я откровенно попытался задеть его самолюбие, и, судя по всему, это сыграло свою роль.

— Я не знаю?! — с обидой воскликнул Полковник и поманил к себе пальцем, потом вновь наклонился к моемууху и едва слышно прошептал: — Думал, вы догадались… контрабанда там… Понимаете? Только никому! — Он снова приставил палец к губам.

— Даю слово!

Слово своё я действительно сдержал и никому не рассказывал о случайном признании Полковника до тех пор, пока об этом не заговорили другие…

Услышанное настолько меня шокировало, что долгое время не мог прийти в себя. До какого же грязного цинизма нужно опуститься, чтобы не погнушаться использовать последнее убежище мёртвых! Это же настоящее подлое предательство!

Как Бог допустил такое?

От полного бессилия хотелось завыть во весь голос!..

Я находился на грани отчаяния и нервного срыва. Три дня просто беспробудно пил, стараясь забыться. Но в какой-то миг просветления посетила простая мысль:

«А ведь ты, Режиссёр, выбрал самый лёгкий путь, чтобы уйти от проблем! Легче всего зарыться в тину, рыдать в одиночку и ничего не делать!»

Да, конечно, своим друзьям я уже ничем не могу помочь, но должна же остаться память о них! А это я могу! Как? Например, написать сценарий или снять о них фильм, но это путь долгий: где достать столько денег? Написать о них большую статью и опубликовать в центральной газете, но журналистский материал, даже самый интересный и острый, не помнят долго. Почему бы не написать в память о них книгу?

Эта простая мысль настолько засела в голове, что более уже не отпускала. Начал собирать материал, начал встречаться с участниками афганских событий. И чем глубже вникал во всё это, чем больше узнавал; чем больше встречался с первыми, увеченными от тяжёлых ранений солдатами, вернувшимися из Афганистана, тем острее понимал, как мне не хватает своих собственных впечатлений.

Я отношусь к тем творческим натурам, которые, если пишут о реальных событиях, обязательно должны увидеть эти события собственными глазами, как говорится, почувствовать запах происходящего. Во что бы то ни стало мне нужно было если и не повоевать в Афганистане, то побывать там хотя бы в качестве журналиста.

Трудно представить, скольких усилий мне это стоило, во скольких кабинетах пришлось пообтирать стены, но моя упрямая настырность в конце концов принесла свои плоды…

И через несколько месяцев благодаря знакомым Михаила Петровича и знакомым моих знакомых, а также моим откровенным намёкам на личное знакомство с самим Андроповым…

К тому времени мне действительно удалось добиться его аудиенции на предмет публикации моего журналистского расследования по поводу вывоза тела Ленина из Мавзолея во время Отечественной войны.

Опубликовать эти исследования он не позволил, заметив: «Несвоевременно!»

Однако очень тепло отозвался о моём творчестве, а главное, после выхода из дверей его кабинета меня не арестовали, более того, не последовало никаких отрицательных реакций с его стороны, а это уже очень много значило для выводов в то время…

И мне удалось заинтересовать одного полковника КГБ, который после более чем часового разговора со мной согласился помочь мне попасть в Афганистан. Однако он поставил одно обязательное условие: в Афганистан я отправлюсь не под своей фамилией. Боясь, как бы Полковник не передумал, я принял его предложение.

Несколько дней ушло на оформление необходимых документов и пропусков, вскоре Полковник вызывает меня к себе и вручает не только полный пакет документов, но и очень важное и «грозное» предписание, подписанное одним из Заместителей Министра обороны:

«…оказывать всяческое содействие независимому корреспонденту Ивану Петровичу Сидорову…»

Срок командировочного удостоверения истекал ровно через шесть месяцев…

А через пару дней я уже находился на борту самолёта военно-транспортной авиации, летевшего в Афганистан. Сначала Кабул, потом Урузган, а затем на бронетранспортёре меня привезли в часть, дислоцированную в нескольких десятках километров от Урузгана.

Меня встретил усталый седой Полковник с обветренным, загоревшим лицом — Замполит части.

Внимательно исследовав мои документы, с усмешкой заметил:

— Сидоров, значит?

— Да, Иван Петрович, — не моргнув глазом, ответил я ему.

Замполит был явно не в восторге от моего приезда: кому нужна обуза, тем более во время войны?

Откровенно недовольно насупившись, Замполит сказал:

— Вот что, Иван Петрович, хотите добрый совет?

— Хочу! — с вызовом встрепенулся я, примерно догадываясь, что сейчас услышу.

— Через пять часов самолёт, на котором вы прибыли, загрузится и отправится назад, набросайте мне список вопросов, на которые вам бы хотелось получить ответ, можете нисколько не стесняться и задавать любые вопросы, и я вам клятвенно обещаю с первой же оказией прислать вам ответы. И вам не опасно, и нам меньше хлопот… — Для пущей убедительности он старался быть вежливым и приветливым.

— От всего сердца благодарю вас за заботу о моей скромной персоне, но я с большим трудом добился приезда сюда. А это, как вы догадываетесь, было совсем не просто, не из романтических побуждений и не из праздного любопытства: там (я многозначительно поднял указательный палец кверху) мне заказали написать книгу о войне в Афганистане, и я должен ВСЁ увидеть собственными глазами, понимаете, СОБСТВЕННЫМИ…

После чего вручил ему «грозное» предписание Заместителя Министра обороны, которое, впрочем, он прочитал без особого почтения.

Не знаю, что более воздействовало: мой «указующий» наверх перст или текст, предписания, — но Полковник вздохнул и небрежно махнул рукой.

— Что ж, воля ваша, товарищ корреспондент! Только вам лучше переодеться в камуфляж, — проговорил Замполит и пояснил: — Чтобы никак не выделяться среди военных — «духи» за штатскими более всего и охотятся.

Потом принялся долго и нудно рассказывать о том, как мне следует себя вести в различных ситуациях.

Я отнесся к этому как к обычному знакомству со сводом «правил техники безопасности» и просто силой заставлял себя слушать, а чтобы продемонстрировать внимание, достал блокнот с намерением что-то записать, но Замполит категорически запретил:

— Никаких записей и никаких съёмок, — кивнул он в сторону моего фотоаппарата, — товарищ корреспондент! Старайтесь всё запоминать и держать все «свои записи» в голове!

— Почему, товарищ полковник? — удивился я.

— А если вас убьют или ещё ХУЖЕ — в плен попадёте? — услышал я в ответ.

Эти страшные слова Замполит проговорил таким будничным тоном, что они оказали на меня гораздо более сильное воздействие, чем самые жуткие истории об ужасах войны. Мне кажется, именно после тех слов и пришло осознание, что здесь не улица Горького, а место, где действительно идёт война, и Полковник знакомит меня совсем не с «правилами техники безопасности», а раскрывает глаза на то, как ВЫЖИТЬ на этой афганской войне…

Уважаемые Читатели, которые знакомы с книгой «Не благодаря, а вопреки…»! Дальше мне хочется повторить некоторые истории, связанные с «моим» Афганистаном, для меня это важно, а потому прошу прощения за этот повтор, который можно просто пропустить…

Предупреждения Полковника подтвердились буквально через несколько дней. И подтверждение было страшным — СМЕРТЬ ЧЕЛОВЕКА!

Незадолго до моего появления в части тяжело ранили доктора, и вместе со мной на замену раненого прилетел новый хирург — его откомандировали из Московского военного госпиталя имени Бурденко. Майор медицинской службы был добродушным, с постоянной улыбкой на лице мужчиной лет сорока. Этакий весёлый добрячок, никогда не нюхавший пороха и конечно же не успевший перестроиться после мирной столичной жизни к военным условиям, где смерть поджидает на каждом шагу. В первую же ночь, решив справить нужду, хирург спокойно пошёл в туалет, находившийся в самом дальнем углу колючего забора части…

Бедного весельчака обнаружили ранним утром: рядом с телом, со вспоротым животом и вырванными кишками, развешанными повсюду, лежала его голова с отрезанными ушами. Судя по кляпу во рту и сохранившейся страшной гримасе на лице, видимо от боли, над бедолагой долго измывались, пока он был ещё жив…

Прошло столько лет, а мне иногда снится этот добродушный толстячок…

Едва ли не каждый день я надоедал командиру части одной-единственной просьбой: разрешить войти в состав любой военной группы, отправляющейся в дозор или для выполнения боевого задания, но ответ был категоричным и неизменным:

— Ни в коем случае!

Если бы не редкие приглашения офицеров на «рюмку чая», во время которых довольно часто развязывались языки, я бы просто сошёл с ума от безделья.

Прошло около трёх недель, а я ещё ни разу не выходил за пределы территории части. Однажды один из помощников командира, с которым я намеренно сблизился, шепнул по секрету, что из Москвы приехал некий мужчина в штатском и подозрительно долго беседовал с высшим руководством части. Согласно неподтверждённой информации, на днях он собирался куда-то лететь с инспекцией.

Почему-то я сразу проинтуичил, что этот «некий мужчина в штатском» является сотрудником Комитета Госбезопасности, и стал навивать круги у начальственного домика, с трудом сохраняя на лице полное безразличие. Можете себе представить моё удивление, когда оттуда вышел не кто иной, как тот самый Полковник, который и делал мне документы. Машинально двинулся к нему навстречу, с трудом сдерживая нетерпение, но тут же заметил предупреждающий жест и сразу понял почему: за его спиной появились Командир части, Начальник штаба и Замполит.

Что делать? Ведь мне крайне необходимо переговорить с моим давним знакомым: показалось, что именно он сможет помочь мне избавиться от безделья.

Не знаю, что бы я придумал, но неожиданно Полковник сам пришёл на помощь.

— А это кто? — тихо спросил он, кивнув в мою сторону. — Что-то не вижу нашивок…

Ему ответил Замполит. Что ответил? Не было слышно!..

После этого Замполит представил меня:

— Журналист из Москвы, Иван Сидоров!

— Сидоров? — ехидно улыбнулся Полковник и сам назвался другим именем. — А меня зовут Фёдор Фёдорович! Земляк, значит! — Он улыбнулся. — Вечером, если хотите, пообщаемся!

— Спасибо, с большим удовольствием! — не скрывая своей радости, воскликнул я.

Полковник сдержал слово и около девяти вечера вошёл ко мне в комнату с потёртым портфелем в руке.

— Ну, как, удаётся собирать материал? — участливо спросил он, вытаскивая из портфеля бутылку армянского коньяка, лимон и банку крабов. В его голосе явно слышался и сам ответ.

— Как же, соберёшь здесь материал… — уныло буркнул я. — Прошло две недели, как прибыл, а ещё ни разу не выходил за территорию части.

Я намеренно скрыл, что где-то за неделю до его появления, воспользовавшись тем, что командир части отсутствовал, я, потрясая «грозными» документами, «наехал» на дежурного офицера. И тот, немного поколебавшись, согласился отпустить меня с патрульной группой, уверенный, что в дневное время, да ещё «на спокойном участке» московскому журналисту вряд ли что-то грозит.

Патрульную группу из пяти человек возглавлял угрюмый старший сержант. Рискну предположить, что в его угрюмом состоянии мне нужно было винить себя.

Наверняка старший сержант думал:

«Навязали какого-то штатского на мою голову, только и следи за ним, чтобы, не дай бог, что-нибудь с ним не случилось!»

Меня поставили в середину, и я, стараясь никому не мешать, чётко и быстро выполнял любые команды.

Пару часов всё было спокойно. В моей душе всё пело, а в крови от эйфории уровень адреналина просто зашкаливало.

Я люблю солнце, и потому его палящие лучи меня нисколько не угнетали. Прошли несколько километров, иногда останавливаясь для коротких привалов в тени скал. Добравшись до определённой высоты, группа рассредоточилась для наблюдения за грунтовой дорогой, серпантином вилявшей среди скал. Тягостно тянулось время.

Неожиданно заметили небольшую легковую машину, довольно медленно ползущую по серпантину.

— Господи, наконец-то хоть одна живая душа! — обрадованно воскликнул я.

Но в тот же момент заметил, как старший сержант озабоченно нахмурился и сосредоточенно бросил своим подопечным:

— Сержант Ильин со мной, остальным занять выгодную позицию и быть наготове… Действовать по обстановке! — Потом повернулся ко мне и довольно грубо добавил: — А тебе, журналист, сидеть тихо и не высовываться! Понял?

— Есть не высовываться! — сдержанно усмехнулся я, не понимая, чем он так встревожен.

Старший сержант и сержант Ильин быстро и уверенно спустились по еле заметной тропке к дороге, где она делала резкий зигзаг, и обнаружить их можно было, только подъехав вплотную.

Старший сержант схоронился за огромным камнем, а Ильин вышел на середину дороги, держа автомат наготове. Через несколько секунд из-за поворота появилась легковушка. Сержант поднял руку, приказывая остановиться, и водитель начал медленно тормозить но когда до Ильина оставалось метра три, хозяин машины вдруг резко газанул. Если бы не отменная реакция сержанта, сиганувшего в сторону, быть ему под колесами.

В тот же момент старший сержант дал из своего укрытия длинную очередь, и автомобиль, резко свернув в сторону скалы, проехал несколько метров по склону, заглох и медленно скатился назад на дорогу.

Поминая всех святых, сержант вскочил на ноги.

— А ну выйти всем из машины, мать вашу… — кричал он, подкрепляя свою команду стуком приклада автомата по капоту.

В машине были трое: за рулём молодой мужчина лет тридцати, очередь старшего сержанта сразила его наповал. Придерживая раненую руку, с трудом выкарабкалась из машины довольно молодая женщина-афганка с красивыми огромными чёрными глазами, которые с ненавистью смотрели на старшего сержанта. Подчиняясь его приказу, она отпустила раненую руку, повисшую плетью, но здоровую подняла вверх.

С заднего сиденья, постанывая от боли, с трудом вылез пожилой афганец, одну руку он прижимал к животу — видно, тоже был ранен.

Почему-то я был уверен, что это афганская семья, и конечно же пожалел их.

— Осмотри машину! — приказал старший сержант, держа афганцев на мушке.

Ильин открыл багажник.

— Консервы… мясо… масло… полный багажник продовольствия! — ответил он, после чего заглянул в кабину и открыл бардачок. — Ого! Баксы, старшой! Тысяч десять, не меньше!

— Оружие?

— Не видать…

Старший сержант достал рацию и начал вызывать:

— «Клумба»! «Клумба»! Я — «Колючка»! Я — «Колючка»! Приём!

— «Колючка»! «Колючка»! «Клумба» слушает! Приём! — отозвался голос из рации.

— Встретил трёх «знакомых» в «коробушке»… Один «уснул», двое «плохо себя чувствуют»… Приём!

— «Колючка»! «Колючка»! Говорит «Клумба»! «Знакомых проводить с почётом»].. Приём!..

— «Клумба»! «Клумба»! Здесь «Колючка»! Вас понял: «Знакомых проводить с почётом»! Приём!..

— Здесь «Клумба»! Отбой!..

— Слышал, сержант?

— Слышал! — явно злясь, ответил тот и повернулся к афганке. — В машину, быстро! — крикнул он, тыкая автоматом в кабину.

Неожиданно афганка начала плеваться в его сторону, видно, догадалась, что их ожидает:

— В машину! Мать твою… — рявкнул сержант, передёргивая затвор автомата.

Сверкая глазами, полными ненависти и злобы, старик полез спиной на заднее сиденье, подчинилась и афганка.

— Может, отпустим, товарищ командир? — неожиданно неуверенно, с жалостью предложил Ильин, обернувшись к старшему сержанту.

Не дав закончить ему фразу, старший сержант вдруг выпустил короткую очередь в его сторону. Ильин испуганно дёрнулся и мгновенно побелел, как лист бумаги. Из задней дверцы машины на пыльную горную дорогу вывалился старик афганец. Его руки крепко сжимали израильский автомат «Узи», из которого он так и не успел выстрелить, незамедлительно отправившись к своему аллаху.

— Вот сука! — Сержант сразу догадался, что его ожидало. — В спину хотел шмальнуть, падаль! — Он со злостью пнул неподвижное тело старика.

Сохраняя на лице спокойствие, старший сержант медленно подошёл к злополучной машине, взглянул на убитого водителя, потом на афганку: очередь, выпущенная в старика, задела и её, насквозь прошив пышную грудь. Старший сержант тяжело вздохнул, покачал головой, размышляя о чём-то своём, потом задвинул дерзкого старика назад в машину, хлопнул дверцей.

— Помоги, сержант! — попросил он, уперевшись руками в переднюю дверцу машины.

Мощные руки Ильина подтолкнули машину с другой стороны, и вскоре легковушка понесла своих хозяев в их последний путь.

Через минуту со дна глубокой пропасти прогремел оглушительный взрыв.

— Видно, там не только продовольствие было… — деловито отметил старший сержант…

Этот случай заставил меня погрузиться в серьёзные размышления. Почти все в этой дозорной группе провоевали в Афганистане не менее полугода, но даже они ошибались, а старший сержант, к счастью, не ошибся: он не имел права на ошибку. Позднее выяснилось — для него афганская война не первая в жизни…

В этом стремительно коротком эпизоде, как в капельке воды, отразились весь ужас и нелепость войны. В нём проявились опыт и мудрость старшего сержанта, действовавшего по законам военного времени и оказавшегося правым на все сто. Ведь пропусти он эту машину, не остановившуюся для проверки, и, возможно, потом наши солдаты погибли бы, подорвавшись на той взрывчатке, которую везли афганцы. Его опыт помог остаться в живых сержанту.

А в самом сержанте проявилась настоящая русская душа. И его душа не очерствела на войне, и он пожалел оставшихся в живых женщину и старика…

Мне часто снятся чёрные глаза афганки, переполненные ненавистью и злобой из-за убитого мужа или брата. Но я никак не могу понять, на что надеялся старик, попытавшийся применить оружие. Наверняка же понимал, что этим поступком подписывает смертный приговор не только себе, но и своей молодой родственнице.

«Да, Восток, — как говорил рядовой Сухов — Герой фильма «Белое солнце пустыни», — „дело тонкое"…»

Увиденное событие настолько поразило меня, что запечатлелось на всю жизнь, и этот эпизод страшной, непонятной афганской войны вошёл в мою первую книгу «Срок для Бешеного»…

Мы приговорили с Полковником бутылку коньяку, разговаривая «за жизнь», о Москве и о войне. Постепенно наши «души» сблизились настолько, что мы перешли на «ты», после чего показалось, что можно начать «наступление», ияв лоб спросил:

— Знаю, что завтра ты летишь с инспекцией, можно и мне с тобой, атоя здесь совсем закисну?

— Да ничего нет в этой поездке для журналиста: нудная, рутинная работа, — попытался отмахнуться Полковник.

— Ничего, хоть какая-то смена обстановки, возьми, как друга прошу, — попытался я зайти с другой стороны.

Однако и это никак не помогало.

И только после того, как мы с ним приговорили и другую бутылку, прихваченную им для своего коллеги, Полковник сломался и стал клясться «в вечной дружбе», я вновь заговорил о поездке:

— Ну что, возьмёшь?

— Ладно, бог с тобой, возьму, но учти, ослушаешься — сам пристрелю! — Несмотря на изрядное количество выпитого алкоголя, голос Полковника был настолько твёрд и серьёзен, что даже подумалось, что он нисколько не шутит…

Как сейчас помню, это был двадцать третий день моего пребывания в Афганистане, и тогда я впервые забрался внутрь боевого вертолёта. Кроме самого Полковника и меня, в нём находились пилот и бортинженер, по совместительству выполняющий обязанности стрелка.

Благополучно взлетели и под шум винтов, надрывая глотки, пытались разговаривать ни о чём, а когда устали, я начал в иллюминатор рассматривать удивительный ландшафт чужой горной страны. Через час мы оказались над горами Кандагара. Всё проходило настолько буднично и обыденно, что и в голову не могло прийти, что нас подстерегает настоящая трагедия, в которой кто-то может не выжить. Кажется, прямо перед этим кошмаром кто-то из нас даже пошутил на тему смерти…

Неожиданно послышались какие-то удары снаружи, и помнится мне, в первый момент показалось, что по обшивке стучит град. Потом сообразил: какой град может быть в Афганистане? Вдруг сильно дёрнуло вертолёт…

Только тут я понял, что по нам стреляют из пулемёта и, вполне возможно, что это дёргание связано с ранением пилота. Я вскочил, чтобы проверить свою догадку и оказать помощь, возможно, живому пилоту. Наверное, этот благородный порыв был оценен по достоинству самим Всевышним: он спас мне жизнь!..

Через мгновение я увидел, как лицом вниз уткнулся бортинженер, а меня словно ломом ударило в живот. Если бы я остался на месте, то эта пуля пробила бы мне голову.

Помню, в тот миг подумал:

«Чего это Полковник дерётся?» — но ответа не получил: потерял сознание…

Очнулся уже на каменистой земле… С трудом открыл глаза… Как нам удалось сесть на такую маленькую площадку? Кто посадил? Видно, пилот успел поставить автопилот или сам Полковник посадил? Как я оказался снаружи? Кто вынес пилота и бортинженера? Видимо, тот же Полковник: они неподвижно лежали у самых колёс вертолёта.

В этот момент я услышал голос Полковника и понял, что на все вопросы ответы я получил:

— «Клумба»! «Клумба»! Я — «Тюльпан»! Я — «Тюльпан»! Приём! — Полковник говорил спокойно и уверенно, словно находился в собственном кабинете.

— «Тюльпан»! «Тюльпан»! Я — «Клумба»! Я — «Клумба»! Приём! — раздался наконец встревоженный голос радиста.

— «Клумба»! «Клумба»! Я — «Тюльпан»! Я — «Тюльпан»! Пошлите в квадрат…

В этот момент я вновь потерял сознание и больше ничего не услышал. В следующий раз пришёл в себя от шума винтов прилетевшего вертолёта, и откуда-то, словно из поднебесья, ко мне прорвался голос Полковника:

— Посмотрите, журналист, кажется, ещё жив…

И через мгновение кто-то подхватил меня на руки и понёс, а я снова потерял сознание…

Не хочется описывать, как меня доставили на Большую землю, как латали меня медики, как я выздоравливал…

Но в этой книге я просто обязан поблагодарить всех врачей, которые занимаются одной из самых благородных миссий на земле: помогают людям вернуться к жизни.

Что касается моей раны, то достославный седой хирург, оперировавший меня, при обходе сказал:

— Ты, парень, видно, в рубашке родился: чуть выше — и… — Он воздел глаза к небу, потом с улыбкой добавил: — А чуть ниже — и остался бы бездетным…

— Ау меня уже есть сын, — возразил я.

— Вот как? — удивился он и с улыбкой пошутил: — Что же ты раньше не сказал?..

Что такое двадцать три дня? Много это или мало? Для мирной жизни эти дни пролетают как мгновение, особенно если это отпуск, а двадцать три дня, проведённые на войне, тем более афганской, — это может оказаться и целой жизнью. За двадцать три дня, откровенно говоря, я не успел толком не только привыкнуть, но даже запомнить своё новое имя: Иван Петрович, Пётр Иванович, Сидоров, а может, Петров? Важно ли это? Уверен, что нет!..

Выйдя из больницы, попытался разыскать Полковника, подарившего мне вторую жизнь: не обрати он внимание на моё неподвижное, но ещё живое тело, так и остался бы я в горах Кандагара. И, скорее всего, отошёл бы в мир иной, как отошли тысячи наших парней, как сгинули тот бортинженер и тот пилот, благодаря которому выжили мы с Полковником: в последний момент он действительно успел включить автопилот…

К моему огромному сожалению, Полковник, не получивший ни одной царапины в том вертолётном кошмаре, погиб через несколько дней в яростном бою, напоровшись на засаду душманов…

Мир его праху, как и всех, сложивших голову на чужой земле!..

Минуло более двадцати лет, а меня до сих пор не отпускает «мой» Афганистан и наверняка не отпустит до конца моих дней. И часто снятся светящиеся ненавистью глаза той афганки и страшно изуродованное лицо добродушного московского хирурга. Мне бы очень хотелось стереть из своей памяти эти кошмарные сновидения, но…

Вполне возможно, что впечатления, полученные в Афганистане, а также печально-трагический опыт моих тюрем закалили меня и вновь и вновь придают мне силы и заставляют писать романы, чтобы хоть как-то оправдаться перед мёртвыми за Богом подаренную мне жизнь.

Мне всё время кажется, что, оставшись в живых, я как бы в вечном долгу перед тысячами и тысячами захороненных на чужбине, чьи могилы навсегда так и останутся безымянными…

За последнее десятилетие наша армия настолько утратила уважение собственного народа, что едва ли не каждый призывник, не говорю уже об их матерях, ищет любую лазейку, чтобы «откосить» от армии. Мне думалось, что я, создав своего Савелия Говоркова, смогу попытаться изменить это положение, смогу вернуть уважение к военной форме, смогу поднять на должный уровень дух военного патриотизма нашего молодого поколения.

Именно поэтому мой Герой — безоговорочно не просто бывший военный, а человек, сохранивший преданность армии, своим боевым друзьям. Он навсегда останется патриотом своей Родины и своего народа. Именно поэтому я сознательно наделил главного героя афганским опытом и хочу, чтобы мои романы стали МОЕЙ ПАМЯТЬЮ, моим последним ПРОСТИ всем погибшим во всех горячих точках нашей планеты…

Сейчас на дворе конец 2020 года, и то, что я писал выше про нашу российскую армию, и когда я пишу эти строки для переиздания этой книги, я обязан сказать главное! Благодаря политике нашего правительства и особенно нашему Президенту Владимиру Владимировичу Путину наша армия сумела подняться с колен и заставила все капиталистические страны Европы и Америки не только уважать Россию, но и побаиваться её Армии!..

Однако продолжу рассказывать по порядку о том времени, когда я вернулся из пепла Афганской войны…

В Москве стало ясно, что собранного в Афганистане материала мне мало, а потому за недостающей информацией я вновь обратился к людям: стал встречаться с бывшими «афганцами» и с теми, кто имел хоть малейшее отношение к афганской войне. Но чем больше накапливались информации, тем острее приходило осознание, что я столкнулся не просто с войной, а с тем самым пакостными явлениями, что она тянет за собой. Огромные деньги и самый настоящий криминал, причём в нём замешаны очень высокопоставленные чины!

Моим кредо стало: ЛЮБАЯ ИНФОРМАЦИЯ, ОТКРЫВАЮЩАЯ МНЕ ПУТЬ К ИСТИНЕ, ВО БЛАГО! Конечно же я прекрасно понимал, что ПРАВДА, открывающаяся передо мною, грозит лично мне опасностью. Но я давно своё отбоялся, а потому твёрдо решил: мой долг как писателя и как человека встречаться и разговаривать с представителями любых слоев общества, даже с самыми отпетыми уголовниками, если это поможет в поисках ИСТИНЫ!..

Сбор материала был одним из самых трудных этапов работы над первой книгой о моём Герое. С кем только не приходилось встречаться: с калеками-«афганцами» и «Авторитетами» криминального мира, с высокопоставленными армейскими чинами и с бомжами, с правительственными чиновниками и с «Ворами в законе», с богатыми «новыми русскими» и с нищими бродягами!

Моя работа напоминала работу над мозаичным полотном: кусочек к кусочку, кусочек к кусочку, пока наконец-то не вырисовывается понятная и узнаваемая часть полотна.

Вскоре привык к тому, что довольно часто меня встречали с откровенной неприязнью, а то и враждебно, однако до того момента, пока не убеждались, что я не гоняюсь за сенсациями и ни в коем случае не хочу принести кому-либо вред. Тогда-то собеседники начинали, оттаивая, постепенно раскрываться и разговаривать откровенно. И, поверьте, ни один из тех, кто доверился мне, не может упрекнуть меня в том, что я кого-то подвёл или воспользовался во вред чьей-то открытостью. Более того, довольно часто, встречаясь потом со своими «героями», слышал от них слова благодарности за то, что, правдиво осветив событийную сторону их истории, обошёл стороной личные проблемы людей.

Постепенно, шаг за шагом, складывался образ моего Героя. Как ни странно, но довольно долго пришлось поразмышлять над его именем, отчеством и фамилией, пока наконец не пришло понимание того, что и первое, и второе, и третье должны быть с исконно русскими корнями. Так и возник этот образ русского парня: Савелий Кузьмич Говорков, с ранних лет оставшийся сиротой…

С прозвищами было несколько проще: они возникали из ситуаций, в которые он попадал. В Афганистане он стал Рэксом: именно так называли себя «за Речкой» воздушные десантники. «Зверем» и «Бешеным» назвали его «за колючей проволокой». Последнее прозвище закрепилось за ним и на воле — так его стали называть не только враги, но и друзья. «Тридцатым» он стал, обманом оказавшись на мафиозной базе боевиков, руководители которой готовились совершить военный переворот в стране, и нити этого заговора тянулись до самого Кремля…

Ненавидя его всеми фибрами души, любыми способами пытаясь расправиться с ним и уничтожить, враги уважали его как личность, как достойного противника.

А я сам настолько полюбил своего Героя, что мне самому стало необходимо хоть чем-то быть похожим на него. И довольно часто ловлю себя на мысли, что в том или другом случае Бешеный поступил бы точно так же, как бы поступил и я сам. И когда спрашивают, не писал ли я портрет Савелия с самого себя, отвечаю, что в нём конечно же есть черты характера, присущие мне, но больше всего в нём того мужчины, каким бы хотелось быть мне самому…

Наступил 1983 год… Один из самых трагических в моей жизни…

Подумалось: можно ли проклинать время? Ни в коем случае! Разве время виновато в тех или иных бедах Человечества? Всегда виноваты ЛЮДИ! Проклинаю ли я тех, кто виноват в моих бедах? И да, и нет! Почему такая двойственность? Думается, что вы, прочитав эту книгу до конца, наверняка поймёте ПОЧЕМУ…

Глава 11

Русский вор

Я поднимаю свой бокал

За всех, познавших вкус неволи,

За всех, кто в зонах испытал

Всю тяжесть арестантской доли,

За всех, кто замерзал в тайге,

Полураздетый и голодный,

За всех, кто уходил в побег,

Чтоб только умереть свободным!

Кто выжил — злу наперекор —

И кто живёт, не унывая,

Кто пережил чужой позор —

За тех бокал свой поднимаю!..

Человек предполагает, а Бог располагает. Эта древняя мудрость снова внесла коррективы в мою жизнь и заставила отложить работу над книгой. В середине ноября 2001 года ко мне в гости приехал человек, с которым меня познакомил с полгода назад мой кровный брат Андрей Ростовский.

Во время нашей первой встречи Владимир, по прозвищу Пухлый, или Владимир Ставропольский, приехал с Кавказа вместе со своей обаятельной супругой Мариной. Оба были элегантно и с большим вкусом одеты. Володя, несмотря на кряжистую фигуру, выглядел даже стройным, а серебристая седина украшала короткую причёску, придавая всему облику значимость и благородство.

Владимир был подчёркнуто вежлив, его речь сразу завораживала доброжелательностью, отличалась богатством лексики.

Мне и в голову не могло прийти, что этот человек провёл «за колючей проволокой» почти четверть века! Единственное, что вызывало некоторое недоумение, — его совершенно потрясающая детскость. Казалось, этот человек как можно быстрее старается вобрать в себя весь окружающий мир своими удивлённо раскрытыми глазами, а самым простым, по меркам обычного человека, вещам или событиям слишком бурно радуется, действительно как ребёнок-подросток, который приехал из самой глуши…

Мы с ним много говорили на разные темы, нам было интересно общаться. Владимир хорошо знает литературу, историю, увлекается космическими проблемами. Узнав, что я тоже окунался «за колючую проволоку», Володя довольно часто вспоминал своё прошлое, и постепенно передо мною открылись многие страницы его жизни.

Связавшись с далеко не идеальными дружками и имея в себе дерзкий, независимый характер, Володя трижды привлекался к судебной ответственности ещё по малолетству. Мне и раньше многое рассказывали про дикие нравы и не всегда справедливые устои детских колоний, но то, о чём мне поведал Владимир, вынудило задать себе вопрос:

«Как этот человек, пройдя такие дикие испытания, сумел сохранить в себе человеческие качества?»

Но ещё более сильное впечатление произвели на меня рассказы об испытаниях Владимира в колонии города Соликамска, эта колония входила в состав УсольЛАГа.

УсольЛАГ аж с начала восьмидесятых годов считался «красной» зоной, где власть твёрдо удерживалась администрацией. А с 1982 года в специализированном централе Соликамска любыми средствами старались развенчивать «Воров в законе» то есть, говоря другим, более жёстким и правильным языком, «ломать их»!..

Именно здесь, изолировав «принцев» преступного мира» от остальных осуждённых, их заставляли вспомнить о лагерной дисциплине и о норме выработки. Неспроста администрацию этого централа зэки прозвали настоящим Абвером, а «Старшего Кума» — Канарисом.

А про саму колонию сочинили такие стихи:

Татары триста лет нас гнули,

Но не могли никак согнуть,

А на «Лебёдке» так согнули,

Что триста лет не разогнуть!..

Чтобы сломать «Воров в законе» или «Авторитетов», оперативники опускались даже до фальсификации фотографий и подделки почерков. К примеру, возьмут фотографию известного и весьма уважаемого в криминальном мире «Вора в законе» и подмонтируют ему в руки метлу, после чего публикуют этот фотомонтаж в местной «сучке» — многотиражной ментовской газете. А для убедительности рядом со снимком печатают обращение якобы самого «Вора в законе», написанное его почерком (а подобных специалистов «за колючей проволокой» у них хватало), где говорилось о том, что этот Вор отказывается от воровской жизни, воровских традиций и встаёт на путь исправления.

Представляете, каково услышать про себя такое «Вору в законе»?.. Ведь по неписаным законам «Вор в законе» — это пожизненный как бы титул, и лишиться его он может только в двух случаях: либо умерев, либо за ошибки, несовместимые с самим положением «Вора в законе», либо стать «прошляком», отказавшись по каким-то «особым» причинам от своего воровского звания на «воровской сходке»…

Эта газета рассылается по всем зонам, и зачастую жизнь такого Вора становится навеки загубленной. Ему остаётся только два пути: либо броситься на фальсификаторов и биться с ними до тех пор, пока самого не замочат, либо начинать работать на них…

Нарядчиком зоны в Соликамске, исполнявшим ещё и обязанности Коменданта пересылки, был некий зэк по фамилии Холод. Про таких «конченых сук» на зоне говорят: «Негодяй отъявленный и гад конченый».

Канарис, то есть «Старший Кум» колонии, жил на одной лестничной площадке с матерью этого самого Холода и довольно часто нырял в её постель. И поэтому и потому, что Холод постоянно делился с ним награбленным у новых этапов, Канарис всячески покрывал его и не давал никому в обиду, всякий раз отмазывая от наказания за совершаемые им преступления.

Дело в том, что Холод не только грабил вновь прибывающие этапы, он был настоящим садистом и довольно часто до смерти избивал молодых ребят, при этом нередко сам насилуя их. Самым любимым издевательством над новыми этапниками было заставлять их таскать носилки. С влажными опилками на самый верх горы, образовавшейся из тех же опилок. Эта гора возвышалась над самыми высокими строениями Соликамска. А упавших при восхождении зэков избивали до полусмерти…

После отбытия своего очередного срока Холод ненадолго выходил на волю, но вскоре снова возвращался «за колючую проволоку». И каждый раз с подачи его матери, своей любовницы, Канарис разыскивал «сынка» по другим колониям, переводил в свою и назначал на старое место, чтобы тот помогал проводить ломку «Авторитетов», набивая при этом собственные карманы…

Именно на «Лебедке» сломали Кравцова, известного в то время «Вора в законе» по прозвищу Кравец; его «Крестным» при получении «шапки» «Вора в законе» был легендарный Вор Вася-Бриллиант.

А с Васей-Бриллиантом мне самому приходилось встречаться в Бутырской тюрьме, и я считаю его настоящей легендой криминального мира и отношусь к нему с большим уважением, но об этом история ещё впереди…

В централе Соликамска сломали и Ваню-Деревню, который стал потом хуже ментов, его даже они боялись.

Сломался и бакинский «Авторитет» по кличке Армян. Он стал настоящим отморозком, грабившим и насиловавшим молодых зэков. Он столько натворил в колонии, что при выходе на свободу собственный отец зарезал его, а мать прокляла…

«Красный» ад Соликамска удалось пройти в буквальном смысле единицам. Среди них был Гена-Жид из Ессентуков. Но с ним-то всё ясно: он был отличным игроком, профессионально играл в карты, шахматы, нарды. Его никто и никогда не мог обыграть. Естественно, его опасались, а он, зарабатывая бешеные деньги, очень многим помогал.

В этих краях отбывал срок и Владимир-Мороз — легенда Ставропольского края. В настоящее время Владимир-Мороз не отказывает в помощи всем обездоленным и помогает детским домам. Когда Володя Ставропольский находился «за колючей проволокой», его тёзка был одним из немногих, кто помог Марине и Катеньке в их трудной доле. Он до сих пор остаётся лучшим другом семьи Володи Ставропольского.

Не удалось сломать Женю Ташкентского, Колю Молдавана, Васю Казанского, Арама Потояна, но в 1996 году всех их плюс брата Арама — Владимира Потояна расстреляли по беспределу осетины, к которым они на заранее обговорённых условиях приехали забрать крупную сумму денег. Заманив этих Воров в укромное место, осетины расстреляли их прямо в машине, затем вывезли за город, облили бензином, подожгли и пустили с горы, чтобы уничтожить следы. Однако машина врезалась в дерево, и огонь погас — так стало известно об этом беспредельном преступлении осетин…

В Ессентуки на похороны съехались более ста пятидесяти Воров со всего бывшего Советского Союза. Организацией похорон занимались «братья Карамазовы», «Смотрящие» за Ессентуками. И на похоронах приняли решение наказать беспредельщиков. Вскоре каждый из них действительно понёс наказание — все участники расправы над Ворами умерли мучительной смертью…

Известно, что в криминальном мире понятие «Вор в законе» настолько свято, что существует поверье: того, кто поднял руку на Вора, обязательно покарает Бог…

Я неоднократно спрашивал Владимира, часто ли в криминальном мире происходят разборки из-за национального вопроса. Но он заверил меня в том, что национальность никогда в криминальном мире не бывает причиной войны, как правило, причиной всех разборок являются деньги!..

К примеру, несколько лет назад в Минеральных Водах «мазу» держали чеченцы, или, как их прозвали, «чехи». Они контролировали рынок наркотиков и оружия. Эти «чехи» настолько обнаглели, что пытались даже подмять под себя и правоохранительные органы, используя банальный подкуп или прямые угрозы.

Однажды их интересы пересеклись с интересами недавно освободившегося «Вора в законе» Лёни-Лимона. Он побывал и в крытой тюрьме Владимира, и в крытой тюрьме Балашова, и в крытой тюрьме Златоустья, где был больше известен как Лёня-Тряси-Башка. Лёня-Лимон тесно контактировал с Фаридом Резаным и с Верёвкой Казанским.

Когда «чехи» стали беспредельничать в Минеральных Водах, Лёня-Лимон забил с ними стрелку, чтобы поставить на место, но они приехали навстречу, до зубов вооружённые. Видно, численное преимущество и превосходство в оружии настолько добавили им самоуверенности, что они немного расслабились. Лучше бы поначалу изучили характер Лёни-Лимона и не лезли на рожон: нисколько не испугавшись, тот принял бой и троих «чехов» отправил на тот свет!..

Власти, вместо того чтобы поблагодарить Лёню-Лимона за то, что он выполнил их работу и избавил налогоплательщиков от бремени расходов на Суды и содержание продавцов «белой смерти» в местах не столь отдалённых, осудили его самого на пятнадцать лет лишения свободы!..

Про Лёню-Лимона ходило много легенд. Одна гласила, что он, обладая феноменальной памятью, мог наизусть продекламировать любую страницу из всех книг, которые когда-либо читал.

Например, кто-то спрашивает, читал ли Лёня-Лимон «Идиота» Достоевского. Отвечает: читал. Открывают наугад любую страницу, зачитывают строку, и Лёня-Лимон наизусть воспроизводит текст всей страницы.

Лёня-Лимон не только люто ненавидел наркотики и наркоманов, но и был весьма дерзок по жизни. Однажды, незадолго до последнего приговора, зашёл как-то Лёня-Лимон пообедать в ресторан, в котором гуляли охранники банка. Они были в камуфляже, каждый вооружён пистолетом.

Увидев вошедшего незнакомца, один из них, ростом едва ли не на голову выше Лёни-Лимона, подошёл к нему и нагло бросил:

— Слушай, ты, ну-ка дал мне быстро прикурить! — И, увидев нахмуренный взгляд незнакомца, хлопнул его по щеке: — Не слышишь, что ли?

— Может, и по второй ударишь? — спокойно спросил Лёня-Лимон, не отводя от него глаз, уверенный, что перед ним мент.

— Могу и по второй, — нагло ощерился тот, и все его приятели взорвались ехидным хохотом.

— Ну-ну… — недобро ухмыльнулся Лёня-Лимон и вышел из зала.

Он сходил к машине, взял из неё пистолет, вернулся в ресторан и прямо с порога начал стрелять в пьяную компанию. Первые выстрелы достались обидчику и одному из его приятелей.

Остальные бросились плашмя на пол, умоляя прекратить стрельбу.

— Гад, никому не позволено бить «Вора в законе» по щеке! — тихо процедил Лёня-Лимон и не спеша вышел из ресторана…

Однако вернёмся к Владимиру Ставропольскому. С Мариной они познакомились в молодости. Было красивое ухаживание, и всё говорило о серьёзности возникших чувств. Но вскоре Владимир на чём-то спалился, и его осудили на приличный срок лишения свободы. С нежностью относясь к любимой женщине и прекрасно сознавая, что срок мотать немаленький, Владимир, как человек гордый, написал Марине, что своей жизнью она вольна распоряжаться, как ей захочется. Но Марина была уже беременна, родила ему сына и с достоинством и честью несла своё бремя, а у неё к тому же на руках были мать мужа и парализованный отец.

Девятнадцатилетнего Владимира доставили в Соликамск этапом из Ставропольского края. В этапе было человек сто пятьдесят. При раздаче пищи присутствовал тот самый Нарядчик зоны — Холод. Решив сразу показать новому этапу, кто здесь главный, он принялся кидать во вновь прибывших зэков алюминиевые миски с кашей.

Владимир был молод и горяч, строптивости же ему было не занимать. Поймав летевшую в него миску, он швырнул её назад, едва не попав прямо в лицо «Хозяину», в этот момент появившемуся в дверях. Каким-то чудом тот успел увернуться.

По его приказу мгновенно в карантинный барак заскочили двадцать накачанных зэковских сук, они выхватили из этапа Владимира и ещё несколько человек, вытащили их в коридор и принялись жестоко избивать, ломая кости, носы, выбивая зубы. Вволю поиздевавшись и устав от показательной экзекуции, лагерные суки бросили избитых Володю и его приятелей в ШИЗО, в камеру к «Вору в законе», по прозвищу Горлышко. Он ожидал этапа на тюремную больницу имени Гааза в Питере.

Своё погоняло этот Вор получил за то, что уже несколько лет болел раком гортани и жил с трубкой в горле. Именно Горлышко сыграл большую роль в становлении характера Владимира. Именно он пояснил ему, как жить «за колючкой», что собой представляют неписаные воровские понятия, как уважать свою и чужую честь и сохранить собственное достоинство, почему нужно уважать и помогать мужикам-работягам, благодаря которым нормально живут «Воры в законе» и блатные на зоне.

Владимир навсегда запомнил самые важные истины мудрого наставника Вора Горлышко: «…никогда не унижай того, кто слабее тебя и не может себя защитить, всегда помоги слабому, и тогда тебе за всё воздастся сторицей».

Когда его спустили на зону усиленного режима, Владимир столкнулся с настоящим беспределом. Местные блатные, воспользовавшись людской доверчивостью и сдружившись с поварами, в буквальном смысле подчищали из столовой с «общака» мясо, рыбу, жиры, сахар и всё, что содержит нужные для жизни элементы. Среди мужиков появилось много доходяг, невероятно поднялся процент заболевших чахоткой, некоторые даже умирали от голода.

С этим Владимир смириться никак не мог: он быстро собрал со своего этапа доверенных и бесшабашных людей. Сначала они перебили всех «блатных» крыс, после чего ринулись в столовую и там поломали всех поваров, а двух, самых зловредных, бросили в кипящие котлы.

Любопытное совпадение — через несколько недель после рассказа Владимира о централе Соликамска мне попалась статья в «Московском комсомольце», в которой рассказывалось о Салмане Радуеве, осуждённом приговором Верховного суда на пожизненный срок наказания. Отбывает срок этот «террорист номер один» в том самом централе Соликамска, о котором я поведал выше: в 1999 году тюрьма была перепрофилирована для содержания пожизненно осуждённых.

Так закончила своё существование одна из самых знаменитых колоний — «Белый лебедь», прозванная зэками «Лебёдкой», на которой семнадцать лет ломали и развенчивали «Воров в законе». Мне кажется это весьма симптоматичным начинанием. Лучше места для отбывания пожизненного срока для тех, кто потерял человеческий облик и лишал жизни ни в чём не повинных людей, не придумать…

Через несколько лет Марина опять встретила своего Володю. Старые чувства разгорелись с новой силой, и ей показалось, что наконец-то она обрела своё счастье, но… Владимира снова арестовали и окунули за решётку. На этот раз на ещё более продолжительный срок. Ау Марины появился второй ребенок — дочка Катя. Да ещё и мама Володи попала под автомобиль и сломала шейку бедра.

Во время кратковременного пребывания на свободе Владимир оказывал помощь и поддержку очень многим людям, но стоило самому попасть в беду, никто даже не подумал протянуть руку помощи ни его матери, ни его любимой женщине. Однако Марина не сломалась, она не стала унижаться и взывать о помощи, решила сама встать на ноги и занялась коммерческой деятельностью.

Видно, Бог помогает работоспособным и целеустремлённым людям. Дела Марины пошли в гору, и вскоре она уже смогла помогать и Володе, который задумал построить в зоне церковь.

Но и сам Володя не сидел сложа руки. Его авторитет вырос настолько, что он сумел организовать выращивание конопли прямо вокруг зоны, а в самой зоне беспрерывно пахали двенадцать самогонных аппаратов. И это при всем при том, что за более чем шесть лет пребывания Владимира в зоне в ней не было совершено ни одного тяжкого преступления, менты только диву давались. Из полуголодной до прихода Володи колонии она стала одной из самых обеспеченных в крае, и её продовольственные склады никогда не испытывали недостатка в припасах…

Освободился Владимир в 1991 году, так и не успев воплотить мечту — построить в своей колонии церковь.

Незадолго до освобождения он напутствовал своих ставленников:

— Берегите то, чего удалось достичь на зоне, не бес-предельничайте, не злите ментов, сохраняйте накатанный порядок…

К несчастью, они не прислушались к мудрым его советам, стали пить, внаглую оскорблять ментов, а вскоре дошло до настоящей резни, и в 1992 году в колонию ворвались «береты» разнообразных фасонов. Всех перебили, переломали, большей частью развезли по другим лагерям, а строптивую колонию «заморозили» начисто. Осуждённые вновь стали голодать, не получая даже своего положенного и не мечтая о чём-либо запретном.

Все зэки добрым словом вспоминали Володю.

— А вот при Володе всё было ништяк! — мечтательно вздыхал кто-нибудь. — Всё было: и покурить, и выпить, и в ШИЗО мало кто попадал…

— Да что там! — подхватывал другой. — Какие баньки он строил…

— А помнишь, Лёха, какой он из «Запорожца» кабриолет сварганил?

— Ага! — Лёха взорвался смехом. — Расставит «девок» на плацу и едет на своём кабриолете мимо них и говорит своим приятелям: «Мне эти бляди не нужны, может, вы их снимете?»

— «Чё, кричит, ребята, не хотите ли в сауну прошвырнуться?..» — замечал второй.

— А сейчас с трудом верится, что коноплюху по двадцать — тридцать мешков в день собирали и при этом никого не трясли, — качал головой Лёха.

— Да, с Володей было ништяк, он бы и сейчас здесь быстро развёл рамсы, — уверенно заявлял приятель.

Последний оказался прав: через несколько месяцев Владимир снова появился на «четвёрке» с ещё большим сроком. И снова, засучив рукава, принялся за разморозку колонии. И во второй раз, правда с гораздо большими усилиями, ему удалось и авторитет свой поднять, и начальство колонии поставить на место, улучшив жизнь зэков…

Однако такой деятельной натуре, каким является Владимир, всего этого было мало: он всерьёз собирался построить в колонии собственную церковь.

К тому времени фирма Марины, связанная со строительством, начала приносить доход. В семье стало более-менее сытно, и едва ли не каждый день Марина умудрялась наведываться в зону к Володе и радовать его вкусностями, приготовленными своими руками. Благо от её дома до зоны было немногим более часа езды на машине.

Когда Владимир озвучил свою мечту перед администрацией колонии, его подняли на смех.

— Кому это надо? — усмехнулся «Старший Кум».

— Блажь, да и только! — заметил «Хозяин».

— Кишка тонка! — подхватил зам по режиму.

А Владимир ответил:

— Это нужно мне! Не хотите помогать — хотя бы не мешайте!

В его голосе послышалось нечто такое, что даже «Хозяин» не позволил себе ёрничать по этому поводу, но поддержал его лишь Замполит колонии.

Можно только представить, какое выражение лица было у «Хозяина» и «Старшего Кума», когда Владимир оповещал их, что через час ему нужно встретить самосвал с песком, или бетономешалку с готовым бетоном, или машину с тремя тоннами цемента. Им и в голову не могло прийти, что Марина, заплатив охране нужную сумму, передала Владимиру мобильный телефон, с помощью которого и удалось наладить бесперебойную работу по строительству церкви, посвящённой Георгию Победоносцу.

Конечно, большую помощь строительству оказали казачество Минеральных Вод во главе с Атаманом Аркадием, Валерий Попов из Пятигорска, ныне покойный Валера-Малой, ставропольские ребята, Володя-Хан, кое-кто из Грузии.

Когда церковь была готова, «Хозяин» пытался присвоить себе все лавры, но «шила в мешке не утаишь», и добрый слух достиг ушей Гидеона — Митрополита Ставропольского края. Он направил ходатайство о помиловании в адрес Патриарха всея Руси, который, в свою очередь, обратился к Президенту. Однако Владимир отказался от помилования: по законам «воровского мира» никаких поблажек от администрации быть не может.

Во время отбытия этого срока Марина с Владимиром решили пожениться. Для заключения брака Владимиру оформили новый российский паспорт, куда и вписали Марину как жену. Много позже этот паспорт едва не сыграл злую шутку с Владимиром, но об этом рассказ ещё впереди…

Пока Владимир отбывал свой последний срок в колонии, у авторитетных Воров появилось желание ввести его в свой круг. Но сделать это они не успели: неожиданно ему снизили срок на три года, и он должен был выйти на свободу.

Можете себе представить удивление начальства колонии, когда на самого авторитетного криминального лидера пришли документы, гласящие о сокращении срока? Как же им не хотелось выпускать его на волю! Кстати, именно Марина добилась пересмотра дела. Она встречалась со следователем Владимира, которого всё-таки выперли из органов. Он-то и признался, что Владимира засудили на двенадцать лет не без его усилий, но сделал он это по приказу свыше.

А через несколько месяцев после освобождения в Москве на «Воровскую сходку» собрались пара десятков весьма авторитетных «Воров в законе» со всей страны, которые приняли единогласное решение надеть на Владимира «шапку» «Вора в законе». Так Владимир стал Володей Ставропольским. Хотя нужно заметить, что довольно часто его называли и другим «погонялом» — Володя-Пухлый…

До этого знаменательного события Андрей Ростовский познакомил меня с Владимиром и Мариной, а также с их дочкой Катенькой. На несколько дней они остановились у меня, и я с удовольствием и любопытством наблюдал за тем, как Володя с детской наивностью пытается научиться жить в этом новом, совершенно незнакомом для себя мире, удивляясь видеокамере, «мыльницам-фотоаппаратам» со вспышкой…

Но больше всего его поразила моя, как я её называю, «мемориальная стена почёта», на которой красуется более сотни фотографий, где я запечатлён с различными известными государственными деятелями, политиками, популярными актёрами, режиссёрами. Ему, только что вышедшему на свободу, было нелегко осознать, что он познакомился с человеком, который дружит со знаменитостями, с писателем и режиссёром, фильмы и книги которого он смотрел и читал в зоне. А его фильм «Тридцатого» — уничтожить!» считается одним из лучших фильмов, снятых в России и который вошёл в «десятку» лучших фильмов Европы…

Вторая встреча с Владимиром произошла, как и говорилось выше, в ноябре 2001 года. Уже на второй день он поведал смешную историю, происшедшую в его семье летом. Зная о том, как нежно и заботливо относится Марина к братьям нашим меньшим — собакам, Владимир подарил ей небольшую японскую собачку породы шансу. Марина была очень рада подарку и назвала её Гелей.

Как-то, сильно перенервничав, Володя прилёг на диван — прихватило сердце. Марина что-то готовила на кухне. И вдруг видит Гелю, странно повизгивающую. Остановившись перед Мариной, псина открыла пасть, и оттуда выпала скомканная сторублёвая купюра. Удивлённая Марина подхватила купюру и одобрительно погладила собачку. Та, радостно вильнув хвостом, бросилась прочь и через несколько секунд, словно в благодарность за ласку, возвратилась к хозяйке со второй сторублёвой купюрой в пасти, потом ещё раз и ещё…

Совершенно обескураженная неожиданными подношениями, Марина отправилась проследить, откуда Геля достаёт эти купюры.

А Геля юркнула в туалетную комнату, нырнула за унитаз и через мгновение появилась с очередной сторублёвой купюрой. Просунув туда руку, Марина достала разгрызенный полиэтиленовый пакет с внушительной пачкой сторублевых купюр. Спрятав пакет за спину, Марина зашла в комнату, где лежал на диване скрюченный от боли Владимир.

— Представляешь, Володя, Гелька сейчас пять сотен мне притащила в зубах!.. Откуда, думаю? Решила проследить…

— И что? — Видно было, как напрягся Владимир, словно догадываясь, что услышит.

— В туалете, оказывается… — Договорить Марине не удалось.

Владимир, моментально забыв про «больное сердце», резко вскочил с дивана и устремился в сторону туалета.

— Ах ты, крыса! — ругался он по дороге. — Купил курву на свою голову, а она же меня и сдала…

Оказывается, по зэковской привычке Володя затарил несколько тысяч рублей на «чёрный день»: мало ли что…

После нескольких дней гостевания в моём доме Володя с Мариной задумали повенчаться. Володя попросил меня стать его Посажёным отцом, а дружками на венчании должны были быть Андрей Ростовский со стороны жениха и его жена Ксюша — со стороны невесты.

Статус Посажёного родителя на венчании обязывает взять на себя многие заботы: найти подходящую церковь и организовать венчание самым достойным образом. После переговоров с новобрачными остановились на Успенском соборе Новодевичьего монастыря. Не без труда мне удалось уговорить отца Николая соединить их браком по церковному обряду.

На венчание молодожены пригласили не только Андрея Ростовского с женой Ксюшей, но и Арнольда Казанского (погоняло «Арнольд» он получил за разительное внешнее сходство с Арнольдом Шварценеггером) и Гришу Афинского, получившего своё погоняло за то, что на него покушались в ресторане «Афины».

Венчание происходило торжественно и очень достойно. Единственное, что несколько омрачило церемонию: отказала видеокамера едва ли не в самом начале обряда. Но фотографии получились отменные.

А ещё через несколько дней молодожёны Владимир Ставропольский и Марина и их подруга Светлана Муханина, занимающаяся производством керамики, пригласили меня погостить на их родину, в Ставропольский край. После некоторых сомнений (моя жена Наталка оканчивала последний курс медицинской академии) я согласился, и именно Наталка убедила меня поехать, поскольку нашла нянечку для дочки Юлии.

Аргумент в лице нянечки оказался решающим, и я со спокойной душой отправился в Ставропольский край в гости к моим друзьям.

Меня очень хорошо встретили, едва ли не каждый день проходил в застольях в разных местах и с разными людьми, любящими мои фильмы и книги.

Самым запоминающимся моментом было посещение в Кисловодске дома-музея Шаляпина, который отмечал свой десятилетний Юбилей. В музее есть экспозиции, посвящённые генералу Деникину и любовнице царя балерине Кшесинской.

Юбилей проходил точно так же, как проходили званые вечера Шаляпина. Точно так же угощали красным вином, разбавленным нарзаном, точно так же выступали цыгане и известные исполнители русских народных песен. А встречала гостей обаятельная хозяйка гостеприимного дома Валентина Петровна.

Узнав, кто я, она в, первые же минуты знакомства объявила, что «влюблена в Савелия Говоркова, а потому давно мечтала о встрече с создателем этого удивительного образа». Потом многозначительно намекнула, что приготовила приятный сюрприз, и удалилась, оставив меня в недоумении: интересно, что за сюрприз?

К счастью, долго в неведении оставаться не пришлось — во время выступления цыганского ансамбля артист, ведущий концерт, посвящённый Юбилею дома-музея, сообщил гостям:

— На нашем славном Юбилее присутствует самый популярный и известный в стране писатель и режиссёр, создавший более двадцати романов о Бешеном, Князь Виктор Доценко!

Под бурные овации, покраснев от стеснения, я вышел на сцену, не зная, о чём говорить.

Но в этот момент ведущий продолжил:

— У Виктора Николаевича этот год тоже юбилейный: ему исполнилось пятьдесят пять лет, а его герою, как и дому-музею Шаляпина, тоже исполнилось десять лет с того момента, как он вышел на экраны и появился на страницах книг!

Снова продолжительные бурные аплодисменты, после чего цыгане запели заздравную песню:

— Витя, Витя, Витя…

А потом:

— Пей до дна! Пей до дна! Пей до дна!..

После чего мне пришлось выпить до дна бокал красного вина и отправиться с обаятельной хозяйкой в гостевую комнату, где я оставил запись в книге почётных гостей…

Поразил меня и прекрасный четырёхэтажный особняк бизнесмена Юры в Железноводске. Этот особняк, построенный несколько лет назад, настолько выдержан в стиле восемнадцатого века, что не знатоку в этом довольно сложно разобраться в том, что это стилизация. Мне очень понравился дуэт пианиста и скрипача, и я получил от их игры большое удовольствие. А какая там прекрасная сауна!

Очень гостеприимно меня приняла армянская диаспора, довольно мощная в этом регионе.

Однако не могу не рассказать о том, что я едва не оказался на острие ножа или вилки, позабыв о предупреждении моего вновь обретённого родственника.

Когда я появился в Минеральных Водах, Владимир многозначительно заметил:

— Витюша, это тебе не Москва, а Кавказ, а потому будь поосторожнее!

— Что ты имеешь в виду? — не понял я.

— Сам не знаю, но будь поосторожнее, — повторил Володя Ставропольский.

Я пожал плечами и пообещал быть поосторожнее, на самом деле не понимая, о чём идёт речь. Но через несколько дней на собственной шкуре узнал, что он имел в виду…

Как-то меня пригласила в гости Светлана Муханина — хозяйка керамического цеха. Она давно дружит с Володиной семьей.

Когда я пришёл, то увидел там Марину, представившую меня своим приятельницам: Ларисе, насколько я понял, жене бизнесмена, а также режиссёру ставропольского телевидения Ирине Бережной, которая позднее сделала обо мне несколько сюжетов для местного телевидения, и кроме них весьма обаятельной дочке Светланы — Яне.

Помнится, увидев её стройную и гибкую фигуру, я сразу подумал: «Вот кому нужно быть фотомоделью!» Как же возгордился своей интуицией, когда узнал, что Яна уже более года занимается фотомодельным бизнесом и подаёт большие надежды…

Как всегда, отправляясь на подобные мероприятия, прихватил с собой несколько своих книг и вручил каждой новой знакомой после произнесения тоста в адрес каждой гостьи. Подписывая книгу Ларисе, я пожелал ей примерно следующее: «Быть всегда очаровательной, чтобы привлекать взоры настоящих мужчин».

Казалось, что особенного я написал? Тем более что неприятного может быть для её мужа? Но Владимир, прочитав посвящение, сразу захотел вырвать эту страницу, однако Лариса не позволила. Как оказалось, напрасно!

Проходит несколько дней, и меня приглашают на день рождения очередной знакомой Светланы, и именно там сталкиваюсь с мужчиной, как выяснилось позднее, мужем той самой Ларисы.

Увидев меня, он на полном серьёзе потёр вилку о нож и, прищурив глаза и глядя на меня в упор, тихо процедил:

— Попался наконец!

Я смотрю на него и ничего не понимаю. Кто этот человек и почему он на меня так взъелся? А тот влил в себя ещё одну рюмку водки и двинулся на меня с вполне определёнными намерениями, чиркая столовыми приборами друг о друга.

— Извини, земляк, но я не понимаю: чем и когда я тебя так расстроил? — как можно миролюбивее поинтересовался я, когда тот оказался совсем рядом.

Мне действительно было непонятно, в чём я виноват перед вполне добродушным незнакомцем.

— А не нужно приставать к чужим женам! — произнёс он с неприкрытой злостью.

— Я приставал к вашей жене? — Мой голос был настолько искренен, что тот немного замешкался.

В этот момент на наш напряжённый разговор обратил внимание Владимир и поспешил на помощь:

— Коля, ты чего? Это мой Посажёный отец! Писатель, режиссёр! Ты что, не понимаешь, что он подписал книгу, не думая ни о чём плохом?

Несколько минут Владимир пытался объяснять встревоженному супругу, что ревновать здесь совершенно не к месту. Трудно сказать, насколько принял его пояснения Николай, но вскоре мы распили «мировую» и потом, встречаясь в других компаниях, со смехом вспоминали наше знакомство.

А Владимир при любом удобном случае с улыбкой спрашивал:

— Теперь тебе понятно, что здесь не Москва, а Кавказ?..

В сопровождении представителя Президента по правам человека по Ставропольскому краю Виктора Степанова и группы местного телевидения, с грузовиком, загружённым гуманитарной помощью, мы отправились в одну местную колонию.

Машина была нагружена состоятельными людьми Ставропольского края (сигаретами, папиросами, чаем, макаронами, супами, носками и нижним бельём). А посетил я колонию номер четыре. То есть ту самую колонию, в которой дважды и отбывал наказание Владимир Ставропольский.

Владимир мне много рассказывал о церкви Георгия Победоносца, выстроенной им в этой колонии, но я даже представить не мог, что она такая красивая и внушительная. Один раз в неделю там читают проповеди и отпускают грехи настоятели других церквей, расположенных в Ставропольском крае.

Владимир просил передать привет Замполиту колонии по имени Юрий, единственному человеку из администрации, оказывавшему содействие в строительстве этой церкви. Юрий — справедливый и душевный человек, а потому заслуженно пользуется уважением среди осуждённых.

Совпало так, что в момент моего посещения колонии Юрий Гетманов исполнял обязанности Начальника колонии. Поговорив с ним, я понял, что его уважают за доброту и внимательное отношение к зэкам, и от души пожелал ему остаться Начальником колонии уже без приставки «и. о.».

После этой колонии захотелось посетить женскую колонию номер семь. По полученной информации, в ней не было бани, почти отсутствовала горячая вода. Её давали только по праздникам, да и холодная вода была не всегда. И это в женской колонии!

Следующей целью стала «пятёрка». В этой колонии, согласно полученной информации, дела обстояли ещё хуже: несколько лет назад самодур «Хозяин», Начальник колонии, вообразил, что он умнее всех в системе исполнения наказания. Взял да и отменил отдельную посуду «опущенных». В местах лишения свободы так называют педерастов, а ещё их зэки называют «петухами».

По неписаным законам уголовного мира есть из одной посуды с «петухом» означает поменять «масть», то есть самому стать «опущенным». С того дня колония взбунтовалась, и уже более шести лет никто из осуждённых не посещает столовую. Можете представить, насколько вырос процент туберкулезных больных. Зэки в буквальном смысле падают от голода, но никто не пытается вмешаться, чтобы найти компромиссное решение.

Мне очень хотелось посетить эту зону, но моим желаниям не суждено было сбыться: трагическое известие о смерти моего друга Вахо, сына Великой Джуны, естественно, поломало все планы, и я срочно вылетел в Москву на похороны…

Приближался день рождения Андрея — двадцать первое декабря. После выхода его второй книги «Русский синдикат» некоторые журналисты всерьёз отмечали недюжинные способности криминального писателя и с удовольствием брали у него интервью. Андрей захотел отметить день своего рождения с размахом, тем более что двадцать первое декабря попадало на пятницу.

Андрей давно дружил с владельцем ресторана «Золотое руно», имел в нём существенную скидку и конечно же решил там отметить своё тридцатишестилетие, собрав за одним столом разноплановую публику: журналистов и писателей, артистов и депутатов, «Воров в законе» и криминальных «Авторитетов». Таковых набралось более семидесяти человек.

К тому времени в Москву приехал и Владимир Ставропольский, который, естественно, получил приглашение. И я конечно же предложил ему остановиться у меня.

Когда мы с Володей ехали на день рождения Андрея, он со смехом заметил:

— Андрюша зазвал к себе на день рождения таких людей, что немудрено предположить, что могут нагрянуть в гости и менты…

— Вот здорово! Никогда не присутствовал на подобных мероприятиях! — легкомысленно воскликнул я и добавил, заметив некоторое беспокойство в его голосе: — Тебе-то, Володя, чего волноваться, ты своё отбарабанил, а что коронован в «Вора в законе», так мне кажется, органы правопорядка, зная твоё отношение к чести, долгу и справедливости, должны вздохнуть с облегчением.

— Почему? — удивился Владимир.

— В кои-то веки на кавказской земле в качестве «Смотрящего» появился русский «Вор в законе», которого, ко всему прочему, поддержало всё ставропольское казачество, все атаманы сказали слово в твою поддержку! Потому что они уверены — ты один из немногих, кто хочет и может остановить беспредел на Кавказе.

— Жаль только, что менты этого не понимают, — с грустью вздохнул Владимир Ставропольский.

— ПОКА! Пока не понимают, — успокаивающе заверил я, догадываясь, что имеет в виду мой визави…

Незадолго до моего приезда в Ставропольский край Владимира пригласили на день рождения одного влиятельного пятигорского чиновника. Праздник отмечали в небольшом ресторанчике, оплатив полностью его аренду на тот вечер, чтобы не было посторонних. Когда веселье было в самом разгаре, в ресторан заглянули несколько мужчин и попросили разрешения отметить какое-то собственное событие. Им пошли навстречу, но предупредили, чтобы те вели себя тихо и неприметно. Вместо того чтобы выполнить обещание, они несколько перебрали и по какой-то глупой причине сцепились с основными в этот вечер арендаторами ресторана.

Слово за слово, инцидент быстро перерос в драку. Перевес оказался на стороне гостей именинника. Непрошеным гостям наподдавали и выдворили их за дверь.

Но один из инициаторов ссоры, уходя, угрожающе произнёс:

— Вы ещё не знаете, с кем связались, ждите ответа! — И ткнул в лицо «выпроваживающему» удостоверение офицера ФСБ.

Оказывается, эти эфэсбэшные ребята отмечали своё возвращение с боевых действий в Чечне. Когда Владимиру сообщили о том, с кем произошло столкновение, и об угрозе офицера, он понял, что в пьяном угаре от обиды тот может натворить такое, чего не натворил бы трезвым, а потому счёл необходимым удалиться из ресторана.

Когда я услышал эту историю, и не только от Владимира, а переговорив с другими участниками происшествия, то попросил о встрече с Начальником ФСБ Ставропольского края. Обстановка была дружеской, но первые слова, которые произнёс Полковник ФСБ (не имея возможности испросить разрешения назвать его настоящую фамилию, в этой книге буду именовать его просто Полковник ФСБ), меня немного удивили:

— Виктор Николаевич, все мы, и я в том числе, с огромным уважением относимся к вашему творчеству, и мне, конечно же, понятно, что вам как писателю приходится изучать любой срез общества, общаться с совершенно разными людьми. Но скажите, почему вы пришли ходатайствовать за Владимира Ставропольского? Не только же потому, что стали ему родственником? — Он говорил спокойно, без какого-либо раздражения.

Меня поразила именно последняя фраза: Посажёным отцом Владимира я стал совсем недавно, откуда ему известен столь свежий факт? Холодок пробежал по спине. Коль скоро Полковник ФСБ сказал об этом прямо (такой человек вряд ли мог проговориться), можно понять, что он сказал об этом специально, не оставляя сомнений в том, что Владимир находится у Органов в разработке.

Я откровенно ответил:

— Коль скоро вы обо всё знаете, вам наверняка должно быть известно и то, что Владимир — русский «Вор в законе», появившийся на Кавказе. И, конечно же, вам известно, какой беспредел творят здесь «чехи» и другие чёрножопые, а вы, вместо того чтобы заниматься ими, наехали на человека, который пытается покончить с этим беспределом и установить мир на кавказской земле…

Досконально зная многие проблемы изнутри, я, конечно же, не мог не встать на защиту Владимира, я говорил, говорил и говорил. Не знаю, что больше помогло, моё красноречие или то, что и сам Полковник ФСБ понимал, что я во многом прав.

Но в конце нашей встречи он крепко пожал мне руку и сказал:

— Виктор Николаевич, очень рад нашему знакомству! Обещаю вам, что мои люди оставят вашего родственника в покое!

— Твёрдо обещаете?

— Слово офицера!..

После этих слов, я решил рассказать ему о «тайне», которую, если честно, в тот момент сам и придумал.

— В таком случае, товарищ полковник, сообщаю Вам то, о чём Вы вскоре узнаете…

Тот с удивлением посмотрел на меня.

— Думаю, что в самом ближайшем будущем вас ждут генеральские погоны!!!

Можете представить, что буквально через неделю Полковник звонит мне и с радостью сообщает, что он стал генералом!!! — Так что я его не обманул…

Как показало время, Полковник ФСБ выполнил своё обещание, и Владимира действительно никто больше не беспокоил по тому злополучному инциденту в ресторане.

Однако продолжим наше повествование…

„.Мы едем с Владимиром Ставропольским на день рождения Андрея Ростовского. Оставив дочь на нянечку, с нами в машине едет и моя жена Наташа, которая должна, как и на всех моих мероприятиях, исполнять роль оператора и фотографа. А вёз нас на своей машине Арнольд Казанский.

Гости были приглашены к семи часам вечера, но пробок на дорогах столицы в тот день было так много, что некоторые не сумели добраться вовремя, как оказалось, к счастью для них. Однако к восьми часам собрались около пятидесяти человек, и среди них четыре «Вора в законе». Меня, как кровного брата, Андрей Ростовский уговорил быть тамадой вечера. И я, как и обещал Великой Джуне (в силу обстоятельств она не смогла прийти), первый тост произнёс от её имени. Потом произнёс от себя и Наташи и третий, святой для меня тост — афганский: за покинувших нас друзей.

Прошло ещё минут сорок, за которые поздравить именинника успели человека три-четыре.

Наталка все выступления снимала на видео, и камера работала в тот момент, когда в зал неожиданно ворвались люди в чёрных масках, камуфляже и с десантными автоматами наперевес:

— Всем оставаться на своих местах! Приготовить документы для проверки!..

Всё было настолько вежливо и не страшно, что в первый момент многие подумали об инсценировке.

А Генрих Сечкин, в шестидесятые годы лучший гитарист России, написавший в своё время песню «Постой, паровоз…», талантливый журналист, с моей подачи написавший книгу «За колючей проволокой», позже сказал, что, пока не стали забирать документы, он был уверен, что это я договорился с «Мосфильмом» и актёры разыграли сцену под названием «Маски-шоу»…

Отвлёкшись на непрошеных гостей, я упустил из виду Наталку, и тут слышу её встревоженный голос:

— Витюша!

Смотрю, рядом с ней стоит здоровенный бугай и мягко, но настойчиво пытается отобрать мою видеокамеру.

Быстро подскакиваю.

— Извините, на каком основании вы отбираете камеру? — с трудом сдерживаясь, чтобы не нагрубить, спрашиваю я.

— Виктор Николаевич, никто не хочет забрать виде-окамеруудевушки…

— Это моя жена! — поправил я, с трудом скрывая удивление, что он обратился ко мне по имени-отчеству. — Тогда в чём дело?

— Я просто хочу стереть запись!

— На каком основании? С каких это пор съёмка дня рождения запрещена в России? — Я уже готов был начать «качать права»…

— Я хочу стереть только то место, когда наши люди появились в зале, ничего другого стирать я не собираюсь! — Он успокаивающе улыбнулся.

— Вы можете сказать, на каком основании произошло ваше вторжение на празднование дня рождения моего брата? — недовольно поинтересовался я.

— Извините, отвечать на этот вопрос не входит в мою компетенцию…

— Кто у вас старший?

— Вон тот, что без головного убора и с папкой в руке!

— Как его зовут?

— Если полковник сочтёт нужным, то сам назовётся, — мягко отказал тот.

Я подошёл к Полковнику, хотел представиться, но он улыбнулся:

— Виктор Николаевич, мы вас прекрасно знаем, знали мы и то, что вы здесь будете, и именно поэтому никого не уложили лицом в пол…

Не знаю, что послужило причиной подобного заявления — любовь к моим книгам или тот факт, что представитель Президента России по правам человека Ставропольского края во время моего визита к нему назначил меня своим помощником и выдал соответствующее удостоверение, но услышать это было приятно.

Мне пришло в голову, что наезд Органов связан с Владимиром, а этого я никак не мог допустить: и потому, что он — мой родственник, и потому, что он гостит в моём доме, но главное, потому, что совершенно был уверен, что он чист перед Органами и законом. Тем не менее мои опасения оказались небеспочвенными. Более трёх часов пробивались по компьютеру документы, снимался на видеокамеру каждый гость, но никого не отпускали. Более того, долгое время посередине зала сидели все сотрудники ресторана — официанты, повара, бармен… Дошло до того, что столы опустели, но их никто заново не накрывал.

Я подошёл к официантам и спросил:

— Почему на столах ничего нет?

— Нам запретили работать.

— Кто?

— Они. — Старший администратор кивнул в сторону автоматчика в маске.

Ни слова не говоря, я пошёл в сторону комнаты, где находился руководитель операции, постоял немного перед ней, после чего вернулся и начальственным тоном громко приказал:

— Все быстро на кухню — исполняйте свою работу!

— Но… — попытался возразить автоматчик в маске.

— Я договорился! — резко оборвал я его.

Когда я попытался выяснить у Полковника, почему не возвращают паспорт Владимиру, он ответил уклончиво. Я продолжал настаивать, заметив, что они напрасно потратили своё время и время гостей.

Он сказал:

— Вовсе не напрасно: мы задержали одного, находящегося в федеральном розыске…

— В чём он обвиняется?

— Разбой, грабёж… А по поводу вашего Владимира, Виктор Николаевич, могу сказать, что его паспорт левый!

— Как левый? — удивился я. — Фальшивый, что ли?

— Авы сами посмотрите! — Полковник зашёл в комнату дознания и вынес оттуда паспорт Владимира, открыл там, где было его фото, и предложил: — Пощупайте!

Потрогав края фотографии, я убедился, что она действительно более выпуклая, чем обычно.

— Словно фотография наклеена на другую фотографию, не так ли?

— Товарищ Полковник, мне-то вы верите?

— И что?

— Это его фамилия, его имя, его отчество, так?

— Тогда почему такая толщина?

И тут я вспомнил, где Владимир получал этот паспорт:

— Этот паспорт Владимир получал в колонии для того, чтобы заключить брак с Мариной! Это же легко проверить!

— Вот мы и хотим проверить: поэтому и захватим его в управление.

— У вас с собой компьютер, — напомнил я. — И вы без труда можете пробить его паспорт отсюда. Мне кажется, нет нужды портить вечер и ему, и мне.

— А вы-то при чём? — удивился Полковник.

— Он мой гость — живёт у меня, и я несу ответственность за его пребывание в Москве! Если вы намерены забрать его, то вам придётся забрать и меня, но я в таком случае оставляю за собой право оспорить ваше решение в соответствующих инстанциях!.. — Последнюю фразу я произнёс бескомпромиссным, сухим тоном.

— Ну зачем же так, Виктор Николаевич? — сказал он. Но потом, сделав паузу, взвешивая все «за» и «против», вздохнул: — Ладно, пойду посмотрю, что можно сделать…

Он пришёл через несколько минут:

— Хорошо, я отпущу вашего родственника, но могу я задать ему несколько вопросов наедине?

— Если он захочет… И ещё: вы гарантируете, что нам с ним всё-таки не придётся ехать с вами в управление?

— Гарантирую!

— И ещё одна просьба: я догадываюсь, что ваши коллеги не преминут растрезвонить по всем средствам СМИ о том, что во время проведения «доблестной» операции был задержан „особо опасный преступник"», не так ли?

— Вполне может быть… — Полковник улыбнулся.

— Так вот, прошу вас не упоминать моё имя — не потому, что я чего-то боюсь, а потому, что людям, с которыми дружу и общаюсь, может быть неприятна такая реклама.

— Хорошо, постараюсь, чтобы ваше имя нигде не упоминалось.

— А как же с Владимиром Ставропольским?

Минут через пятнадцать мы уже возвращались домой. Тогда-то и выяснилось, что многим гостям, попавшим в пробки, действительно повезло: по мобильным телефонам им успели сообщить, что праздником управляют сотрудники Органов, а потому не стоит спешить в ресторан «Золотое руно».

На следующий день по НТВ показали «блистательную операцию по задержанию особо опасного рецидивиста», а ещё через день многие центральные газеты осветили это событие, подарив Андрею Ростовскому такую рекламу, какую невозможно получить даже за большие деньги.

Как и обещал Полковник, обо мне не упоминалось ни в одной статье…

Что ж, и на том спасибо! Думаю, это выполненное обещание говорит о том, что в наших Органах есть порядочные люди. Это вселяет оптимизм…

Кстати, сегодня конец 2020 года, а с того события мы стали дружить с тем полковником и он не раз был у меня в гостях…

К сожалению, его сейчас уже нет в живых: несколько лет назад он сходил в баню, попарился, вернулся домой, а утром его нашли холодным… инфаркт! И никто не мог вызвать врачей: родные были в отъезде…

Володя, пусть земля будет тебе пухом!..

Почему-то вспомнились слова, написанные мною в колонии в октябре 85-го и в ноябре 86-го годов, во время отбывания наказания за преступление, которого я не совершал:

Мои мысли

Страшно подумать, что в нашей стране будет сейчас, если произойдёт протест, бунт, революция, восстание или что-нибудь подобное.

Власти тут же употребят старую систему подавления, подавления любыми средствами, любыми путями. Будет предприниматься всё: для более-менее сильных лидеров-одиночек из толпы — наручники, дубинки и полная изоляция от толпы — тюрьма, в крайнем случае дурдом, объявление их сумасшедшими. И всё для того, чтобы запугать массы, подавить волю, надежду, как говорится, не высовывайся, а то и с тобой будет то же самое.

Но нынешним властям подмять под себя народ будет очень трудно, скорее всего, невозможно: народ уже глотнул свежего воздуха свободы и не сможет и не захочет жить по-старому. И вполне возможно, что пролитая кровь поможет народу обрести СВОБОДУ!

Ноябрь, 1985 год.

Следующая весточка уже из 86-го, в ней наглядно видна динамика изменения моего сознания:

Мои мысли

Я уверен, что и у нас в стране даже сейчас, во время вроде бы подъёма, рано или поздно всё-таки ПРОИЗОЙДЁТ бунт, революция, восстание или что-то подобное. Но нынешним властям подмять под себя народ будет очень трудно и, скорее всего, невозможно: народ глотнул уже немного вольного воздуха и уже не сможет жить по-другому… да и не захочет…

Да, прольётся кровь, но этот порыв, эта кровь станут залогом СВОБОДЫ!..

Я всё чаще испытываю какой-то необъяснимый страх, природу которого стараюсь понять. На мой взгляд, это происходит оттого, что потеряна ВЕРА. Раньше была вера в Бога, Чёрта, уважение перед одним и страх перед другим компенсировался Верой в загробную жизнь. Всё это заставляло людей почитать родителей своих, старость, уважать мудрость, останавливало многих от дурных поступков. Позднее многие поверили в «партию, в светлое будущее, в Ленина — Сталина» и умирали за эти «светлые» идеалы, повторяя их имена…

Сейчас эту Веру отобрали, а взамен ничего не дали, и в наших душах на том месте, где ранее была Вера, образовались пустота и мрак…

Это страшно!!!

Май, 1986 год.

Повторяю, это было написано в 86-м году!!!

Первая кровь, о которой я написал тогда, пролилась через пять лет — в 91-м году, но это было своеобразным прологом к ещё более страшной крови, пролившейся ещё через пять лет…

А в конце декабря 85-го мною было написано следующее:

Мои мысли

Сейчас в нашей стране к власти пришёл другой, вроде бы порядочный человек (во всяком случае, он производит такое первое впечатление), который всеми силами стремится вырвать нашу страну, наш народ из незыблемого хаоса, из руин огромного бюрократического барахтанья государственных чиновников.

Конечно, ему трудно одному ломать отлаженную систему государственных кормушек и заново построить новую страну, а такую махину, какой является наша страна, даже остановить трудно, а уж перестроить…

В ней настолько всё переплелось, перепуталось, воспалилось, что, за какую преступную ниточку ни ухватишься, за какую ни начнёшь разматывать, она неизменно поведёт наверх, вплоть до ЦК партии, в «святой» Кремль… А сидящие там так просто своё кресло, свою «кормушку» не отдадут: будут биться до последнего, рвать зубами, цепляться ногтями. Убрать их с постов невозможно — их можно только уничтожить…

Сможет ли Горбачёв это сделать? Хватит ли у него смелости и честности? Достаточно ли честно отошёл он от своего партийного прошлого? Думается, что нет… А без этого ему вряд ли удастся удержаться в своём кресле надолго. Посмотрим…

Но далее идти некуда! Да, появилась надежда, что жизнь изменится к лучшему, и это помогает мне легче переносить невзгоды в зоне, страдая безвинно. Появилась надежда, что рано или поздно и до моего дела дойдёт очередь, ведь я боролся против того, против чего сейчас борется и новый лидер страны…

Молю Бога только об одном — пусть это не будет ПОЗДНО!

Декабрь, 1985 год…

Незадолго до отъезда Владимира Ставропольского из Москвы ему назначил встречу его земляк Александр Пегишев — председатель Союза Героев России. Естественно, Владимир сказал ему, у кого остановился, и, как нередко бывает, Александр оказался моим почитателем и горячим поклонником моего Бешеного. Конечно же он попросил Владимира уговорить приехать и меня. И с тех пор он тоже вроде бы стал моим другом… Надолго ли? Не знаю…

История жизни Владимира Ставропольского, его облик и характер настолько увлекли меня, что я сделал его одним из центральных персонажей романа «Бешеный жив!».

Но с гордостью сообщаю, что люди, лично знающие Владимира Ставропольского, несмотря на замену имени и прозвища в романе, а также художественный вымысел, сразуузнавали в персонаже именно Владимира…

Глава 12

Крепок лоб, но закон — что стена

Проклинаю я всё, что случилось,

Наделил себя жизнью иной:

Предо мною свобода закрылась,

А правдивость предстала виной…

Но не всё, что упало, — пропало!

Но не всё, что посеешь, — пожнёшь!

Правда горькая слаще не стала,

Нас опутала сладкая ложь!..

Итак, наступил 1983 год!

Как будто всё складывалось удачно — появилась реальная надежда обнародовать своё творение, посвящённое моим погибшим друзьям в Афганистане. В то время название «Смотри человеку в глаза» казалось мне вполне подходящим.

Самым обнадеживающим служило то, что ни в одном из издательств, куда я относил свой роман, не сослались на то, что им было неинтересно читать, но издавать… При этом слове буквально все редакторы выдавали одинаковую реакцию: молча отрицательно качали головой, а в глазах обязательно появлялся страх. И только редактор журнала «Советская милиция» написал в рецензии, что я «очерняю советскую действительность», и с откровенным цинизмом вопрошал:

«Где это автор нашёл каких-то там „Воров в законе"?» И сам же ответил, что «от всех Воров и Паханов советские органы правопорядка избавили страну ещё в тридцатых годах!..»

Иногда думалось, что без поддержки какого-нибудь признанного литературного мэтра издать свой роман я никогда не смогу. Всеми правдами и неправдами удалось выйти на популярного в те годы Аркадия Вайнера и вручить ему рукопись о своём Савелии Говоркове… Не буду останавливаться на том, как большой писатель, несмотря на занятость, в ту же ночь прочитал мою рукопись и уже утром сам позвонил мне и пригласил на встречу, — об этом подробно написано в книге «Отец Бешеного».

Писатель Аркадий Вайнер дал хвалебный отзыв и рекомендацию издательствам, тем не менее найти издателя, который взялся бы за публикацию моего романа, даже после этого никак не получалось. Наконец посчастливилось познакомиться с Заместителем Министра внутренних дел генерал-лейтенантом П. А. Олейником. Он довольно быстро прочитал роман и настолько проникся симпатией к моему герою, что согласился стать Главным консультантом книги, пообещав всячески содействовать её изданию.

Чтобы не терять времени понапрасну, я приступил к работе над милицейской повестью «Осторожно, мошенник!», построенной на противостоянии двух главных героев: хитроумного мошенника и мудрого следователя, всё время дышащего преступнику в затылок.

По ходу понадобилось более детальное знание работы следователя. Не мудрствуя лукаво, я позвонил Начальнику ближайшего районного отделения милиции, представился, поделился своей проблемой, и тот пообещал встретиться со мною и ответить на интересующие меня вопросы…

В советские времена, кто не знает, все издания, освещавшие работу любых правоохранительных органов, должны были получить одобрение не только в Главлите, но и пройти сито ведомственной спецрецензуры. Это правило не мог обойти даже заместитель Министра МВД. Естественно П. А. Олейник отослал мою рукопись на спецрецензирование в Политуправление МВД СССР…

Вскоре раздался звонок, и меня пригласили на приём к генерал-майору А. М. Зазулину. Показалось, что эта фамилия мне знакома. На всякий случай позвонил в приёмную П. А. Олейника, чтобы прояснить для себя ситуацию, но там никто не ответил.

Пришлось отправиться на встречу не совсем подготовленным. Оказалось, что А. М. Зазулин и является начальником Политуправления МВД СССР. Когда я вошёл к нему в кабинет, он, улыбаясь во все тридцать два зуба, вышел мне навстречу из-за огромного стола красного дерева.

— Добрый день, Виктор Николаевич! Очень рад нашей встрече! — радушно произнёс он. — Чай, кофе?

— Кофе, если можно!

— Без проблем! — Зазулин нажал на кнопку селектора. — Лёша, две чашки кофе… — Потом кивнул в сторону журнального столика: — Присаживайтесь, Виктор Николаевич…

Буквально через секунду, словно в приёмной ждали именно этого приказа, моложавый подполковник внёс поднос с кофе и шоколадными конфетами. Молча поставив на журнальный столик кофе и вазочку с конфетами, удалился.

— Знаете, Виктор Николаевич, прочитал рукопись вашего романа, и должен признаться, давно не получал такого удовольствия от чтения. Читается на одном дыхании, интересные повороты сюжета, лихо закрученная интрига, бесподобный герой, а какой потрясающий образ Варвары!

— Спасибо за столь лестную оценку… — Мне с огромным трудом удалось вставить свою фразу в этот хвалебный словесный поток в мой адрес.

Однако хозяин кабинета отмахнулся и продолжал расхваливать моё произведение. Любому автору такие слова — просто бальзам на душу.

И вдруг в самом конце слышу:

— Так что ваш роман, Виктор Николаевич, МВД возьмёт «для служебного пользования»!

Он произнёс эти слова так торжественно, словно награждал меня орденом Ленина.

— Значит, читатели роман не получат? — машинально спросил я, мысленно повторяя его последнюю фразу.

— Как вы не понимаете? На вашем романе будут обучаться наши сотрудники! — с пафосом воскликнул генерал…

Тут я вспомнил, откуда мне известна его фамилия. Около года назад кто-то из моих доброжелателей свёл меня с заместителем начальника штаба МВД СССР, курировавшим выпуск кинофильмов и литературы, поступающих на просмотр в министерство.

Тогда я послал на его имя бандероль с двумя своими сценариями и довольно быстро получил самую настоящую отписку:

«…не представляет для МВД ценности… советуем обратиться в другие места…»

Ответ был подписан генералом Зазулиным.

Почему-то на душе стало муторно-противно и грустно…

Тем временем генерал Зазулин продолжал:

— Понимаю вас, Виктор Николаевич, вы много трудились, а всякий труд должен быть вознаграждён, и поэтому вы получите гонорар, гораздо более высокий, нежели в самом крупном и престижном издательстве! Уверен, что вы ещё не раз порадуете нас своими книгами, и я готов помочь вам в сборе материала! — Он говорил безостановочно, не дожидаясь ответа. — О чём бы вам хотелось написать? Наверняка по линии уголовного розыска? А вот я вам советую заняться экономическими преступлениями! — Словно догадываясь о перемене моего настроения, генерал пулемётно трещал, задавая мне вопросы и сам же на них отвечая. — Материал для новой книги получите, как говорится, из первых рук: свяжу вас с ОБХСС… Минуту! — Он взял телефонную трубку, набрал номер и пояснил: — Звоню генералу Обухову, Начальнику ОБХСС страны… Привет! Зазулин говорит! У меня находится талантливый молодой литератор Виктор Доценко, когда он свяжется с вами, окажите всяческое содействие для сбора материала по наиболее интересным делам! Договорились? Вот и хорошо! — Он положил трубку, написал на листочке телефон и протянул мне: — Ну, что скажете, Виктор Николаевич?

Помнится, в тот момент я ощутил себя порядочным человеком, которого пытаются купить, как продажную девку…

— Я должен посоветоваться со своим консультантом, — твёрдо проговорил я.

— Не нужно сейчас беспокоить генерала Олейника, — недовольно нахмурился Зазулин. — У него случилось несчастье: жена погибла в автомобильной катастрофе!

Я был знаком с этой милой, доброй украинкой с необычным именем Неонила и, конечно же, расстроился, но тем не менее решительно повторил:

— Я должен переговорить с Петром Александровичем!

— Ну, как знаете… — Доброжелательность генерала словно корова языком слизнула. — Можете идти.

В его тоне послышалась неприкрытая угроза, и я, всерьёз обратив на неё внимание, два дня названивал своему главному консультанту, пока наконец его помощница с литературно-милицейской фамилией Пронина мне не ответила.

Женщина удивительной судьбы (на основе её личных воспоминаний я создал в своём первом романе образ жены капитана Зелинского) сообщила мне, что Пётр Александрович назначил мне встречу на пятницу, а я звонил в среду.

Сейчас я абсолютно точно уверен, что генерал Зазулин знал о нашей предстоящей встрече с Олейником, более того, ему было известно и о том, что уже подписан приказ об отставке Заместителя Министра с должности…

Но тогда мне и в голову не пришло, что над моей головой уже занесён топор милицейско-судебной машины, запущенной Органами Госбезопасности…

На следующий день, в четверг, я собирался на радио, где у меня была намечена встреча с редактором: мы хотели обсудить радиопостановку одной из моих повестей. Неожиданно в дверь позвонили. Соседи по коммунальной квартире, в которой я жил, были на работе, и я сам открыл дверь. На пороге стояла молодая, лет тридцати, довольно миловидная черноволосая женщина, которая испросила разрешения позвонить по нашему телефону, сославшись на то, что соседей, к которым она пришла, не оказалось дома. Не подозревая, что за этим визитом скрывается нечто опасное, я не стал возражать…

Только потом, находясь уже под стражей и вспоминая её появление в квартире и всё тщательно проанализировав, я ругал себя последними словами. В нашей малонаселённой коммунальной квартире телефон был с длинным шнуром, и когда кому-то звонили, тот, чтобы разговаривать без помех, забирал телефон к себе в комнату. Когда незнакомка напросилась позвонить, телефон стоял у меня в комнате, а я, опаздывая на радио, поленился вынести аппарат в коридор, позволив незнакомке позвонить из моей комнаты.

Анализируя все подробности её визита, вспомнил, как она внимательно и цепко осматривала мою комнату, как бы запоминая, где что лежит и как лежит, набрав номер, сказала что-то совсем неважное, без чего можно было спокойно обойтись, вспомнился и её остановившийся взгляд, фиксировавший мою одежду. В то злополучное утро, торопясь на встречу, я не обратил внимания на эти детали её поведения, а напрасно…

Я вернулся домой около семи вечера, зазвонил телефон…

— Доценко Виктор Николаевич? — услышал я в трубке суховато-официальный голос.

— Да, кто спрашивает?

— Вы сейчас будете дома?

— Да… Но кто спрашивает?

— Из отделения милиции беспокоят…

— Это от… — называю фамилию Начальника отделения милиции, с которым, как вы помните, договаривался о встрече. — По поводу моей повести?

— Да-да… — после некоторого замешательства подтвердил голос. — Сейчас мы подъедем…

Минут через пятнадцать звонок в дверь… Открываю… Передо мной участковый инспектор и два человека в штатском.

— Это вы звонили? — не чувствуя угрозы, спокойно поинтересовался я.

— Да…

— Вас прислал… — снова называю фамилию Начальника отделения милиции.

— Можно попросить у вас паспорт? — спросил один из штатских, не отвечая на мой вопрос.

— Зачем? — Только теперь я насторожился.

— Пожалуйста, ваш паспорт! — стерев улыбку с лица и с трудом сдерживая нетерпение, повторил тот.

— Если вы явились не по тому делу, о котором я вас спрашиваю, то прошу объяснения.

— Всему своё время! Паспорт! — повысил он голос.

— Сначала я позвоню своему консультанту, Заместителю Министра МВД генералу Олейнику… — Я потянулся к телефону.

— Не нужно никуда звонить! — Второй мужчина в штатском резво перехватил мою руку, довольно больно сжав запястье.

— Я тебя сейчас так схвачу, что мало не покажется! — разозлился я и сделал попытку вырваться.

Но эти ребята в штатском знали своё дело и оказались настоящими профессионалами: чётко завернув мои руки за спину, уверенно нанесли несколько ударов по корпусу и в считаные секунды лишили меня сознания. Вряд ли прошло много времени — очнулся я через минуту-другую в настоящем «deja vu»: привычно пристёгнутый наручником к отопительной батарее.

Говорят, что трагическая история при повторении воспринимается как фарс, но мне, откровенно говоря, было совсем не до смеха. Всё, как тогда в Ленинграде, повторилось до мелочей: так же перерыли всю комнату, так же собрали все мои рукописи, записи в кучу и так же запихнули в картофельный мешок. Но на этот раз продолжение было принципиально иным: отстегнув меня от батареи, штатские защёлкнули наручники на моих запястьях и повели как арестованного. В этот момент из своей комнаты вышли соседи, и я успел выкрикнуть им два телефонных номера — один Заместителя Министра Олейника, второй — моей приятельницы…

Вскоре меня доставили в районное отделение милиции, с Начальником которого мне так хотелось встретиться. Там меня уже поджидал следователь прокуратуры — молодой, розовощёкий, холёный, с весьма наглыми глазами парень по фамилии Истомин…

Только после освобождения мне удалось выяснить причину его наглого поведения. Оказывается, следователь Истомин вёл себя так нагло не только потому, что мой арест был санкционирован Органами Госбезопасности, но и потому, что отец Истомина служил то время в московской городской Прокуратуре…

— Расскажите со всеми подробностями, как вы провели сегодняшний день, — задал следователь Истомин первый вопрос.

— Прежде чем отвечать на ваши вопросы, я хотел бы знать, в чём меня обвиняют, это во-первых. Во-вторых, хочу подать жалобу на имя Прокурора города на незаконный арест и, соответственно, на незаконный обыск!

— Что, знаток законов? — ехидно усмехнулся он. — А с чего это вы взяли, что арестованы? Во-первых, вы — задержаны! Во-вторых, что касается обыска по месту вашего жительства, то вот постановление, подписанное Прокурором, на проведение у вас обыска!

— И в чём же я обвиняюсь?

— Есть заявление от гражданки Ивановой о том, что вы её ИЗНАСИЛОВАЛИ! — Следователь продолжал ехидно улыбаться…

Откровенно говоря, я ожидал от Органов чего угодно, но только не ТАКОГО: обвинить режиссёра, человека, у которого просто по определению не могло и не может быть проблем с дамским полом?!! Это ли не самое гнусное и изощрённое злодейство Комитета Госбезопасности?

Все годы, проведённые «за колючей проволокой», я мечтал отомстить этой подленькой женщине, причинившей мне такое страшное зло, но постепенно пришёл к выводу, что её накажет сама жизнь. А потому, описывая эти страшные для меня события, не называю её настоящей фамилии, чтобы не травмировать её родственников, которые могли и не знать, что она работала на Контору, и я уверен, что родственники ни в чём не виноваты…

— Я? Изнасиловал? Кого? — Мне пришло в голову, что меня самым элементарным образом разыгрывают. — Кто такая Иванова?

— Послушайте, Доценко, в комнате, кроме нас, никого нет! Микрофонов, как видите, тоже нет — разрешаю самому всё проверить. — Он обвёл рукой комнату.

— Допустим, верю, и что дальше?

— Я даю листочек с текстом, который вы подписываете, и всё в полном ажуре! Всем хорошо! Все довольны! — Он был сама любезность и буквально излучал искреннее дружелюбие, казалось, ещё немного, и он объяснится мне в любви и набросится с поцелуями.

— А листочек этот с «чистосердечным признанием»? — ехидно ухмыльнулся я.

— Ну, зачем же так? — Истомин брезгливо поморщился. — Зачем нам лишний уголовник? Вы НАМ нужны как писатель, как режиссёр, наконец…

— Вам? — с некоторым недоумением переспросил я.

— Да, НАМ… честным гражданам нашей страны! Прочитайте, подумайте о сыне своём, о родителях и… подпишите…

— Если это не признание, то что?

— Заинтересовались? Вот и прекрасно! — Следователь самодовольно улыбнулся, вытащил из внутреннего кармана пиджака сложенный лист бумаги. — В этом ВАШЕМ заявлении речь идёт о том, что вы просите принять вас на работу в качестве внештатного сотрудника Органов Государственной Безопасности!

— Проще говоря, вы мне предлагаете стать сексотом?

— А чем это плохо? Сексот — просто «секретный сотрудник»! Звучит здорово, не так ли?

— Может быть, для кого-то и звучит, однако для меня это звучит пошленько! Я хочу быть не «сексотом», а писателем и режиссёром, а художник, представьте себе, должен быть вне политики!

— Не спешите отказываться, Виктор Николаевич! Посидите, хорошенько подумайте, а потом продолжим нашу беседу… — Истомин нажал кнопку.

Меня отвели в КПЗ — малюсенькую заплёванную камеру без мебели, без окон, со спёртым воздухом. Посередине двери находился глазок для наблюдения. У дальней стены — небольшой помост. Если бы все размеры камеры увеличить, то можно было бы с изрядной долей сарказма сравнить этот помост с театральной сценой.

Трудно сказать, сколько мне пришлось там сидеть: в закрытом пространстве время течёт совсем по-другому и всё зависит от того, какие мысли посещают твою голову. Мне тогда показалось, что прошла целая вечность, пока я лихорадочно пытался отыскать выход, пытался понять хотя бы какую-нибудь логику ареста. До меня конечно же сразу дошло, что там, наверху, меня решили сломать, и сломать психологически. ОНИ пошли по пути наименьшего сопротивления — взять меня на элементарном чувстве страха.

Пришла мысль о том, что мне нужно просто перетерпеть, не сдаться и они в конце концов отстанут.

Каким же я был наивным! Придумывая в своих книгах острые детективные сюжеты, я описывал нечто подобное, но когда нечто подобное приключилось со мною, я почувствовал себя персонажем какой-то детективной истории. Все мои произведения имели счастливый конец, и я не сомневался, что всё обязательно закончится благополучно.

Отчасти поэтому, а более всего потому, что я не мог предать самого себя, клянусь самым дорогим для меня на свете, что даже на миг не посетила меня мысль — махнуть рукой, подписать, чтобы пресечь этот кошмар.

Нет, не для этого я на планете,

Чтобы рыком зверя укреплять свой вес…

Наконец загремели запоры, и я вновь предстал перед следователем Истоминым.

— Ну что, подумали?

— Подумал…

— И?..

— Да!

— Что — да? Подпишете заявление?

Истомин так обрадовался, что его глаза буквально засветились от такой удачи. Он наверняка был уверен, что со мною придётся долго повозиться…

— Нет, — возразил я и поправил: — НАПИШУ заявление!

— Сами напишете? — Он ещё не понял, о чём я говорю.

— Да, на имя Прокурора о творимом со мной беззаконии и безобразии!

— Та-а-ак! — В голосе звучало такое разочарование, что при других обстоятельствах я его даже пожалел бы. — Значит, ты ничего не понял! — Тон моего визави мгновенно изменился, и он перешёл на «ты».

— Почему же, я ВСЁ понял, и то, что я понял, меня не устраивает! — Я старался сдерживаться изо всех сил.

— Хорошо, спрашиваю в последний раз: ты что, хочешь сесть в тюрьму… лет этак на пять или семь?

— За что?

— За изнасилование гражданки Ивановой!

— Повторяю: я понятия не имею, о какой гражданке Ивановой вы мне говорите!

— О той самой Ивановой, которую ты обманом заманил к себе и, пользуясь тем, что она физически намного слабее тебя, изнасиловал её!

— Когда это произошло? — Я все ещё надеялся, что смогу доказать абсурдность этого обвинения.

— Сегодня, в девять часов тридцать минут утра!

Только тогда до меня дошло, что следователь имеет в виду ту самую незнакомку, которая попросила разрешения позвонить из моей квартиры.

— Прошу отметить, что, во-первых, ту женщину, которая сегодня, в девять часов тридцать минут утра, попросила разрешения позвонить по телефону в нашей квартире, до этого я никогда не видел. Во-вторых, я к ней даже не прикасался, а через две-три минуты, позвонив по телефону, она ушла и больше я с ней не общался…

— А она утверждает совершенно противоположное! — Истомин повысил голос.

— Требую очной ставки с этой обманщицей!

Наивный, я был твёрдо уверен, что меня просто берут на испуг и всё выяснится, стоит только мне взглянуть ей в глаза, я всё ещё не сомневался, что это какое-то нелепое недоразумение.

— Очной — так очной! — Истомин встал и открыл дверь: — Приведите потерпевшую Иванову.

Вскоре утренняя незнакомка сидела напротив меня, и нас разделял только письменный стол.

Эта женщина оказалась способной актрисой — натурально изображая безутешное горе и постоянно промокая глаза платочком, Иванова рассказала следующее:

— Сегодня утром я стояла на остановке, когда ко мне подошёл этот мужчина… — Она кивнула в мою сторону. — Назвался Виктором и сказал, что он художник. Сразу начал говорить, что никогда не видел такого красивого лица, с такими правильными пропорциями, как у меня. Потом предложил зайти к нему домой минут на пятнадцать, чтобы сделать с меня набросок… — Она вновь всхлипнула. — Я сначала отказывалась, но он был так настойчив и красноречив, что уговорил меня. Но как только мы вошли в комнату, он набросился на меня, стал целовать, тискать мою грудь. — Снова красноречивый всхлип. — Я сопротивлялась, просила оставить меня в покое, но он повалил меня на кровать. Я попыталась закричать, но он зажал мне рот рукой, а другой рукой задрал подол, сдвинул в сторону трусики и сунул в меня палец. Мне было неприятно, и я попыталась освободиться, но он оказался намного сильнее меня. Спустив брюки, он достал половой орган и резко вошёл внутрь меня…

— Что было потом? — лениво спросил Истомин, словно уже знал, что последует.

— Закончив свое чёрное дело, он убрал ладонь с моего рта, встал и помог мне подняться с кровати. Я поправила одежду и ушла.

— Вы можете подробно описать расположение мебели в комнате, а также одежду подозреваемого, в которой он был утром?

Очень подробно, не забывая постоянно всхлипывать, Иванова описала и расположение мебели, и одежду, в которой она меня видела утром.

Когда она закончила, я сказал:

— Эта гражданка нагло врёт, на самом деле всё было совсем не так, и я прошу занести мои слова в протокол, на самом деле было следующее…

И я рассказал, что было на самом деле. Протокол очной ставки Иванова подписала, не читая, а я сказал, что отказываюсь подписывать очевидную ложь.

— А это и не требуется, гражданин Доценко, я напишу, что вы отказываетесь от подписи…

Когда якобы пострадавшая вышла из кабинета, Истомин с усмешкой заметил:

— Как видишь, всё более чем серьёзно и твои дела совсем плохи…

— А экспертиза? Вы что, подрочите у меня, чтобы взять мою сперму и накапать в трусы вашей ментовской потаскухе?

Я так разозлился, что с большим трудом удерживался от того, чтобы не наброситься на этого хлыща.

— Ты зенками-то не сверкай! В твоей сперме нужды нет: документы экспертизы уже готовы, и у Ивановой, как и следовало ожидать, обнаружены следы твоей спермы, кроме того, и на твоих трусах найдены её следы! — Он нагло усмехнулся, глядя мне в глаза.

— Ну ты и подонок! И как такую сволочь земля только носит?

Не знаю, как вас, уважаемый Читатель, но меня подобные оскорбления серьёзно задели бы, а с него как с гуся вода…

— А ты как думал? Ты порочишь советский строй, а тебя за это мы должны по головке гладить? Откажешься с нами сотрудничать — сядешь за решётку и сгниёшь в тюрьме!

Этот холёный, напыщенный хлыщ настолько вывел меня из себя, что я уже не мог сдерживаться.

— И не надейся, мразь, я ещё поссать успею на твою могилу! — со злостью воскликнул я.

На этот раз не выдержал Истомин.

— Что ж, сам напросился! — со злостью процедил он сквозь зубы, подошел к двери и кого-то позвал.

Буквально через минуту в комнату ввалились трое здоровяков, в Бутырской тюрьме их с большим чувством юмора называли «Весёлые мальчики». Ни слова не говоря, они очень профессионально принялись молотить меня по корпусу. Несколько минут я стоически выдерживал их удары, но понял, что они запросто могут отбить все мои внутренние органы.

Что оставалось делать? Согласиться на условия этого подонка и навсегда перестать уважать себя? Никогда! Самое время разыграть какую-нибудь сцену, опасную для моих мучителей. Я прикусил губу, поднакопил во рту крови и, картинно ойкнув, упал навзничь, сделав вид, что потерял сознание, и принялся пускать кровавые пузыри изо рта.

— Пока хватит! — напуганно приказал Истомин. — Кажется, перестарались… Он не окочурится здесь? — В его голосе слышалась явная тревога.

— Не беспокойтесь, выживет, хотя и будет харкать кровью, — с усмешкой заметил один из них.

— Отвезите его в КПЗ!

Следующий эпизод я не описал в книге «Отца Бешеного», потому что во время написании той книги он показался мне малозначительным, но для этой…

Не успели «Весёлые мальчики» подхватить меня под белы ручки, как в комнату заглянул дежурный офицер:

— Товарищ следователь, вас к телефону! Срочно!

— Мы поехали? — спросил один из «Весёлых мальчиков».

— Нет, подождите…

Истомин вернулся довольно скоро, и я всё ещё находился «без сознания».

— Везите его на Петровку! — В голосе Истомина слышалась некая озабоченность. — Только приведите его в чувство… в машине!

— Может, ещё подмолодить? — осклабился один из них.

— Ни в коем случае! — запретил следователь. — С ним хочет побеседовать кто-то оттуда…

Даже с закрытыми глазами я догадался, что Истомин указал наверх.

«Интересно, кто затребовал меня?» — подумал я про себя, но развивать эту идею было некогда: требовалось доиграть роль человека, потерявшего сознание…

В машине мне сунули под нос флакон нашатырного спирта, и я, выдержав небольшую паузу, открыл глаза, пытаясь удобнее расположить руки, закованные в ментовские «браслеты»:

— Где я? Кто вы?

— Перед вратами ада! — пошутил один из сопровождающих.

— А мы — архангелы! — подхватил другой, и все громко, по-лошадиному заржали.

— Ну, очень смешно! — ехидно заметил я. — А вы не боитесь сами предстать перед переправой на реке Стикс?

— Это ещё что за река? — нахмурился один из них.

— Та самая, что отделяет грешников от ворот Ада.

— Намекаешь, что за тебя в Ад попадем, что ли? — усмехнулся самый ретивый.

— За меня и за всех тех, кого вы покалечили и покалечите в будущем!

— За тебя и за других, таких же сволочей, как ты, мы в Рай попадём!

— И не надейся, вам прямая дорога в Ад, и ты сам это знаешь, — твёрдо возразил я.

— Покаркай ещё, и я на тебе опять разомнусь! — с угрозой произнёс другой.

— Да не слушай ты его, он же специально тебя заводит, — успокаивающе заметил его приятель.

— Пусть вякает, — отмахнулся и третий.

Вскоре ментовский уазик въехал в ворота Петровки, и меня, подхватив под руки, вывели из машины. А ещё через несколько минут втащили в небольшой кабинет и усадили на стоящий посередине стул, накрепко прикреплённый к полу. В кабинете из мебели были только стол со стулом, окно зарешёчено. Через несколько минут в кабинет вошёл мужчина лет сорока пяти.

Он был одет в строгий костюм-тройку но, судя по тому, как мои сопровождающие вытянулись при его появлении, имел высокий чин.

Взглянув на мой потрёпанный вид, мужчина недовольно мотнул головой, и те торопливо вышли.

Человек в тройке присел за стол:

— Добрый вечер, Виктор Николаевич. Подполковник…

Он представился, но его фамилии память моя не сохранила, потому назовем его Брызгаловым…

— Добрый, если вы в этом так уверены! — не очень вежливо сказал я. — Что вы от меня хотите?

— Просто хотел поговорить, — не обращая внимания на мой тон, вежливо ответил Брызгалов.

— О чём?

— О вашей дальнейшей судьбе.

— Вот как, очень интересно, — вяло отреагировал я и ехидно добавил: — А я думал, что вы последняя инстанция, после которой меня отправят к переправе через Стикс.

— Напрасно вы так, Виктор Николаевич, я совсем не собираюсь отправлять вас в Ад, и мне действительно небезынтересна ваша судьба. Я прочитал вашу рукопись, и поверьте, мне очень понравилось, как вы пишете.

— Вы представляете Комитет Госбезопасности? — перебивая, с явной усмешкой спросил я его.

— С чего вы взяли? — Он тускло улыбнулся.

— Только сотрудники Комитета могут столь вежливо общаться с задержанными и до того образованны, что даже имеют понятие о реке Стикс!

— А вы наблюдательны… Однако оставим пока экскурс в мифологию. Скажите, неужели вам наплевать на собственную судьбу?

— Этот вопрос мне задают сегодня уже во второй раз. Мне далеко не наплевать на свою судьбу, но для меня имеет огромное значение, какую цену придётся заплатить за свой покой, — глядя ему прямо в глаза, ответил я.

— Хотите совет?

— Бесплатный? — шутливо спросил я.

— Абсолютно, — на полном серьёзе ответил он.

— Что ж, у нас Страна Советов: говорите!

— Подпишите то, о чём мы вас просим, а я со своей стороны даю обещание, что об этой бумаге никто не узнает!

— Как никто? А вы? А тот следователь?

— Истомин? Он НИЧЕГО не узнает! А я… я буду ЕДИНСТВЕННЫМ, кто будет знать, но никто более, это я вам гарантирую. Даю слово советского офицера!

— Это, конечно же, весомое слово, особенно в нашей стране, но есть ещё один человек, который будет знать об этой бумаге…

— Кто? — нахмурился тот.

— Был уверен, что вы поймете: это я сам! И поверьте, если я подпишу то, что вы мне предлагаете, то навсегда потеряю уважение к самому себе!

— Все это самой настоящей воды софистика! — В его голосе почувствовалось явное раздражение.

— Для вас это, может быть, и софистика, а для меня — моя жизнь, которую хочется прожить с уважением к самому себе!

Подполковник долго молча смотрел на меня в упор, словно пытаясь что-то понять, потом глубоко вздохнул:

— Это ваше окончательное решение?

— Уверен, что да!

— Мне жаль, что у нас не получилось разговора, но я уважаю ваше решение… — Снова помолчал, потом ещё раз повторил: — Очень жаль… — Встал, направился к выходу, но перед самой дверью остановился. — Одно из двух: либо вы когда-нибудь пожалеете о своём выборе, либо когда-нибудь я пожалею… — как бы про себя проговорил он и вышел…

После ухода подполковника вернулись мои «Весёлые мальчики», и на этот раз они, нисколько не стесняясь, едва ли не всю дорогу до седьмого отделения от всей души «молодили» мои бока и, довольно помятого, бросили в небольшую камеру КПЗ. Кроме описанной ранее «сцены», ничего в ней не было и никого ко мне не вбрасывали.

Более суток меня никуда не дергали, и я с надеждой ждал, что меня вот-вот освободят, стоит только моим соседям дозвониться до моего консультанта, Заместителя Министра МВД СССР генерал-лейтенанта П.А. Олейника.

Откуда мне было знать, что Петру Александровичу в то время было действительно вовсе не до меня: сначала он хоронил жену, погибшую в автокатастрофе, а потом его отправили в отставку…

Тогда, сидя в КПЗ и не имея никакой информации, я едва не сломал себе мозги, пытаясь проанализировать всевозможные варианты. И всё надеялся и ждал, что вот-вот закончится этот кошмар.

Вы знаете, что в подобной ситуации самое страшное — НЕИЗВЕСТНОСТЬ!..

Мои мысли

Люди, имеющие служебное, деловое отношение к чужому страданию, например Судьи, милиция, сотрудники Органов, врачи, с течением времени в силу привычки закаляются до такой степени, что хотели бы, да не могут относиться к своим клиентам иначе как формально.

В этом смысле они ничем не отличаются от мужика, который на бойне режет баранов и не замечает их крови, их физических страданий.

Но при формальном, бездушном отношении к личности для того, чтобы безвинного человека лишить всех прав и лишить свободы, Судье нужно только одно — время. Только время на соблюдение кое-каких формальностей, за которые он получает жалованье, а затем — всё кончено! Ищи потом справедливость, словно ветра в поле…

В нашей стране легко сесть за решётку, а доказать свою невиновность почти невозможно! Ну как же, честь мундира!

Это ли не страшно?

Да, страшно жить в такой стране!..

Октябрь, 1985 год.

К вечеру вторых суток меня выдернули из камеры и отвели в кабинет Начальника отделения милиции, где меня встретил мой мучитель.

— Ну что, одумался? — спросил Истомин и участливо добавил: — Согласись, подпиши и свободен, как птичка! Разве тебе здоровья своего не жалко?

— Да пошёл ты на хуй… и соси болт пожилого зайца! — Я с огромным удовольствием перешёл на уличный лексикон, разбавляя его почерпнутым из прошлого тюремного опыта.

— Не понял… — покачав головой, констатировал следователь и снова призвал «Весёлых мальчиков»…

На этот раз меня били с чувством и более основательно, совершенно не заботясь о моём внешнем виде…

Через день «внушение» повторилось, потом ещё и ещё… В какой-то момент дошел до осознания, что больше не выдержу этих издевательств: на теле не было живого места, и ныло так, что даже заснуть было невозможно. И пришло твёрдое решение покончить с собой…

Но как? Отобрали даже шнурки. Пытаясь что-нибудь придумать, вспомнил, как один из моих приятелей по несчастью во время моего первого испытания «за колючей проволокой» рассказывал, как один его близкий кент, доведённый до отчаяния, проглотил заострённую ложку. Его увезли на больничку, где он и умер прямо на операционном столе: ложка повредила желудок и вызвала внутреннее обильное кровотечение, которое не успели остановить…

Чудом мне удалось заныкать алюминиевую ложку, и ночью, стараясь не привлекать внимания сотрудников КПЗ и заточив черенок, я попытался её проглотить, однако в горло влезал только черенок, а дальше душил такой дикий кашель, что я запросто мог привлечь внимание вертухая. Пришлось ограничиться только черенком, отломав сам черпак. Удалось…

А ранним утром в ходе очередного избиения у меня так резануло в животе, что от болевого шока я потерял сознание…

Когда очнулся, увидел перед собой врача «скорой помощи», которого, испугавшись последствий, вызвал начальник КПЗ.

— Что с вами, молодой человек? — участливо спросил врач, измеряя мне давление.

— Я проглотил столовую ложку! — спокойно ответил я, словно говорил о чём-то само собой разумеющемся, например о порции компота.

— У вас когда-нибудь так было? — машинально спросил тот, видно не совсем вникнув в мои слова.

— Раньше я никогда не глотал ложек, если вы спрашиваете об этом…

— Вы действительно проглотили ложку? — До врача наконец дошло. — Но зачем?

— В знак протеста…

— Но вы можете погибнуть! — В его голосе послышалось отчаяние.

— Не исключено, — согласился я.

— Так… Я его забираю в стационар! — твёрдо заявил врач.

— А может быть, он «гонит»? — предположил дежурный офицер по КПЗ.

— Вы имеете в виду, обманывает?

— Вот именно!

— А если нет? ВЫ готовы взять на себя ответственность?

— Нет-нет! Я только охраняю, — мгновенно ретировался капитан.

— В таком случае вот вам моё заключение. — Врач протянул ему медицинский документ…

Меня отвезли в больницу, имевшую тюремное отделение. Везти в «гражданскую» больницу побоялись — мало ли что…

Вскоре сделали рентген и обнаружили в желудке «посторонний предмет». От постоянной ноющей боли я находился в полной прострации, усугубляемой ещё и апатией от принятого решения уйти из жизни. Хотелось умереть поскорее, чтобы избавиться от постоянной боли.

Мне кажется, что тогда я понял, почему люди, приговорённые к смерти, когда им заменяют приговор пожизненным заключением, недовольны и молят Бога ниспослать им смерть…

Ведь что такое смерть? Боль от пули, боль от инъекции, боль от хруста шейных позвонков, от электрического разряда — да, это боль, но всё это длится несколько мгновений, а мучения, которые испытывают осуждённые пожизненно, длятся десятилетиями…

Позднее, вспоминая свои больничные ощущения, написал такие стихи:

Моя больница

Тусклых пятен кафель —

Словно плитки вафель.

Белой рамы

Пройма на стене…

Со стеною споря,

Бьётся жизни море…

Мне ж комочек горя

В белой простыне…

Койка в белой краске,

Лиц чужие маски

И колпак стеклянный

По моей вине…

А в окне — распятье,

Белое, как платье…

Только помолиться

И остаётся мне…

Мне делали обезболивающие уколы, давали какие-то лекарства и готовили, по словам врачей, к операции. Постепенно я пришёл в себя и даже обрадовался, что остался жив. На окнах палаты были решётки, до самых фрамуг закрашенные белой краской. Однако, встав на подоконник, можно было увидеть людей, идущих по своим делам.

В книге «Отец Бешеного» я подробно рассказал о том, с какими ухищрениями мне удалось написать послание моей приятельнице, с которой я встречался до ареста, и, выбросив его из окна, убедиться, что прохожая женщина подняла, прочитала и демонстративно сунула в карман, давая этим понять, что перешлёт её адресату. Это придало мне таких сил, что действительно захотелось жить. Я и представить себе не мог, что следователь Истомин уже успел подсуетиться, настроил её против меня, а потому и здесь помощи ожидать было бесполезно…

Мои мысли

Я должен превратить в силу свою слабость: отсутствие любимого человека… ещё страшнее — его предательство!

Сильные люди, имею в виду сильные духом, даже в тюрьмах используют свой невольный досуг так, что выходят на волю образованнейшими людьми. Твоё положение куда легче: ты уже имеешь высшее образование, да ещё и не одно! И тем непростительнее для тебя не использовать навязанный досуг для всестороннего самосовершенствования.

Я отлично знаю эту неудовлетворённость, томительное состояние, когда кажется — свернул бы гору, но горы под рукой не оказывается, то есть не оказывается настоящего дела.

Меня заковали в цепи неволи, сейчас я не числюсь в списках людей на земле, а погребён заживо во тьму, в которой нет ни щёлочки просвета.

И как отыскать эту щёлочку?

Я готов зубами грызть каменные стены, лишь бы отыскать правильный путь и наверстать упущенное время. А потом — отомстить тому, кто разбил мою жизнь, а скорее не ТОМУ, а ТЕМ…

Сентябрь, 1984 год.

Уверенный, что предстоит операция по извлечению «постороннего предмета» из желудка, я начал всерьёз к ней готовиться. Однако всё закончилось без операции: доктор, наблюдавший меня, ранее уже сталкивался с подобными попытками суицида арестованных и потому прежде, чем приступить к операции, попробовал обойтись без неё. Он прописал лекарства, которые способствуют выделению в желудке то ли желчи, то ли кислоты, и через несколько дней, когда сделали повторный рентген, «постороннего предмета» в желудке не оказалось.

К моему изумлению, черенок ложки полностью растворился, но в моём деле появилась противная аббревиатура: «СКС» — «склонен к самоубийству». Противная потому, что эта приписка серьёзно осложняет существование в местах лишения свободы: с такой припиской заключённый обязан три раза в день отмечаться на вахте…

Можете представить, в какую ярость пришёл мой мучитель, следователь Истомин, узнав о моей попытке отправиться на тот свет! И сразу же после повторного рентгена явился за мной в больницу лично в сопровождении бравых «Весёлых мальчиков». В который раз они попытаются отыграться на моём теле по полной программе? Я почувствовал ужас и понял, что они действительно сделают меня инвалидом…

— Чтобы навсегда отбить желание уйти из жизни, мои «мальчики» поработают над тобой, — язвительно заметил Истомин…

В книге «Отец Бешеного» я намеренно опустил дальнейший эпизод из моего второго тюремного опыта, тоже посчитав его малозначимым, но в этой книге счёл необходимым восполнить этот пробел…

Истомин уже готов был дать отмашку к началу «работы», как в дверь вновь заглянул дежурный офицер.

В его лице была видна явная тревога.

— Вас срочно вызывают… — растерянно проговорил он.

— Кто? — недовольно нахмурился следователь.

Тот подошёл ближе и что-то прошептал ему на ухо.

— Подождите, ребята, — сказал он «Весёлым мальчикам» и вышел из кабинета.

Вернулся минут через пятнадцать.

— К моему большому сожалению, твоя «учёба», Доценко, откладывается на неопределённый срок… Дежурный! — позвал он; когда тот заглянул, приказал: — Передай задержанного прибывшему офицеру.

Я не знал, кто забрал меня у следователя, но, помнится, был несказанно обрадован такому повороту.

Часа через три я уже был в Лефортовской тюрьме КГБ. Камера была весьма уютной: три койки, застеленные белоснежным бельём, стол, тумбочки, полка для продуктов, умывальник, унитаз, прикрытый занавеской, и более двух квадратных метров для передвижения.

Для меня, имевшего бутырский опыт отсидки, было удивительным столкнуться совсем с другой тюремной жизнью. Со мною сидели так называемые «антисоветчики».

Один, парень лет двадцати, не более, был арестован за распространение антисоветской литературы.

Войдя в камеру, он долго молчал, но потом ни с того ни сего оживился и поинтересовался:

— От сандалий у меня отрезали металлические пряжки, а другой обуви у меня нет, их мне вернут при освобождении?

Второй «пассажир» тоже впервые лишился свободы, а потому пришлось отвечать мне:

— Гражданская обувь тебе понадобится лет через десять, а может, не понадобится вовсе…

— В каком смысле?! — испуганно воскликнул бедняга.

— Вполне возможно, что тебя отправят в «Серпы» и там при помощи «замечательных» советских препаратов из тебя сделают «лояльного советского гражданина». Свою антисоветскую деятельность ты сможешь прекрасно продолжить в компании «Робеспьеров, донкихотов и дзержинских»…

Я конечно же пошутил, не представляя, что совсем скоро я сам окажусь в «высшей инстанции для дураков».

Второй «пассажир» был ещё занятнее парня «с сандалиями». Когда его ввели в камеру, он, хватаясь за голову, потешно возмущался незаконностью своего ареста.

— Я же талант! — восклицал он. — Патенты на мои изобретения сэкономили государству миллионы рублей…

— И за это тебя арестовали?

— Не совсем… — Он смущенно опустил глаза. — Я изготовил модель шестиствольного электрического пулемёта, скорострельность которого двенадцать тысяч выстрелов в минуту. Такого оружия нет даже в Америке!

— И где же ты хранил свою модель?

— Дома, конечно! Но пулемёт-то не боевой! Это опытный образец! Он изготовлен из мягкого металла и выдерживает лишь две минуты стрельбы, после чего плавится!

Ничего себе артист! За две минуты мог перестрелять двадцать четыре тысячи человек, а жалуется…

Несколько дней меня никто не беспокоил, но однажды вызвали. Допрашивающий меня сотрудник был корректен и вежлив. После формальных вопросов — фамилия, имя, отчество, год и место рождения, — он начал расспрашивать меня о моём творчестве. Я отвечал со всей откровенностью, спокойно и с достоинством.

После его намёка на сотрудничество я заявил:

— Я — режиссёр и ни в какие политические игры играть не намерен!

— На нет и Суда нет… — со змеиной улыбкой заметил он, после чего вернул меня в камеру.

И я до сих пор не понимаю, зачем меня кидали в Лефортовскую тюрьму.

На следующий день я вновь оказался один на один с Истоминым…

На этот раз меня обрабатывали кулаками, пинали ногами, били наручниками по голове.

Экзекуция была столь жёсткой, а её результаты настолько наглядно отпечатались на лице, что, когда меня привезли в Бутырскую тюрьму, дежурный офицер, едва взглянув, отказался принимать меня без медицинского освидетельствования.

— Вы что, приятели, — сказал он моим сопровождающим, — меня хотите подставить? Он окочурится, скажут, что избили здесь…

— Да ничего с ним не случится, он живучий, оклемается, — попытался уговорить его один из них.

— Пока не привезёте медицинское освидетельствование из травмпункта — не приму! Разговор окончен.

Чертыхаясь на чём свет стоит, мои мучители подхватили меня под руки, сунули в уазик и повезли в травм-пункт, расположенный у кинотеатра «Спорт». Освидетельствовал меня дежурный травматолог. Честно и подробно я рассказал о том, кто меня избивал и сколько раз. Он аккуратно всё записал в журнал и медицинскую карту, потом выдал справку моим сопровождающим, и только после этого меня приняли в Бутырскую тюрьму…

Глава 13

И снова тюрьма Бутырская

А ты попробуй хоть немного

Остановить свой быстрый бег

И огляди свою дорогу:

Куда идёшь ты, Человек?..

Для меня ничего не изменилось: едва ли не каждый день меня таскали на допросы к Истомину и после встречи с ним мутузили, но на этот раз это были «Весёлые мальчики» Бутырской тюрьмы. Чтобы я не входил в тюремное братство какой-то определённой камеры, меня кидали в разные. Таким образом, ни в одной камере я не находился больше недели.

Видно, утомившись от общения со мною, Истомин сделал себе передышку и отправил меня на медэкспертизу в Институт имени Сербского, или, как его прозвали зэки, «Серпы» — «высшую инстанцию для дураков». По удивительному совпадению я около месяца пробыл в камере-палате, в которой в своё время обследовался и мой любимый певец-бард, с которым мне посчастливилось быть знакомым, — Владимир Высоцкий. Кстати, же имеются в виду не те, кто гонит самогонку, а те, кто симулирует помешательство. На жаргоне про них говорят: «косит на вольтанутого» или «играет по пятому номеру»…

Именно поэтому за нашей палатой круглосуточно наблюдал весь медицинский персонал, начиная от уборщиц и кончая дежурными врачами, все «стучали» лечащим врачам…

Каждый день меня таскали на разнообразные собеседования, подключали к различным аппаратам, тестировали, заставляли отвечать на глупейшие вопросы, разгадывать тупые картинки. Но со всем этим ещё можно было мириться, кошмарнее всего были «колёса», то есть всевозможные «дурные» таблетки: сульфадимезин, галоперидол и самое страшное лекарство, применение которого давно запрещено во всех странах, — аминазин.

Так вот, от сульфадимизина, прозванного «психами сульфой», подскакивает температура до сорока — сорока двух, и ты…

Не знаю, Читатель, была ли у вас температура хотя бы тридцать девять градусов, но Автор испытал подобное состояние как раз в момент написания этих строк — поразил какой-то вирус гриппа. Сначала свалилась жена, потом я, а потом и дочка. За всю свою жизнь я не помню, чтобы у меня поднималась температура выше тридцати восьми с половиной градуса. Сейчас же достигла тридцати девяти и семи!

Состояние, доложу вам, хуже губернаторского. Когда было тридцать восемь и восемь, решил — всё, пришёл конец, а через пару часов — тридцать девять и семь. Ну, думаю, теперь точно не выкарабкаюсь. Проходит ещё пара часов: тридцать восемь и восемь. Какое счастье! Почудилось, что я выздоровел.

Всё познается только в сравнении, но в таком состоянии «грога», то есть при температуре тридцать девять — сорок градусов, не помнишь ничего, даже себя самого.

От галоперидола, прозванного «психами»-остряками «топотушки», невозможно хотя бы минуту побыть в состоянии покоя: хочется сидеть — садишься, тут же хочется встать — встаёшь, тут же хочется ходить — идёшь, тут же хочется лечь и так далее и тому подобное. Всё время в движении, пока не закончится действие лекарства, а оно порой продолжается несколько часов подряд.

Наконец, аминазин: резко понижает давление, вызывает болезнь Паркинсона, устраняющуюся таблетками циклодола, которые вырубают тебя напрочь, утрачиваются все чувства — хоть бей тебя, хоть насилуй…

От «колес», то есть таблеток, можно иногда избавиться, например воспользовавшись тем, что медсестра отвлеклась. Но если это заметили, следует страшное наказание — тебя сажают на инъекции, а с ними уже никак не сачканёшь.

Можете себе представить, когда в наказание, или просто потому, что у доктора плохое настроение, или, к примеру, не понравилась твоя физиономия, тебе вкалывают полный «букет», то есть все три препарата одновременно!..

Причём, как вы понимаете, количество вколотых кубиков воздействует не только на психику, но и на физиологию, а аминазин ещё и пагубно влияет на потенцию.

Я старался держаться изо всех сил и не поддаваться ни врачам, ни больным. Насколько это мне удавалось? Пусть вам об этом расскажут стихи, написанные в «Серпах»-.

Эпиграмма на себя

Я гениален дважды, даже трижды:

Я — режиссёр, прозаик и поэт!

Одна беда: в котлетах много хлеба

И острая нехватка сигарет!

Ах, если бы в Париж! Вот это дело!!!

Рассказ, поэма и… Париж у ног!

А если подключиться к киноделу,

То я уж не Доценко — Полубог!

Париж, Ривьера, княжество Монако,

И яхта, и рулетка по ночам…

Тончайшие духи, колье и фраки,

И множество чертовски пьяных дам…

А по утрам приятная истома

За чашкой кофе с рюмочкой «Камю»…

Ах, что? Опять? Куда? Какого чёрта?

Ах да, обед… Иду хлебать бурду.

Слеза течёт — её не вытираю:

С ней щи вкусней.

А в мыслях выпиваю:

«Камю», «Аи», «Клико»…

Всё это будет — лишь освободиться

Из этих проклятых «Серпов»!

Я «Экипаж» снимал — так берегитесь!

Сниму «Дурдом» — вам не сносить голов!..

Я надеялся, что, когда я вернусь из «высшей инстанции для дураков», мой мучитель оставит меня в покое и доведёт следствие до Суда, но напрасны были надежды: видимо, издевательство надо мною входило в его повседневное меню и являлось одним из самых ценных деликатесов. Так что отдохнуть от побоев мне удалось только во время пребывания в Институте имени Сербского…

По возвращении в тюрьму всё вернулось на круги своя, и не проходило ни дня, исключая выходные и красные дни календаря, чтобы на мне не отрабатывались удары. Я настолько свыкся с этим, что иногда, поверьте, даже слегка скучал по «Весёлым мальчикам», если праздники затягивались.

«Весёлые мальчики» работали в три смены, и каждую смену я вскоре мог распознавать с закрытыми глазами, мысленно присвоив им прозвища. Самую свирепую назвал «Красные». Эти «отрабатывали свой хлеб» не за страх, а за совесть. После их ударов я отходил дольше всего.

Второй смене присвоил прозвище «Синие». Эти ребята «отрабатывали свой хлеб» по настроению. Случись какая неприятность дома или на работе, и мои бока сразу чувствовали это — на мне срывались вся ярость и скверное самочувствие. Но бывало, хотя и довольно редко, они появлялись в благодушном настроении, и тогда «лохматили» меня лениво и весьма поверхностно.

Самой хорошей сменой была третья, которой я присвоил прозвище «Голубые». У этих ребят настроение было всегда одинаковое. Не знаю, о чём думал каждый из них, но в глазах постоянно отражалось полное отсутствие всякого присутствия. С ними следовало быть всё время настороже и не подставлять под кулаки лицо, а также «опасные» для здоровья места: печень, почки, лёгкие, сердце…

Как бы там ни было, но после очередной встречи с «Весёлыми мальчиками» я редко мог вернуться в камеру самостоятельно, на собственных ногах. Такие дни можно пересчитать по пальцам одной руки. Чаще всего меня буквально вкидывали в камеру в бессознательном состоянии.

Припоминается один случай…

В то время я уже плотно обосновался на «спецу». Чтобы у Читателя было некоторое представление, что такое спецхаты, поясню. Как я уже рассказывал, обычные, так называемые общаковые камеры были переполнены по самое «не могу». Допустим, камера рассчитана на тридцать шесть человек, а в неё набивают до ста, а то и больше. И зачастую спать приходится в три смены. Можете представить, какой стоит смрад в такой переполнённой камере! О каких санитарных условиях и нормах может идти речь, когда не хватает даже воздуха, а уж о физическом пространстве и мечтать не приходится…

Но есть в Бутырской тюрьме (думаю, что и в других тюрьмах тоже] так называемое спецотделение, где в небольших камерах находится от трёх до семи-восьми человек. Есть, конечно же, и одиночки, но они в основном для буйных или для «смертников», то есть в те годы расстрельных статей. В других же «спецхатах» содержали тогда весьма «уважаемый» контингент: хозяйственников, расхитителей госсобственности, кооперативщиков, на которых висели огромные суммы, а иногда и Авторитетов криминального мира.

После очередного свидания с «Красной» сменой меня донесли до дверей камеры на «спецу» и вкинули внутрь. Сколько времени пролежал без сознания, не помню, но, когда очнулся, не без усилия определил, что нахожусь в новой камере на четыре шконки. Почему-то кроме меня там был только один человек — довольно тщедушный, худой и очень пожилой мужчина. На вид ему было далеко за семьдесят лет, и я был весьма удивлён, что на самом деле ему не было ещё шестидесяти лет!..

Он никак не отреагировал на моё появление и даже не повернул головы в мою сторону, когда я очнулся и кое-как вскарабкался на свободную нижнюю шконку. Не в силах жевать и даже прикасаться к пище разбитыми губами, я кое-как выпил жидкость из рыбного супа и снова забылся без сна, с трудом отыскав терпимое для тела положение…

На следующий день часов в двенадцать меня снова выдернули из камеры и вернули назад часа через три, едва живого, избитого до потери сознания…

Не могу сказать точно, но на третий или на четвёртый день моего появления в этой камере, когда меня в очередной раз возвратили «на место» в совершенно разобранном состоянии, я увидел, как надо мною склонился мой сосед, пожилой сокамерник, и вставил в мои разбитые губы зажжённую сигарету.

— Закури, Режиссёр! — участливо посоветовал он.

— Кто ты?

Я был искренне удивлен. Этот странный пожилой человек обратился ко мне по прозвищу, присвоенному мне ещё при первой отсидке. За всё время вторичного пребывания в Бутырке меня ни разу так никто не называл. Откуда этот старик узнал моё прозвище? Мы с ним вдвоём в камере. Выходит, он специально интересовался мною и пробивал обо мне, специально закидывал «малявы», чтобы узнать, кого забросила к нему судьба. Наверное, именно поэтому он и не общался со мною до тех пор, пока не получил нужных сведений, благодаря которым решил, что со мною может общаться без опаски…

— Для тебя — «Бриллиант»!

— «Бриллиант»? — переспросил я с удивлением.

Удивление было вызвано не тем, что рядом со мной находится один из самых известных в стране «Воров в законе». Вор старой закваски, как говорится, из самых настоящих «синих», последний из «могикан». Просто обратило на себя внимание такое странное погоняло — «Бриллиант».

— Бриллиант — так меня кличут «за колючкой», — пояснил он, заметив моё недоумение. — Давай затянись! — немного шамкая, проговорил он.

— Я не курю… — с огромным трудом шевеля разбитыми губами, пролепетал я.

— Ничего, затянись: сразу легче станет…

Я последовал совету и тут же закашлялся — это действительно была моя первая сигарета в жизни. И вдруг почувствовал такую лёгкость в теле, что показалось, я взлетаю над полом, а голова странно и непонятно закружилась.

— Ну, как?

— Хорошо… — глупо улыбаясь, ответил я и добавил от избытка чувств: — Спасибо…

И неожиданно услышал нечто такое, чего никак не мог ожидать из уст старого Вора, прошедшего десятки тюрем и колоний, из уст того, кто единым движением ресниц или бровей мог решить судьбу любого зэка. Он преподал мне урок, который помог мне выжить, не сломаться, навсегда сохранить оптимизм.

— Послушай, земляк, ты же режиссёр, я знаю, так СДЕЛАЙ СЕБЕ ФАНТАЗИЮ…

Чувствуете, какой необычный, колоритный поворот мысли старого жулика?

— СДЕЛАЙ СЕБЕ ФАНТАЗИЮ… — повторил он. — Может, судьба не зря тебя сюда впихнула? Запоминай, откладывай всё в своей коробочке… — Бриллиант ткнул меня в лоб. — Когда-то, может, и пригодится…

В тот вечер мы с ним долго говорили. Он рассказывал о том, как нужно жить «за колючкой», почему нужно уважать мужика. Кто такой «Смотрящий в хате», в тюрьме, в колонии. Почему они обязаны разруливать острые ситуации и не допускать ни ментовского, ни жуликовского беспредела.

Речь Бриллианта не была изысканной, литературной, но его слова доходили до самого мозга, сразу всё становилось легко и понятно, словно каждое слово ты выстрадал сам, и вытравить его из твоей души уже было невозможно.

Я слушал и смотрел на его тщедушную фигуру и никак не мог понять: чем этот старый «стручок» завораживает и притягивает? Что в нём такого, что заставляло слушать его речи не только меня, но и сотни, тысячи других людей?

Незадолго до своей смерти в 1985 году в разговоре с сотрудником МВД Вася-Бриллиант сказал слова, которые для сегодняшних воров звучат как поддержка:

«Не списывайте все преступления на воров и не делайте из них козлов отпущения. Мы несём свой крест чистоты воровской жизни. Она чище, чем вся ваша государственная конюшня. Сегодня вы нас в петлю толкаете, а завтра, когда мы уйдём, удавка затянется на вашей шее…»

Откровенно говоря, похожий вопрос в плане теоретическом меня уже давно волновал. Мне было интересно: отчего один сильный парень не может заставить слушаться себя даже своего близкого приятеля, а какой-то шпиндель, в котором и душа-то неизвестно в чём держится, заставляет прислушиваться к своему мнению не только тех, кого давно его знает, но и совершенно незнакомых людей, которые готовы отдать за него жизнь?

Конечно, внутренний дух, внутренняя сила, бесшабашная дерзость, да и вера в самого себя — все эти качества крайне необходимы, чтобы и другие люди поверили в тебя. Но мне кажется, этого маловато для того, чтобы за тобой поднялись сотни или тысячи других людей. А что тогда имеется в одном человеке и отсутствует у другого?

Исторически любая власть основана на писаных или на неписаных законах, дисциплине. Таковы правила каждого коллектива, каждой общественной ячейки: обычной семьи, детского сада, школы или института, армии или криминального мира.

«Вор в законе» — тот же самый командующий, и его приказы и распоряжения должны выполняться неукоснительно: за нарушение или неподчинение следует наказание.

С Бриллиантом мне посчастливилось пообщаться лишь один вечер, но и этого вечера хватило на то, чтобы настроить свою жизнь «за колючей проволокой» совсем на другой лад. Потому что с того самого разговора с Бриллиантом я не переставал думать над его словами, к тому же вспомнил одно из предсказаний болгарской целительницы Бабы Ванги, сказанное мне полвека назад:

«…Твоя страна надолго упрячет тебя за решётку, но это не должно сильно огорчать, придёт время, и ты станешь известным писателем не только в своей стране, но и далеко за её пределами…»

Постепенно пришёл к твёрдому убеждению, что мне во что бы то ни стало необходимо ВЫЖИТЬ, чтобы потом рассказать обо всех своих испытаниях людям…

На следующий день после нашего с Бриллиантом общения, видно, сообразив что-то или почуяв некую угрозу «социалистическому строю», менты выдернули меня из камеры старого «Вора в законе» и после привычного кулачного «подмолаживания» кинули уже в другую камеру, где находились трое хозяйственников и один молодой доходяга из Подмосковья по имени Никита.

В своём прошлом, рассказывал Никита, он слыл одним из самых сильных местных качков. Однажды, поднабравшись в одной компании, не поделил с кем-то из приятелей местную красавицу. Слово за слово, началась драка. На стороне приятеля выступили ещё двое, а кроме того, у приятеля был нож. Первое обстоятельство не смутило Никиту, он довольно легко раскидал эту троицу, но разгорячённый приятель, воспользовавшись тем, что Никита отвлёкся на другого противника, засадил ему нож по самую рукоятку, задев при этом сердце. Как потом определили врачи во время операции, остаться ему в живых позволил не иначе как сам Бог.

Не обратив внимания на свою смертельную рану, но ощутив страшную боль в груди, Никита в ярости бросился на своих обидчиков, сломал одному шейные позвонки, второго швырнул головой об отопительную батарею, и тот навсегда остался инвалидом, третий же, сообразив, что ловить нечего, благоразумно сбежал.

Тот, кому Никита сломал шею, оказался сыном Секретаря горкома партии, который сделал всё, чтобы «хулиган и убийца понёс заслуженное наказание». Никиту с огромным трудом вытащили с того света, и сложнейшая операция так подкосила его, что от прошлых ста с лишним килограммов живого веса в нём осталось не больше шестидесяти.

Трудно сказать, что сыграло главную роль в том, что ко мне стали относиться с большим уважением: то ли я сам внутренне изменился, и это ощущалось, то ли Бриллиант замолвил за меня своё авторитетное «воровское слово». Тем не менее, в какую бы камеру я ни попадал, меня сразу же принимали как старого знакомого, с которым всем делились, как с близким.

Позднее я узнал настоящее имя Бриллианта, этого мудрого человека из криминального, «синего» мира, — Василий Бабушкин. Мне до сих пор неизвестно, что такого натворил в своей жизни Вася-Бриллиант (вполне возможно, что найдутся и те, кто пострадал от него], но лично мне Василий Бабушкин здорово помог, вполне возможно, даже спас мою жизнь.

Благодаря этой встрече мне удалось не только перенести впоследствии все невзгоды и лишения во время следовательского беспредела, но и сохранить всё то доброе, что я получил от матери и от природы…

Находясь в Бутырке, я всё время думал о маме, которой пришлось столько пережить! Когда меня лишили свободы в первый раз, я по дурацкой инфантильности решил не беспокоить маму и просто исчез из её поля зрения на два года, даже и не догадываясь, сколько добавил ей седых волос этим необдуманным поступком. Целых два года мама разыскивала меня, рассылая во все инстанции письма о моём исчезновении. Однако органы МВД хранили загадочное молчание или отвечали, что им ничего обо мне неизвестно…

Хорошо запомнив свой прошлый тюремный опыт, я едва ли не с первых дней ареста просил обо всём сообщить маме, однако Истомин сделал это, только когда следствие закончилось, то есть месяцев через пять-шесть. А как Истомин психологически измывался над мамой, не позволив ей ни одного свидания со мною! Сколько раз ей приходилось обивать его пороги, чтобы вызволить из его липких лап золотые вещи, доставшиеся мне по наследству от моей бабушки Лаймы. Истомин внаглую хотел их присвоить. Хорошо ещё, что подарки бабушки Лаймы были изъяты из моей комнаты в присутствии соседей, и поэтому Истомину пришлось вернуть их маме.

Но вернуть более пятисот редких книг из моей библиотеки да кое-какую аппаратуру, а также подарки зарубежных деятелей кино маме не удалось, о чём я весьма сожалею…

Через несколько лет, когда я оказался на свободе, соседи рассказали, что ко мне в комнату менты наведывались раз десять, как к себе домой, и всякий раз являлись с огромными спортивными сумками и портфелями, набивая их под завязку при уходе. Как-то соседи попытались спросить, что это они всё время тащат, но их так отбрили, что отбили всякую охоту вмешиваться в дела их бывшего соседа.

Когда я писал эту главу, произошло удивительное событие. Читавшие мою книгу «Отец Бешеного» наверняка запомнили Генриха Сечкина, о котором я там упоминал. Генрих Сечкин — в прошлом «Вор в законе», погоняло — Сека. У него было много «ходок за колючку» и при Сталине, и при Хрущеве, и при Брежневе. Были и побеги. Порой удачные, порой трагические. Более подробно об этом вы можете прочитать в его книге «За колючей проволокой».

Когда мы познакомились, он уже стал журналистом, а за несколько лет до этого, увлекшись всерьёз гитарой, стал одним из лучших гитаристов страны, более того, в связи с этим вошёл в европейские музыкальные каталоги.

Как-то он принёс мне свои новые печатные издания — воспоминания о своём воровском прошлом. Читая их, я вдруг понял, что один из этих рассказов мне знаком. Начинаю размышлять: сам Генрих мне не рассказывал, тогда кто? Звоню ему, дотошно расспрашиваю, и неожиданно выясняется, что мы с ним сидели в одной камере в 1983 году! Мне с первой встречи показалось, что его лицо знакомо, но я никак не ассоциировал его с тем стодвадцатикилограммовым мужчиной, с которым провёл несколько дней в одной камере. Да и меня, потерявшего во время следовательских экзекуций более двадцати пяти килограммов, Генрих не смог узнать.

Вот что он рассказывал:

«— Вот ты, Режиссёр, спрашиваешь, был ли в моей жизни случай, когда законник „завалил" другого законника. Послушай об уникальном случае, произошедшем на моих глазах, в массовой резне среди Воров. На Колыме это было. Получилось так, что около четырёхсот „Воров в законе" оказались на одной зоне, где „мужиков" вообще не было. Так сотворили „на верхах" властных структур. В исключительных условиях на „Воровской сходке" было принято решение ходить на работу, а иначе с голоду бы все вымерли.

Но внутри зоны мы были представлены сами себе — начальство туда не заглядывало — и делали всё, что хотели: мастерили карты и устраивали турниры. Главным образом изготавливали холодное оружие, причём с таким мастерством, что оно могло украсить любую коллекцию. Добыли даже взрывчатки и сделали несколько гранат.

Но нашёлся среди нас парень по кличке Алкан — потрясающий карманник. О нём ходили легенды. В то время женщины нередко прятали деньги, завернутые в носовой платок, под нижнюю резинку своих трусов. Так вот, он извлекал их, не вызывая у обладательницы никакой реакции.

Он был большим любителем выпить и пристрастился гнать самогон, причём самой высшей пробы. Эта способность и оказалась для нашей зоны роковой…»

— Самогон? — Я был несколько обескуражен.

— Именно: самогон!.. Однако продолжим…

«…так вот, ему удалось раздобыть дрожжи и изготовить из подручных материалов этот благороднейший напиток. После нескольких кружек самогона и начались выяснения отношений. В итоге один из Воров по кличке Кощей назвал другого — Палёного —„мусорской" рожей. Такое оскорбление Вор стерпеть не мог.

— Воры, слышали? — завопил Палёный, вроде бы даже сразу протрезвевший.

— Слышали, — прозвучало со всех сторон. — Поступай по-воровски!

Палёный прыгнул к своему матрасу, выхватил нож, вонзил его в Кощея и тут же вырвал его обратно.

— Ты за что Вора убил?! — в ярости вскрикнул Колючий — приятель Кощея. — Получи! — Выхватив из-под своего матраса огромный клинок, он проткнул Палёного насквозь.

Тут и началась та резня. Многие уже не понимали, кто, кого и за что режет. Сверкали ножи, всё заволокло дымом от разрывов самодельных гранат, жутко кричали раненые, кровь лилась потоками…

Под утро барак и его окрестности напоминали Куликово поле после битвы: везде валялись трупы, слышались стоны раненых. Оставшихся в живых Воров, и ещё способных ходить погрузили в машины и вывезли в сопки.

Там нас окружили солдаты с автоматами и толстыми дубинками.

Командир сказал:

— Ну, бродяги, попили вы нашей крови, теперь мы попьём!

И на нас набросились солдаты с дубинками. Били от всей души…»

— Жутко, конечно, но я спросил совсем о другом, — тихо заметил я, пытаясь понять что-то для себя.

— Кажется, я знаю, о чём ты… — задумчиво кивнул Генрих:

«— Однажды после неудачной попытки побега я оказался на пересылке, где самым авторитетным был Вор по кличке Хорь. Собралась „сходка", чтобы узнать о положении на тех зонах, откуда прибыли Воры. Если не изменяет память, одним из тех, кто нарушил „Воровской закон", был Вор по кличке Лось. Он целый месяц провёл в лагере, где хозяйничали „суки", и при этом не только не зарезал никого из них, но и не помог другому Вору Винту, которого эти„суки" изуродовали.

„Сходка" приговорила Лося к смерти…

Он выслушал приговор с удивительным спокойствием.

Тогда Хорь говорит ему:

— Может быть, ты не Вор? Может, фраер? Оставим жить. Опустим, конечно, но житъ-то будешь…

— Нет, — отвечает Лось. — Я — Вор!.. Я виноват иумру смертью Вора!..

Нашёлся добровольный исполнитель приговора и ножом зарезал Лося на глазах у всей „сходки". Надо сказать, тот принял смерть с достоинством. Уверен, некоторые на его месте валялись бы в ногах и просили пощады…»

Прочитав его рассказ, я позвонил ему и спросил:

— Скажи, Генрих, тебе приходилось встречаться на зоне с чеченцами? Как они там себя вели?

— В каждом лагере были разные порядки. В Казахстане, например, где я отбывал свой первый срок, на зоне было менее чем тысяча заключённых. Основной контингент — казахи и узбеки. Но было человек пятьдесят чеченцев, которые терроризировали всю зону. Предводителем у них был некий Хасан, который, поговаривали, доводился родственником какому-то иранскому хану. Он всегда носил в серебряных ножнах огромный остро отточенный двусторонний кинжал. Даже «Хозяин» лагеря, увидев его, окружённого свирепыми телохранителями, смущённо отводил глаза в сторону.

После войны смертная казнь в стране была отменена, и делали эти чеченцы всё что угодно. У них и так уже сроков было на всю оставшуюся жизнь, бояться им было нечего. А охранники лагеря предпочитали не вступать в конфликт с ними.

Однажды мой друг-Вор по кличке Васька-Чахотка пошёл умыться к арыку. На его беду, туда же подошёл и Хасан со своими абреками. Увидев Ваську, он ногой оттолкнул его и как ни в чём не бывало принялся наводить марафет.

Столь дикое, неслыханное оскорбление «Вора в законе», да ещё от фраера, хоть и какого-то там хана, вызвало у Васьки такую ярость, что он со всей силы вмазал ногой Хасану в его самодовольную рожу.

Тот выхватил кинжал и вонзил его в худое Васькино тело. Увидев это, заключённые, прибывшие из Москвы, взбухли. Ваську уважали все — и «мужики», и Воры. Возник бунт. Чеченцев избивали чем попало. Их барак окружили, захотели их сжечь живьём. Подбежал «Хозяин» зоны: «Что вы делаете? Сгорит весь город. Идите к Завхозу зоны, он выдаст вам ломы. Ломайте простенки между окнами и делайте с этими чеченцами что хотите — житья от них нет!»

В результате всех чеченцев перебили. Правда, Хасану чуть было не удалось спастись. Он выбежал на за-претку и уже почти добежал до вахты, но тут ему в спину вонзилось сразу несколько трофейных чеченских кинжалов.

Как только чеченских «террористов» на зоне не стало, жизнь сразу наладилась…

— Выходит, это была твоя первая битва с «чеченскими террористами»? — усмехнулся я.

— Выходит… — Генрих рассмеялся.

— А было в твоих тюрьмах что-нибудь комическое или мистическое? — спросил я.

Генрих задумался на несколько минут, потом загадочно усмехнулся:

— Было, причём и комическое и мистическое в одном флаконе. Сидел я тогда в Лефортовской тюрьме. Она…

— Гэбэшная тюрьма, знаю, сам несколько дней сидел в ней, — машинально заметил я.

— Надо же, когда?

— Где-то в мае восемьдесят третьего…

— Немного не пересеклись — я примерно до апреля там парился… Так вот, осень восемьдесят второго. Камера Лефортовской тюрьмы. Мы настолько надоели друг другу, что молча сидели сутками на своих койках и злобно поглядывали друг на друга. Каждое движение одного вызывало дикое раздражение другого. Наконец наше терпение лопнуло, и мы решились на «страшное преступление», не без основания считая, что все наши беды находятся в прямой зависимости от идеологии общества, а идеология общества, в свою очередь, зависит от политики правящей верхушки. Путём несложных расчётов вычислили главного виновника наших злоключений. Им оказался Леонид Ильич Брежнев. Мы решили расправиться с ним.

Тщательно подготовились к заранее запланированному убийству. Отбросив в сторону возникшую между нами обоюдную неприязнь, дружно лепили из хлеба бюст уважаемого генсека. Отсутствие художественных навыков не позволяло добиться точного сходства с оригиналом, но это обстоятельство не обескураживало. Сходство витало в наших душах, и завершённая «скульптура» выглядела недурно.

Заранее похищенным у парикмахера лезвием бритвы выстрогали из спичек три «кинжала». Воткнув их в жизненно важные центры хлебной куколки, положили её на стол и принялись читать заклинания…

— Мне кажется, что вы сдвинулись по фазе, — хмыкнул я.

— Ничего подобного! Крыша у нас не съехала. Доведённые до отчаяния, мы вспомнили зловещее действие чёрной магии из фильмов ужасов и таким образом выплеснули свои эмоции в эту мрачную игру. Утром казнённую засохшую фигурку выбросили в мусорное ведро — это был завершающий акт колдовства.

Утром стали ждать газету «Правда», которую обычно приносили перед завтраком. День нет газеты, другой нет… только на четвёртый день принесли. Открываем, и взгляд наталкивается на траурную рамку, из которой на нас смотрело бровастое лицо Леонида Ильича Брежнева!..

— Так вот, оказывается, кто виновен в его смерти! — невольно воскликнул я, с трудом удерживаясь от смеха.

— А чёрт его знает, — на полном серьёзе вздохнул Генрих, — а вдруг правда…

Однако обратимся вновь к так называемому следствию по моему обвинению. Несколько переусердствовав в отработке на мне кулачных приёмов, мучители довели меня до того, что тюремный врач, вызванный сокамерниками, вынужден был написать в моей истории болезни такой анамнез:

«…частичная потеря памяти и потеря ориентации во времени и пространстве…»

Забыв при этом добавить, что ко всем прочим неприятностям я лишился дара речи: отказался слушаться собственный язык.

Не зная, что со мной делать, тюремный врач не нашёл ничего лучшего, как взять у меня пункцию спинного мозга. По всем медицинским законам эта процедура относится к операциям, причём довольно опасным, и на неё требуется согласие оперируемого или его близкого родственника.

В связи с тем что я не мог говорить, а с мамой никто и не думал связываться, тюремный костолом приготовился брать пункцию без моего согласия. Он нисколько не стеснялся меня и обо всём разговаривал со своей медсестрой при мне. Превосходно всё соображая, но не в силах физически сопротивляться трём бугаям, державшим меня железной хваткой, и не имея возможности говорить, я извивался всем телом, что-то мычал, пытаясь дать понять, что возражаю против пункции, но этот костолом не обращал на меня никакого внимания.

Вполне вероятно, моё яростное сопротивление повинно в том, что пункция была взята не совсем удачно, и у меня, ко всем прочим неприятностям, отказали правая рука и левая нога.

В таком состоянии меня и «венчали» (или «крестили», то есть судили], как говорится, бессловесного, частично лишённого памяти, с «частично нарушенной ориентацией во времени и пространстве», да ещё и физического калеку, у которого отказали рука и нога…

Этот Суд почти зеркально повторил первый Суд, когда меня впервые лишили свободы. Суд длился двое суток. И перед вторым днём судебного заседания адвокат Лидия Седова-Шмелёва заверила маму, что Председатель Суда, который лично вёл заседание по моему судебному разбирательству, несмотря на то что Прокурор запросил для меня пять лет лишения свободы в колонии строгого режима, заверил, что освободит меня прямо из зала Суда за недоказанностью состава преступления.

Суд уходит для вынесения приговора. Через несколько минут в комнату, где проходило заседание судейской команды, то есть в комнату, куда категорически запрещено входить посторонним, зашли двое в штатском и вышли оттуда только через сорок минут!!! Снова повторилось то, что было при первом суде!!!

И вот…

— Встать! Суд идёт!

Напоминаю, мой «Крестный» (то есть Прокурор) запросил пять лет лишения свободы в колонии строгого режима. Встаёт «Митрополит» (то есть Судья или, как в моём случае, Председатель Суда) и оглашает приговор:

«… Доценко Виктора Николаевича… признать ВИНОВНЫМ и осудить на ШЕСТЬ ЛЕТ ЛИШЕНИЯ СВОБОДЫ В КОЛОНИИ СТРОГОГО РЕЖИМА…»

Насколько я знаю, в первый и последний раз в истории советского Правосудия Прокурор запросил меньше, чем было оглашено в приговоре Суда по данному судебному делу.

Так я и стал «верблюдом» (то есть невинно осуждённым)…

Забегая вперед, замечу, что вышло не по судейскому произволу, подогретому Органами Госбезопасности, а по прокурорскому требованию: одно из моих многочисленных посланий добралось до адресата, до моего литературного наставника, писателя Бориса Львовича Васильева, ставшего к тому времени депутатом Верховного Совета СССР. И по его депутатскому запросу меня реабилитировали на один год и девять дней раньше определенного Судом срока…

Низкий поклон вам, Борис Львович! Сократив мой срок на зоне, вы, вполне возможно, спасли мне жизнь, но об этом я расскажу позже…

К моему огромному огорчению 11 марта 2013 года Бориса Львовича Васильева не стало…

Спи спокойно, мой Друг и Учитель: земля тебе пухом!!!

После вынесения приговора адвокат Седова-Шмелёва навестила меня в камере Суда и несколько минут, отпущенных старшим конвоиром, сокрушалась о несправедливом приговоре, обещая написать кассационную жалобу даже без оплаты. Она так и сделала, но и это не помогло…

При прощании адвокат с разрешения старшего конвоира передала мне от мамы синее полушерстяное одеяло, которое меня согревало долгие годы в «местах не столь отдалённых» и которое до сих пор со мною…

Это одеяло — своеобразная память о тех трагических годах. Оно настолько дорого мне, что я как ценнейший дар «передал его по наследству» Герою моей книги «Срок для Бешеного», и оно фигурирует не только в книге, ноив фильме «По прозвищу„Зверь"»…

Я пытался вызвать к себе в порядке надзора Прокурора из Прокуратуры города. Мною было послано более чем десять заявлений, написано более двух десятков жалоб, но всё оказалось тщетным: ноль внимания, воз презрения…

Что оставалось делать? Пойти на крайние меры!.. А что может человек в условиях полной изоляции? Попытка покончить с собой была, но и она ни к чему не привела. Ещё с царских времен существует такое понятие, как «отрицаловка» (то есть объявление голодовки]. Многие тогда были уверены, а некоторые верят до сих пор, что это единственное, на что ещё продолжает реагировать Прокуратура. Как же я был наивен тогда и как наивны те, кто так думает до сих пор! Тем не менее я «попёр по бездорожью» (то есть совершил глупость].

По существующему положению голодовка не запрещена законом, но она считается начавшейся только после того, как голодающий вручит дежурному офицеру по корпусу, то есть корпусному, письменное заявление о начале голодовки. Что я и сделал, вручил своё заявление и на следующий день спокойно был вычеркнут из списков тех, кто получает пайку хлеба, сахар и прочее довольствие.

Зэки, находившиеся в камере, по-разному отнеслись к моей голодовке. Некоторые бросали сочувственные взгляды и всем видом поддерживали мой порыв, но более опытные смотрели скептически и открыто заявляли, что мне ничего не добиться. Умереть, конечно, не дадут и через несколько дней, если убедятся в серьёзности моих намерений, начнут насильно кормить через шланг питательной смесью.

Я не верил и продолжал упорствовать. Прошло дней десять — кроме воды, ничего не ел и не пил. Наконец вызывают «слегка». Воспрял духом, уверенный, что менты сдались и вызвали к Прокурору. Собрав листочки с претензиями, я, скрестив руки за спиной, медленно двинулся по длинным вонючим коридорам Бутырской тюрьмы. От слабости кружилась голова, но я стоически удерживался на ногах, используя иногда стену в качестве поддержки.

Каково же было разочарование, когда меня ввели к Главврачу Бутырской больнички! Спокойно занеся в медицинскую карту, когда и по какой причине начата голодовка, доктор замерил мне температуру, давление, пульс, заполнил карту и только после этого впервые заговорил со мною «по душам»:

— Насколько мне известно из вашего дела, у вас высшее образование, да ещё и не одно. — Доктор говорил устало, без особых эмоций, словно уже сотни раз повторял это. — Вы же интеллигентный человек, а ведёте себя как мужичок с периферии, которому уголовные элементы запудрили мозги и заставили поверить в то, что при помощи голодовки можно чего-то добиться! — Он со вздохом покачал головой: — Вы же грамотный человек, Виктор Николаевич! Неужели вы не знаете, что в нашей стране ЭТИМ ничего невозможно добиться? Более того, только сильнее озлобите систему в отношении себя! Ну, чего вы молчите?

— А что говорить? — Во рту у меня так сильно пересохло, что я с огромным трудом ворочал распухшим языком.

— Скажите, чего вы добиваетесь?

— Встречи с Прокурором города!

— А вы себе представляете, сколько таких, как вы, которые хотели бы пообщаться с ним?

— Не представляю, но я ДОЛЖЕН с ним встретиться! Понимаете, ДОЛЖЕН!

— Вы хоть знаете, что вас ожидает?

— Насильственное кормление? Знаю!

— А вы знаете, что при нём могут повредить пищевод или кишечник? Станете инвалидом! Это вам нужно?

— Я уверен, что правда дороже жизни! — упрямо проговорил я.

— Жалко мне вас, Доценко… — Он глубоко вздохнул. — Единственное, что могу обещать: когда одумаетесь и прекратите голодовку, переведу вас к хроникам.

Прошло ещё дней восемь, но никто ко мне и не думал приходить. Я уже не вставал со шконки — боялся упасть от слабости. Тем не менее продолжал стоически жить на одной воде. Вскоре заметил, как все вертухаи, до этого злобно хихикавшие и не проходившие мимо без того, чтобы всякий раз не ткнуть кулаком в бок, постепенно начали менять ко мне отношение. Дело в том, что за официально голодающим нужно дополнительное наблюдение, а кому охота тратить своё время, тем более бесплатно. Вот и выходит, объявляет кто-то официальную голодовку, следи за ним, а он побесится, побесится недельку-другую, да и сломается: жрёт так, что за ушами трещит.

Поговаривали, что на меня «вертухаи» даже пари заключали: кто говорил, что больше двух недель мне не продержаться, кто голосовал за двадцать дней (дольше никто не держал голодовку]…

Пошёл двадцать третий день, а я продолжал голодать. Все стали ко мне относиться с подчёркнутым уважением. Все, кроме начальства: Прокурор так и не появился. А у меня голод притупился настолько, что есть уже просто не хотелось напрочь…

Двадцать четвёртый день: НИКОГО! Ну, думаю, плохо вы знаете Доценко. Вызываю корпусного, подзываю его прямо к своей шконке. И вручаю очередное заявление на имя Начальника Бутырской тюрьмы, а копию — Генеральному прокурору СССР, в котором говорится, что я, такой-то, находясь в уме и здравой памяти и отчаявшись попасть на приём к Прокурору города, вынужден объявить СУХУЮ ГОЛОДОВКУ…

Для тех, кто не понимает, поясняю. Если, официально объявив голодовку, я отказывался от приёма ЛЮБОЙ ПИЩИ, но не отказывался от приема литра воды в день, то, объявляя СУХУЮ ГОЛОДОВКУ, я отказывался и от воды…

Бывалые люди рассказывали, что сухую голодовку в дополнение к трём неделям обычной можно выдержать не более трёх дней — далее происходят постепенный распад почек и печени, функции которых уже не восстанавливаются…

— Господи, что ты с собой творишь, парень? — с большим участием произнёс корпусной. — Это же всё без толку! Больше пятнадцати лет работаем здесь и ни разу не видели, чтобы это, — кивнул он на мои заявления, — хоть кому-то помогло! ОНИ же только рады будут, если ты сдохнешь!

— Посмотрим… — чуть слышно произнёс я потрескавшимися губами. — Ты только передай по назначению…

— Не сомневайся, сам отнесу Начальнику… Эх, паря… — Он махнул рукой и ушёл.

День прошёл, второй — ничего! Третий, четвёртый — тот же результат. Вместо мочи у меня уже пошли коричневые хлопья. А мне стало настолько всё по фигу, что уже ничего не хотелось, и я уже ни на что не надеялся…

Кажется, на двадцать девятый день, то есть на шестой день сухой голодовки, в камере появился «Старший Кум» в сопровождении двух санитаров. Меня уложили на каталку и долго, по крайней мере мне так показалось, везли по коридорам Бутырской тюрьмы. Наконец доставили на больничку, где бесцеремонно привязали меня к железной шконке и через несколько минут насильно засунули мне в горло медицинский шланг с воронкой на конце. В воронку вылили пол-литровой банку питательной смеси. Как потом выяснилось, смесь состояла из пол-литра молока, ста граммов сахара и сто граммов растопленного сливочного масла.

С этого раза меня принялись кормить насильно: каждый день ровно в восемь часов утра насильно вставляли шланг в горло и вливали питательную смесь. Процедура, доложу вам, весьма неприятная, даже противная, но кто тебя спрашивает? Так прошло несколько дней. Горло саднило от постоянного общения с жёстким медицинским шлангом, но моя моча постепенно восстановилась, и в какой-то момент даже появилось желание самому дойти до туалета, но вставать не разрешалось, да, впрочем, и не получилось бы — руки и ноги были крепко привязаны…

Тем не менее в ногах шконки у стены стояли мои костыли: левую ногу я всё ещё не чувствовал.

Прошло ещё несколько дней, и в камеру-палату заглянул вертухай:

— Доценко, «слегка»!

— Ноя же привязанный, — заметил я с усмешкой.

— Ничего, развяжут… — вернул усмешку вертухай.

Через час-полтора действительно пришли два дежурных вертухая, рассупонили меня, дали одежду и, поддерживая с двух сторон, то ли чтобы не упал от слабости, то ли чтобы не наделал каких-либо глупостей, а скорее всего, чтобы исключить возможность воспользоваться костылями не по назначению, повели по коридорам.

— Куда ведёте-то? — поинтересовался я, честно признаться, совершенно машинально.

— Придёшь — узнаешь… — ответил тот, что постарше.

— Вот именно, приду и тут же узнаю, так что ж скрывать? — попытался я задавить его логикой.

— А и действительно, — заметил тот, что прежде молчал. — Прокурор к тебе из городской прокуратуры…

— И года не прошло! — ухмыльнулся я.

— А ты всё-таки молодец — добился своего, — заметил первый и глубокомысленно добавил: — Уважаю! — Потом немного подумал, понял, что слова и есть всего-навсего слова, потому достал пачку «Явы»: — На, закури…

К тому времени я уже вовсю покуривал, но, взяв сигарету, сунул за ухо:

— Вернусь, покурю…

— Тебе виднее… — согласно кивнул он.

Вскоре ввели в небольшую комнату, где было одно окно во двор тюрьмы с решёткой. Но тем не менее я с огромным удовольствием смотрел в него. В камере стоял стол, за ним стул, посередине камеры — второй стул. Вся мебель была привинчена к полу. За столом восседал седоватый мужчина лет пятидесяти. Одет он был в тёмно-серый костюм, на шее тёмно-синий галстук.

Едва меня ввели, он указал на стул, а сопровождающим подал знак оставить нас наедине.

Они аккуратно усадили меня на стул и удалились.

— Прокурор города, государственный советник юстиции третьего класса, Иван Иванович Сидоров…

Его фамилия, впрочем, как и точное звание, в памяти не сохранилась, а потому будем называть его так.

— Доценко Виктор Николаевич, тысяча девятьсот сорок шестого года рождения, осуждён по статье сто семнадцатой, части второй на шесть лет лишения свободы в колонии строгого режима! — чётко доложился я по установленным правилам.

— Вам удобно? — спросил Прокурор. — Курите. — Он заметил за ухом сигарету, но придвинул ко мне свою пачку «Космоса».

Мне совсем не хотелось курить, но соблазн уменьшить прокурорские запасы был очень велик, а потому я нагло взял из пачки четыре сигареты, три сунул в нагрудный карман, а четвёртую прикурил от протянутой зажигалки.

— Ко мне поступило ваше заявление-жалоба, в котором сказано, что все свои претензии вы изложите при личной встрече, я правильно понял?

Мне сразу стало ясно, что ему палец в рот не клади: откусит, не поперхнётся.

— Вы правильно поняли…

— Что ж, слушаю вас.

— Вы ознакомились с делом, по которому меня осудили?

— Разумеется!.. И что?

— Вы читали мою кассационную жалобу?

— Читал…

— Вам в ней всё понятно?

— В общем, да.

— Вы мне можете ответить как порядочный человек? Не как юрист, который работает в системе и обязан играть по правилам системы, не как Прокурор, обязанный только обвинять, просто как человек можете ответить?

— Что вы хотите услышать? — то ли устало, то ли с долей скепсиса спросил Прокурор.

— Я хочу услышать правдивое мнение честного человека!

— Вы сами выбрали свой путь, — тихо сказал он после довольно большой паузы.

— А как же «презумпция невиновности»? Или это пустой звук, красочная обёртка системы, которой вы служите? Или вы считаете, что моя вина доказана в полном объёме? А анализы, сделанные экспертом за несколько дней до появления в моей квартире якобы пострадавшей?

— Но потом этот судмедэксперт заявил, что просто оговорился и потому назвал другое число…

— Вот именно, ПОТОМ… Вы сами-то верите в то, что сейчас говорите?

— Мое мнение сейчас НЕ ВАЖНО для отправления Правосудия, важно то, какой ответ вы получите на свою кассационную жалобу…

— Ваше мнение ВАЖНО для меня! — упрямо заявил я. — И даю слово, что на ваше мнение я никогда не буду ссылаться в обращении к надзорным инстанциям…

— Не знаю, что даст вам моё мнение… — Прокурор пожал плечами, подумал немного, потом громко сказал, а в это время что-то писал на листочке: — Вы знаете, доказательная база под вашим делом настолько прочна, что ни один юрист не сможет её опровергнуть… — Чуть помедлив, он протянул мне листок, на котором я прочитал следующее:

«Своей рукописью вы вызвали раздражение у тех, кто во что бы то ни стало хочет утаить то, о чём вы пишете. Вы что, не знали, чем это может кончиться для вас?»

Я понял, что Прокурор боится подслушивающих устройств, а потому решил ему подыграть — вслух говорил одно, а на листочке писал другое.

— О судмедэксперте я уже и писал, и говорил, как и о том странном поведении якобы пострадавшей после якобы насилия: она спокойно отправилась домой, приняла душ, дождалась мужа, и только после того, как рассказала ему историю якобы изнасилования, они вдвоём приняли решение идти в милицию. Не кажется ли вам, что всё это шито белыми нитками и не выдерживает никакой критики? — закончил я мысль и протянул ему свою запись:

«Я не думал, что история, выдуманная мною, может оказаться настолько опасной для системы, что меня решат обязательно изолировать…»

— Вполне возможно, что так и выглядит со стороны… — Прокурор сказал несколько фраз ни о чем, после чего снова протянул мне очередную свою запись:

«Людей СИСТЕМА сажала и за меньшие проступки…»

Прокурор глубоко вздохнул с явным сожалением в глазах.

«Как говорится, не ссы против ветра?.. Так, что ли?» — зло, усмехнувшись, написал я.

«Вот именно!» — ответил он.

Дальше я пространно говорил о том, что нужно любить друг друга, верить своим близким и так далее и тому подобное, а сам написал следующее:

«А я верю, что система, которая ломает свой народ только за то, что кто-то высказывает вслух свои мысли, рано или поздно разрушит сама себя…»

— Вполне возможно, — согласно кивнул Прокурор и тут же осёкся. — Вполне возможно, что вы говорите правильные вещи, — вывернулся он, а на листке написал:

«А пока этого не произошло, примите мой совет: не стоит подрывать себе здоровье, а то вы не сможете узнать, правы вы или нет! Постарайтесь выжить! Своей смертью вы ничего не добьётесь, а будете живы, сохраните себе здоровье — и вы сможете продолжать добиваться вашей правды и дальше. Я знаю, что завтра вы получите отрицательный ответ на свою кассационную жалобу и завтра же вас отправят на Красную Пресню. Будьте там внимательнее, если хотите выжить… Так чтоудачи вам!»

После того как я прочитал его последнее послание, он подхватил листочки, взял из пачки сигарету, сунул её в рот, вероятно, для того, чтобы оправдать использование зажигалки. Прикурил, затем поджёг в пепельнице свои и мои записи, дождался, пока они сгорят, тщательно размешал пепел, высыпал его на чистый листочек, свернул его и сунул себе в карман…

Чего никак не ожидал, но разговор с Прокурором доставил мне истинное удовольствие, и на душе стало удивительно спокойно. Интересно, что Прокурор имел в виду, предупреждая, что я должен быть внимательнее? Во всяком случае, я всерьёз отнёсся к его предупреждению, и, как показало время, не напрасно…

Забегая вперед, замечу, что, освободившись, я провёл собственное расследование и даже побывал в Суде, где полистал своё дело. До какого же цинизма дошло в то время советское правосудие, что ни одна инстанция не обратила внимания на вывод проведённой судебно-медицинской экспертизы. Этот документ был подготовлен за несколько дней до моего ареста!!! Вероятно, что-то помешало моему аресту в тот день, и его перенесли на поздний срок. Переделывать документ судебно-медицинской экспертизы не хотелось, а может, что скорее всего, ошибку не заметили и пришили к делу.

Вот такое было наше советское «правосудие»…

Почему-то припомнился анекдот:

«Выходят два наркомана на балкон покурить. Один вдруг восклицает:

— Какое лето!

— Ты чего, братишка, сбрендил? — замечает другой. — Какое лето? Смотри, снег идёт, сугробы, мороз минус двадцать…

— Вот такое фуёвое лето, — качает головой первый…»

Глава 14

И снова пересылки да пересылки

Что же делать, если обманула

Та мечта, как всякая мечта.

И что жизнь безжалостно стегнула

Грубою верёвкою кнута…

Сединою волос серебрится,

Передо мною снова часовой,

Снова предо мною ТА граница,

Грозно прозывается тюрьмой!..

Прокурор оказался прав на все сто: на следующий день, около двенадцати часов дня, мне вручили ответ на кассационную жалобу, а в пять часов вечера я уже оказался в Краснопресненской тюрьме, на так называемой «пересылке». К счастью, благодаря Главврачу бутырской больнички мне оставили костыль, а то было бы совсем грустно.

Сыграл ли свою роль костыль или запись в медицинской карте, но меня кинули к «хроникам». Я уже говорил, что «хроники» — это больные, нуждающиеся в постоянном наблюдении врачей и получении лекарств, а также дополнительном питании по состоянию здоровья: это может быть и язва желудка или двенадцатиперстной кишки, и гипертония, и цирроз печени, и туберкулёз, и ещё добрый десяток хронических заболеваний. Судя по всему, у меня обнаружили гипертонию.

Особых происшествий за два с половиной месяца нахождения в Краснопресненской тюрьме не произошло, но о двух неординарных случаях (вероятно, именно о них предупреждал Прокурор] всё-таки поведаю…

В камере «хроников» провёл почти месяц. Постепенно восстановился иссохший от голода желудок, перестало жечь при мочеиспускании, мутная моча очистилась. В камере были одиннадцать человек, шестеро из них нетранспортабельны, за ними нужно было постоянно выносить «утки». Обычно этим занимались санитары, оставленные для этой малоприятной работы зэки с небольшими сроками, но они настолько оборзели, что по нескольку часов даже не заходили в камеру.

Вонь становилась столь нетерпимой, что некоторые из ходячих больных, не выдержав испытаний, сами выливали эти испражнения в унитаз. Любые попытки заставить санитаров выполнять свои обязанности заканчивались тем, что «наглая» камера-палата попадала в «чёрный список», а это означало, что при раздаче обеда такая камера всякий раз оказывалась последней и пища доставалась холодной.

Помнится, нас довели до такого состояния, что кто-то не выдержал и моим костылем отметелил нашего санитара так, что поломал ему руку и тройку рёбер…

Менты разбираться не стали.

— Чей костыль? Доценко? Снять с довольствия хроников и перевести в камеру общего режима…

Когда за мною пришли, кто-то из сочувствующих мне сокамерников поинтересовался у вертухая:

— В какую хату Режиссёра переводят?

— В нормальную, — безразлично ответил тот.

Однако один из рядом стоящих «хроников» успел заглянуть в его список.

— Ну, Режиссёр, держись: это «пресс-хата» — шепнул он мне на прощание.

Что за «пресс-хата» и чем она мне грозит, я спросить не сумел, но, судя по его откровенно испуганной физиономии, понял: ничего хорошего там не будет!

Поскольку я не мог передвигаться без костыля, один из сопровождавших меня вертухаев нёс мою постель, матрас и подушку, а за моими плечами болтался вещмешок.

Камера, куда меня доставили, была небольшой, на четверых, и к моему приходу в ней уже находились четверо: двухъярусная шконка у правой стены и вторая двухъярусная — у левой. На первом ярусе правой, облокотившись на стену, сидел мужчина лет сорока, всю его щёку пересекал рваный глубокий шрам, оставленный, скорее всего, осколком бутылочного стекла. На втором ярусе возлежал худощавый парень лет двадцати пяти. Нервно оскалившись при виде меня, он сверкнул жёлтой фиксой.

На первом ярусе левой шконки располагался здоровенный бугай с накачанными бицепсами, на вид лет тридцати. Кстати, он был единственным, кто взглянул в мою сторону с некоторым вниманием. Над ним лежал самый молодой парень не старше двадцати лет, невысокого роста. Почему-то он постоянно причмокивал, и это доставало его мощного соседа — пару раз тот тыкал ногой снизу, давая понять, что ему надоело причмокивание. Парень затихал минут на пятнадцать, но забывался и снова продолжал заниматься своим «любимым» делом.

Спального места для меня не было, и вертухай бросил постель на пол у стены.

Между шконками у самого окна с намордником, в щели которого можно было увидеть кусочек неба, стоял железный стол с приваренными к нему скамейками. У входа слева — «дальняк» с бронзовым краном над унитазом. Справа своеобразный коридор для «прогулок».

— Привет, братва! — как можно дружелюбнее произнёс я, входя в камеру.

Однако никто из сидящих в хате не отозвался, а трое бросили в мою сторону угрюмые взгляды. И, как я уже заметил ранее, здоровяк взглянул на меня с некоторым интересом. К описываемому времени маме удалось передать для меня вещевую «дачку». Там было всё необходимое для жизни «за колючей проволокой», от кожаных сапог, телогрейки и шапки-ушанки до нижнего белья, мыла, пасты и тетрадей с конвертами для писем. В общем, походный мешок-рюкзак, сооружённый из матрасовки, выглядел довольно внушительно. Для удобства, поскольку всё ещё ходил с костылем, к самодельному рюкзаку были пришиты лямки, и его можно было носить на плечах.

«За колючей проволокой» нет места жалости, и то, что в камеру, заполненную под завязку, вкинули человека с костылём, никого не удивило, никто даже не попытался проявить ко мне хотя бы какое-то сочувствие, которого, если быть честным, я и не рассчитывал получить.

Бросив мешок справа от входа рядом со своим матрацем, я постучал костылём в кормушку.

— Ну, чего надо? — тут же отозвался скрипучий голос вертухая в откинутую кормушку.

— Или веди в камеру, где есть свободная шконка, или неси «вертолёт», — с трудом сдерживаясь от того, чтобы не матюгнуться, ответил я.

— Тебе какой «вертолёт», двуспальный или… — попытался сострить тот.

— Если свои штаны снимешь, то можно и двуспальный, — зло оборвал я, чтобы сразу поставить на место незадачливого шутника.

— Что, борзый такой или давно не били?

— Слушай, мент, есть «положняк», по которому ты обязан предоставить зэку, во-первых, спальное место и, во-вторых, давать вовремя пайку, вот и выполняй то, что должен, а нет — зови сюда корпусного!

Если вертухай попытался бы ещё как-нибудь подколоть меня, то я точно засветил бы ему костылем, но, видно, он почувствовал мою готовность к любой дерзости и не захотел испытывать судьбу. Послышался лязг замка, и в камеру засунули деревянный лежак. Устроив лежак у стены, я раскатал на нём матрац, в голове расположил рюкзак, на него — хлипкую подушку. Костыль положил рядом на пол у стены, после чего осторожно присел и устало прислонился спиной к стене.

Мои сокамерники вели беседу между собой так, словно меня в камере не было и в помине.

— Прикинь, Серый, какой тяжёлый баул ввалился к нам в хату, наверняка в нём есть чем поживиться! — плотоядно усмехнулся самый молодой из четвёрки: видно, он был не только молодой, но наглый и борзый.

— Ага, повезло нам, — подхватил Серый, сверкнув золотой фиксой. — А то на этап скоро, а у меня даже рваной телаги нет!

— Когда щупать начнём? Может, сейчас? — громко заявил мужик с рваным шрамом на щеке.

— Зачем торопиться: вдруг этот инвалид шуметь начнёт? — спокойно возразил Серый. — Когда его сон сморит, тогда и выпотрошим…

— И то правда, — делано зевнул тот, что со шрамом.

Четвёртый, самый здоровый из них, мужчина лет тридцати, не произнёс ни единого слова, но почему-то снова и очень внимательно уставился на меня и несколько минут смотрел, словно изучая.

Понимая, что этот «базар» представлял собой психологическую обработку, целью которой было сломать меня заранее, я не сомневался, что приятели явно настроены всерьёз и ночью наверняка перейдут к «боевым действиям». Мысленно я порадовался, что как следует отоспался в камере хроников и сейчас могу спокойно продержаться до утра.

Честно говоря, ощущение было жутковатым: перед тобой четыре пары злобных глаз-щёлок, которые с огромным нетерпением ждут команды «фас!», чтобы наброситься на тебя и раздербанить твой вещмешок. Мама с таким трудом собрала для меня все эти вещи, а эти подонки хотят их отобрать. Нет, не бывать этому! Жаль, конечно, что не работают нога и рука, но так просто подонкам не удастся поживиться моими вещами!

Не помню, сколько прошло времени — час, два или больше, — но мне надоела эта хренотень, игра в «гляделки», и я задумал ускорить события: пусть будет «или — или». Сделал вид, что сломался, опустил голову на колени лицом вниз, а сам внимательно посматривал на никелированную поверхность колпачка от механической бритвы, которую держал под коленом, чтобы быть во всеоружии, если мои недруги перейдут к активным действиям.

Ждать долго не пришлось: вскоре Серый, приоткрыв глаза, зафиксировал мою неподвижность и, очевидно сделав вывод, что «объект» наконец-то заснул, потормошил лежащего над ним мужика со шрамом. Тот открыл глаза и, не мешкая, спустился к Серому на кровать. Я понял, что через несколько секунд они приступят к активным действиям, и незаметно обхватил свободной рукой своё единственное оружие — деревянный костыль.

Интуиция не подвела: Серый сунул руку под подушку, вытащил заточку, сделанную из ложки, и приятели, стараясь не шуметь, направились ко мне.

В голове промелькнуло: почему они не разбудили остальных своих приятелей? Но оказалось, что третий парень, самый молодой и дерзкий, тоже не спал, и едва двое направились в мою сторону, тут же соскочил со второго яруса и присоединился к ним.

Во мне не было страха, но отнюдь не из-за самоуверенности — просто надоело бояться, да и разозлили они меня так, что злость отодвинула страх в самый дальний уголок сознания. Сконцентрировав злость, оценил ситуацию: у противника численный перевес — трое, а то и четверо на одного, да ещё с заточкой. Я — один, да ещё калека. Правда, имею некоторое преимущество: они не ожидают, что я готов к сопротивлению, это, во-первых, а во-вторых, я тоже не с пустыми руками — вооружён костылём.

Первым нужно вырубать того, что с заточкой, и, едва тройка оказалась рядом, я с силой взмахнул костылем. К счастью, попал точно по руке, в которой Серый держал заточку. От дикой боли — как выяснилось позже, я сломал ему запястье, — Серый выронил заточку, обхватил раненую руку и громко завыл. Не обращая внимания на его вопль, я резко опустил костыль на того, что со шрамом. Удар пришёлся в ключицу. Вскрик и грязный мат дали понять, что я остался один на один с самым молодым.

— А тебе что сломать, мразь? — закричал я, ухватив его за ворот куртки и замахнувшись в третий раз своим единственным оружием инвалида.

— Не нужно, земляк, мы ж просто пошутить хотели! — взмолился тот.

— Пошутить? А это инструмент вашей шутки? — С трудом дотянувшись, я поднял с пола заточку из ложки и приставил ему к горлу.

— Остановись, земляк! Прошу, не надо! — испуганно заверещал парень. — Не виноват я!

В этот момент я заметил, как с нижнего яруса поднялся тот самый здоровяк из четвёрки сидельцев в камере.

Как раз он и «присматривался» ко мне…

— Сиди, а то твой шутник приятель через дырку в горле дышать начнет! — Я настолько разозлился, что мне было уже всё равно, я действительно был готов воткнуть заточенную ложку в горло этой мрази.

— Он не мой приятель, — спокойно заметил здоровяк. — Если заслужил, режь его! Слушай, твоё погоняло, случаем, не Режиссёр? — спросил он.

— Режиссёр, и что? — всё ещё не остыв от злости, буркнул я, хотя и услышал в голосе бугая некую заинтересованность.

Тут пришёл в себя мужик со шрамом и попытался ухватиться за костыль, что ему удалось — он не только выхватил его у меня, но даже замахнулся им.

— Брось, а то зарежу его! — истошным голосом завопил я, понимая, что стоит ему ударить меня костылём, и моё существование на земле может завершиться.

Трудно сказать, чем бы всё закончилось, если бы здоровяк неожиданно не встал на мою сторону: в самый последний миг он перехватил костыль, готовый опуститься на мою голову, и легко вырвал его из рук мужика со шрамом.

— Я же предупреждал вас, что нужно сначала выяснить, кого вам менты предложили «лохматить», а вы не послушались. Помнишь, что говорил Рыжий о базаре Бриллианта про Режиссёра? Вы что, хотите, чтобы нас всех на перо поставили?

— А «Старший Кум»? — невольно проговорился Серый. — Ты что, Кабан, он же нас с говном сожрёт!

— Не сожрёт — подавится, а идти против «Вора в законе» — всё равно что самому себе удавку на шею накинуть!

Я едва не рассмеялся, услышав его погоняло. Кабан — это прозвище действительно как нельзя лучше подходило этому здоровому бугаю.

— Так на чём же мы остановимся? — недовольно процедил я сквозь зубы, продолжая держать заточенную ложку у горла наглого парня.

— Эти получили своё, — кивнул Кабан в сторону Серого и мужика со шрамом: один поддерживал распухшую руку, рука второго висела плетью вдоль туловища. — Так что пусть долбятся в кормушку и вызывают врача. — Он повернулся к ним и угрожающе заявил: — Скажете, что решили порезвиться и неудачно упали, понятно?

— Да кто нам поверит? — попытался возразить Серый, но Кабан его резко оборвал:

— А ты скажи так, чтобы поверили, понял? Не дай бог, потащат за вас меня или Режиссёра, сам ноги вам поломаю! Понял, Серый? — Он говорил столь недвусмысленно, что оба синхронно закивали.

— Всё, Кабан, будет нормалёк! — проговорил мужик со шрамом, потом повернулся ко мне: — Не держи на нас зла, земляк, в непонятке оказались по собственной глупости…

— А тебе, Режиссёр, нужно в другую «хату» перевестись отсюда: их выдернут, других вкинут, менты не оставят тебя в покое. Зуб у них на тебя… Это же…

— «Пресс-хата»? Знаю, братва предупредила, — заметил я и оттолкнул парня. — Вали отсюда!

— Так что же ты сразу не объявился? — удивился Кабан.

— А вы мне слово дали? Сразу буром попёрли, я и подумал, что горбатых только лопатой можно выправлять…

Потерпевшие переглянулись, хотели что-то возразить, но снова вмешался Кабан:

— Режиссёр правильно говорит: в следующий раз сначала мозги будете подключать…

Не знаю, что говорили ментам потерпевшие, но никого не дёргали на допросы, а на следующий день пришёл корпусной и самолично отвёл меня в общаковую камеру, в которой тоже произошёл конфликт, но он был связан уже не с ментовскими прокладками, а с игровым беспределом, царящим в той хате.

Камера была средней, человек на двадцать, и за ней закрепилось устойчивое звание: «хата — проходной двор». Дело в том, что в этой камере никто, если не считать четырёх старожилов, не задерживались более двух-трёх недель. Старожилы находились здесь более двух месяцев и объединились в одну «семью». Каждый из них ждал ответа на свою кассационную жалобу из Верховного суда СССР. А оттуда, как правило, ответа приходилось дожидаться по полгода, а иногда и более.

Именно с этими четырьмя старожилами у меня и произошло столкновение. Они, объединившись в «семью», держали мазу в камере, остальные не успевали скучковаться и скоро уходили на этап. А эта «семья» так обнаглела, что в буквальном смысле вчистую обирала всех прибывающих в хату зэков.

Система была отработана до мелочей: появляется какой-нибудь новичок с увесистым мешком, и к нему тут же устремляется один из «семьи» старожилов. В его задачу входило пригреть новичка, втереться в доверие, а потом как бы невзначай уговорить сыграть во что-нибудь — в карты, в шахматы или какую другую игру. Постепенно втягивая ничего не подозревающего в игру и всё поднимая и поднимая ставки, раздевали новичка, как говорится, догола.

Увидев на моих плечах внушительный мешок, попытались проделать то же самое и со мною. Но, на моё счастье, в камере оказался Василий, с кем мне довелось попариться в одной из бутырских «хат» во время следствия, когда меня едва не каждый день избивали «Весёлые мальчики». Он сочувственно отнёсся ко мне — помогал добираться до шконки, приносил еду.

Вначале, заметив явный интерес ко мне «семьи», Василий не показал, что мы знакомы, но, улучив момент, шепнул мне на ухо:

— Будь осторожен: пригреют, а потом разденут как липку!

— По беспределу? — удивился я.

— И да, и нет… выиграют всё… — Хотел ещё что-то добавить, но ко мне подошёл незнакомец, и Василий сделал вид, что занят собственными мыслями.

Подошедший парень, назвавшийся Костей-Интеллигентом, действительно проявил ко мне такое внимание, словно встретил старого друга. И место-то нашёл удобнее, и посетовал на мою инвалидность, и угостил печеньем: роскошь для мест не столь отдалённых. Короче говоря, отец родной, да и только. Я молча принимал эти знаки внимания, но старался не терять бдительности.

Сразу же после обеда, во время которого мой новый «приятель» пригласил в свою компанию и угостил ноготком чеснока — тоже удивительная щедрость для первого знакомства, — Костя-Интеллигент познакомил с членами «семьи»: Юрий-Сынок, Пашка-Сутулый и Лёха-Голова. Последний, насколько я понял, не только верховодил в «семье», но и был главным специалистом во всех играх. Поговорив о том-сём, Костя-Интеллигент предложил скоротать время за игрой в карты…

Мои мысли

Воспоминания, байки, книги, шашки, шахматы, домино. Иногда и карты — самые верные «друзья» зэков. Неизменные средства борьбы с тюремной тоской. Кто отказывается от всего этого и захочет держаться в камере особняком, тому лучше вздёрнуться, потому что ржавчина тоски источит душу отшельника, сведёт его сума…

Правда, этими средствами тоску можно обмануть только днём. А ночью она берёт свое: огромным невидимым чудищем наваливается на тюрьму, растекается, расползается по камерам, стискивает арестантов в тесных своих объятиях, и они задыхаются, мечутся в кошмарах на жёстких нарах, и поминутно то здесь, то там слышатся жалобные вскрики, стоны и странный бессвязный бред…

Не отступает «чудище» и от меня — я борюсь с кошмарами, отгоняю «чудище» прочь, но оно вновь и вновь возвращается ко мне через тысячу щелей и трясёт, треплет меня, валяет, как шерсть для валенок…

Так тащит и волочит меня время — день за днём, ночь за ночью… Пли это я волочу его? Переплетаясь, как два безжалостных противника, сцепившись, как два зверя, пытаясь, пожрать друг друга, мы падаем и летим с обрыва в пропасть…

Январь, 1984 год.

— В карты играть не люблю! — сразу заявил я, перехватив настороженный взгляд Василия.

— Не любишь так не любишь, — пожал плечами Костя, а Лёха-Голова как бы между прочим поинтересовался:

— А во что любишь?

Снова промелькнул нахмуренно-предупреждающий взгляд моего старого знакомого.

— Так, иногда в охотку не прочь в шахматы поиграть, — как бы лениво ответил я.

Я действительно неплохо играю в шахматы и однажды даже выиграл, правда, только первую партию, у довольно известного советского шахматиста, чем ввёл того в настоящий шок. Во всяком случае, он был так удивлён неожиданным матом, что несколько минут смотрел на фигуры, пытаясь отыскать в моих действиях какой-то подвох, подобный тому «ходу», что сделал Остап Бендер, стянувший с доски ладью соперника, в небезызвестной вечной книге.

— Может, со мной сыграешь партийку-другую? — ненавязчиво поинтересовался Лёха-Голова.

— Отчего не сыграть? Давай попробуем, — согласился я, несмотря на то что Василий отчаянно замахал головой.

— Вот и отлично! — с трудом скрывая радость, проговорил Лёха-Голова.

Костя-Интеллигент тут же принёс шахматы, зажал за спиной две пешки:

— Кто будет отгадывать?

— Пусть отгадывает наш новый приятель, — предложил Лёха-Голова.

Я стукнул по правой руке: чёрные!

— Мне везёт, — улыбнулся мой соперник.

— А мне никогда не везёт! — сообщил я.

— Может, ради остроты «под интерес» сыграем? — небрежно предложил Лёха-Голова.

И вновь я перехватил предупреждающий взгляд Василия.

— А на что ты предлагаешь играть? — лениво спросил я.

— Партия — полпачки сигарет или равноценная замена!

— Согласен, но при одном условии…

— Каком? — насторожился мой соперник.

— Число партий ограничить десятью!

— Согласен! — Соперник явно ожидал чего-то более существенного.

— А теперь в связи с тем, что играем «под интерес», обговорим правила.

— Правила? — Он явно удивился. — Они ж единые!

— Единые — на международных турнирах, а «за колючкой» — у каждого свои!

— Согласен! Без проблем! — У Лёхи-Головы было отличное настроение, и он был готов на всё.

— Во-первых, дотронулся до фигуры — обязан ею и ходить, никаких «поправляю»!

— А если ею ходить некуда?

— Тогда ход переходит к противнику!

— Круто! — Он покачал головой, но тут же добавил: — Согласен…

— Ход считается сделанным, если играющий оторвал от фигуры руку!

— Нет возражений…

— При троекратном повторении хода одной и той же фигурой — ничья!

— Логично! — чуть подумав, ответил Лёха-Голова.

— Пешка, добравшаяся до последнего поля, может превратиться в любую фигуру, даже в пешку!

— Естественно! — Он начал чуть нервничать. — Это всё?

— Нельзя производить рокировку, если одно из полей между ладьей и королём пробивается фигурой противника!

— Как дважды два… Всё?

— Угроза ферзю не объявляется!

— Естественно! — Он явно начал терять терпение.

— При необъявленном шахе правило «взялся за фигуру — обязан ею ходить» утрачивает свою силу.

— Как это?

— Допустим, я напал на твоего короля, но об этом тебе не сказал и ты взялся за фигуру, которая не может защитить твоего короля ни при каком условии, в этом случае ты обязан вернуть фигуру назад и сделать ход, который исправит положение твоего короля…

— Нет возражений… Это всё?

— Патовая ситуация является ничьёй!

— Всё?

— По правилам — всё!

— А что ещё?

— Договоримся заранее, что заменяет полпачки сигарет: по цене на воле или по цене за колючкой?

— Резонно! — кивнул тот. — Пачка сигарет — пять рублей, отсюда и отталкиваемся! Согласен?

— Согласен! Твой ход!

Честно говоря, я и не представлял, что моя дотошность не просто выведет его из себя, но и заставит так нервничать, что он даже скрывать этого не сможет. Я обговаривал каждый пункт условий игры потому, что отлично знал законы криминального мира, когда любой неоговорённый пункт может превратиться в лазейку, для того чтобы перевернуть всё с ног на голову и доказать, что ты проиграл. Главное, что я обговорил — это число партий. Дело в том, что довольно часто, когда противник явно сильнее, более слабому достаточно каждый свой проигрыш увеличивать в следующей партии вдвое. Рано или поздно от усталости или по случайному недосмотру сильный противник допустит ошибку и моментально не только проиграет свой выигрыш вчистую, но и сам будет должен столько же.

Обговорив число партий, я рисковал только пятью пачками сигарет, при условии, конечно, если я не пойду на повышение цены каждой партии. А для такого шага необходимо было знать возможности соперника, и потому первую партию я нарочно играл намного ниже своих возможностей, во-первых, чтобы усыпить бдительность противника, во-вторых, чтобы определить его силу как шахматиста.

Я сразу понял, что Лёха-Голова играет гораздо сильнее среднего игрока, то есть примерно на уровне второго разряда, что позволяет ему выигрывать даже у крепких любителей. Заметил я и его слабую сторону как игрока: Лёха-Голова был весьма самолюбивым человеком и любой промах со своей стороны воспринимал как настоящую трагедию, а над любой ошибкой противника открыто смеялся тому в лицо.

В первой партии я сознательно сделал несколько ошибок с тем, чтобы мой противник привык к тому, что я МОГУ ошибаться. Причём для вящей убедительности я, сделав неверный ход, картинно закатывал глаза и морщился, словно от боли. Изображал скорбь для того, чтобы противник не пропустил мою ошибку и привык к тому, что при появлении у меня мимики «отчаяния» у него обязательно зарождается ощущение близкой победы. Таким образом, я использовал достижения великого Павлова, который доказал на собаке, что у живого существа можно выработать условный рефлекс.

Партия тянулась довольно долго, и в конце концов я проиграл.

— Расчёт сразу или в конце матча? — спросил я, потянувшись к своему мешку.

— Конечно в конце! — самодовольно усмехнулся Лёха-Голова. — Чего тебе каждый раз в баул нырять… — Он подмигнул своим «семейникам». — Так и устать можешь!

— Как скажешь. Одну победу ты имеешь.

— Лиха беда начало! — Он противно хихикнул.

— Да, ты сильно играешь в шахматы, — согласно кивнул я, подливая масла в огонь его тщеславия.

— Может, повысим ставку? — безразлично предложил он.

— Неужели вдвое? — не очень уверенно произнёс я.

— Да хоть вчетверо! — Его просто распирало от собственной значительности.

— То есть червонец — партия?! — с некоторым испугом воскликнул я, отлично зная, что мой тщеславный соперник уже не возьмёт свои слова назад.

— Что, слабо?

— Ну почему же, рискну! — Сделав небольшую паузу, словно прикидывая мысленно, смогу ли рассчитаться, я, будто от отчаяния, решительно взмахнул рукой.

— Все слышали? Червонец — партия! — самодовольно подытожил Лёха-Голова…

По тем временам десять рублей были хорошие деньги: достаточно сказать, что по закону заключённому на зоне разрешалось отовариваться в ларьке лишь на пять рублей в месяц. Конечно, имелись и так называемые поощрительные: два рубля мог добавить «Старший Кум» за «ментовскую» нарукавную повязку — так называемые «козлиные», два рубля мог добавить «Хозяин» за перевыполнение плана на работе, и два рубля мог добавить Замполит за участие в общественной жизни колонии. То есть максимум, на который мог отовариться зэк в ларьке «за колючей проволокой», — одиннадцать рублей в месяц…

Надеюсь, понятно, почему едва ли не вся камера подтянулась к нашему уголку: как мне потом сказал Василий, здесь впервые играли в шахматы со столь высокой ставкой.

Вторую партию я специально затянул настолько, что когда Лёха Голова получил вымученный мат, он воскликнул:

— Измором меня взял! — И оглядел членов своей «семьи», те дружно его поддержали.

— Точно, совсем замучил тебя, братан, — процедил один.

— Надо было время обговорить, — заметил второй.

— Ничего, в следующей отыграешься, — обнадежил третий.

— Пять рубликов с тебя, — напомнил я сопернику.

— Да, согласен! Хожу! — недовольно бросил тот, игравший на этот раз белыми.

Не буду утомлять подробностями, только сообщу, что все остальные партии я выиграл. Более того, при счёте шесть — один, Леха-Голова неожиданно предложил повысить ставку в три раза, то есть цена партии поднялась до тридцати рублей!!! Не знаю, на что рассчитывал мой соперник, на случай или на мою ошибку, но ни того ни другого не произошло, и в результате Лёха-Голова проиграл сто сорок рублей!..

Но ТАМ, то есть в местах лишения свободы, важно не только выиграть, но и получить выигрыш без особых последствий для выигравшего. Впервые наткнувшись на игрока, оказавшегося сильнее их главаря, «семья» попыталась отыскать лазейку, чтобы не платить. И одним из аргументов, выдвинутых, кстати, Костей-Интеллигентом, услышав который я с трудом удержался от смеха, было подозрение в том, что я наверняка обладаю разрядом по шахматам.

Хотел было уже ответить с юмором, но тут за меня вступился Василий:

— А мы не слышали, чтобы в оговорённых вами правилах, да и просто в шахматных правилах был пункт о том, что разрядник не имеет права участвовать в каких-либо играх за тюремной решёткой… — В его тоне чувствовалась явная усмешка. — Создаётся такое впечатление, что вы, земляки, хотите заныкать свой проигрыш…

— Ага, как выигрываете, так плати сразу, а как проигрыш отдавать, так не очень хочется, — подхватил один из тех, кто просадил им почти всё, что имел, а потому не скрывал своей неприязни к «семейке».

— Игровые долги — дело святое, — вынужденно заметил Лёха-Голова. — Не возражаешь, если получишь выигрыш в разных видах?

— А именно? — Мне захотелось уточнений.

— Часть — сигаретами, часть — продуктами, часть — деньгами!

— Никаких возражений! — ухмыльнулся я, довольный, что всё закончилось благополучно.

В итоге я получил шесть пачек сигарет, семьдесят пять рублей деньгами (три купюры по двадцать пять рублей], остальную сумму — тридцать пять рублей — мне отдали колбасой, маслом, луком, чесноком и пряниками. Короче говоря, я устроил пир, на который пригласил всех своих болельщиков, которые долго потом говорили о том, что я оказался единственным игроком, обыгравшим эту «семейку» грабителей с большой дороги…

На всякий случай, чтобы деньги не отобрали во время шмонов, я решил воспользоваться толстой, в девяносто шесть страниц, тетрадью. Помните, были тогда такие с дерматиновой обложкой, стоимостью сорок копеек? По одной двадцатипятирублевой купюре я вклеил в каждую обложку, а третью, свернув в тонкую трубочку, загнал в корешок тетради. Я специально рассредоточил их по разным местам, чтобы в случае обнаружения при шмоне одной купюры сохранить остальные…

Ничего более интересного и существенного в пересыльной Краснопресненской тюрьме со мной не случилось, а потому перейду к тому дню, когда меня отправили этапом, снабдив кульком солёной кильки и двумя кирпичами чёрного хлеба: по количеству хлеба можно было вычислить, что до места назначения добираться не менее двух суток…

Дорога была на редкость спокойная, и обошлось без длительных и весьма утомительных остановок на перегонах. Как говорится, нашему составу везде давали зелёный свет. Да и конвой оказался подмосковным, вполне дружелюбным и нормально относящимся к своим основным обязанностям во время следования по железной дороге: не создавал проблем с водой, кипятком и не ленился водить на «дальняк». Про такой конвой зэки говорят: раз не запомнилась дорога, значит, конвой был нормальный.

Уже через пять-шесть часов после начала пути нам стало известно, что конечный путь следования нашего «столыпинского вагона» — степи Оренбурга. По пути в разных городах с нашего спецвагона сняли довольно много «пассажиров» по несчастью. Только в моём «купе» из восемнадцати человек остались восемь.

Информация об Оренбурге оказалась не совсем точной. Когда состав остановился в Оренбурге, нас, как ни странно, не стали высаживать, а спецвагон, подцепив к другому составу, отправили дальше. Как выяснилось, конечным пунктом был Орск.

Едва просочился слух об Орске, как кто-то из бывалых зэков, с совсем седой головой, несмотря на то что ему было немногим более сорока лет, догадливо произнёс:

— Рубль за сто даю: на «пятёрку» нас везут!

— Так «пятёрка» же не в Орске, — тут же возразил другой зэк.

— А разве я говорил, что она в Орске? «Пятёрка» под Новотроицком стоит…

— И что это за «командировка»? — поинтересовался кто-то.

— Что сказать… я был на ней более четырёх лет назад, — задумчиво проговорил седой. — «Сучьей» не назовёшь, хотя, должен сказать, козлиной породы там предостаточно, да и Воров на ней особо не жалуют… вернее, не жаловали. Как сейчас, не знаю. Если подполковник Буш всё ещё там, то держи ухо востро — то ещё говно…

— А кто он?

— Подполковник-то? «Старший Кум» «пятёрки»… Интриган, каких мало сыщешь… А «Хозяин» там и вообще полный придурок! Полковник Степанцов! Небольшого роста и очень сволочной. На небрежности в одежде или на тапочках пунктик точно заработал, совсем шизанулся! Прикинь, увидит кого в тапочках, считай, что тот ШИЗО заработал. Все об этом знают и стараются ему не попадаться на глаза в тапочках, а если случается, то руки в ноги и бежать. Тогда этот Степанцов бежит за ним до тех пор, пока не поймает или пока тот не скроется в какой-нибудь «локалке». Бежит и орёт во всю глотку: «Стой, мать твою, хуже будет! Поймаю — пятнадцать суток, сам остановишься — пять получишь!» Не пришита пуговица — пять-семь суток, оторвана бирка или пидорка не по форме — десять суток! А иногда, в плохом настроении, может ни с балды прицепиться: «Что-то рожа твоя мне знакома… Не ты ли дня три назад убегал от меня? Нет? Всё равно пять суток получи — чист перед администрацией только я! Понял? Вали в ШИЗО!..»

— А зам по режиму? Тоже злобствует? — спросил кто-то.

— Зам по режиму со «Старшим Кумом» на Вась-Вась общаются, точно не помню, но они вроде бы какие-то родственники, а потому «режимник» поёт то, что поёт «Старший Кум». Единственный приличный мужик на зоне — Замполит: ему по фигу мороз! Говорят, «лапу» в Москве имеет нехилую. Всегда по душам поговорит, в делюгу вникнет, коли невиновен — отмажет, нужна помощь — поможет…

Слушая этого опытного зэка, я подумал, что при таком руководстве колонии нужно держать ухо востро: наверняка они как пауки в банке. Кстати, иногда это очень здорово помогает: стравливай одного с другим и посвистывай в сторонке! Во всяком случае, Замполита я взял на заметку…

— А что на «пятёрке» за производство? — спросил молодой щербатый паренек.

— Главное — мебель: книжные шкафы, шифоньеры, двух-, трёхтумбовые письменные столы, тумбочки… Есть швейный цех: джинсы и рабочую одежду строгают. Механический цех: разнообразные заготовки деталей для комбайнов доводят до ума. Небольшой кузнечный цех и очень большое производство снарядных ящиков, а ещё сувенирка своя…

— И где лучше зарабатывают? — не унимался молодой и щербатый.

— Я бы так сказал: заработать капусту при желании и поддержке начальства можно в любом цеху, но на зоне гораздо легче заработать себе горб!

После этих слов все как-то замолчали, ушли в свои мысли. Задумался и я, пытаясь представить, чего можно ожидать на «пятёрке», много ли встречу там москвичей. Думаю, не нужно повторять, что москвичей нигде не любят: ни в армии, ни «за колючей проволокой». Почему-то существует твёрдое мнение, что москвичи, «катаясь как сыр в масле и трахая Пугачиху на крыше троллейбуса», пожизненно должны любому жителю с периферии, которые «слаще морковки» ничего в жизни не видели.

Не удержавшись, спросил:

— Зона большая?

— Более полутора тысяч было, трёхъярусные шкон-ки уже тогда начали появляться. Сейчас наверняка ещё больше нагнали…

— А москвичей при тебе много было?

— К сожалению, не могу тебя порадовать — человек пять, не более. Так что не очень-то спеши хвастаться тем, что ты москвич! — Он дружески подмигнул и тихо прошептал: — Я сам с Новокузнецкой, а говорю — с Новокузнецка… и никогда не уточняю! — Он хитро подмигнул.

— А мне по фигу, — упрямо заявил я. — Я с Зубовской площади и не собираюсь скрывать это!

— Хозяин — барин! — Бывалый пожал плечами и ушёл в свои мысли.

Должен признать, что этот зэк был прав на все сто, и всё, о чём он говорил, я испытал на собственной шкуре…

По прибытии в Орск нас пересадили в «Чёрные Мару-си» и отвезли в местную тюрьму. Орская тюрьма стала своеобразной точкой отсчёта, где закончилось моё везение. Во-первых, тюрьма оказалась пересыльной, а в таких тюрьмах почти всегда беспредел, потому что мазу держат местные. Никто не предупредил, что вновь прибывшие могут сдать основные вещи в камеру хранения, и мой мешок оказался при мне. Не успел войти в камеру, опираясь на свой костыль, как ко мне тут же подошёл здоровенный бугай с узкими бегающими глазками.

— Откуда, земляк? — спросил он.

— Из Москвы!

— Из Москвы? Делиться нужно!

— С какой стати? — недовольно нахмурился я.

— На «крытую» пацан идёт, — пояснил тот, кивнув в сторону пожилого мужика, расписанного наколками: казалось, на теле нет живого места, исключая, конечно, лицо, чтобы не было какого-нибудь рисунка или надписи.

По неписаным законам действительно, если есть возможность, каждый должен чём-то поучаствовать в снабжении того, кто отправляется на «крытку», то есть осуждён отбывать срок в тюрьме. Зная об этом, я спокойно ответил:

— Помочь «крытнику» — дело святое! — Однако на всякий случай спросил: — Надеюсь, после тебя никто ко мне нырять «за помощью» не будет?

— Да ты что, земляк, гадом буду, пусть кто попробует! — Тон его был столь недвусмысленным, что я решил поверить: мне и в голову не пришло, что он был своеобразной лакмусовой бумажкой, которой меня проверяли местные беспредельщики.

Опустился на скамейку — место для меня сразу освободили, спустил с плеч свой мешок, развязал его и стал доставать то, чем, по моему разумению, мог поделиться с «крытником». Не мудрствуя лукаво, решил ополовинить то, что имелось по паре: две пары носков, семь пачек сигарет «Столичных», три куска мыла «Красная Москва», тюбик пасты, половина батона копчёной колбасы, пару луковиц и что-то ещё, о чём уже и не помню. Короче говоря, мой вещмешок действительно уменьшился едва ли не наполовину.

— А ты не жадный, земляк! Держи пять! — Здоровяк крепко пожал мне руку и отправился в сторону «расписного».

Не успел он отойти, как ко мне подошли двое упитанных парней лет по тридцати.

— Говорят, ты не жадный, земляк, не хочешь ли ты и с нами поделиться? — сиплым голосом поинтересовался один из них.

В его тоне было столько ехидства, что я сразу понял — меня просто хотят «раздербанить».

— Я уже достаточно поделился с «крытником», остальное мне самому нужно, — недобро взглянув на подошедших, ответил я.

— Ты посмотри, Леший, парень-то борзый, или мне показалось? — продолжил тот с кривой усмешкой, обнажившей гнилые зубы.

— Да он не со зла, Сопатый, он добрый и сам всё отдаст! — Ехидно хихикнув, Леший, словно меня здесь и не было, нагло полез в мой вещмешок.

— Не трогай! — процедил я сквозь зубы.

— А то что? — Не обращая на меня внимания, Леший продолжал развязывать мой мешок.

Понимая, что дипломатические переговоры закончены, а силы явно не в мою пользу, я на секунду задумался, анализируя происходящее. Конечно, жалко было терять то, что мама с таким трудом покупала, урезая себя во всём, возможно, даже в еде, но с этим вполне можно было бы смириться — здоровье дороже, если бы не одно «но»…

Дело в том, что, спусти я этим беспредельщикам их наглость, вполне возможно, обо мне распустился бы слух, что я киксанул, испугался, и это могло здорово попортить мою дальнейшую жизнь «за колючкой». Подобного никак нельзя было допустить: моё будущее на зоне было слишком продолжительным!

В доли секунды пронеслись эти мысли, и я решился:

— А вот что! — зарычал я и со всей силы опустил костыль на его руки.

— A-а! Сопатый, он мне руку сломал! — Леший заверещал, как свинья, прижав к груди повисшую плетью руку.

— Ах ты, москвач проклятый! — взвизгнул Сопатый и неожиданно ударил меня по голове эмалированной кружкой, невесть откуда оказавшейся в его руке.

Удар был сильным и коварным — прямо в переносицу. В глазах ярко вспыхнули тысячи ярких звездочек, да ещё заныл и затылок. Оказывается, после удара кружкой я дёрнулся головой и ударился затылком о бетонную стену. И почти тут же на меня посыпались удары кулаками с разных сторон. Понимая, что нужно удержаться на скамейке, а не то просто забьют ногами, я стал размахивать своим грозным оружием. То там, то здесь раздавался вскрик, оповещавший, что и мои удары иногда достигали цели.

Показалось, что противостояние длилось долго, но наконец я потерял сознание и очнулся, когда кто-то шлепал меня по щекам. Всё ещё находясь в драчливом состоянии, я едва не продолжил защищаться, но вовремя открыл глаза — надо мною склонился узкоглазый вертухай.

— Чито случилося? — с очень сильным казахским акцентом спросил он.

— Ничего, со скамейки упал! — ответил я и инстинктивно взглянул на свой вещмешок, вокруг которого лежали истерзанные куски мыла, истоптанный рабочий костюм, телогрейка, а в мешке чуть позднее удалось обнаружить толстую тетрадь, в которой, если вы не забыли, мною были затарены (то есть спрятаны) деньги, остальное разобрали по мешкам мои противники.

— Однако смотри, читобы голова в другой раз совсем не потерялась, коды снова со скамьи падать будешь! — недобро усмехнулся казах-вертухай и вышел из камеры.

— Что, нашли с кем справиться? — громко спросил я. — С инвалидом! А ты, говнюк, что говорил? — спросил я того бугая, который подходил ко мне первым. — Да кто же ты после этого? — И тут увидел, как он прячет в свой мешок мои кожаные сапоги. — Фуфлыжник ты, вот кто!

— Чё ты сказал, кусок дерьма? — окрысился тот и двинулся на меня.

— Ага, давай подходи быстрее, я тебе зубы посчитаю! — процедил я, крепко обхватив костыль «рабочей» рукой.

Думаю, что и на этот раз получил бы я по полной программе, слишком уж здоров был этот подонок, если бы неожиданно, но спасительно для меня не распахнулась дверь камеры и внутрь не вошли двое: капитан со списком в руках и казах-вертухай.

— Внимание, зэки! Чью фамилию назову, тот выходит из камеры с вещами! — громко объявил капитан.

К счастью, я оказался в списке, но когда ковылял на своём костыле к выходу, то не удержался и бросил на всю камеру, не скрывая угрозы:

— Смотрите, земля круглая: ещё встретимся, и тогда не взыщите… Бля буду, не взыщите!..

Нас набралось более трёх десятков человек, да ещё каждый с внушительным вещмешком, а «Чёрная Мару-ся» почему-то оказалась в единственном экземпляре.

Можете себе представить, как нас напихивали в нее, если машина рассчитана на восемнадцать, от силы двадцать человек!

Не вдаваясь в излишние подробности, замечу, что по приезде на место одного пожилого мужика сразу понесли в санчасть, но опоздали — умер от сердечной недостаточности…

Вот так порой халатность какого-то человека или желание сэкономить, причём за чужой счёт, приводит к тому, что кто-то теряет свою жизнь.

Как всё пошло и противно…

Глава 15

«Москвач» и в Африке «москвач»

Свобода столько радости приносит!

Тюрьма — отбирает покой!

Но сердце поневоле счастья просит

И рвётся из груди домой…

Как ни странно, но угроза моя оказалась пророческой: одним этапом со мной выдернули и того, кого я обозвал фуфлыжником. Он держался нагло, нет-нет да и показывал мне устрашающие знаки: то проведёт ребром ладони по горлу, то пальцем в горло ткнёт, то угрожающе зубами застучит. Я понимал, что из-за моего физического состояния не смогу с ним справиться.

Поэтому, если никто из других зэков не видел этих угроз, я старался не обращать на них внимания, но если кто-то замечал, то моя реакция была вполне определенной — отвечал ему известным международным жестом типа: «А ху-ху ни хо-хо?» И это особенно его злило, но, оставшись без силовой поддержки, он явно осторожничал.

Через несколько часов нас действительно привезли на «пятёрку» и поселили на неделю в карантинный барак. Это делается для того, чтобы санчасть смогла вычленить больных открытой формой туберкулеза и поместить их в особый туберкулёзный барак, имеющийся на зоне и абсолютно изолированный от других бараков. У туберкулёзников был свой режим содержания, и никто из них не имел права выходить за пределы локального участка.

Однако эти элементарные меры предосторожности не могли наглухо перекрыть общение туберкулёзных больных и здоровых: одна кухня, одна баня, одна, извините за необходимые подробности, канализационная система. И ни для кого не было секретом, что процент заболеваемости туберкулёзом на «пятёрке» был одним из самых высоких из всех зон бывшего Советского Союза.

Завхозом карантинного барака по стечению обстоятельств оказался мой земляк по прозвищу Лиса. Он был евреем-полукровкой, довольно симпатичным внешне, черноволосым и очень дерзким по натуре парнем — мог взорваться по пустяку и наброситься даже на человека сильнее его.

Лиса был не только москвич, но к тому же до ареста проживал на улице Фрунзе, то есть в пяти минутах ходьбы от моего дома. Не знаю, поэтому или потому, что Лиса, ко всему прочему, занимался на воле концертной деятельностью, работая администратором в Москонцерте, то есть тоже тусовался в области культуры, но мы сблизились едва ли не с первой минуты знакомства.

Когда прозвучала команда «отбой» и в бараке выключили общий свет, оставив только ночную лампу, высвечивающую надпись «Отбой», висевшую над входом в барак, ко мне подошёл шнырь барака, здоровенный бугай, под два метра ростом и под сто двадцать килограммов весом.

— Доценко? — шёпотом спросил он.

— Да…

— Тебя в каптёрку вызывают.

— Кто?

— Узнаешь, — уклончиво ответил он, но не ушёл, дожидаясь, пока я не оденусь, чтобы помочь мне дойти.

Терзаясь догадками — кто мог меня вызвать после отбоя? неужели менты? — я быстро оделся, вытащил из-под кровати костыль, с помощью шныря вышел в коридор и постучал в дверь каптёрки.

— Давай входи, Режиссёр! — услышал я дружелюбный голос и открыл дверь.

В небольшой комнате, кроме стола, трёх стульев и длинного стеллажа, забитого матрасами, ничего не было. За столом сидел, как я уже сказал, довольно симпатичный черноволосый сухощавый парень лет тридцати. Его можно было принять и за грузина, и за еврея. Перед ним стояли литровая банка с чифирем и эмалированная кружка.

Увидев меня, парень встал и протянул руку:

— Входи, дружбан!

Я вошёл, а шнырь-бугай остался за дверью.

— Моё погоняло — Лиса… Привет, Режиссёр! Присаживайся, земляк, — кивнул он на стул напротив себя.

— Земляк? — Я был несколько удивлён, но присел на указанный стул, прислонив костыль к стене.

— Ты ж из Москвы?

— Из Москвы… Ты тоже?

— Ну, с самого центра! — Он подмигнул.

— И я из центра… С Зубовской площади…

— Ого, вдвойне земляки — я с улицы Фрунзе! — Лиса настолько обрадовался, что поднялся со стула, подошёл ко мне, обнял и похлопал по спине. — Да не вставай ты, Режиссёр… — кивнул он на мой костыль. — Надо же, за четыре года на «пятёрке» впервые встречаю человека, который не просто земляк, а еще живёт рядом со мной! — Он настолько расчувствовался, что полез в тумбочку, достал из неё большую плитку шоколада и протянул мне: — Угощайся, земеля! — Потом вытащил оттуда же пачку «Космоса»: — Кури!

— Спасибо… Лиса! Может, лучше по имени? — неуверенно предложил я ему.

— Серёга меня кличут, но лучше — Лиса!

— Как скажешь… К сожалению, ничем не могу тебя угостить: раздербанили меня на Орской пересылке, — виновато вздохнув, проговорил я со смущением.

— Совсем оборзели, суки! — зло выругался Лиса. — Синяки под глазами тоже они?..

— Ну… — Я глубоко вздохнул. — Если бы не отказали рука и нога, то они бы так просто не отделались… — Я поморщился.

— Запомнил кого?

— Всех запомнил, а один даже со мною этапом пришёл на «пятёрку»!

— Он в карантинке?

— Ну… Прикидываешь, эта мразь на «Муму» меня взял: подходит и говорит, мол, пацан на «крытку» идёт, нужно помочь! Святое дело… Спрашиваю: никто больше не будет ко мне нырять за «помощью»? Божится, гадом, говорит, буду… Поверил, располовинил свой мешок, отдал ему, как порядочному, половину вещей, но не успел он отойти, как ко мне ещё двое подвалили… Делись, говорят, и внаглую лезут в мешок! Я и стал их охаживать костылём. Да многовато их оказалось: ещё человек пять подвязались… — Я покачал головой, потирая бока.

— Первый — это же пробный камень; узнать, чем у тебя можно поживиться. Как его фамилия? — У Лисы зло разгорелись глаза.

— Может, я сам… когда руки-ноги окрепнут? — неуверенно предложил я Серёге.

— Зло нужно наказывать как можно быстрее. Месть — это то блюдо, которое нужно подавать горячим! — нравоучительно произнёс он. — Кстати, что у тебя с конечностями? — с неожиданной озабоченностью спросил Лиса.

Я коротко рассказал и об избиении во время следствия, и о встрече с Бриллиантом, и о насильно взятой пункции из спинного мозга.

— Вот суки позорные! А ты говоришь… — Он ненадолго задумался. — Послушай, а у тебя есть хоть какие-нибудь доказательства его участия в дербаловке? Вряд ли кто из очевидцев захочет тебя поддержать. Вот и окажется твоё слово против него…

Я вздохнул и пожал плечами: как я мог доказать, что он участвовал в том беспределе? И почти тут же мозг выдал подсказку — напомнил о сапогах!

— Есть доказательство! — воскликнул я.

— Какое?

— Мои кожаные сапоги у него!

— А он скажет, что эти сапоги получил в «дачке» или с воли с собой прихватил, — покачал головой Лиса.

— Так это же здорово! Он сам себе подпишет приговор! — снова воскликнул я.

— Не понимаю… Поясни, почему? — Лиса собрал в кучу свои густые брови.

— Дело в том, что мама, посылая мне вещевую посылку, на всякий случай, как написала в письме, чтобы не подменили кожаные сапоги на какую-нибудь подделку, на подкладочной коже голенища написала мою фамилию и год рождения, — пояснил я. — Даже письмо её сохранилось… Вряд ли этот охламон догадался осмотреть голенище…

— Слушай, а твоя мать — умная женщина! — восхищённо проговорил Лиса.

— А ты думал! Моя мама — настоящее чудо!

— Говори его фамилию!

— Багун Александр… Но ты знаешь, он здоровый бугай! — предупредил я.

— На всякое здоровое есть своё, поздоровее! — недобро усмехнулся Лиса и тут же снова задумался. — Но на всякий случай нужно подстраховаться, — как бы про себя проговорил он. — Вот что, ты посиди тут, почифири сам на сам, а я сгоняю кое к кому…

— Для подстраховки? — догадливо спросил я.

— Угадал! На местноту у многих зуб имеется, но, как говорится, «бережёного и Бог бережёт…».

— «…а не бережёного конвой стережёт»! — подхватил я.

— Вот-вот! — улыбнулся Лиса и вышел.

Прошло минут пятнадцать — двадцать, и моё сердце от чифиря ходуном вовсю заходило, когда наконец вернулся Лиса.

— Всё ништяк — Бесик поддержал, да ещё и ребятишек своих дал. Сейчас твоего барбоса сюда притащат!

— Бесик?

— Ну, «Вор в законе»! Правильный парняга! Его два месяца в зону не спускали, в БУРе держали, так такой ералаш на командировке начался, что Буш за голову схватился: спускай, говорит «Хозяину», Бесика, а то начнутся такие беспорядки, что до Москвы долетит… Тот и сдался, но…

Лиса хотел о чём-то еще рассказать и не успел — в каптёрку действительно вошёл мой фуфлыжник в сопровождении двух качков. Один из них держал его мешок, который я сразу узнал. Увидев меня, Багун ехидно усмехнулся:

— И что ты тут братве обо мне наплёл?

— Предъявляет, что ты его сапоги по беспределу присвоил! — спокойно ответил за меня Лиса.

— Его сапоги? — воскликнул он и картинно воздел глаза кверху. — Ты чё буровишь, гнида? Эти сапоги мне любимая мамочка в вещевой «дачке» прислала!

— Сам ты гнида, фуфлыжник засранный! — не выдержал я, но Лиса предупредительно поднял руку.

— Погоди, Режиссёр! — проговорил он и повернулся к Багуну: — И размерчик сапог, конечно, твой?

— Ну, сорок третий! — кивнул тот и победоносно взглянул на меня.

— Ну, и у тебя, Режиссёр, тоже сорок третий?

— Сорок третий…

— И что делать будем? Ты, земляк, уверен, что это твои сапоги? — вновь спросил Лиса. — Не возьмёшь слова назад?

— Я чё, не понимаю, что за слова отвечать надо? Я ж сказал: мои это сапоги, и всё тут! Этот москвач на меня специально наговаривает: обозлился за то, чё я не встал на его сторону, когда он не поделил что-то с братвой! —

Он повернулся ко мне: — Ты чё, мне сват или брат, чтобы я за тебя в непонятке оказался? Ну, угостил меня сигаретой, спасибо за то, ну покалякали две минуты, чё дальше-то?

— Что скажешь, Режиссёр? — спросил Лиса.

— Пусть сапоги покажет! — предложил я.

— Для чего? — нахмурился Багун.

— А чего ты киксуешь? — Я усмехнулся прямо в его наглую рожу, с трудом сдерживаясь, чтобы не плюнуть в неё.

— Кто киксует? Хочешь посмотреть, смотри! — Он взял у сопровождающего свой мешок, быстро развязал и вытащил сапоги. — На, смотри! — Он со злостью сунул их мне.

— Ещё раз спрашиваю: ты уверен, что это твои сапоги? — спросил я, глядя на него в упор.

— Ты меня глазенками-то своими не сверли, не на того напал! Не страшно мне, понял? — Казалось, ещё немного, и он закричит. — Сказал, мои, значит, мои!

— Что ж, не говори потом, что тебя не предупреждали. — Я быстро вывернул голенище и показал мамину надпись Лисе. — Вот, смотри, что написала моя мать, когда пересылала мне эти сапоги!

— «Виктор Доценко, тысяча девятьсот сорок шестой год, двенадцатого апреля», — прочитал Лиса.

— Это день моего рождения! — пояснил я и взглянул на Багуна: — Так кто гнида, сучара ты фуфлыжный?

— Да, земляк, попал ты! Здорово попал! — Лиса покачал головой и кивнул сопровождающим.

Наверное, этим ребяткам не впервой было выполнять подобное задание: получив знак, без какой-либо подготовки они начали обрабатывать Багуна в четыре кулака, каждый из которых вполне мог заменить пудовую гирю. Сначала тот попытался сопротивляться, даже зацепил кулаком ухо одного из них, но это только подлило масла в огонь. Тот, кого он задел, выхватил из внутреннего кармана пиджака мощный кусок шланга и несколько раз прошёлся по голове Багуна, и после каждого удара тот с огромным трудом удерживался на ногах.

— Братишки, бля буду, бес попутал! — Словно свинья, взвизгивал он от боли.

— Вот чтобы больше тебя бес не путал, мы и учим! — нравоучительно проговорил тот, что с трубой, и в очередной раз, вложившись от всей души, опустил своё грозное оружие провинившемуся на голову…

Чтобы не смаковать дальнейшую экзекуцию над этой мразью, скажу лишь, что в ту же ночь он попал в санчасть, а Лиса пояснил Начальнику санчасти, что парень с этапа «свалился со второго яруса». Выписался он из санчасти недели через две, став не только «немного придурком», но ещё его, с подачи Лисы, санитары «опустили», и в тот же день его погнали из санчасти и отправили в стойло «девочек», присвоив ему имя Шурочка…

А вещи из его мешка в ту же ночь вернули настоящим владельцам. Когда пришедшие со мною этапники узнали, что приключилось с Багуном, пострадавшие от его беспредела открыто признались, что он их тоже обчистил, и, не видя его мешка, обрисовали свои вещи, которые тот присвоил. А то, что осталось, забрал себе Лиса, поделившись, как и положено, с Бесиком.

Здесь необходимо пояснить, что творимый Багуном беспредел не приветствуется в криминальном мире, тем более в местах лишения свободы. Отобрать по беспределу, тем более украсть у такого же, как ты, зэка считается самым большим злом, и наказание следует беспощадное, вплоть до того, что такой обычно объявляется «крысой» и довольно часто опускается, то есть он становится «петухом» и загоняется в стойло «девочек». Так что Багун получил то, что и заслужил…

После тщательной проверки в медсанчасти и выявления заразных больных, которых изолировали по принадлежности — кого в санчасть, кого в туберкулёзный барак, — остальных вновь прибывших зэков, признанных местными «лепилами», то есть медиками, «практически здоровыми», довольно большими группами выводили из карантинного барака и отводили в административное здание на распределение по отрядам.

То, как это происходило со мною, очень поучительно…

Нас подвели к двухэтажному зданию и приказали стоять перед главным входом в двойной шеренге, внутрь заводили по пять человек, которых вызывал по списку Старший Нарядчик зоны. К примеру: зашло пять человек, остальные ждут строем, вышли четыре, Старший Нарядчик снова называет пять фамилий, и так до тех пор, пока в здании не побывает каждый. И происходило это в конце февраля, то есть при температуре в двадцать градусов мороза. И снова мне повезло — мою фамилию назвали во второй пятёрке…

В кабинете на стульях вдоль стен сидели несколько офицеров. Как выяснилось, это были Начальники отрядов, «Старший Кум», заместитель Начальника колонии по режиму, Начальник промзоны и сам Начальник зоны, сидевший во главе стола.

Опираясь на костыль, я прошёл в центр кабинета, куда мне указал глазами седоватый подполковник — почему-то я сразу догадался, что это и есть «Старший Кум», по фамилии Буш, — он сидел рядом с Начальником зоны. По табличке на двери кабинета я понял, что сидящий во главе стола — «Хозяин» зоны, большой «любитель» тапочек, полковник Степанцов.

— Доценко Виктор Николаевич, сто семнадцатая, часть вторая, шесть лет строгого режима! — привычно представился я.

Полковник Степанцов внимательно просматривал какие-то документы на столе, и мне пришлось терпеливо ждать, когда он обратит на меня внимание.

Наконец он поднял глаза, но взглянул не на меня, а на мой костыль.

— Это что такое? — спросил полковник, кивнув на мой посох. — Можно посмотреть?

— Конечно. — Удивлённо пожав плечами (неужели полковник впервые видит костыль?], я доковылял ближе к нему и протянул костыль.

Полковник взял его и тут же, не глядя, прислонил к стене за спиной.

— Простите, гражданин Начальник, но я же не могу без него ходить! — глуповато улыбаясь, проговорил я, уверенный, что с его стороны это просто нелепая шутка.

— Константин Фёдорович, — обратился он к подполковнику, «Старшему Куму».

Его фамилия была Буш, но имени-отчества я не запомнил, поэтому пусть будет Константин Фёдорович.

— Завтра на утренней проверке на плацу отберите все костыли и палки — здесь не медицинский санаторий, а колония строгого режима! — не обращая на меня никакого внимания, недовольно проговорил он.

— Будет исполнено, товарищ полковник! — спокойно ответил «Старший Кум».

— Я слышал, что у тебя высшее образование? — спросил вдруг Степанцов.

— Да…

— Какое?

— Экономическое!

— Так… — довольно кивнул полковник. — Я слышал, что у тебя есть и второе высшее образование?

— Да…

— Какое?

— Режиссёрское…

— Отлично! — снова кивнул «Хозяин».

А в глазах засветилась такая радость, словно он увидел нечто приятное и уникальное, потом оглядел присутствующих и возбуждённым, торжественным голосом, словно награждал меня государственной премией, произнёс:

— Зачисляю тебя в четвёртый отряд — будешь ящики колотить! — Он даже громко хохотнул, видно очень довольный своей шуткой.

— Но, товарищ полковник, у него, же одна рука не работает… — возражающим тоном начал моложавый капитан, однако Степанцов его оборвал:

— Ничего, вылечится! Пару раз норму не выполнит, в ШИЗО посидит — там быстро вылечится! — злорадно усмехнулся полковник и тут же «забыл» обо мне. — Следующий!..

— Вы правы, здесь не санаторий, но и не концлагерь! — Не моргая, я смотрел прямо в глаза полковнику.

— Иди, если не хочешь в отряд спуститься прямо из ШИЗО! — сказал Степанцов, и, не выдержав моего взгляда, он повернулся к подполковнику Бушу. — Давай следующего!

Не желая унижаться перед этим ничтожеством с погонами полковника, я, с трудом доскакав на одной ноге до стены, придерживаясь за неё, хотел выйти из кабинета, но открыть дверь и перескочить через довольно высокий порог оказалось для меня непосильным делом. Решил дождаться, когда войдёт следующий вызванный. Неожиданно помощь пришла оттуда, откуда я вовсе и не ожидал: подошёл капитан, который пытался возразить «Хозяину», он открыл дверь и помог мне преодолеть порог.

— Не бери в голову, просто наш полковник умных, тем более москвичей, недолюбливает, — успокаивающе прошептал капитан мне на ухо, словно это могло меня как-то утешить, и, будто прочитав мои мысли, добавил: — Встретимся в отряде и что-нибудь вместе придумаем…

Капитан Мельников, Начальник четвёртого отряда, оказался интеллигентным парнем из Ленинграда. Его отряд считался одним из самых неблагополучных на «пятёрке». Дело в том, что четвёртый отряд отвечал за плодовоовощные ящики, причём по тарификации изготовление этих ящиков было одной из самых дешёвых работ на зоне. Ещё было три модификации дорогих снарядных ящиков, на сборке которых состоял третий отряд. Ещё большие зарплаты были у пятого, шестого и седьмого отрядов — они работали в мебельном цехе. Где-то к ним приближались зарплаты швейного цеха — восьмой и девятый отряды, а десятый и одиннадцатый отряды работали в механическом цехе.

Самые высокие ставки были во втором отряде — они работали в сувенирном цехе. Как вы догадываетесь, в сувенирке были не только хорошие заработки, но и их умельцы находились у начальства зоны на особом счету.

Приезжают, например, на зону какие-нибудь контролирующие органы, сразу следует заказ: срочно изготовить подарочные нарды, или шахматы, или кухонные наборы, в зависимости от пристрастий. На зоне имелись такие умельцы, что их нарды вполне пристойно можно было выставлять на международных аукционах и зарабатывать иностранную валюту для государства. К сожалению, в то время, да, вполне возможно, и сейчас начальство, отвечающее за содержание осуждённых, недопонимает этого и не уделяет должного внимания таким умельцам. А жаль!

В настоящее время, когда снабжение колоний настолько мизерное, что некоторые зоны в полном смысле действительно находятся на голодном пайке, такие мастера могли бы существенно улучшить положение зэков.

Я уверен, что рано или поздно найдётся какая-нибудь умная голова в Министерстве юстиции, которая всерьёз займётся этой проблемой. Организует на базе какого-нибудь бывшего профилактория, а проще говоря, колонии для алкоголиков несколько сувенирных цехов.

Столярный, швейный, художественных промыслов по металлу. Соберёт со всех колоний редких мастеров, художников, чеканщиков, кузнецов — проще говоря, профессионалов — и начнет уникальное производство.

Причём обязательно нужно наладить контакт с какой-нибудь известной иностранной фирмой и продавать ей имеющиеся в единственном авторском экземпляре, что наверняка приносило бы доход не только государству, но и существенно улучшило бы положение заключённых, причём не пришлось бы тратить на это ни копейки государственных денег.

Это своё «ноу-хау» предлагаю Министерству юстиции, к которому сейчас относятся места лишения свободы, и предлагаю совершенно безвозмездно…

Капитан Мельников, прекрасно понимая, что вывести меня на промзону — значит действительно подставить под ШИЗО, несколько дней под разными предлогами оставлял меня в жилой зоне.

Но однажды во время проверки Старший Нарядчик зоны, по прозвищу Татарин, увидев меня, спросил:

— Доценко, почему не выходишь на работу?

Спросил, прекрасно зная, что я, оставшись без костыля, стою на плацу только лишь при помощи одного сердобольного мужика, кстати, тоже москвича, согласившегося помогать мне за пайку сахара.

— И как ты представляешь мою работу при том, что у меня не действуют рука и нога? — спросил я его в лоб.

— А мне по фигу, что у тебя там не действует! — Татарин ухмыльнулся. — Не выйдешь сегодня — пойдёшь в ШИЗО!

В тот день Отрядного не было — он дежурил в ночную смену и потому отдыхал, тем не менее завхоз подошёл к Татарину и что-то тихо ему сказал.

— А мне начхать, что твой капитан сказал: по поводу Доценко сам «Хозяин» приказал, понял? — хмуро ответил он.

— Понял, — пожал плечами наш завхоз и виновато посмотрел в мою сторону.

И вот я не без помощи ребят из нашего отряда оказался на промзоне, в цехе по сколачиванию злополучных плодовоовощных ящиков.

Мастер из вольнонаемных сразу подошёл ко мне.

— Доценко? — спросил он, прочитав на бирке. — Что у тебя с рукой?

— Отказала после взятия пункции спинного мозга во время следствия…

— Совсем не ощущаешь её? — участливо спросил он.

— Нет, чувствительность вроде бы начала восстанавливаться, но пальцы пока не слушаются.

— Что же тебя санчасть не отмазала? — спросил он.

— Так сам Степанцов бочку катит на меня…

— Понятно: москвич, что ли? — поинтересовался мастер.

— Как догадался?

— Так у полковника пунктик на москвичей… Что ж с тобой делать-то? — Он покачал головой. — День-другой сумею как-нибудь прикрыть, но выработка, к сожалению, высчитывается по количеству людей, выходящих на работу…

— Я понимаю, — виновато вздохнул я.

— Давай покажу, как нужно сбивать эти чёртовы ящики. Может, получится что… Вставай здесь, — указал он на верстак.

— Такяи стоять не могу — нога не слушается…

— Вот мать твою… звери, право слово, звери! — ругнулся мастер, задумался на мгновение и сказал: — Ладно, попробуй сидя, хотя такого на моей памяти ещё не было на зоне…

Для тех, кто не обращает внимания, покупая овощи или фрукты, на ящики, я их опишу. Пять дощечек на дно, по четыре дощечки по бокам, они прибиваются к торцевой раме. Но сначала гвозди заколачиваются так, чтобы несколько миллиметров выступало. На эти выступающие части накручивается проволока для прочности, и только после этого гвозди вбиваются по шляпку. Итого на каждый ящик уходило по девять одинаковых дощечек, двадцать шесть гвоздей, проволока и две торцевые рамки. И таких ящиков, насколько я помню, нужно было сколотить тридцать восемь штук за смену.

Торцевые рамки сбивал другой человек. На этих рамках были двое рабочих, и они должны были успевать обеспечить торцевыми рамками всю бригаду.

Казалось бы, нет ничего сложного: взять торцевую рамку, обить её девятью дощечками, вогнать в них двадцать шесть гвоздей, обмотать каждый проволокой, потом добить гвозди. И ящик готов. Вы даже не можете себе представить, насколько сложно это может оказаться для человека, у которого не действует одна рука, тем более рабочая, правая! Как бы там ни было, но за восемь часов работы мне кое-как удалось сбить четыре ящика, из которых, два были забракованы — гвозди вылезли из дощечек…

На следующий день вышел Отрядный, узнал, что меня загнали на промзону, и тут же пошёл к «Хозяину». Вернулся через пару часов и смущённо развёл руками.

— Понимаешь, Виктор, Степанцов ничего не хочет слушать, упёрся, и всё тут! Так что извини, но придётся тебе потерпеть… — Капитан покачал головой и тихо добавил: — С начальством не поспоришь…

На четвёртый день моих попыток сколотить хотя бы половину нормы прямо после съёма с промзоны меня отвели в ШИЗО, причём в так называемую рабочую камеру. Рабочая камера в ШИЗО — это та, в которой провинившийся зэк проводит ночь, а утром его ведут на работу в промзону. Получается как бы двойное наказание. Это издевательство надо мною длилось более десяти суток.

Самое удивительное, что на двенадцатые сутки мой организм, словно защищая себя от худшего, подключил внутренние резервы, и сначала моя нога, а потом и рука постепенно стали действовать.

Я перестал быть обузой для своей бригады, более того, разбираясь в экономике и почитав нужную литературу, очень быстро научился закрывать наряды, и довольно часто мастер нашего цеха доверял мне закрывать наряды нашей бригаде, хотя, как мне кажется, позднее пожалел об этом. Дело в том, что мы с мастером были по разные стороны баррикады: он отстаивал интересы вольнонаёмных работников и ментов, я же отстаивал интересы бригады зэков, в том числе конечно же и свои. Вполне естественно, что с моим появлением наша заработная плата существенно увеличилась. Эта весть быстро разнеслась по зоне, ко мне довольно часто начали обращаться бригадиры из других цехов.

Кроме всего прочего, ко мне стали приходить за помощью те осуждённые, которые были уверены, что они либо не виновны в преступлении, за которое их осудили, либо считали, что приговор вынесен несправедливый. Не без гордости могу похвастаться, что, изучив приговор и всё то, что у обратившихся ко мне за помощью имелось по делу, мне удавалось действительно оказать помощь таким зэкам. Я составлял жалобу в надзорную инстанцию, и человекам пяти мне удалось существенно уменьшить сроки, а дело одного после моей жалобы отправили на пересмотр, и после пересуда его освободили вчистую…

Не знаю, насколько быстро восстановились бы мои конечности без таких экстремальных нагрузок, но факт остается фактом: я стал «нормальным» человеком и даже не хромал. Так что, вполне возможно, должен был бы даже благодарить Степанцова за его жестокость по отношению ко мне. Однако злость на него была такой мощной, что благодарить совсем не хотелось.

Находясь во власти своих мыслей, я написал стихотворение, посвященное «великому вождю мирового пролетариата». Те, кто читал книгу «Отец Бешеного», помнят моё отношение к В. И. Ленину, воспитанное моим тестем генералом Ерёминым, которое поменялось на диаметрально противоположное после встречи с Ю. В. Андроповым.

Нагло ссылаясь на эту встречу, мне удалось проникнуть в специальный фонд Библиотеки имени В. И. Ленина. Именно там, ознакомившись с секретными документами, я открыл для себя правду о «Великом Вожде». На многих документах в спецхране я читал короткие приказы, собственноручно написанные ленинской рукой: «Расстрелять!», «Беспощадно расстрелять!», «Провести «красный террор»!»

Эти кровожадные приказы касались малограмотных рабочих и крестьян, которые случайно, нисколько не задумываясь о последствиях, что-то ляпнули невпопад или, того хуже, кому-то перешли дорогу, и обиженный решил отомстить. Именно тогда я впервые задумался над тем, кто столько времени правил в нашей стране, кто устанавливал порядки, кто руководил нами. Постепенно мои размышления вылились в стихотворение:

«Великий» вождь

Ах, как Ленина мало вы знаете!

Разве мог он придумать такое?

«Декрет о земле», о Земле, представляете?

Глупость, какая! Оставьте в покое!

То, что Ильич и придумать не мог,

То, во что нам просто не верится:

Это не Ленин, не ленинский слог!

Как же бык, положим, не телится.

Ленин — Великий, непревзойдённый!

Ленин, как знамя, краснел от стыда!

Если ему предлагали казённый

Лишний кусок, то просто беда!

Ленин краснел, отдавая приказ:

«В детей Николая стрелять боевыми!»

Ленинский мы выполняем наказ:

Жвачку жуём, коммунизмом хранимы.

Ну, кто, скажите-ка на милость,

Трудов не знает Ильича?

И кто виновен, что мы силос

Едим, от радости крича?

Ильич, родной, прости убогих!

Прости! Порою сгоряча

Мы в рот «дерём» тебя и многих,

От дикой ярости рыча!

Но ничего, придёт пора:

Тебе, наш вождь велеречивый,

Народ закатит на-гора

И пнёт ногой в твой лоб плешивый…

Мораль, друзья, увы, не в том,

Что Ленин сам скотина:

Нас бьют и палкой, и кнутом —

Советская рутина…

Конечно, сейчас, когда всё дозволено, в Ленина не плюёт только ленивый, но тогда, в 85-м году, в самом начале горбачёвской Перестройки, эти стихи были подобны разорвавшейся бомбе. Они в буквальном смысле вызвали шок у руководства колонии, когда по их наводке одного из «козлов» обнаружили в моём тайнике. Меня даже навестил Начальник УКГБ по Оренбургской области и пытался, обещая мне «златые горы», выбить из меня «правду», не содержится ли в моих намерениях создать «тайное общество по свержению советского строя».

Я лихо «прокосил» под человека, «горячо любящего свой народ и своего нового мудрого Генерального секретаря родной партии и всего мирового пролетариата», и тот, махнув рукой, оставил меня в покое. Скорее всего, в его интересах было представить меня как сумасшедшего, чем поднимать шумиху на всю область.

Не знаю, какой совет он дал начальству колонии, но после его ухода за меня Степанцов решил взяться всерьёз, и мне пришлось отсидеть в ШИЗО в общей сложности ровно ДВЕСТИ ДЕВЯНОСТО ТРОЕ СУТОК…

От Автора

«ШИЗО» — это «штрафной изолятор» в местах лишения свободы, в который сажают за мелкие правонарушения. Причём законом предусмотрено сажать не более чем на пятнадцать суток! Но обойти этот закон было проще пареной репы: зэка, отсидевшего пятнадцать суток, выпускают на день, а потом снова по какой-нибудь «солдатской причине» сажают на «пятнашку», и так далее, и так далее…

Питание в ШИЗО едва ли не вполовину меньше, чем обычная дневная пайка в столовой, но и её выдают лишь через день, в другие дни — уменьшенная пайка хлеба и кружка кипятка. Какой-то остроумный зэк прозвал отбывание в ШИЗО — «День — лёта, день — пролёта!».

И вам, наверное, нетрудно себе представить, как выглядел я после почти годовой отсидки в ШИЗО: ДВЕСТИ ДЕВЯНОСТО ТРОЕ СУТОК — без малого ЦЕЛЫЙ год! Если мне не изменяет память, за это время я потерял более двадцати килограммов, и, вполне возможно, кто-то заслуженно называл меня доходягой…

Как говорит моя жена Наташа, мой характер конечно же «не подарок к Восьмому марта». И я точно не мог спокойно сносить издевательское отношение Степанцова и «Старшего Кума», а потому при любом удобном случае открыто дерзил им и иногда, вконец съезжая с катушек, начинал угрожать, что рано или поздно им этот беспредел ещё аукнется.

Моё поведение привело к тому, что на меня ополчилось почти всё начальство зоны, исключая того самого Замполита, о котором упоминал пожилой зэк.

С Замполитом Давиденко Александром Игоревичем у нас была отдельная история. Кстати, он дружил с нашим отрядным Мельниковым. Всеми силами они пытались улучшить моё положение, но ничего не могли сделать. Единственное, что удалось Замполиту, это облегчить моё передвижение по колонии.

Я упоминал ранее, что на «пятёрке» все отряды были огорожены забором, то есть у каждого отряда имелся собственный локальный участок, за пределы которого можно было выходить только по спецпропускам или в силу привилегированного положения на зоне. К таким счастливчикам относились завхозы, нарядчики, заведующий столовой, заведующий библиотекой, заведующий клубом, заведующий баней-прачечной, члены секций общественного порядка, проще говоря, зэковские «менты», то есть «козлы».

Ко всем перечисленным я, естественно, не относился, но Замполит придумал именно для меня то, с чем должен был считаться даже Степанцов, не говоря уже о «Старшем Куме» и Заместителе по режиму.

Как-то Замполит попросил меня написать в местную «сучку», или, как говорилось выше, в многотиражную газету, издаваемую специально для колоний. Если не изменяет память, называлась она «На свободу с чистой совестью».

Именно после знакомства с этой газетой я и написал стихотворение:

На свободу с чистой совестью

«На свободу с чистой совестью!» —

Призывает плакат на стене.

Я же невиновен полностью,

И угрызений даже капли нет.

Значит, совесть представляется

Нам с Законом, словно день и ночь.

Или у Фемиды своя палица,

Что никто не сможет мне помочь?

Свои принципы должен бросить я,

Для себя мерзавцем стать.

Вывод сам собою напросится:

Позабудь всё, о чём мечтал!

Круг замкнулся заколдованный:

Коль я невиновен — отпусти!

Хоть тюрьмою жизнь поломана,

Чистоту души не зачернить!

От раздумий можно тронуться

Иль наметить в жизни поворот,

Но плакат: «Свобода с совестью…»

Для меня никак не подойдёт!..

Тогда Замполит предложил мне на выбор три темы. И я, действительно соскучившись по творчеству, не стал выбирать, а расписал все три темы. Все три статьи Давиденко понравились, и он стал посылать их по одной в газету, выходящую дважды в неделю. Прошло два месяца, и неожиданно в зону приезжает «высокое» начальство из ГУИТУ — Главного управления исполнения наказаний. Приехавший полковник, как бы «главный Замполит», вызывает меня и Замполита Давиденко в кабинет Степанцова и при них зачитывает приказ:

«…за серию статей, выполненных на высоком уровне, вручить осуждённому Доценко Виктору Николаевичу главную премию управления… в размере пятидесяти рублей… Замполиту Давиденко Александру Игоревичу вынести благодарность и поощрить тринадцатой зарплатой…»

Представляете? До меня «пятёрка» ни разу даже не упоминалась в столь высоких начальственных кругах, а тут ещё не только главная премия зэку колонии, но ещё и благодарность Замполиту! Нужно было видеть волнение Александра Игоревича и округлившиеся глаза Степанцова, которого приехавший полковник поблагодарил «за такого работника, как Давиденко, и за то, что не оставляются без должного внимания такие талантливые осуждённые, как Виктор Доценко!».

Как бы там ни было, но с того дня я получил спец-пропуск, подписанный Замполитом, на моё свободное передвижение по колонии.

Однако эта привилегия сослужила мне и негативную службу. Многие «шерстяные» зэки «пятёрки», в других зонах они называются блатными, ревниво отнеслись к моему новому положению и не преминули открыто выражать своё недовольство: то толкнут в строю, то на плацу во время проверки в бок ткнут, — в общем, всячески провоцировали меня на драку. Защиты ждать было неоткуда, и я дошёл до такого состояния, что понял: ещё немного, и сорвусь… Зарублю топором кого-нибудь или забью молотком.

И в полном отчаянии решил встретиться с самим Бесиком, то есть с негласным «Хозяином», точнее, со «Смотрящим» колонии. Но как это сделать? И придумал…

К тому времени я сблизился с одним из «шерстяных», который нормально ко мне относился. Родом он был из Ленинградской области, и прозвище имел оригинальное — Пашка-Хруст. Дело в том, что ему вдруг стукнуло в голову поучиться в Институте культуры на заочном отделении.

(Как ни странно, но такое возможно в нашей стране, даже «за колючей проволокой».)

Захотеть-то он захотел, но для этого нужны были ещё и знания, а их-то ему явно и не хватало. А кто на «пятёрке» «сечёт по культуре»? Конечно же «москвач», то есть Режиссёр. Вот он и предложил мне, конечно же, за соответствующее вознаграждение, писать за него домашние задания, рефераты, решать творческие задачи и прочее, прочее… Мне это было нетрудно, а он позднее мог хвастаться «корочкой» о высшем образовании.

Однажды дошло до курьёза — приходит ко мне Пашка-Хруст и говорит:

«— Слушай, Режиссёр, ты не мог бы писать мои работы чуть проще?

— Зачем? — удивился я.

— Да декан заочного обучения письмо прислал, пишет, что я наверняка окончил какой-нибудь театральный институт, а потому просит перестать морочить им голову!

— Отчислили, что ли?

— Нет пока, но…

— Ладно, попытаюсь писать проще…

— А как объяснишь?

— Напишу, что с книжки Станиславского списывал, — быстро нашёлся я…»

Так вот, приняв решение встретиться с Бесиком, я обратился за помощью к Пашке-Хрусту, который тут же замахал руками:

— Ты что, Режиссёр, хочешь, чтобы тебя ногами вперед от него вынесли?

— С чего это?

— Ты же сам знаешь, как к тебе относится его окружение… Даже не представляешь, сколько раз мне пришлось тебя отмазывать, — неожиданно признался он.

Я действительно знал, что Пашка-Хруст ко мне хорошо относится, он даже на свой день рождения меня приглашал, понимая, что многие из тех, кто придут к нему, будут недовольны, столкнувшись со мной.

Почему-то вспомнились стихи, которые я написал ему ко дню рождения…

Пашке-Хрусту — тридцать

Июнь принёс мне много бед:

Я этот месяц ненавидел…

Но ты увидел в нём рожденья свет,

Никто ни разу не обидел.

Прав Пушкин: «много парадоксов под луной»!

Возьми меня: я дольше на земле живу,

Но ты — «профессор в жизни уголовной»,

Я же, Режиссёр, с трудом по ней плыву…

В ней принимать тебе решенья,

Что мне десяток слов запоминать.

Меня же мучают сомненья:

«А можно ль Режиссёру так поступать?»

Твой взгляд не очень прост, но он открыт,

Ты не принимаешь подлость, подлецов…

И я всегда готов ломать их быт —

Наследство это получили от отцов!

Свой крест нам нелегко нести!

Но мы — мужчины: бросить — не годится!

Вперёд, не склоним головы!

Нам есть чему гордиться!

На «пятёрке» трудно и фигово!

Но звучат в ушах Поэта строки:

«В этой жизни умереть не ново,

Но и жить, конечно, не новей!».

Однако я отвлёкся…

— Кое-кто на меня уже волком смотрит, — продолжал меж тем Пашка-Хруст, — и всё достают и достают: чего это я так за москвача вписываюсь?

— Вот видишь! Именно поэтому я и хочу встретиться с Бесиком: если он с мозгами, то всё правильно поймёт, а нет… — Я развёл руками. — Всё равно куда ни кинь — всюду клин!

— Смотри, если по балде получишь, не говори тогда, что не предупреждал тебя.

В этот же вечер к нам в барак прибежал один из мордоворотов Бесика.

— Ты Режиссёр? — подошёл он ко мне.

— Ну…

— Пошли!

— Куда?

— К тому, с кем ты хотел встретиться…

Ещё до его ответа я понял, что он от Бесика, и на душе стало тревожно: чем закончится эта встреча? Может, напрасно я не послушался Пашку-Хруста? Напрасно или нет, размышлять было поздно: передо мною стоял посыльный, которого вряд ли бы устроил мой неожиданный отказ…

Собрав волю в кулак, я согласно кивнул и молча двинулся следом за ним…

Рождение и смерть

Для нас расставляют по жизни

Такие рогатки порой,

Что волком становится ближний,

А сам по-тигриному злой!

Тогда, потеряв силу воли,

Прервав светлой жизни полёт

И челюсти стиснув до боли,

Кидаешься слепо вперёд…

Кидаешься в жизненный омут,

Попутно устои круша…

За это в дурдоме закроют,

Сказав, что больная душа…

Там годы жизни пустые умчатся,

Забудешь, каков белый свет…

Нет в жизни ни капельки счастья:

Есть только рожденье и смерть!

Спальное место Бесика я бы постеснялся назвать шконкой: полутораспальная кровать с панцирной сеткой была заправлена белоснежным бельём и стояла в самом дальнем, блатном, углу барака. И конечно же над ней не было ни второго, ни тем более третьего яруса, а свободного пространства вокруг было раза в три больше, чем у других осуждённых.

Бесик полулежал на подушках и не спеша попивал чифирь. Это был парень явно грузинского происхождения, и меня, честно говоря, несколько удивил его молодой возраст: на вид ему с большой натяжкой вряд ли можно было дать более двадцати пяти лет. И это конечно же меня несколько напрягло: сможет ли он достойно и правильно разрулить мою проблему?

Сопровождающий ввёл меня в барак и остановил метрах в трёх от Бесика. Несколько минут он делал вид, что не замечает моего присутствия, а я терпеливо ожидал, когда он заговорит со мной… В двух здоровяках, сидящих на ближней к нему шконке, я сразу же узнал тех, кто проучил моего фуфлыжника.

Наконец Бесик поставил тонкий стакан на тумбочку и, не поднимая глаз, тихо спросил:

— Я слышал, Режиссёр, что ты искал встречи со мной?

— Искал…

— Говори, что хотел!

— Бесик, я более года на зоне и ничем не запачкал себя…

— Короче! — оборвал он.

Мои нервы и так были на пределе, а он ещё подгоняет. Честно говоря, хотелось спокойно объяснить ему, что его приближённые со мною беспредельничают, но после его хмурого «Короче!» в меня словно бес вселился, и сказал я совсем не то, что собирался:

— Хочу задать тебе только один вопрос… — Я изо всех сил постарался говорить спокойно, не теряя достоинства.

— Задавай!

— Твои ребята что, на ментов работают?

Вы представляете, в чём я обвинил приближённых к «Смотрящему пятёрки» людей? Но мне было уже всё равно: как говорится, «Остапа понесло!». Именно после этих слов Бесик впервые поднял на меня глаза, в которых блеснул злой блеск.

— Аргументируй! — едва ли не шёпотом, но с неприкрытой угрозой процедил Бесик.

— Наверняка тебе известно, как менты издеваются надо мною, сколько раз окунали в ШИЗО, а также то, что я помогаю мужикам с нарядами, защищаю их от ментов, чтобы их не обманывали в зарплате, а твои пацаны гнёт мне устроили. Менты хотят меня угробить, а твои пацаны тоже меня гнобят, вот и выходит, что они помогают ментам, а значит, работают на них, или я не прав в своих умозаключениях?

Я действительно не продумывал специально, что буду говорить, тем более меня напряг его возраст, и потому высказал то, что накипело на душе. Но мои пояснения оказались столь парадоксальными, сколь и логичными, что они понравились даже мне самому. Во всяком случае, я расслабился и стал с интересом наблюдать за тем, как Бесик пытается понять, как он должен поступить в столь непростой ситуации.

Почему-то до сих пор считаю, что окажись мы с ним тогда без публики, то есть рядом не было бы никого, кроме его приближённых, то меня наверняка порвали бы, как грелку. Чисто интуитивно я знал, что за нами наблюдают десятки глаз и подслушивают десятки ушей обычных заключённых, состоящих в одном отряде с Бесиком. Каждый из них, делая вид, что его совершенно не интересует эта встреча, наверняка всё слышит, и соверши Бесик какой-нибудь беспредельный поступок, молва об этом мгновенно разнесётся не только по «пятёрке», но всё будет известно и на других зонах.

Кто такой «Смотрящий» на зоне, я немного рассказывал ранее, но здесь хочется чуть-чуть пояснить. Дело в том, что «Смотрящий» обязательно должен быть авторитетным человеком, а уж когда «Смотрящий» является коронованным Вором, то его ответственность повышается неизмеримо. Звание «Вора в законе» действительно ко многому обязывает: у него нет права на ошибку. В местах лишения свободы Вор является своеобразным арбитром во многих спорных ситуациях, с которыми к нему обращаются.

Недаром же «Вора в законе», «Смотрящего» за зоной, считают неофициальным «Хозяином» зоны. Довольно часто сам Начальник колонии, если он умный человек, с уважением относится к «Смотрящему», отбывающему срок под его начальством. Умный Начальник колонии должен понимать, что ситуация на зоне может выйти из-под его контроля, и тогда справиться с ней сможет только «Смотрящий» колонии.

Чтобы иметь уважение не только администрации, но и зэков «командировки», «Смотрящий» не должен совершать ошибок — «Вор в законе» просто обязан соблюдать хотя бы видимость справедливости. И это главное, что я понял в отношении неофициального «Хозяина» любой колонии. Моё понимание, чисто интуитивное, заставило меня пойти, и пойти осознанно, на столь рискованный для самого себя шаг.

Даже сейчас, спустя много лет, у меня холодеет внутри: обвинить окружение «Вора в законе», «Смотрящего» на зоне, в том, что они работают на ментов! На это может пойти либо сумасшедший, либо человек, доведённый до отчаяния, а таким я и был в тот момент.

Не знаю, о чём думал после моего дерзкого заявления Бесик, вполне допускаю, что именно обо всём том, о чём я размышлял выше, но после этих раздумий, которые мне показались вечными, Бесик зло прищурился и отрывисто бросил:

— Кто?

И это коротенькое слово, произнесённое «Вором в законе», было для меня самым дорогим в тот миг: до меня мгновенно дошло, что я только что выиграл, и выиграл, без преувеличений, не только своё дальнейшее существование на «пятёрке», но, вполне возможно, и собственную жизнь на зоне…

Я мог назвать с полдесятка тех, кто постоянно отравлял мне жизнь на зоне. Но я отлично понимал, что если Бесик заставит извиниться или оставить меня в покое одного человека, этого будет вполне достаточно, чтобы и другие перестали меня задевать. Именно поэтому я, не задумываясь, назвал самого наглого и противного…

Не буду здесь вспоминать его имя, чтобы пощадить чувства его близких: они ни в чём не виноваты, а потому пусть будет просто «Оно».

Стоило мне произнести его имя, как Бесик молча кивнул своим приятелям, и двое из них поспешили из барака.

— Присаживайся, — кивнул «жулик» на кровать рядом с собой. — На, чифирни, Режиссёр! — Он протянул мне стакан.

Предложение чифирнуть «за колючей проволокой» означает много больше, чем предложение выпить на свободе. Это как бы знак уважения к тому, кого приглашают выпить чифиря из одной посудины…

Через несколько минут привели моего главного зае-далу. Увидев меня, сидящего рядом с Вором и прихлебывающего хозяйский чифирь, «Оно» мгновенно догадался, что увиденное ничем хорошим для него не закончится. Его лицо побледнело и покрылось красными пятнами.

«Оно» был чуть повыше меня, но жилистый, с маленькими чёрными глазками, нервно бегающими из стороны в сторону: по-видимому, в детстве поленом по голове получил. Руки сплошь покрыты наколками. И многие наколки посвящены воровской романтике, а неизменной темой их в разных вариациях были кинжал, роза, женщина и конечно же «колючая проволока». Скорее всего, все эти «картинки» он заимел на малолетке. Сейчас он выглядел лет на сорок.

Взглянув на него, Бесик наверняка сразу понял, что стоящий перед ним виновен: так трястись может только виноватый.

Вор повернулся ко мне.

— Поработаешь над ним, Режиссёр? — предложил он.

— Извини, Бесик, не хочется руки марать…

— Как скажешь… — Бесик пожал плечами и подал знак своим здоровякам.

Они, как и в первый день нашего знакомства, только и ждали этого знака: они стали так лупцевать этого шакала с такой душою, что мне в какой-то момент чуть-чуть даже стало его жаль. Поразило, что «Оно» даже не пытался сопротивляться, ничего не говорил и лишь охал и ахал от сокрушительных ударов мощных кулаков. После пяти-шести ударов «Оно» рухнул на пол, что только усугубило его положение: парни стали обрабатывать его сапогами, причём нисколько не заботясь о том куда — в бока так в бока, в спину так в спину, в голову так в голову…

Вскоре я не выдержал и сказал Бесику:

— Может, хватит с него?

Бесик молча дёрнул головой, и парни, которые обрабатывали беднягу, тут же подхватили его за руки и за ноги, вытащили из барака, и в окно было видно, как они раскачали его и кинули в снег.

Но «Оно» уже нисколько не волновал Бесика, и он, повернувшись ко мне, спросил:

— Послушай, Режиссёр, хочешь быть рядом со мною?

— Знаешь, Бесик, благодарю за столь лестное для меня предложение, но я не принадлежу ни к «красным», ни к «белым», я привык быть один и сам отвечать за собственные поступки!

— Что ж, жаль, конечно, но я с уважением отношусь к твоему выбору и прямому ответу! — после некоторых раздумий ответил Бесик. — Живи, как привык, больше тебя никто из пацанов задевать не будет…

Наверное, нужно рассказать, чем же закончилась история с тем, кто получил от пацанов Бесика столь жестокий урок… «Оно» дорого заплатил за свой беспредел: во-первых, более месяца провалялся на больничке, а во-вторых, отбитые внутренности, по всей видимости, сильно ослабили организм. Он заразился открытой формой туберкулёза, попал, естественно, в туберкулёзный барак, а через пару месяцев благополучно отошёл в мир иной…

Вполне резонно у Читателя может возникнуть вопрос: не жалко ли мне, что как бы из-за меня его путь закончился столь ужасно? Сразу отвечу — нисколько! И не только потому, что «Оно» был одним из тех, кто довёл меня до состояния, когда хочется пойти на убийство, но и потому, что эта мразь заслужил смерть задолго до столкновения со мною.

Заслужил своим отношением к окружающим, заслужил тем, что несколько раз отбывал сроки за разбои, причём однажды потерпевшими от него оказались двое стариков, у которых «Оно» отнял не только золотой крестик, но даже продукты, полученные ими по спискам ветеранов Великой Отечественной войны. И один из них, напуганный этим грабителем, скончался через день от инфаркта, а второй, избитый им, остался до смерти калекой.

Всем этим «Оно» хвастался лично, расписывая свои преступления как подвиги! А последний срок, всего лишь восемь лет, «Оно» получил за двойное убийство, а одной из жертв оказалась его собственная мать, которая не захотела отдать ему свою пенсию на опохмелку.

Разве «Оно» не заслужил за эти преступления высшей меры наказания? Но справедливость наконец-то восторжествовала, и «Оно» понёс заслуженную кару…

Не успел я дойти до своей «локалки» после встречи с Бесиком, как весть о «справедливом» возмездии моему обидчику разлетелась ласточкой по всей зоне, а моя постель с третьего яруса была перенесена лично завхозом на первый, то есть «блатной», ярус. Но с ещё большим уважением стали ко мне относиться после того, как на следующий день задолго до подъёма меня разбудил наш завхоз:

— Режиссёр, к тебе пришли, у меня в каптёрке ждут. — В его голосе явно слышались уважительные нотки, которых я ни разу не слышал от него.

Я быстро оделся, пришёл в каптёрку и увидел там одного из тех, кто крутился в окружении Бесика при моей с ним встрече.

— Бесик просил передать, — тихо проговорил он, вручая мне большой свёрток, после чего вышел.

— Может, мне выйти, чтобы ты спокойно посмотрел, что там? — предложил завхоз.

— Зачем? У меня от тебя нет секретов, — многозначительно улыбнулся я и развернул пакет.

В нем обнаружил чёрный милюстиновый рабочий костюм, точно такой же, какой носили вольные мастера, кожаные перчатки с белым мехом, мохеровый шарф и чёрную «вольную» шапку с цигейковым мехом. Это был поистине царский подарок для мест лишения свободы.

— Таких перчаток даже у Татарина нет, — с почтительной завистью заметил завхоз.

— Не захочет ли он отобрать их у меня… из зависти? — задумчиво проговорил я.

— Татарин, конечно, сволочной, но не сумасшедший: ему же сегодня донесут, от кого ты получил эти вещи! Можешь поверить, на них даже менты не покусятся…

Завхоз намекал на то, что на «пятёрке» были единицы, кто мог носить «вольную» шапку и шарф и которых менты «не замечали», у других же обязательно отбирали: «не положено»…

Завхоз оказался прав: никто не обращал на мои подарки никакого внимания, а Татарин, бросив в мою сторону однажды завистливый взгляд, ничего не сказал и при встрече со мною просто отворачивался в сторону…

Но мне после общения с Бесиком было абсолютно наплевать, кто на кого как смотрит…

Глава 16

Как аукнется, так и…

Мне приснились сегодня розы,

Старый сад со скамьейу ворот,

В Новотроицке нынче грозы,

Грозовой надо мной небосвод…

Должен признать, что уникальное издевательство ментов надо мною привлекло и внимание некоторых моих коллег по несчастью, у которых я сразу вызвал симпатию. Это внимание принесло мне в дальнейшем существенную пользу. И самым главным человеком, кардинально изменившим мою судьбу, стал Анатолий Поляков, с которым меня познакомил Лиса за пару дней до своего освобождения. Поляков оказался одним из четырёх москвичей, считая меня самого, которые отбывали срок на «пятёрке».

Полякову было под шестьдесят, он, как и я, имел высшее образование: в своё время окончил машиностроительный институт. Наказание отбывал по статье «нарушение правил техники безопасности, повлёкшее за собой смерть человека», если я не ошибаюсь, то примерно так было написано в его приговоре. Срок — восемь лет лишения свободы с отбыванием в колонии строгого режима. Строгого потому, что в молодости Поляков уже успел побывать в местах не столь отдалённых: за угон машины получил год. Хотел выпендриться перед своей девчонкой и покатать её «с ветерком».

Забыл рассказать ещё об одном москвиче, который, к сожалению, оставил о себе тошнотворную память. Им был Владимир, если не изменяет память, по фамилии Кондратьев. Как ни странно, но он получил три года за «уклонение от уплаты алиментов». На строгий попал потому, что несколько лет назад тоже парился «за колючкой», правда, тогда получил больше: пять лет за занятия «незаконной предпринимательской деятельностью». Он был весьма талантливым художником, но его картин никто не покупал, а керамические поделки, изготовление и сбыт которых он организовал, только за полгода работы принесли ему столько денег, сколько он не заработал художником за несколько лет.

Конечно же на «пятёрке» его довольно быстро сделали художником зоны, и он пользовался большим авторитетом у начальства колонии. Как прямые земляки, мы быстро сдружились, и я довольно часто наведывался в его каптёрку, расположенную в клубе колонии. Мне он показался гостеприимным и славным парнем. Мы много говорили с ним, обсуждая различные темы — от самых любимых улиц Москвы до международной политики. Обычно то я приносил с собой «заварку» для чифиря, то он заваривал. В кавычки я взял это слово потому, что «за колючкой» словом «заварка» называется примерно треть пятидесятиграммовой пачки — этого количества достаточно для того, чтобы нормально чифирнуть на двоих…

Все логично считали нас приятелями, но это длилось не более двух месяцев. И если бы сейчас он встретился на моём пути, то я непременно плюнул бы в его бесстыжие глаза. Почему? Сейчас вы поймёте и, уверен, никогда не захотите иметь с ним дело…

Однажды Замполит сообщил: мне наконец-то разрешили длительное свидание с кем-нибудь из прямых родственников. Когда меня судили, жена со мной развелась, и, кроме мамы, у меня никого не было. Естественно, я сразу сообщил ей эту радостную новость и написал о сроках свидания: комнат для свиданий, как правило, не хватало, и существовала живая очередь. Представляете, где Омск, а где Новотроицк? Добираться нужно едва ли не через всю страну. Но какие трудности могут остановить любящую мать?

Короче говоря, наделав долгов, мама накупила всяких вкусностей, приобрела билет и, преодолев тысячи километров, добралась наконец-то до места отбывания моего срока…

Ах, тюрьма…

Ах, тюрьма! До чего же ты подлая:

Мёртвой хваткой вцепилась, как дог!

Ты народом всегда переполнена…

Держит ржавый, но крепкий замок!

Что твои устаревшие правила?

В ней и гуманность наоборот!

Наша власть до сих пор не исправила

Царской власти столетний оплот!

Но недаром волнения исстари

Гневом силу свергали всегда!

Волю полную, совестью чистые,

Мы недолго намерены ждать…

Мне и в голову не могло прийти, что за моей спиной, не поставив меня в известность, Владимир успел встретиться с мамой. Дело в том, что он, как художник колонии, имел право свободно ходить не только по территории зоны, но и заглядывать в штаб, в ШИЗО, на вахту, где и были расположены комнаты для долгосрочных свиданий.

Он представился моим лучшим другом и предложил ей передать для меня всё, что она захочет. Дело в том, что со свиданки зэк может вынести очень немного: чуть-чуть конфет да пачку печенья, да и то если с дежурным офицером свиданки зэк существенно поделится продуктовыми вкусностями.

И, конечно же, мама ухватилась за предложение Владимира, вручив носки, перчатки, тёплое белье и большую часть продуктов. Среди которых: колбаса копчёная, шоколад, четыре пачки печенья, сгущённое молоко, сахар и несколько пачек индийского чая. А за его хлопоты мама дала ему десять рублей, и он без всякого зазрения совести взял их.

Когда мы с мамой наконец встретились, она и поведала мне о моём заботливом «друге». Я был сильно удивлён и озадачен, но постарался не показать своё беспокойство маме (мы с Владимиром встречались перед свиданием, но он ничего мне не сказал). Не сказал ей, чтобы не огорчать: мама же действительно хотела как лучше.

Три дня мы не могли наговориться с ней, обсуждая всё на свете. А сколько было счастливых воспоминаний о детстве, о моих школьных приятелях и вообще о жизни! Эти три дня пролетели как одно мгновение. И меня они действительно осчастливили. Но я и представить не мог, какой удар ожидает меня по возвращении в отряд…

Сразу после свиданки я отправился к Владимиру, чтобы забрать мамину «дачку». И что вы думаете? Этот проходимец вручил мне несколько конфет и полпачки печенья.

— Стоп! А где остальное? — воскликнул я.

— Остальное пока не смог вынести, — не краснея, ответил этот «хуёжник».

— И когда же? — спросил я, отлично зная, что сегодня на свиданке дежурит офицер, с которым у него давние связи.

— Завтра или, возможно, послезавтра…

— Вот что, земляк, если не хочешь проблем, принеси сегодня до отбоя! Причём всё по списку. Червонец можешь оставить себе, как сказала мама, за хлопоты…

— Ты что, угрожаешь мне? — недовольно прищурился он.

— Ну, что ты, просто предупреждаю, — спокойно ответил я.

— Не много ли берёшь на себя? — спросил Владимир, но тут же примиряюще добавил: — Сегодня так сегодня…

Мне бы обратить внимание на столь быструю смену настроения, но, увы… Откуда я мог догадаться, что человек может столь низко пасть за кусок колбасы и пару тряпок? Дело в том, что Владимир знал моё стихотворение о Ленине, более того, знал даже о тайнике, где хранилась тетрадь, в которой я записывал не только свои стихи, но и «свои мысли». Кстати, эту толстенную тетрадь кустарного изготовления, он сам мне и подарил.

Вероятно, вы уже догадались: к вечеру меня уже выдернул к себе «Старший Кум», и на столе перед ним лежала моя тетрадь. Далее вы уже всё знаете о моём утомительно долгом ШИЗО…

Однако вернёмся к более приятным вещам, то есть к знакомству с другим москвичом…

К тому времени, когда мы познакомились, Анатолий отсидел на «пятёрке» более четырёх лет и два года из них работал диспетчером мебельного цеха. И, судя по всему, был весьма уважаем администрацией.

Проникшись ко мне симпатией, он встретился со мной и сказал:

— Послушай, Режиссёр, у меня имеются на тебя виды, и если ты доверишься, делай, как я скажу…

Я ничего не терял, а обрести мог, потому согласился без каких-либо раздумий:

— Говори!

— Завтра тебя переведут в отряд, работающий на изготовлении мебели, постарайся пройти все специальности: с Начальником цеха я всё улажу.

— Но…

— Перевод — не твоя забота! — прервал он.

Мне оставалось только дождаться утра…

И действительно, за час до подъёма прибежал Нарядчик и сообщил о моём переводе в четвёртый отряд. Мне помогли переехать в другой барак, и в тот же день я уже пилил по размерам древесно-стружечную плиту — ДСП, через неделю — учился клеить на автомате кромку стола из шпона. Ещё через неделю — встал на шлифовку стола, ещё через неделю — на пресс… Короче говоря, мне хватило полтора месяца, чтобы пройти все работы по изготовлению двухтумбового стола, книжного шкафа и тумбочки.

И мы вновь встретились с Анатолием.

— Рад твоим успехам: бригадиры хорошо о тебе отзываются. Но пора делом заняться. Готовься, сегодня вечером тебя переведут в первый отряд.

— К тебе?

— Вот именно…

В тот же вечер я ужинал с Анатолием за одним столом, а на следующее утро на промзону я вышел уже в качестве помощника диспетчера, то есть его помощником.

Мебельным цехом эта структура числилась по старым документам, когда цех ещё только строился. Теперь это была самая настоящая мебельная фабрика: на склад готовой продукции ежедневно поступало по двести двухтумбовых столов, по сто пятьдесят шифоньеров, столько же книжных шкафов и более четырёхсот тумбочек.

Вся эта мебель была фанерована шпоном и сверху залита полиэфирной смолой — что-то типа лака, но намного прочнее.

Диспетчер такой мощной структуры, как мебельное производство, должность довольно значительная — по существу, это Заместитель Начальника фабрики по производственным вопросам. Именно диспетчер составляет плановые задания бригадам, регулирует необходимые поставки для бесперебойной работы фабрики, следит за отгрузкой готовой продукции, подтверждает выполнение плановых заданий, то есть от него зависит даже заработная плата.

Короче говоря, с диспетчером никто не хотел портить отношения: ни зэки, работавшие на фабрике, ни фабричное начальство, которое было радо получать большие премиальные, ни руководство колонии, которое также имело свой навар от выполнения плана.

Вволю нахлебавшись дерьма на сбивке ящиков (забыл заметить, что после того, как восстановилась работоспособность моей руки, я так наловчился их сбивать, что норму выполнял за два часа до окончания смены], я с головой окунулся в диспетчерскую работу, и через несколько недель Анатолий мне сказал:

— Послушай, Виктор, теперь я спокойно могу оставить тебя за себя. У меня стало сердечко пошаливать, и хочется сдёрнуть на более спокойную должность — заведующим библиотекой. С «Хозяином» договорился, так что валяй, с завтрашнего дня действуй без меня! Уверен, что справишься!

И я начал «действовать»…

Да, я начал действовать!

Я упоминал, какую информацию получает диспетчер мебельной фабрики, и отсюда нетрудно догадаться, какие возможности появились у меня: недаром говорится, что тот, кто владеет информацией, тот владеет миром, в данном случае — ситуацией!

От Автора

«Кто владеет информацией, тот владеет миром!» Эту известную в мире крылатую фразу все знают, но не все знают, откуда она взялась! А её произнёс немецкий банкир Натан Майер Ротшильд в 1814 году…

После того как я стал единственным диспетчером на фабрике, я с головой окунулся в работу, чтобы не подвести своего «учителя», а также чтобы не потерять столь перспективную должность. С непривычки с большим трудом успевал составлять планы, вычерчивать графики, составлять сводки по бригадам, по цехам и так далее и тому подобное. Но постепенно удалось так распределить свои силы, что стало гораздо легче, появилось больше свободного времени, а значит, возможность и более серьёзного анализа поступающей информации…

Мои мысли

За время отбывания своего срока я много видел людей, озлобленных горем: тлела в них неугасимая ненависть ко всему, и, кроме зла, они ничего не замечали. Во всём видели зло и, словно в нудной парилке, парились в нём…

Много лиц и судеб врезалось в мою память, много слёз видел я и не раз был оглушён диким смехом отчаяния. Неоднократно у меня самого сердце обливалось кровью, стонала душа, и горькие слёзы бессилия наворачивались на мои глаза, душили меня…

Обернулась жизнь передо мною, словно страшный бред и снежный вихрь тревожных слов, и горячий дождь слёз, и непрестанный крик отчаяния, и мучительная судорога земли, стонущей недоступным разуму и сердцу стремлением, — всё это волновало меня и содрогало.

Стонет моя душа, изъеденная червями горя и страха, злобы и отчаяния, жадности и бесстыдства, рассыпается жизнь в прах, разрушаются, гниют люди, разъединённые друг с другом и съедаемые одиночеством…

Чувствую, исстыдился я стонами и скорбью земли, и блёкнет дерзость духа моего, становлюсь угрюм, молчалив, и растёт во мне озлобление на всё и на всех. Временами меня охватывает тёмное уныние, по неделям живу как сонный или слепой: ничего не хочется. Нужно встать на путь, освящённый на жизнь, и с горечью удивления чувствую, как загораются в груди моей разные огни. Тоскливо мне и непонятно радостно, боюсь обмана и смущённо чего-то жду…

Надо жить разумом и видеть истинную цель! Подняться ввысь и своими глазами осмотреть путь своей жизни! От горящей в мозгу мысли о крутом подъёме колотится моё сердце, стучит молотом в висках и кружится голова…

Если писатель хочет показать на самом деле жизнь, как она есть, то он должен убедить самого себя, заставить именно себя волноваться, нервничать, сопереживать и так далее. Пусть материализованная им мысль, тем более изображённая жизнь на бумаге, входит внутрь Читателя помимо воли, как воздух, который постоянно движется и который мы то вбираем в себя жадными глотками, то выдыхаем обратно, но при этом зачастую просто не обращаем внимания на то, что дышим именно воздухом.

Вот тогда писателю поверят, до конца поверят в описанную им жизнь. А вот какова она — это уже другой вопрос. Вызовет ли она на борьбу, повлечёт ли она к себе или оттолкнёт от себя — это зависит уже только от талантливости самого писателя…

Май, 1987 год.

Надеюсь, вы не думаете, что я забыл, кто был главным зачинщиком издевательств надо мною со стороны администрации колонии? Не забыл и искал достойную возможность отомстить полковнику Степанцову, отобравшему у меня костыль, когда я не мог без него передвигаться…

Недаром в народе существуют такие поговорки: «Как аукнется, так и откликнется!» и «Не плюй в колодец: ещё пригодится водицы напиться!», но мне более нравится эта: «Закон бумеранга НИКТО не отменял!»

Однажды мне на глаза попалась расписка, присланная на фабрику из мебельного магазина, куда были отгружены шифоньеры и двухтумбовые столы, изготовленные у нас: «Получено столько-то единиц шифоньеров и столько-то единиц двухтумбовых столов», — а внизу стоит подпись: «М. Степанцова».

Неужели, думаю, обыкновенное совпадение, мало ли Степанцовых на свете? Осторожно пробиваю у вольнонаёмных мастеров. И вдруг узнаю: да, Маргарита Степанцова, директор Орского мебельного магазина, является женой нашего Начальника колонии.

Стоп! Что же это получается, муж стоит во главе производства «продукта», а жена этот «продукт» реализует в торговле? И никаких тебе посредников! Ну и дела! Нет ли здесь чего-то такого, что может быть интересным для меня? Как вы догадываетесь, «интересным» для меня мог стать любой компромат на Степанцова. И я стал вовсю «рыть носом», изо всех сил стараясь отыскать что-нибудь нелегальное, незаконное. И как говорится: «На ловца и зверь бежит!» Вскоре мне на глаза попался весьма любопытный документ, сделанный в двух экземплярах, и в этом не было ничего экстраординарного — копии делались довольно часто.

Сначала я не обратил на эти бумажонки никакого внимания, но когда они мне попались на глаза во второй раз и я вгляделся более внимательно, то заметил, что они одинаковы во всём, кроме одного параметра: количества единиц изделий, полученных тем самым магазином, где директором была жена Степанцова! По одному документу — одно количество, по другому — на треть меньше! Дата и время отгрузки одни и те же.

Неужели описка или халатность? Предположил, что оба документа подлинные…

Похоже, в моих руках настоящая бомба для Степанцова!!!

Проверил документы склада готовой продукции — полное совпадение с первым документом! Для чего же выдан второй? Стал копаться во всех отчётных документах, пытаясь отыскать несовпадения. Перелопатил гору папок с документами, и мой труд не оказался напрасным. Я не только отыскал ещё множество несовпадений в количестве отгружаемой с нашего склада готовой продукции и полученных в магазине товарных единиц нашей фабрики, но и постепенно разобрался в механизме преступной деятельности. При помощи которого «дружная» семейка Степанцова в полном смысле слова грабила и государство, и осуждённых, работающих на нашей мебельной фабрике.

Всё просто до гениальности!.. Допустим, склад готовой продукции фабрики отгружает в адрес магазина Степанцовой сто единиц продукции, и та составляет первый документ, в котором фигурирует сто единиц, потом, возможно, вечером в постели она вручает мужу точно такой же документ, но в нём фигурирует уже не сто единиц продукции, а, допустим, семьдесят. Но что делать с тридцатью? Ведь любая проверка обнаружит это несоответствие. Вот тут-то и предпринимается гениальный ход! К приёмочному документу, где числится семьдесят единиц, прилагается акт, в котором и фигурируют те самые недостающие тридцать единиц с якобы обнаруженным браком. И они якобы возвращаются на фабрику для устранения брака.

Вполне возможно, что если бы в обязанности диспетчера не входил контроль качества продукции, который я лично проводил, то я бы ничего и не заметил. А так…

Оставалось только выяснить, каким образом появлялись документы о возвращении бракованных изделий. Оказалось, совсем просто. При въезде в зону мебельного фургона с якобы браком никто из пропускающих офицеров даже и не думал проверять количество: написано в документе — тридцать шифоньеров, значит, тридцать! И им было всё равно, что везут в зону, доски или готовые столы.

Чтобы не утомлять Читателя излишними подробностями, замечу: я припрятал эти два важных документа и в тот же день навестил своего учителя, Анатолия Полякова. К счастью, в библиотеке никого не было, и мы могли поговорить без помех.

Показал ему оба документа и молча взглянул в его глаза:

— Я был уверен, что ты найдёшь эти документы, — не скрывая улыбки, проговорил Поляков.

— Значит, ты обо всём знаешь? — спросил я.

— Конечно же знаю, потому и решил оставить эту работу. Надоело пахать «на дядю»!

— А Степанцов догадывается, что ты в курсе их с женой махинаций?

— А ты как думаешь?

— Думаю, да!

— Я тебе ничего не говорил, — усмехнулся Поляков.

— Теперь понимаю, почему тебе удалось перетащить меня с тех дурацких ящиков в свои помощники и без особых проблем получить место заведующего библиотекой! — воскликнул я.

Анатолий ничего не ответил, только пожал плечами.

— Что посоветуешь? — спросил я.

— Если задумаешь дать ход этим бумагам, действуй только через Москву — здесь у него всё схвачено! Но будь осторожен, не доверяй никому!

— Понял!

Попив с Анатолием чайку с шоколадными конфетами, тепло с ним расстался.

На прощание он сказал:

— Если начнёшь действовать, ко мне больше не приходи!

— Естественно!.. Зачем тебя-то подставлять?..

Выждав несколько недель, чтобы у Степанцова не возникло подозрений о том, что именно Анатолий передал мне взрывные документы, я осторожно принялся искать канал переслать моё заявление в Комитет народного контроля. Я отлично понимал, что, ошибись я с гонцом, меня могут ожидать такие неприятности, по сравнению с которыми все предыдущие покажутся мелкими недоразумениями.

Прошло ещё несколько недель, и наконец мне улыбнулась удача. Не хочу называть того, кто решился выполнить мою просьбу и опустить моё послание в почтовый ящик прямо в Москве: вполне возможно, что этот честный человек всё ещё работает в системе исполнения наказаний, и моя откровенность может повредить его карьере.

Как бы там ни было, оставалось только ждать…

Прошло полтора месяца, и вдруг меня вызвали в административный корпус, причём за мной пришёл сам Татарин:

— Кому я понадобился? — спросил я Старшего нарядчика.

— Какой-то шишке из Москвы! Да не одной! «Хозяин» перед ними сразу «стойку» сделал! Сам-то не догадываешься, откуда ветер дует? Ты ж много жалоб отправил на пересуд…

— Ага, приехали, чтобы срок мне скинуть, — ехидно усмехнулся я, сделав вид, что тоже так думаю: приехали по одной из моих жалоб на несправедливый приговор.

— А вдруг?

— Вдруг даже чирей не вскакивает — простудиться нужно!

А у самого ёкнуло — понял, что эти люди приехали по моему посланию в Комитет народного контроля. Взволновался потому, что пришло в голову: переговорят со мною для проформы, а потом сдадут Степанцову, и тот отыграется на мне по полной программе…

По большому счёту я не ошибся…

После разговора со мною, больше напоминавшего допрос свидетеля, Комиссия несколько дней изучала документы мебельной фабрики. Причём уже на второй день Степанцов сказался больным, и исполнять его обязанности стал подполковник Буш — «Старший Кум» колонии.

Однако всё окончилось для Степанцова не столь трагично, как можно было предположить. По всей логике Закона его должны были привлечь к уголовной ответственности, а он отделался лишь переводом в другую колонию на должность Начальника паспортного отдела, то есть полковник оказался на капитанской должности, а его жену уволили с поста директора магазина и на пять лет лишили права занимать материально ответственные должности… Теперь я даже уверен в том, что эта криминальная двойка, «НАХАПАВ» за столько лет существенные денежки, сумела откупиться от проверяющих сотрудников ГПК — Госпартконтроля и потому отделалась «лёгким испугом»…

Через пару недель на «пятёрке» появился новый Начальник колонии — полковник Чернышёв, однофамилец моего отчима. Это совпадение почему-то настроило меня на хороший лад, но на этот раз предчувствие меня обмануло. Через пару дней меня перевели с должности диспетчера в швейный цех, в бригаду по пошиву джинсов.

Мне удалось найти общий язык с Начальником цеха, и вскоре я уже работал контролёром готовой продукции. Должен похвастаться, что вскоре партии джинсов, на которых стоял мой личный знак контролёра, принимались ОТК без каких-либо замечаний: брак полностью исчез!

Но долго работать на таком «хлебном» месте мне не позволили — через пару месяцев перевели в пожарную часть. Так я стал пожарным. Бригадиром был здоровенный парень из Белоруссии, его фамилия запомнилась: Бурцев. Он сидел за то, что до полусмерти забил своего начальника, Управляющего строительным трестом. Сам Бурцев работал прорабом. С начальством колонии у него были неплохие отношения, во всяком случае, получив почти максимальный срок по своей статье — девять лет — и отсидев на «пятёрке» более пяти, он мог позволить себе многое, за что другие, как правило, попадали в ШИЗО.

В пожарке долго не задерживались — Бурцев гонял бригаду до полного изнеможения. Не знаю почему, но ко мне здоровяк отнёсся вполне благосклонно, и меня, практически новичка в пожарном деле, довольно быстро назначил «вторым номером», то есть я стал вторым человеком в пожарной команде. Мне кажется, что меня «сослали» к нему специально, чтобы пребывание на зоне не показалось мне сахаром.

То, что Бурцев проникнется ко мне симпатией, стало для администрации неожиданностью. Дело в том, что новому Начальнику зоны наверняка успели «напеть». Что от «опасного» москвича, свалившего «непотопляемого» Степанцова, нужно избавляться по-любому, и как можно скорее!..

Но неожиданная симпатия ко мне со стороны «управляемого» Бурцева поломала их планы. Работы хватало, довольно часто случался пожар на промзоне: то цех лакокрасочных материалов загорится, то мебельный вспыхнет, то пресс охватит огнём. От работы пожарных, конечно, многое зависит, кроме того, пожарные машины довольно часто покидают пределы зоны, а значит, увеличивается возможность завозить в зону чай и даже водку. Вероятно, поэтому команда пожарных, тем более Бурцев, была весьма уважаема на «пятёрке».

Вы даже не представляете, какое это было «золотое» дно! Иногда, когда на вахте стояла «своя» смена, в зону завозилось по десять килограммов чая или огнетушитель, полностью наполненный водкой. А это приличные «живые» деньги!

Новая работа вполне устраивала: ко мне часто обращались даже люди Бесика! Более всего я сдружился с одним из его приближённых по прозвищу Чиж, от фамилии — Численко, что в будущем сыграло для меня неплохую службу, но об этом позднее…

Почему-то вспомнилось, что своё сорокалетие я встречал «за колючей проволокой». Не знаю, по какой причине, но многие люди стараются не отмечать эту дату. Для меня это событие было настолько серьёзным, что я написал тогда следующее…

Мои мысли

Уверен, что именно задумчивое одиночество и рождает целеустремленность в тех или иных помыслах. Анализируя всё это, вместе взятое, и выкидывая из головы всё, что противоречит здравому смыслу, я как бы усыпляю свою проснувшуюся эмоциональность. Сознание противоречит желаниям, которые настойчиво ищут доступности в прорехах жизни.

Ах, как жаль, что такие желания гаснут под гнётом запрета! Угасание этих импульсов как бы атрофирует в тебе всё доброе и оставляет осадок злости, пошлой грязи и недоверчивости. Восторженность сменяется унынием, которое сродни меланхолии…

Такая неустойчивость противна моему нраву! Но увы! Прозябание в треклятой тине, вероятно, в качестве издевательства названное «жизнью за колючей проволокой», как бы смиряет тебя со всей этой гнетущей недоступностью. Ужасно сознавать, что с каждым ударом твоего сердца отсчитываются секунды твоей жизни, которую, вычеркивая, подобно шагреневой коже Дориана Грея, отправляешь её в историческое небытие.

«Жизнь проходит мимо!» Этой фразой обобщаю своё сорокалетие! Неужели так и пройдёт моя жизнь?

Самобичевание — плохой помощник!

Как, где и в ком можно найти устойчивую поддержку? А если и найдёшь, то как не потерять, учитывая своё прошлое? Ведь на него не закроешь глаза, наоборот, когда узнают — их выпучивают!..

Да, жаль, что время рыцарей прошло

И вряд ли возвратится вновь!

Дуэлей время в прошлое ушло,

Когда мужчины дрались за любовь!..

Очень интересная и красивая мысль! Как жаль, что она высказана не мною, а Эдуардом Асадовым. Почти всегда я думаю точно так же. А когда не думаю, то лгу самому себе…

12 апреля 1986 года…

А через год уже совсем другое настроение…

Мои мысли

Эмоциональный эффект накопления духовных порывов, возможно, сказывается на моей психике, и поэтому довольно часто чувствуешь себя скованно, угрюмо и неудобно…

Выискивая причины в самом себе, невольно натыкаешься на мираж, в котором сконцентрированы взгляд, жест, улыбка. Какое-то, возможно, ничего не значащее слово, и это всё, вместе взятое, неожиданно будоражит, заставляет задумываться. Плод фантазии представляется действительностью, но не настолько, чтобы забыть, что ты находишься «за колючей проволокой».

Психологическое воздействие этих явлений очень сильное. Появляется беспокойство, мысли становятся хаотичными… Накатывает угнетённость! Под этим гнётом, который наваливается всей своей тяжестью, находиться становится просто невыносимо. И, чтобы избавиться от этой тяжести, я начинаю писать… кстати, за это хочется выразить благодарность капитану Давиденко, нашему Замполиту: именно с его лёгкой руки я и обратился к этим «запискам» и принялся вываливать в них всё, что накапливается в моей душе. Вроде бы вывалил на бумагу груз со своей души и мгновенно становится много легче, покойнее…

В строчки на бумаге постепенно уходит всё накопившееся внутри меня, и, как бы через этот клапан, выравнивается давление и не даёт взорваться всему организму…

Именно в этом мне приходится, и довольно часто, расточать свою духовную неугомонность. Одиночество рождает домыслы, в которых воображение рисует образ с лучистыми глазами, завораживающим взглядом, простым и привлекательным лицом, милой и кокетливой улыбкой, которая отражает бессловесную интригующую взаимосвязь. Хочется писать только Ей одной…

Только Ей

Уж сколько времени минуло

С того загадочного дня,

Когда вы на меня взглянули

И одурманили меня…

Своей улыбкой неземною,

Своею грацией простой,

Своею дивной красотою

Вы показались мне святой!

Меня вы вмиг околдовали,

Мне этих чар не одолеть.

Мой взгляд к себе вы приковали,

И буду вечно я смотреть

На облик ваш по-царски гордый,

Ловить сума сводящий взгляд…

Я вольным быть поклялся твёрдо,

Но пленником быть вашим рад!

Меня вы, верно, позабыли:

Я, промелькнув пред вами раз,

С толпой смешался, вы же были

Прекрасны — я запомнил вас…

И стоит вашего хотенья,

Движенья пальца иль ресниц,

Я стану верной вашей тенью

Иль упаду пред вами ниц…

…и внутри разливается такое тепло, тебя охватывает такая нежность, что тут же ощущаешь неуместную, вежливую тактичность, пробуждается порядочность, вспоминается этикет…

Простая нелепая случайность!

Но порой одиночество действует совсем непредсказуемо: накатывает такая тоска, что хоть головой в омут…

Май, 1987 год…

Одиночество

Вновь одиночество — уютный старый дом,

Покинутый внезапно и надолго.

Но возвращаюсь, повинуясь долгу,

Преодолев мучительный надлом…

Вновь грусти чёрной горький привкус,

Стеклянный ветер, холоду виска…

Сырых небес дождливая тоска…

Кусочек бритвы — преодолённый искус…

…Работа в пожарной команде пришлась мне по душе, что совсем не устраивало администрацию «пятёрки», а наше противостояние не могло закончиться для меня ничем хорошим. Не прошло и двух месяцев работы в пожарной части и чуть меньше двух лет нахождения на «пятёрке», как меня выдернули на этап…

Ранее уже говорилось, что этап довольно часто может оказаться малоприятным, а то и опасным мероприятием, особенно для такого заключённого, как я, который «один на зоне». Кстати, существует даже специальная наколка, оповещающая, что её владелец — «один на зоне»: квадрат из четырёх точек, а посередине пятая. Четыре точки обозначают как бы столбы зоны, а средняя точка символизирует зэка-одиночку.

Конечно, несоизмеримо хуже «козлам» или «кукушкам», то есть так называемым стукачам, которых во время этапа могут опустить, покалечить, а то и жизнь забрать. За моей спиной ничего гнилого не было, и всё равно ощущался некоторый страх — беспредельщиков, отморозков и подонков хватает везде. Достаточно вспомнить пересылку на Красной Пресне и пересылку в Орске.

Однако не всегда мой ангел-хранитель забывал обо мне — где-то за час до отправки на этап, когда я уже собрал все вещи, прибежал, шнырь и на ухо торопливо проговорил:

— К тебе пришли… у завхоза в каптёрке ждут…

Хотел поинтересоваться, кто пришёл, но того словно

ветром сдуло. Войдя в каптёрку, приятно удивился: там меня встретил сам Бесик.

— Привет, Режиссёр! — дружелюбно проговорил он.

— Здравствуй, Бесик! Приятная неожиданность, — откровенно признался я.

— Покидаешь нас?

— Избавиться захотели, вот и дёрнули на этап…

— Мне цинканули, что отправляют тебя на лесную зону…

— С моим-то давлением? Вот суки! — ругнулся я.

— А им по херу… — спокойно заметил Бесик. — Чем нам хуже, тем им больше по кайфу…

— Это ты точно подметил, — со вздохом согласился я.

— Никогда не забуду, как ты этого говнюка с зоны скинул…

— А… шило на мыло менять… — Я не разделял его радости.

— Не скажи, Режиссёр, с Чернышёвым на зоне свободнее дышать стало, — возразил Бесик. — Так что от братвы отдельная тебе благодарность и уважуха! Мы тут кое-что собрали тебе. — Он протянул внушительный свёрток. — А это от меня лично на дорожку! — Он дал мне две пятидесятирублевые купюры.

— Даже и не знаю… — растерялся я, но взял. — Благодарю…

— Там триста граммов чая, — кивнул он на свёрток. — Но ты не дёргайся по этому поводу: я перетёр кое с кем, так что не отшмонают…

Бесик имел в виду, что менты больше одной пачки не пропускали, хотя нигде не сказано, что на чай есть ограничения.

— И ещё вижу, ты чуть-чуть в напряге по поводу этапа, не так ли?..

То ли у меня вид был растерянный, то ли я действительно нервничал, и Бесик это заметил.

— Есть немного, — признался я.

— Можешь расслабиться, всё будет ништяк! — Он похлопал меня по спине. — С тобой этапом Чиж идёт, проследит, чтобы какой непонятки не случилось в дороге.

— Вот порадовал, так порадовал! — повеселел я, на душе стало спокойнее.

А на прощанье со всеми подробностями рассказал Бесику о том, как сучий художник зоны, мой земляк, обидел мою маму и пожалел, что я так и не смог ему за это отомстить.

— Мама — это святое. — нахмурился Бесик и покачал головой: — Не беспокойся, Режиссёр, материнская боль ещё ему аукнется, как и твои почти триста дней ШИЗО. Кровью харкать будет!

— Благодарю, брат, для меня это очень важно. — Я крепко пожал ему руку.

— Ну, что ж, давай прощаться. — Он подмигнул и добавил: — Брат. Бог даст — свидимся когда-нибудь! — Он протянул ко мне руки, и мы крепко, по-мужски, обнялись.

— Шарик круглый — может, и правда увидимся! — прошептал я.

Мне действительно хотелось бы увидеться с этим человеком, и не только потому, что он столько доброго сделал мне на зоне, но и потому, что Бесик — неглупый человек, с которым легко общаться. Интересно, что с ним сейчас? Продолжает вершить людские судьбы или в какой-нибудь разборке его жизнь случайно оборвалась? Не думаю, что это было бы справедливо. Как кому, но лично мне было бы приятнее узнать, что сейчас у Бесика всё по жизни ништяк…

Вилла на берегу моря, лучше, если за бугром, денег куча, своя фирма, отличная семья с двумя, а ещё лучше — с тремя детишками и много нежных девочек…

Мне кажется, что сейчас жизнь «Воров в законе» стала гораздо более справедливой. Ведь раньше, даже в то время, которое я описываю в этой книге, по неписаным законам «Воры в законе» не имели права, по крайней мере официально, иметь семью: жену, детей…

В свёртке, врученном Бесиком, были новая телогрейка чёрного цвета, шерстяные носки, новый чёрный «вольный» костюм, тёплое нижнее белье, десять пачек «Столичных», шесть пачек индийского чая и красивый мундштук из пластмассы, инкрустированный серебром. Кроме того, там были самодельные тапочки, отороченные овчиной, с подошвой из ленты транспортёра.

Эти тапочки оказались настолько прочными, что выдержали не только пересылки и годы, проведённые «за колючей проволокой». Но до сих пор служат мне и моим близким людям. Их очень любит Андрей Ростовский и, приходя ко мне в гости, всегда просит надеть эти «воровские тапочки» от «Вора в законе». Конечно же сохранился и мундштук…

Все эти подарки Бесика действительно пригодились мне как во время этапа, так и на лесной «командировке». Прямо в каптёрке завхоза, чтобы никто из посторонних не знал, я зашил деньги, подаренные Бесиком, в потайное место. Затем, помня горький опыт в пересыльной тюрьме города Орска, надел на себя все новые подарки, в мешке же оставил только самое необходимое на первое время жизни на новом месте, остальное раздарил тем, с кем более всего сблизился.

И со спокойной душой отправился на этап: жизнь казалась не такой уж и страшной.

Глава 17

И вновь по этапу

Я тот, кто «временно лишённый»

Давно уж всех житейских прав!

Кто под названьем «заключённый»

Томится в дальних лагерях…

Снова эти крытые вагоны,

Стук колёс — неровный перебой,

Снова опустевшие перроны,

Крики часовых, собачий вой…

Бесик не обманул: Чиж действительно встретился мне на вахте и как бы невзначай, но для всех, кто отправлялся на этап, именно он расставил точки над «i».

— Привет, Режиссёр! — поздоровался он, дружелюбно похлопал меня по плечу и многозначительно добавил: — Поверь босяку, всё будет ништяк!

— Теперь и я уверен в этом, — нисколько не лукавя, ответил я…

С конвоем в «столыпинском вагоне» нам повезло: он был московским, и потому мы не испытывали жажды, в туалет водили исправно, и голодать не приходилось. По нормальным ценам можно было приобрести не только продукты, но и водочку — пятьдесят рублей за бутылку.

Наше «купе» почти всю дорогу до Владимирской тюрьмы варило чифирь.

От Автора

Чтобы сварить чифирь во время этапа, в качестве «дров» используют портянки, рубашки, брюки, короче говоря, в дело шёл любой материал, который мог бы гореть…

Существует особая техника поддержания огня для приготовления чифиря во время этапа… Чтобы пламя было сильным и горело как можно дольше, материя скатывается в плотную трубочку, конец поджигается и держится вертикально, как свеча. Второй же участник этого священнодействия держит кружку с водой и следит за тем, чтобы чифирь не «убежал»…

В транзитной камере Владимирского централа пришлось попариться более трёх недель. Не знаю, как сейчас, но в то время «Владимирка» имела славу одной из самой беспредельных тюрем. Причём она гремела не только из-за беспредела тамошних отморозков, но и из-за беспредела злобных и голодных сотрудников. Я уверен, если бы не присутствие Чижа, мне бы вряд ли удалось спокойно дожить в этой тюрьме до этапа.

Вдруг вспомнился Круг, наш криминальный бард, исполняющий много позднее песню:

Владимирский централ — ветер Северный,

Хотя я банковал, —

Жизнь разменяна…

Но не «очко» обычно губит,

А к одиннадцати туз…

Прознав о том, что я — москвич, не раз пыталась наезжать местная братва, но Численко, несмотря на его тщедушный вид, удавалось как-то, по-своему «перетерев» с ними, установить перемирие. Чиж был дерзким, умело использовал свои знакомства с «Ворами в законе», и в конце концов наглецы, несмотря на численное преимущество, быстро утухали…

Перечитал предыдущий абзац и понял, что со стороны может показаться, что во время этих наездов я «сидел в сторонке, посапывал в две дырочки и дрожал от страха». Ничего подобного! Пару раз мне приходилось даже ввязываться в прямой контакт, а кому это понравится? Однажды, воспользовавшись тем, что Чижа выдернули из камеры на перевязку (на «пятёрке» ему сделали операцию по удалению доброкачественной опухоли на ноге, а рана всё никак не хотела заживать], местные решили «поучить москвача, как нужно жить во Владимирке».

Пришлось мне, несмотря на численный перевес противника: три — один не в мою пользу, доказывать этим борзым пацанам, что там, «где они учились, я преподавал».

После короткого, но жёсткого «показательного выступления» меня отнесли на больничку с диагнозом «перелом одного ребра и сотрясение головного мозга». И конечно же, как и всегда в таких случаях, мои объяснения «Старшему Куму» были накатанными, проверенными и не «отличавшимися своей оригинальностью»:

«Во сне упал с верхней шконки…»

Когда я вернулся через тройку дней в камеру, с удовлетворением обнаружил, что мои соперники тоже оказались на больничке, наверное, положили их в другую камеру-палату.

А произошло следующее: в тот же день, когда меня отправили на лечение, в камеру вкинули троих земляков Чижа, который, естественно, поделился с ними возникшим напрягом с местными пацанами.

В таких случаях, если доказан беспредел, обычно стараются не спускать, тем более чужакам:

— Как, на нашего земляка наезд?

И конечно же было принято решение:

— Ну, барбосы вшивые, ждите ответа!

И в эту же ночь объяснять «Старшему Куму», что они «втроём или поочередно попадали во сне с верхнего яруса», пришлось уже моим противникам…

С этого дня в нашей камере «чужаки», то есть Чиж и его земляки, установили свои правила, и мне стало намного легче дышать. Приятели Чижа оказались игроками, и, едва объявлялся «отбой», на втором ярусе в дальнем от входа углу, как правило, начиналось карточное «веселье». В кавычках потому, что обычно в том углу стояла гробовая тишина, изредка нарушаемая недовольной репликой кого-то из игроков да турельным треском во время тасовки самопальных карт.

Как и положено в тех случаях, когда игра шла под крупный интерес, «стрёмщиком»…

От Автора

«Стрёмщик» — это тот, кто стоит «на стрёме», «на атасе», «на васере», «на шухере». То есть тот, кто обязан предупредить о какой-нибудь опасности, например о появлении ментов…

В данном случае перед «кормушкой» «на стрёме» тусовался молодой паренёк по прозвищу Горелый. Это погоняло он получил, по-видимому, из-за своей ярко-красной физиономии. Обычно стоящий «на стрёме» имеет небольшой процент от выигрыша, при условии, конечно, что всё заканчивается благополучно и менты не застают врасплох. Но в какой-то момент, понадеявшись, что уже поздно и менты наверняка спят, Горелый отошёл на минуту, чтобы прикурить сигарету, и в тот же миг, словно только этого и ждали, менты резко ворвались в камеру и отшмонали не только «стиры», но и одну десятирублевую купюру, которую не успели затарить.

Ругаясь и проклиная Горелого на чём свет стоит, игроки расползлись по своим шконкам. Во-первых, чтобы нырнуть в свои мешки и подобрать вещи для расчёта, а во-вторых, «побазарить» и решить, как поступить с Горелым.

Я тоже вернулся на своё место, несколько удивляясь тому, что Горелому, лежавшему надо мною, так ничего и не предъявили за его ошибку. Как мне потом пояснил Чиж, Горелому можно было предъявить, если бы он сразу получил свой «гонорар», а так всё списалось на «ментовской» расход.

— Слушай, Режиссёр, — услышал я и открыл глаза.

На шконке рядом сидели шахматисты, которым, видно, не спалось, но окликнул меня не один из них — свесившись жирным удавом с верхней шконки, ко мне обращался Горелый:

— Может, всё же махнёшь со мною то пахучее мыло на эти вот носки? — Он показал мне пару ярко-красных носок.

Нужно заметить, что, однажды увидев у меня цветочное мыло, подаренное Бесиком, Горелый не раз предлагал мне махнуться: то на сигареты, то на махорку, а теперь вот на носки.

— Не соглашайся, Режиссёр, — вступил в разговор приятель Чижа — Федя-Одесса, более всего пострадавший от «ментовского расхода», здоровенный верзила килограммов под сто весом. — Запалил «пулемёт», гад, как раз в тот момент, когда я мог отыграться, пусть теперь рожу кирпичом моет!

Все, кто не успел заснуть, рассмеялись, но тут же рядом со мною раздался какой-то странный шум, а за ним вскрик. Было такое впечатление, что сверху упало что-то тяжёлое. Я вскочил на ноги и обернулся на шум. На мгновение даже растерялся: то ли ругаться, то ли смеяться? Дело в том, что Горелый, потеряв-таки равновесие, рухнул с верхней шконки и, словно пикирующий бомбардировщик, да ещё и с окурком во рту, с диким рёвом, чуть не оставив заиками бедных шахматистов, свалился прямо на них и сделал «китайскую ничью».

Напуганные и растерянные шахматисты, потирая огромные синяки на лбу, проклинали Горелого на чём свет стоит. И явно готовы были броситься на него, чтобы сорвать зло. Но это вызвало ещё больший смех, подхваченный едва ли не всей камерой — шум разбудил заснувших. За гоготом никто не заметил, как снова распахнулась дверь камеры и в «хату» загнали нескольких мужиков с мешками и матрасами в руках. Нарвавшись на странное веселье «хаты» и приняв его на свой счёт, новички сбились в кучу на середине камеры и, видимо, напуганные рассказами о творившемся во Владимирской тюрьме беспределе, смирились с тем, что их сейчас раздербанят по полной программе.

— Откуда вы, земляки? — поинтересовался Чиж.

— Из Москвы, — едва ли не шёпотом отозвался один из них.

— Что, Режиссёр, пойдём к твоим землякам, может, разживёмся у них московской курехой? А то от махры уже уши опухли, — предложил Чиж.

— Пойдём…

Я встал и только нагнулся за тапочками, как неожиданно кто-то захватил мои уши, да так крепко, что я, дёрнувшись пару раз, едва не оставил их в мощных ладонях.

— Что за шутки, мать твою… — выругался я.

Захотелось ответить шутнику кулаком, но тут услышал голос, который, несмотря на то что прошло столько лет, сразу узнал: голос Высоцкого, да и только… Неужели Лёва-Жид?

Всё-таки столько лет минуло, а потому и спросил с некоторым сомнением:

— Господи, Лёва-Жид, что ли?

— Ты только посмотри на него: узнал не глядя! А ведь лет десять прошло! — Он отпустил мои уши и крепко прижал к своей груди. Казалось, ещё немного, и мои кости затрещат от медвежьих лап Лёвы-Жида.

— Вот уж кого не ожидал увидеть здесь, так это тебя, Лёва! — воскликнул я. — Столько лет прошло, а ты почти совсем не изменился, больше сорока не дашь…

— Скажешь тоже, — усмехнулся Лёва-Жид, — пятьдесят скоро натикает…

— Бля буду, Лёва, никогда не дал бы! — искренне повторил я, потом окликнул: — Чиж, иди сюда! Помнишь, я тебе рассказывал про Лёву-Жида? Знакомься, собственной персоной!

— Привет, братан, много наслышан о тебе. — Чиж крепко пожал ему руку. — Может, чифирнём?

— Не против, а то конвой вологодский совсем нас заморозил: ни вещей не брали, ни денег. — Лёва-Жид недовольно причмокнул языком и повернулся ко мне: — Ну, Режиссёр, рассказывай, на какой срок окрестили, как жил, где парился?

За разговорами и воспоминаниями за кружкой чифиря мухой пролетела ночь. Сон сморил Чижа, и он решил «сесть на спину», то есть ушёл спать, а мы остались вдвоём. Лёва-Жид прекрасно знал Бесика и одобрительно отозвался о его поведении, когда я обратился к нему за помощью.

— Тогда — за «бакланку», а сейчас за что повязали? — спросил он.

— Никогда не поверишь: «стеклорезом» объявили! — с грустью вздохнул я.

— «Пушной разбой»? Ни хрена себе! Это кто же так на тебя взъелся? Никогда не поверю, что Режиссёр мог кого-то трахнуть по нахалке!

— И будешь прав на все сто! Это органы устроили! Или, говорят, на нас будешь пахать, или пожалеешь, что отказался!

— Вот суки позорные! — выругался он в сердцах.

— Не то слово.

— Я слышал, что ты и здесь успел отличиться, — усмехнулся он. — Думаю: о каком это Режиссёре мне базарят, не о моём ли старом приятеле?

— Ты про моё ребро, что ли?

— Про какое ребро? — нахмурился Лёва-Жид.

— Да… — отмахнулся я. — Решила тут местная борзота жизни меня поучить, ну и сцепился с ними…

— А Чиж где был?

— На перевязку дёрнули, у него шов после операции гноится. Вот они и воспользовались, что я один остался… Но когда я вернулся с больнички, они сами туда попали: пришли земляки Чижа и вернули за меня должок.

— Вот сучары! — ругнулся Лёва-Жид. — Ты не догадался им обо мне напомнить? Меня же здесь хорошо знает местная братва — с год во Владимирской парился…

— Говорил… — махнул я рукой. — Бесполезно!

— Бесполезно, говоришь? Назвать их можешь? Хочется, чтобы поняли, кто они есть в этой жизни!

— Да хватит с них, Лёва, своё они сполна получили и, надеюсь, всё поняли, а если не поняли, то жизнь их достанет…

— Не скажи! Жизнь жизнью, а Лёва-Жид никогда и никому не спускает… — не успокаивался он.

— Как скажешь, Лёва… — Я пожал плечами и назвал троих беспредельщиков.

Ничего не слышал о дальнейшей судьбе этой троицы, но честно признаюсь, им вряд ли кто позавидовал бы…

Лёва-Жид поведал мне, как он оказался на этапе. Получив свои очередные семь лет, он очутился на одной из командировок строгого режима в Коми АССР под Сыктывкаром. А на той зоне правил борзый «Хозяин»: из молодых реформаторов, который захотел оставить своё имя в исправительной системе, пытаясь доказать, что сможет «перековывать» «Воров в законе» и криминальных «Авторитетов». А тут Лёва-Жид пришёл, он его месяца четыре в ПКТ («помещение каменного типа» — тюрьма в тюрьме) гнобил, «морозил» вовсю, а когда Лёве-Жиду надоело, он решил свалить с этой «сучьей» зоны: напросился к «Хозяину» на встречу и вогнал тому в брюхо заточку по самое «не могу»…

Следствие, Суд, прибавка до одиннадцати лет, первые три года — отбывание в крытой тюрьме. Вдруг Лёва-Жид, видимо найдя во мне благодарного слушателя, углубился в воспоминания о детстве, о своей семье. Я с интересом внимал его монотонной речи и лишь изредка, если что-то было непонятно, задавал вопросы…

Его рассказ-воспоминание растрогал меня настолько, что я записал его почти дословно в свою тетрадь, которую удалось-таки вывезти на свободу. Предлагаю его вашему вниманию, сохраняя колорит и самобытность рассказчика…

«— Сейчас слушаю, как барабанит за окном дождь, вспоминаю отца…»

Речь Лёвы-Жида лилась ровно и монотонно.

«— Наверное, потому, что в день его смерти стояла такая же погода: шёл сильный дождь… Показалось: я вижу этот дождь…

— Отец лежал тогда в больнице, — продолжал Лёва-Жид, — и мы с матерью почти каждый день по очереди ходили его навещать. Положение у него было тяжёлое. Полный паралич, неподвижно сковавший его в кровати, да ещё немота в полной мере ещё больше раскрыли доброту его карих глаз, и они, глубоко ввалившиеся, ласково смотрели на меня, когда я сидел рядом и гладил его большие, вузлах, мозолистые руки…»

Лёва-Жид вдруг замолчал, и чуть слышный стон вырвался из его груди. Я уже хотел было предложить ему прекратить воспоминания, если они вызывают такие тяжкие страдания, но он поднял глаза на меня, и в них открылось столько боли и вины, что я сразу понял: ему нужно выговориться. Во что бы то ни стало! И выговориться прямо сейчас.

«— В тот памятный день, — продолжил свои воспоминания Лёва-Жид, — мать прибежала в школу и попросила меня сразу после уроков сходить к отцу: заболела её сменщица, и она вынуждена была остаться и на вторую смену. После уроков я пошёл к отцу, но, проходя мимо спортплощадки, увидел пацанов из нашего класса, которые начали играть с нашим давним соперником по футболу — седьмым, А". Разве я мог пройти мимо? Конечно нет!..»

Лёва-Жид закурил, затянулся и выпустил облачко дыма:

«— Время летело незаметно, и после того как счёт был тридцать на тридцать, я поспорил с одним пацаном из-за пенальти и на его визг ответил ударом. На мою беду, мимо проходила его мать и всё увидела. Подхватив чей-то ремень, она кинулась на меня, чтобы защитить своё чадо. Я припустился наутёк, легко оторвался и пулей рванул в свой подъезд, на четвёртый этаж. Я даже не думал, что она побежит за мной. Пока искал ключ в портфеле, тревожные телефонные звонки за дверью призывно просили поторопиться.

Сорвав трубку, я не успел выговорить и слова, как какая-то женщина назвала нашу фамилию. Почему-то в груди моей стало холодно-холодно, и вдруг я услышал, что час назад скончался отец. В трубке гудели короткие гудки, а я всё стоял, ошеломлённый этой вестью. Даже никак не среагировал на мать того пацана, как фурию влетевшую в квартиру и сразу захлеставшую меня ремнём по лицу, спине, плечам.

Я не чувствовал никакой боли, а слёзы градом текли из моих глаз по щекам, оставляя соль на разбитых губах.

Женщина, видимо удивившись тому, что я не защищаюсь, прекратила хлестать меня и спросила:

— Что случилось?

И когда я с трудом выдавил, что умер отец, неожиданно погладила меня по голове, достала платочек, поплевала на него и вытерла разбитые в кровь губы. Потом, что-то бормоча про себя, направилась к выходу и закрыла за собой дверь. Я вышел на балкон и подставил лицо под хлёсткие струи дождя. Сколько я тогда простоял так, не знаю, но потом, не зажигая света, продрогший до костей, промокший до нитки, я упал на диван. И в душе моей всё давило и давило чувство вины: отец ждал меня, а я?..

Поэтому с тех самых пор, когда вспоминаю тот день, я всегда ощущаю чувство своей вины. С отцом меня связывала большая дружба, и, сколько ни вспоминаю себя с ним, не могу припомнить, чтобы отец хотя бы раз отнёсся ко мне не как к равному себе. И его я слушался больше, чемматъ…»

Я на миг представил себя на его месте, и внутри так защемило, что мне стало дурно.

Лёва-Жид заметил и тут же сказал:

— Может, я зря тебя напрягаю своими болячками?

— Нет-нет, рассказывай дальше…

Я взял себя в руки, сознавая, что если он сейчас не избавится от груза воспоминаний, то больше никогда не решится с кем-то поделиться ими, а значит, не сбросит с себя груза вины…

— Ну, слушай… — проговорил он и продолжил рассказывать:

«…Родился я в одном из старых районов Москвы — в Лефортове. До сих пор помню, как с горки сбегал к тогда ещё не мощённому берегу Яузы. А за ней начинались многочисленные пруды Лефортовского парка. Зимой, когда лёд накрепко сковывал реку, мы с моим старшим братом Александром по льду пробирались туда кататься с Воробьиных гор на самодельных лыжах, сделанных из досок бочки.

Наша семья проживала в фанерном бараке, а родители наши работали рядом, кочегарами в котельной. Так что отец почти круглосуточно находился в котельной, ибо матери всегда хватало работы по дому. В те пятидесятые годы отец делился с нами своими воспоминаниями о фронте. О они были настолько яркими, что мы с братишкой, рассовав его многочисленные награды по карманам, бежали к нему в котельную и, рассевшись у него на коленях, доставали их по одной, и он часами рассказывал нам о каждой: за что и когда её получил. По его рассказам всё выходило так, что заслуги его в этом почти никакой и не было.

Героями в его рассказах были его друзья-товарищи, и ни одного имени отец не забывал, даже если кого-то уже давно не было в живых. Как он сам воевал, для нас с братом не было загадкой — без содрогания на его тело невозможно было смотреть! И трудно было понять, как только он смог выжить, и не только выжить, а ещё и протянуть свои шестнадцать послевоенных лет! Исполосована вся спина, не найдёшь ни одного живого места на груди, шее, не было по колено одной ноги.

А сколько в нём было осколков! Некоторые постепенно выходили сами, некоторые даже я выдавливал. Можешь себе представить, что после смерти при вскрытии у него обнаружили ещё более двадцати осколков. Месиво шрамов настолько изуродовало его тело, что он старался никогда не оголяться даже по пояс при посторонних людях.

Ещё с дошкольных лет мы решили с ним, что я пойду в Суворовское училище, но, когда пришла пора учиться, отец пошёл в военкомат выправить направление для меня, а вернулся в стельку пьяный, ругая на чём свет стоит „всяких там чёртовых бюрократов", и долго не мог успокоиться. Решили попытаться пойти после седьмого класса, но до него ещё нужно было дожить. А тут ещё переезд в новый дом: нам дали комнату в трёхкомнатной коммунальной квартире, и всё как бы заглохло и забылось само по себе.

Дом был не новый, а только надстроенный, но наша комната в двадцать восемь метров, да ещё и с балконом, после барака казалась нам настоящим дворцом. Паркетный пол, натёртый до зеркального блеска — даже в носках было жалко по нему ходить, а с балкона открывался такой чудесный вид на Лефортовский парк, что аж дух захватывало. В двух других комнатах тоже жили по семье, и в каждой по девчонке с одинаковым именем — Марина. С обеими Маринами мы часами просиживали на балконе, пока я ещё не успел обзавестись друзьями на новом месте.

Позднее друзей-товарищей стало много, и некоторые были плотно связаны с воровской жизнью. Сейчас многих из них уже нет в живых. Кого убили в пьяной драке, кто погиб на Колыме. Я часто задаю сам себе вопрос: ради чего они сложили свои буйные головы? Кого защищали?

Сейчас, когда прошло столько лет, я виню себя за то, что уже никогда не смогу рассказать своим детям, как в своё время рассказывал нам с братом отец, о тех душевных ранах, которые нанёс сам себе в молодости, я уж не говорю о ножевых и огнестрельных шрамах на своём теле. Что могут услышать обо мне мои дети? О беззаботном детстве, о беспечной юности, о прожжённой молодости? Ведь только в зрелые годы набираешься достаточно ума, чтобы оценить, что потерял за свою воровскую жизнь…»

— Ты что, жалеешь, что пошёл воровским путём? — тихо спросил я и тут же подумал, не зря ли я спрашиваю его об этом.

Он несколько минут молчал, потом вздохнул:

«— Жалею ли я? Иногда жалею, но это бывает очень редко. Дай мне продолжить, вполне возможно, что ты сам ответишь на свой вопрос. Никогда не забуду свою первую, как мне тогда казалось, любовь. Где-то классе во втором что-то толкнуло меня в моё бесшабашное сердце. Даже мать, не очень-то следившая за нами с братом, заметила, как я верчусь перед зеркалом, выглаживаю стрелки на брюках и спрашиваю её: достаточно ли я красив? Ленка Поливанова, соседка по подъезду (по прозвищу — Лёлька Америка: её так прозвали за то, как она одевалась), не у одного меня она вертелась в голове, о ней вздыхали многие, однако по-тихому, как и я сам вначале. Но где-то в пятом классе я ринулся в атаку.

Стал провожать из школы, водил на каток, а весной взял и написал ей записку с признанием в любви. Молча сунув ей записку, долго бродил по парку, воображая разные варианты встречи с ней завтрашним днём. Но завтра наступить не успело: когда я вернулся, брат с отцом ужинали, а мать возилась на кухне. Услышав, что я пришёл, она выскочила к нам и швырнула мою записку отцу, ехидно бросив при этом:

— Жених-то наш записки пишет, а девки-то мне их несут и жалуются!

Отец взглянул на меня совсем по-доброму, тем не менее я заполыхал ярким пламенем от стыда, хотелось вскочить из-за стола и убежать прочь, но отец пристыдил:

— Сиди, Лёва! Мужик ты или девка кисейная? Я рад за тебя, что ты вырос. А любви своей не стыдись, сынок! Ею гордиться надо и добиваться своего!..»

— Очень мудрый у тебя был батя, — заметил я.

— Не то слово! — со вздохом кивнул он и продолжил свои воспоминания:

«В тот вечер мы проговорили с ним несколько часов, а утром я, встретив Ленку, с вызовом посмотрел ей в глаза и не захотел даже слышать о вчерашнем событии…

Несмотря на то что не разлюбил её, сделал вид, что она стала мне безразлична. Вскоре в семье нашей пошли передряги: отец запил, дошло до развода…

В отчаянии, не зная, как жить дальше, я всё и всех забросил! Не приходил ночевать неделями, спал с мальчишками в летних сараях до самыхморозов…»

— А что случилось у отца с матерью? — спросил я.

— Понимаешь, никто из нас не догадывался, что у отца в голове был осколок, который, как говорил врач, доводил его головными болями до невменяемости. И, чтобы как-то уменьшить боль, он напивался почти ежедневно, кидался с кулаками на мать, бил брата, и только мне иногда удавалось его успокаивать, но ненадолго, и дня через три всё начиналось сначала. Незадолго до его кончины они развелись. Пить он стал меньше, почти всё время стал проводить в госпиталях. К чести матери, она всегда ходила навещать его и носила передачи.

Чуть помолчав, он снова удалился в свои воспоминания:

«…Похорон я не помню, ибо это страшное событие выбило меня из колеи: я окончательно бросил школу и стал обивать пороги ремесленного училища, которое сумел закончить до армии мой брат. Наконец был принят в группу слесарей. Так началась моя трудовая деятельность в тринадцать лет. Все в группе были старше меня, и постепенно, чтобы не выделяться, я стал курить, а иногда и пить вино. Мать вскоре смирилась и даже сама стала давать деньги на сигареты.

После смерти отца она сильно изменилась: принялась красить губы и вмиг как бы помолодела. И всё реже стала бывать дома. Однажды, в неурочный час вернувшись, домой я застукал её с мужчиной. Обида и боль затопили детский разум, и я, вытолкав его в дверь, наговорил грубостей матери, даже не выслушав её объяснения о возможном замужестве. Затем собрал свои вещи и ушёл жить к ребятам в общежитие, где и ночевал несколько ночей. Надолгоменя нехватило, да и комендантша наехала, короче, вернулся домой и завалился спать. С матерью мы почти не разговаривали, а потом и вообще перестали обращать внимание друг на друга. И продолжалось это не один год.

Когда я немного подрос, и умом тоже, она несколько отошла от обиды, и всё постепенно забылось, и уже после второй судимости мы совсем помирились. Я понял, что совершил большую глупость, что не дал ей выйти замуж в сорок лет, а она винила себя за то, что в тот момент отстранилась и меня упустила… То время мы больше с ней никогда не вспоминаем, и даже брат не знает, что тогда произошло между нами…»

— Извини, что прерываю, но как ты приобщился к воровской жизни? — Мне это было действительно интересно.

— Что ж, слушай дальше…

«После смерти отца планы о походной военной жизни резко сменились по-своему интересной, как мне тогда казалось, профессией Вора. Я никого не виню, что встал на этот путь, просто сейчас жалею, что рядом не оказалось человека, который смог бы удержать меня от того первого шага…

Тот первый шаг, вернее, знакомство с преступным миром произошло опасно, неожиданно, но и вполне закономерно. В то лето, окончив первый год обучения в ремеслухе, я никуда не поехал: в пионерлагерь не брали, родственников на природе не имелось, — и мы с моим другом Валеркой с утра до вечера пропадали на прудах Лефортовского парка. У Валерки прозвище было Косой от фамилии Косов. Он отличался дерзким нравом и находчивостью, никогда не унывал от безденежья.

Нас часто выручала рыба, наловленная им на удочку или верши. У него были постоянные покупатели, которым он и продавал свой улов. Но чаще всего мы с ним крутились около режущихся в карты взрослых парней, которые время от времени посылали нас в магазин за водкой за небольшую мзду. В то время было модно держать голубей. И мы конечно же тоже держали голубятню и всю неделю откладывали деньги, чтобы в субботу съездить на Птичий рынок, прикупить новых голубей, чтобы впустить в свою стаю и свистеть, гонять их, лазать по крышам чужих домов, ловить чужих, хотя и своих-то как следует содержать не могли. Но это была главная отдушина от скуки и безделья.

Свои верши обычно мы проверяли либо ранним утром, либо поздним вечером, в темноте, чтобы никто не знал, где они. В парк мы шли короткой дорогой, отыскав в заборе доски, которые легко сдвигались в сторону. Однажды, дождавшись темноты, мы, разговаривая о том-сём, подошли к „нашей" дырке, и я уже притронулся к доске, чтобы сдвинуть её в сторону, как был сбит с ног выскочившим из дыры каким-то рыжим парнем. Я не успел подняться, как за ним выскочили ещё несколько парней, которых я сразу узнал — мы с Валеркой часто бегали им за водкой.

Сбивший меня рыжий успел подняться только на колени, встать на ноги ему не дали преследователи. После нескольких ударов ножом он ткнулся лицом в пожухлую траву, задергался в конвульсиях, царапая ногтями землю, как бы желая зарыться в неё, но вскоре затих. Несколько раз пнув безжизненное тело для проверки, парни заметили меня — видно, Валерка спрятался за деревом или вообще сбежал.

— А с этим что делать, братва? — Вытирая о голенище хромовых сапог „лисичку", один из них нагнулся ко мне. — Рожа-то знакомая! — Он поддел кончиком лезвия мой подбородок и прошипел, дыша на меня перегаром: — Видел что?

Я испуганно замотал головой: нет, мол, ничего не видел и не слышал!

— Оставь шнурка, Фиксатый, знаю я его, это братишка одного знакомого, правильного хлопца, не сдаст! — проговорил тот, что часто оплачивал нашу доставку в двойном размере. — Не сдашь ведь? — спросил он меня.

— Нет, конечно нет! — схрипом выдавил я.

Все рассмеялись, а мой неожиданный защитник подал мне руку, помогая встать на ноги.

— Чеши отсюда, пацан! — Он легко подтолкнул меня в спину.

Но подталкивать не было нужды: услышав, что меня отпускают, я пулей устремился прочь от этого страшного места, где оказался случайным свидетелем настоящегоубийства человека…»

— Если бы ты, Режиссёр, знал, что я ощущал в то время! При тебе убивали кого-нибудь?

— Ты можешь мне не поверить, Лёва, но в своей жизни мне самому приходилось убивать, — с тяжёлым вздохом признался я.

— Ты был в «Афгане»? — сразу спросил он.

— Да, но там я никого не убил — был просто независимым журналистом.

— Значит, по жизни пришил кого-то…

В тоне Лёвы-Жида можно было услышать и вопрос, и его собственное утверждение, а потому я вполне мог ничего не говорить, и уверен, что Лёва-Жид не осудил бы моё решение, тем не менее захотелось ответить:

— Знаешь, Лёва, те, кого я отправил на тот свет, оба были настоящими подонками…

— Если не хочешь, можешь не продолжать, — мягко перебил Лёва-Жид.

— Я понял, но хочу рассказать. Повторяю, оба были подонками, а точнее, насильниками: один в зоне по беспределу живодерски изнасиловал совсем молодого пацана, после чего тот покончил с собой, второй со своими приятелями пытался изнасиловать несовершеннолетнюю девчонку…

— Слушай, Режиссёр, ты не замечаешь в своей ситуации этакого перевертыша?! — удивлённо воскликнул он.

— О чём ты?

— Ты восстал против насильников и даже наказал их, а тебя самого Органы посадили именно за вскрытие «лохматого сейфа»…

А мне как-то и в голову это не приходило. Настоящий парадокс! Воистину наша Россия — страна «Лимония»!

— В этом и заключается особый цинизм наших «доблестных» Органов! Отвергаешь их условия — получи по полной! И ничего ты, дружок, не поделаешь! Жалуйся хоть в Организацию Объединенных Наций! — усмехнулся я.

— Это точно…

— И что же дальше? — спросил я.

— Может, обратиться в организацию по правам человека, наверняка есть такая!

— Да я не о том! — Я улыбнулся. — Что было дальше, после того как убийцы отпустили тебя?..

— Ну, слушай дальше моё грустное повествование… — снова вздохнул Лёва-Жид…

«Валерке я конечно же всё рассказал, но заставил его есть землю и поклясться, что он никогда и никому ничего не расскажет… На следующий день та компания появилась снова, и тот, кто заступился за меня, подозвал к себе.

— Мне известно, вы ТАМ были вдвоём: что скажешь? — спросил он меня.

Я очень напугался и рассказал ему о страшной клятве Валерки и о том, что он даже ел землю. Я не стал рассказывать, что Валерка испугался так, что описал штаны, но всё равно все рассмеялись, потом мой защитник дал нам на двоих четвертак и, повернувшись к своим приятелям и чуть прищурившись, тихо проговорил:

— Ты, Сиплый, и ты, Фиксатый, слушайте меня внимательно и другим передайте: кто тронет этих пацанов, лично сам хребет сломаю, понятно?

— Как не понять, Профессор?! — воскликнули те.

В их глазах ощущался явный испуг, по-видимому, они отлично знали своего вожака, который никогда не бросал слов на ветер, но он уже повернулся к нам.

— Что, голубей гоняете? — весело спросил Профессор.

— Гоняем…

— И много их у вас?

— Да так, — пожал я плечами, не зная, что он подразумевает под словом „много".

— Ничего, завтра больше будет, — подмигнул Профессор.

На следующий день Фиксатый действительно принёс нам целый мешок голубей, о которых мы могли только мечтать. Так началось моё знакомство с Профессором, который очень сильно повлиял на всю мою жизнь. Его специальность считалась в уголовном мире весьма уважаемой: Профессор был одним из самых авторитетных в стране карманных воров…»

От Автора

На воровском жаргоне карманный вор — «марвихер», «щипач», а самые виртуозные звались «аристократами».

«Багажники» или «ширмы», «скулы», «родники», то есть карманы, бывают разными. Одно дело — обчистить «жопник». Или «дармовой», «чужой» — задний карман. Это вполне под силу и среднему карманнику, а вот проветрить «нутряк», то есть внутренний карман пиджака, а по пути прихватить «рыжие байки с веснушкой» — золотые часы с цепочкой — это уже считалось высшим пилотажем. Обычно именно в «нутряк» прячут полнокровный «лопатник» или «поросёнка», то есть набитый деньгами бумажник…

«— Так вот, Профессор был действительно настоящим „аристократом", — продолжил Лёва-Жид, — его „пациент" или „битый", „смехач", то есть жертва карманного вора, над которым он работал, ни разу не «щекотнулся», то есть не почувствовал его „грабки", то есть руки, и это даже при взятии „нутряка".

Больше всего Профессор любил гонять „марку", то есть работать в трамваях, автобусах и троллейбусах, особенно когда в них большой „водопад", то есть толпа народу.

Он стал часто таскать меня за собой, пытаясь передать мне своё мастерство. А насмешки по поводу моего малолетства пресёк сразу: пользуясь беспрекословным и непререкаемым авторитетом в воровском кругу, он везде представлял меня как своего младшего братишку. Кстати, его основное прозвище было Копчёный, но в воровском кругу его все уважительно называли „Профессором"…»

— Могу себе представить, как же ты гордился собой, — заметил я. — Уважаемый «Авторитет» приблизил к себе, взял под защиту…

— Чего ты хочешь с пацана? Я же совсем ещё «обмылком» был, — с некоторой обидой заметил Лёва-Жид…

«Сейчас-mo мне конечно же ясно, для чего я ему тогда был нужен, а в то время ловил каждый его взгляд, каждое брошенное слово, перенимал походку. А, кроме того, Профессор был оратор от Бога, особенно когда немного поддаст. Он постоянно вдалбливал в меня законы „воровской жизни", ярко и правдоподобно переворачивая с ног на голову жестокие истории из своего прошлого, а может, и выдумывая их. Я был не по годам шустрый и схватывал всё буквально на лету. С Профессором мы как бы слились в единое целое, и мне казалось тогда, что лучшего брата и защитника, чем Профессор, мне никогда не сыскать.

Когда окончил ремеслуху и начал работать на заводе, наши встречи стали реже, ибо прогуливать работу Профессор не позволял. Перед Новым годом, когда „сгорел", то есть был взят с поличным, его подельник, Профессор со своей сожительницей Розкой как раз в день моей получки приехал за мной на такси.

— Надо отметить, — совсем по-взрослому предложил я. — Зарплату получил сегодня!

— Ну да! — улыбнулся Профессор. — Покажи!

Я достал из кармана свой заработок. Он взглянул на него, покачал головой, потом осмотрел меня.

— Ну и затрапезный у тебя вид, пацан. — И тут же скомандовал: — Садись в машину, поехали!

Вскоре мы уже ходили по секциям универмага, и Профессор придирчиво выбирал для меня костюм, рубашку, галстук, корочки… Я попытался отказываться, но он сунул мне под нос кулак.

— Это тебе мой подарок под Новый год, а свои копейки в карман положи — девкам на конфетки, понял?

— Понял, — обречённо кивнул я.

— Вот и отлично, а сейчас дёрнем к нам обмывать обновки…

На хате, где они жили, „малины" не было, это была крохотная комнатка, напоминающая монашескую келью. Розка пригласила для меня свою подругу Лизку, которая, оценивающе взглянув на моё пацанское лицо, подхватила со стола стаканчик с водкой и, ехидно подмигнув, поинтересовалась:

— Сколько тебелет, дружочек?

А я уже тогда, в шестнадцать лет, был под метр семьдесят, а потому встал со стула и действительно оказался выше её едва ли не на голову. Не краснея, я тоже взял со стола стаканчик с водкой и чокнулся с нею:

— Восемнадцать, крошка! Выпьем! — И залпом опорожнил посуду.

Профессор весело рассмеялся, но не раскрыл моего вранья. Нету ночь я наконец-то стал мужчиной…

На„воровские сходки" Профессор меня не брал, однако всегда как бы мимолётом рассказывал некоторые подробности. Он как бы давал понять своему молодому напарнику, что всецело доверяет ему. Во время нашего общения Профессор старательно просвещал меня обо всех тонкостях блатной жизни. Он умел подчинять себе людей, руководить ими, внушая не только страх, но и уважение. Он обладал особым обаянием, свойственным только ему одному.

Как все люди, он любил, когда его хвалят, а о его способностях в то время ходили легенды, ему действительно не было равных. За те несколько месяцев, что я проработал с ним, он не допустил ни одной ошибки. Я был у него „ширмачом", или „оттопырщиком", то есть помощником„щипача".

Когда мы катали в „марках" (трамвае или автобусе), я был на „прополе", то есть Профессор входил в транспорт с задней площадки, я — с передней: пройдя насквозь салон, он успевал прихватить несколько „лопат-ников", а при встрече со мною незаметно „спуливал" их в открытый портфель, который был у меня в руке.

Я выходил на ближайшей остановке, где-нибудь уединялся, потрошил „лопатники" и выкидывал их в мусорный ящик. Затем снова садился на маршрут, а Профессор подсаживался на следующей остановке. Всё повторялось до тех пор, пока он, узнав у меня, что мы уже добыли „шмеля", то есть „нащипали" достаточно, подавал мне знак, что „работа закончена".

Когда я поступил на завод, мы стали встречаться только по вечерам, и то не всякий день. А Профессор всегда работал только по утрам. Без меня он стал работать один, никому более не доверяя, и однажды не смог пробить переодетых ментов, которые давно мечтали взять его с поличным. Тот, к кому он залез, даже не почувствовал, но второй мент спалил его на месте. Эти подробности я узнал, когда навещал его в КПЗ, чтобы передать ему еду и курево.

После его ареста отношение братвы ко мне моментально изменилось — стало много прохладнее. Уроки Профессора на пользу мне не пошли: своими медвежьими лапами я так и не научился „щипать", и на меня махнули рукой, заметив, что „щипача" из меня никогда не выйдет! Профессору дали „пятерик", и я решил сменить профессию „ширмача" на не менее престижную профессию „кассира", или медвежатника, то есть специалиста по вскрытию сейфов. И скоро стал таким профессионалом, что меня короновали в „Вора в законе" и дали погоняло Лёва-Жид: Жид значит умный, фартовый Вор…»

Лёва ещё долго рассказывал о своей жизни, и нам совсем не хотелось спать. История его жизни показалась мне настолько интересной, что я решил «застолбить» её в этих воспоминаниях, чтобы когда-нибудь, взяв её за основу, написать отдельную книгу…

Незадолго перед подъёмом Лёва-Жид сказал:

— Судя по всему, кажется, меня снова оставят во Владимирском централе. Вполне возможно, что не сегодня, так завтра, в лучшем случае дней через пять выдернут отсюда…

Интуиция не подвела Лёву-Жида, и на этот раз: через неделю его действительно выдернули из нашей транзитной камеры, а через день я получил от него «маляву», в которой он благодарил меня за «внимание». Дело в том, что я поделился с ним и своими финансами и кое-чем из подарков Бесика…

Глава 18

«Там мы делаем ракеты…»

Да, песнь о Воле слышим мы,

Когда могильщик бьёт лопатой

По глыбам глины желтоватой

И открывают дверь тюрьмы…

По незнакомым площадям,

Из города — в пустое поле,

Все шли за гробом по пятам.

Кладбище называлось «ВОЛЯ»!

С уходом Лёвы-Жида стало совсем грустно — до этого на этап выдернули Чижа. А мы-то с ним были уверены, что едем на одну зону. Моё тоскливое настроение многократно усиливалось ещё и зарядившим дождём, который, казалось, никогда не закончится и будет вечно заливать нашу землю.

Стою я как-то перед камерным окном, зарешёченным железными «ресничками» (в Бутырке их называют еще «намордник»), смотрю в мелкие щелки этих «ресничек» и вижу только небо, по которому проплывают облака и вовсю льют слёзы по моей горькой судьбе «за колючей проволокой». Ровные полоски жалюзи, словно меридианы, делят всё небо и хмурые тучи на цветовые гаммы.

Свобода такая близкая, что, кажется, можно рукой достать, но в то же время такая далёкая, что должны пройти долгие годы, прежде чем я вновь смогу всей грудью вдохнуть особый, ни с чем не сравнимый аромат желанной свободы. А сейчас я, словно примерный пассажир, сижу и жду своего поезда, но они все проходят мимо без остановки, а мой состав прибудет строго по расписанию, составленному Судьей. Мне кажется, что именно поэтому зэки называют друг друга «пассажирами».

Порой сквозь «реснички» жалюзей пробиваются тонкие лучики солнца, и эти косые лучики падают на бетонный пол камеры, «включаясь и выключаясь» проплывающими облаками. Почему-то, даже не знаю почему, такую погоду я всегда ассоциирую со смертью или кладбищем. Мне кажется, что сама погода плачет дождиком по ушедшим под землю людям.

Я уже говорил, что самое страшное в местах лишения свободы — это часы, когда накатывает тоска. Это на свободе можно найти какое-нибудь отвлекающее занятие, отправиться куда-нибудь, чтобы развеяться, да просто поболтать с кем-нибудь по телефону. «За колючей проволокой» мне довольно часто не хватало именно возможности позвонить, поделиться своими проблемами, пусть даже и с незнакомым человеком.

Я стоял, смотрел в щёлки на небо, и сердце моё разрывалось от непонятной боли. Я думал о маме, о братишке, вспоминал своих близких друзей. Пытался вспомнить, как пахнут цветы, трава. Вновь накатила грусть, но эта грусть была не чёрная, а нежная, щемящая.

Осень

Опрокинулась осень дождями

На усталую, старую землю…

Льётся дождик печальными днями:

Этим дням я потерянно внемлю.

А трава всё ещё зелена,

Не прибита, а только устала.

Вновь она пробудилась от сна:

Вспомнив лето, которого мало.

Под зонтами уныло бредут

Беспокойные, тёмные люди.

И бедняги никак не поймут,

Что дожди лета вновь не разбудят…

«Господи, ну почему так несправедливо поступила со мною судьба?!» — мысленно воскликнул я.

И с удивлением «услышал» своё второе «я»:

«Господи, о чём ты говоришь, Доценко? При чём здесь судьба? Ты же сам выбрал свой путь, отказавшись от, сотрудничества с Органами».

— Сам? — переспросил я вслух, и словно эхом в мозгу отозвалось: — Сам… Сам… Сам…

Какой-то замкнутый круг получается: они загнали меня в угол, выбраться из которого можно было только двумя путями — либо предать самого себя, либо лишиться свободы. Интересно, каков процент выбравших точно такой путь, как я? Мне кажется, если все люди ответили бы на этот вопрос честно, этот процент вряд ли оказался высоким.

Настроение, как говорится, действительно «хуже губернаторского»… Накатила такая тоска, что хочется либо завыть в голос, либо повеситься…

Тоска

Вновь тоска сжимает горло,

Жар с силой стучит в висках,

Когда бродить я буду гордо?

В сердце заползает страх!

А вдруг так было нужно?

Но мне же, греха отмолив,

Хочется крикнуть натужно:

«Боже мой! Когда же отлив?»

Жёлтый ковер раскинув,

Бьются деревья в бреду…

Дождик начался! Схлынув,

Мне накликает беду…

С такими тяжёлыми мыслями долго не мог заснуть и ворочался едва ли, не до самого утра. Мне даже показалось, что не успел я удалиться в царство Морфея, как меня кто-то уже потормошил за плечо:

— Режиссёр, вставай!

— Что, завтрак? — спросонья пробормотал я и добавил: — Я пропущу, спать хочу!

— Какой завтрак? — усмехнулся сосед по шконке. — Тебя вызывают «с вещами», наверное, на этап…

Услышанная весть мгновенно прогнала сон прочь, я быстро вскочил, и тут же раздался ржавый противный скрежет открываемой двери.

— Доценко! — выкрикнул корпусной.

— Виктор Николаевич, сто семнадцатая, часть вторая, шесть лет строгого режима, — привычно отчеканил я.

— Быстро, «с вещами»!

Минут десять ушло на сборы, скрутку постели; закинув мешок на плечо, подхватил матрац:

— Ну что, братва, не поминайте лихом! — обратился я к остающимся сокамерникам.

— Доброго тебе пути, Режиссёр! — напутствовал меня земляк Чижа, и несколько человек тоже по-доброму попрощались с надеждой, что «когда-нибудь свидимся…».

Пайку выдали небольшую, потому и стало ясно, что езды до конечной остановки не более суток. Честно говоря, дорога до Плесецка, где находится всем известный космодром России, мне не запомнилась, что может означать только одно: значит, ничего дурного в ней не было, и это уже хорошо.

Наконец нас, человек двадцать, привезли на «четвёрку», которая действительно оказалась лесной колонией. Что же касается космодрома, то иногда мы видели настоящий запуск ракет. В отличие от «нашей пятёрки» здесь не было локальных участков, и мне показалось это хорошим знаком, но радовался недолго: не прошло и трёх месяцев, как каждый отряд был огорожен металлическим забором, но это было потом, а пока нужно было осмотреться. С большим огорчением узнал, что на этой командировке отсутствует «Смотрящий».

На «четвёрку» я прибыл в ноябре и привёз за спиной два с половиной года. Этот срок показался мне вечностью. Наученный горьким опытом, я давно и безоговорочно признал, что в колонии, где отсутствует «криминальный Авторитет», или «козырный», «весовой», «косматый», то есть криминальный «Хозяин» зоны, зачастую творится беспредел, и не только со стороны зэков, но и со стороны ментов. А срок в два с половиной года действительно может показаться кому-то настоящей вечностью.

Карантинного барака на зоне не имелось, а его роль исполняла вместительная камера в ШИЗО. Можете себе представить, что это было за помещение, если оно относилось к штрафному изолятору? Холодрыга такая, что зуб на зуб не попадал, а вода в питьевом бачке за ночь промерзала настолько, что под утро нам приходилось возвращать бачок шнырю ШИЗО, который и растапливал в нём лед. Ночью можно было заснуть, лишь плотно прижавшись друг другу.

К счастью, нас продержали в этом морозильнике дня три, не больше, после чего отвели в вещевую каптёрку, потом в баню, а затем уже на распределение в административный корпус — единственное кирпичное и единственное двухэтажное строение в этой колонии. Все жилые бараки были деревянными и одноэтажными.

На распределении мне немного, как выяснилось позднее, не повезло: Замполит был в командировке, и сам Начальник колонии распределил меня в лесной отряд, то есть в бригаду по валке леса. Я уверен, что мало кто из моих Читателей может себе представить, что такое заготовка леса. В связи с тем, что я был настоящим «лопухом», то есть новичком, бригадир определил меня в костровые. В мои обязанности входило: заготовка сухих сучьев в количестве, достаточном для поддержания огня в костре целую смену, постоянно готовый кипяток и разогревание взятой с собой пищи, которую я должен был получать в столовой задолго до отправки на работу. Должен заметить, что до делянки, на которой мы валили лес, иногда нужно было добираться более двух часов…

Моя «четвёрка»

Где я живу, кругом одни леса,

Ручьи, поляны, топкие болота,

И шапки сосен подпирают небеса,

А мне пилить деревья неохота…

В весёлом танце кружится листва,

Хоровод в попутном ветре образуя,

Кручусь себе, как лист, и я, братва,

Пилою «Дружба» неистово газуя…

Работа была, конечно, адски трудная и опасная. Довольно часто работающие на валке леса становились инвалидами, особенно сучкорубы: то руку оттяпает, то ногу, а то и деревом задавит насмерть. Короче, после первого же дня работы я решил, что мне нужно любыми путями линять из этого отряда.

Именно поэтому я принялся осторожно осматриваться и прислушиваться. Довольно быстро выяснилось, что Замполит только что отправился в отпуск и его обязанности временно взвалил на себя «Старший Кум», с которым мне, как вы понимаете, совсем не улыбалось встречаться. На «четвёрке» тоже было мало москвичей, всего трое, но каждому удалось пристроиться на тёплое местечко.

Попытался познакомиться с ними, но ничего не вышло: каждый думал только о себе и помогать новенькому не очень-то хотел. На «пятёрке» мне просто повезло, обычно москвичи живут каждый сам по себе. На «четвёрке» мне оставалось только одно — надеяться на случай.

Прошло более трёх недель. Под Новый год ударили такие морозы, что они вконец добили меня и привели в полное отчаяние. В таком состоянии я кое-как дотянул до марта, когда солнце начало прогревать землю. Однако стало ещё хуже. Если раньше я просто замерзал на делянке, то по приходе ранней весны появился ещё больший враг — мошка. Вот это был самый настоящий ужас. Несмотря на попытки одеться так, чтобы не оставалось ни одной щёлочки для этой треклятой мошки, защищать голову антимоскитной сеткой, по возвращении с работы обнаруживаешь, что почти всё твоё тело, от шеи до ног, покусано мошкой до крови.

Но и это оказалось не самым страшным: просыпаешься и обнаруживаешь, что твои ноги распухли от этих укусов и их только с огромным трудом можно засунуть в сапоги, а голова кружится, как у пьяного. Создалось впечатление, что поднялась высокая температура.

Сунулся в санчасть, но доктор на смех меня поднял:

— Здесь вам, молодой человек, не санаторий! Освобождения не будет. Идите на работу!

— Может, температуру всё-таки померяете?

— Ага, и давление? — усмехнулся тот.

— Неплохо бы и давление! — Мне с трудом удавалось говорить пересохшим горлом.

Он взял мою руку, буквально секунду пощупал пульс и недовольно воскликнул:

— Иди работать, симулянт!

На меня пахнуло таким перегаром, что едва не вырвало: это совсем вывело меня из себя:

— Закусывать нужно было вчера! — воскликнул я. — Если я — симулянт, то ты явно не доктор, тебя даже к скотине нельзя допускать, костолом несчастный! Интересно, где только диплом купил, «лепила» дубовый? — вконец взорвался я.

— Вон! — взревел «лепила», то есть врач, и вдогонку бросил: — Не симулянт он, видите ли! Да ты симулянт официальный, по документам! СКС, понял?

Вот и аукнулись мне та злополучная ложка, с помощью которой я пытался покончить с собой, и Институт имени Сербского — «высшая инстанция дураков», где мне вписали в карточку «СКС» — «склонен к самоубийству», эта аббревиатура расшифровывалась и как «склонен к симуляции». Вышел из санчасти, а меня шатает из стороны в сторону. Какая, к чёрту, работа? Доплестись бы до своего барака. В глазах всё плывёт. Безразличным мутным взглядом скользил я по лицам уныло бредущих к вахте моих собригадников. Никто из них не поинтересовался, что со мной случилось, и только бригадир констатировал с машинальным безразличием:

— Кажется, ты, Режиссёр, на работу не идёшь…

— Какая работа… — хотел ответить я, но язык так распух, что из горла вырвался только хрип.

Махнув рукой, я доковылял к своей шконке, буквально рухнул на неё и тут же отключился. Мне показалось, что прошло не более минуты, когда меня кто-то затормошил. С трудом разлепив глаза, я увидел перед собой завхоза.

— Ты что, Режиссёр, уже все на плацу, проверка началась, а ты тут, мог бы и предупредить меня… — с укоризной добавил он.

В его голосе не было раздражения, несмотря на то что я, без вины виноватый, мог его подвести: идёт проверка, в отряде не хватает по списку одного человека, а завхоз не в курсе…

Если в других отрядах от завхоза многое зависело и с ним зэки старались не портить отношений, то в «.лесном отряде» завхоз, как правило, исполняет чисто номинальные функции: ведёт свободных от работы зэков своего отряда на проверку, в столовую, в клуб, встречает бригады после работы. То есть его благополучие и даже заработок напрямую зависят от бригадиров. Не понравится он одному из бригадиров — и вполне может «слететь с должности»…

— Колотит меня, — с трудом прошептал я.

— Так плохо?

— Не то слово…

— А что доктор?

— Ещё не просох со вчерашнего бодуна.

— Понятно… Ладно, если на проверке не будет Канариса, попробую отмазать…

Прозвище «Канарис», как и во многих колониях, носил «Старший Кум». Почему Канарис, вряд ли кто мог объяснить. Полковник был невысокого роста, с тонкими чертами лица и маленькими чёрными глазками. Он был спокойный и уверенный в себе, но очень мстительный. Нужно отдать ему должное: он никогда не повышал голоса и разговаривал с зэками исключительно на «вы». Много позднее я узнал, что Канарис пришёл на «четвёрку» с должности Начальника колонии усиленного режима: на ней произошёл вопиющий по тем временам случай, двух зэков позвал в дорогу «Зелёный Прокурор». Напоминаю: «Зелёный Прокурор» — это побег из мест лишения свободы. Такого тогда не прощали, и полковника сразу перевели с понижением в должности на другую зону.

На проверке Канариса побаивались все завхозы. В зависимости от настроения он мог запросто придраться к какому-нибудь пустяку и отправить в ШИЗО даже завхоза. Правда, быстро отходил и часа через два возвращал его назад в отряд. Но бывало, что завхоз «парился» в ШИЗО и по нескольку дней.

На этот раз мне не повезло: Канарис был на плацу, и когда наш завхоз доложил, что один не вышел на работу в силу высокой температуры, он спросил:

— А что доктор?

— Доктор. — Завхоз поморщился и развёл руками.

— Доценко — пятнадцать суток, вам за то, что не заставили его выйти на проверку, строгий выговор! Ещё нечто подобное, и вы сами отправитесь в ШИЗО. — Полковник говорил тихо и очень вежливо, но от его манеры многим становилось не по себе.

Обо всём этом рассказал мне завхоз, когда помогал добрести до вахты. ДПНК — дежурный помощник начальника колонии, — наверное, уже был предупреждён Канарисом.

Увидев меня, сказал:

— Пятнадцать суток тебе, Доценко!

— Гражданин майор, у меня высокая температура!

— Я не доктор, осуждённый! Пошли!

— Сам он не дойдёт, — заметил завхоз.

— А ты для чего, для мебели, что ли? — буркнул тот. — Донесёшь. Пошли!..

Барак, в котором располагался ШИЗО, находился недалеко от вахты, и минут через пять меня втолкнули в первую камеру, предварительно заставив переодеться в хлопчатобумажный костюм с надписью на спине: «ШИЗО».

В штрафном изоляторе «четвёрки» запрещалось отбывать «сутки» в собственной одежде, более того, заставляли разуваться и выдавали донельзя изношенные дермантиновые тапочки. Спать приходилось на голом полу, а эти тапочки использовались в качестве подушки.

В этой камере, рассчитанной на троих, уже сидели трое «отказников» от работы, и прошло не более получаса, как один из них начал долбиться в «кормушку». Вскоре она откинулась.

— Что ещё? — недовольно пробурчал дежурный по ШИЗО прапорщик.

— Вызывай срочно врача, мы не хотим заразиться от новенького!

— А что с ним?

— Его корчит от жара, и он весь в холодном поту!

Внимательно поглядев на меня, прапорщик согласно кивнул головой:

— Хорошо, сейчас доложу.

Он захлопнул «кормушку»…

Телефон находился в дежурной комнате, расположенной при входе, а наша камера — в самом конце длинного, метров в сорок, коридора. Тем не менее не прошло и пяти минут, как «кормушка» снова откинулась.

— Кто у вас болен? — спросил незнакомый голос.

— Гражданин Замполит, как отдыхалось на море? — спросил один из моих соседей по камере.

— Вы снова в ШИЗО, Сорокин?

— Я что, дурак, в такую слякоть брёвна ворочать? — усмехнулся Сорокин.

— В ШИЗО, думаете, лучше?

— По крайней мере сухо, гражданин Замполит!

— Так кто у вас болен?

— Да вот Режиссёр сейчас лапти отбросит…

— Режиссёр? Доценко, что ли?

— Ну.

— Открой-ка, Ибрагимбеков, — попросил Замполит, и вскоре дверь распахнулась.

Незнакомый майор наклонился надо мной и пощупал потный лоб, потом попытался нащупать пульс.

— У врача были?

— Я едва не отключился от его перегара. — с трудом шевеля распухшим языком, ответил я, а потом добавил: — Не врач, а рвач!

— Понятно, вставайте!

— Не смогу.

— Помогите ему, Сорокин.

— Ага, чтобы я тоже с температурой свалился?

— А вы трус, оказывается, — заметил Замполит.

— Как сказал один персонаж в фильме: «Я — не трус, но я боюсь!»

— Ну-ну.

Замполит сам подхватил меня под руку и вывел из камеры.

С трудом переодевшись, я, опираясь на руку Замполита, дотащился до санчасти.

— Посидите здесь, — сказал майор, кивнув на скамейку в прихожей. — Я сейчас, — добавил он и направился в сторону Начальника санчасти.

Замполит отсутствовал недолго, не более пяти минут, а вернулся в сопровождении Начальника санчасти. Не знаю, что сказал ему мой сопровождающий, но вид у того был как у побитой собаки.

Подойдя ко мне, он поднял мне веко, внимательно осмотрел зрачки, потом нащупал пульс и посчитал по своим часам:

— Да, товарищ майор, вы правы: Доценко нужен стационар, сейчас распоряжусь.

— Вечером зайдите ко мне, пожалуйста, Вениамин Васильевич, — проговорил Замполит тоном, похожим более на приказ, нежели на просьбу.

Более двух недель я провалялся на больничной койке с воспалением лёгких. Усиленное питание, антибиотики, принесённые специально для меня Замполитом, тёплая палата, ну и конечно же собственный организм позволили мне восстановиться без последствий.

Помните, я упоминал про роль случая? Этот случай и представился в виде болезни. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Сразу после выписки из санчасти меня вызвал Замполит и предложил работу, на которую меня уже назначал «Хозяин» моей первой зоны.

— Ознакомился с вашим делом и, признаюсь, мало верю в вашу вину, но, к сожалению, я не Бог и даже не Судья. Кино мы здесь не снимаем, так что по вашей профессии работу предложить не могу, однако на днях освобождается Табаков, который состоит на должности киномеханика, вы и займёте его место! Как-никак, а много ближе к вашей профессии, чем работа кострового, не так ли? — подмигнул Замполит.

— Мне приходилось немного поработать киномехаником, — сдержанно проговорил я, — но было это очень давно.

— Ничего, Табаков напомнит, — успокоил Замполит.

— А как. — снова хотел спросить я, но и на этот раз Замполит догадался, о чём я пытался спросить.

— Я уже добился твоего перевода в первый отряд, в котором, как ты, наверное, знаешь, каждый имеет право свободного передвижения по зоне. Табакова уже предупредил, так что действуй, Доценко! — Так ненавязчиво он перешёл на «ты», и мне это показалось добрым знаком.

В народе недаром говорится: «Одинаково бойся как гнева, так и милости начальства»…

Откуда мне было знать, что отношения Замполита и «Старшего Кума» дошли до верхней точки кипения. Причём в их противостоянии участвовала вся администрация: одна половина была на стороне «Старшего Кума», другая поддерживала Замполита. А тут я — режиссёр Доценко, который попал между молотом и наковальней и на котором удобно было удовлетворять собственные амбиции.

Как говорится, «паны дерутся, а у холопов чубы трещат!»

Короче говоря, как и на своей первой «командировке», проработать киномехаником долго не удалось: через пару месяцев меня благополучно перевели в отряд, занимающийся разборкой завалов на промзоне. Завал на лесной «командировке» — это когда связки десятиметровых бревен, уложенные в штабеля, высота которых достигает порой тридцати метров, по какой-то причине заваливаются и почти сантиметровой толщины проволока, которой связываются бревна, лопается, словно гнилая нитка, а брёвна расползаются в разные стороны. Это была самая неблагодарная и низкооплачиваемая работа на «четвёрке». Да, была, но только до моего прихода…

В первый же рабочий день на разборе завалов, выяснив специфику работы и её расценки, я ужаснулся и сразу же отправился на поиски Старшего прораба, которого попросил принести различные справочники, объяснив, что хочу «повысить свою квалификацию». Уже на следующий день он их принёс, и я, внимательно вникнув в нужные мне разделы, при первом же закрытии нарядов добился разрешения самому закрыть наряды выполнения работ.

Когда Старший прораб ознакомился с моими нарядами, он схватился за голову и призвал меня:

— Вы что тут понаписали, осуждённый? Откуда вы взяли такие цифры? С потолка, что ли? Выходит, что зарплата вашей бригады на разборке завалов выросла более чем вдвое?

— Извините, гражданин Начальник, цифры я взял не с потолка, а согласно справочнику, который вы мне принесли. Раздел «Цены и нормативы при разборке завалов». Показать?

— Да, окажите любезность! — Он с трудом сдерживал своё раздражение.

— Пожалуйста, вот… — Я открыл справочник на своей закладке и протянул ему.

Долго и внимательно читал прораб справочник, потом помолчал и цыкнул языком:

— Вы что, не понимаете, что эти нормативы только для вольных людей?

— В нашей стране, гражданин Начальник, нормативы и цены едины для всех предприятий, — уверенно заявил я.

— Какое у вас образование? — неожиданно спросил прораб.

— А у вас?

— Строительный техникум, — с гордостью ответил он.

— У меня два высших образования, какое вас интересует? — улыбнулся я.

— Назовите оба! — Прораб даже не пытался скрыть своего удивления.

— Режиссёрское и экономическое!

— В Москве?

— В Москве.

— Понятно!.. И что же мне делать? Да мы же в трубу вылетим, если ТАК будем оплачивать работы. — В голосе было столько растерянности, что мне даже стало его немного жаль.

— Но мы-то здесь при чём? Не можете обеспечить нормальную оплату — остановите работы, — ответил я и попытался привести доходчивое объяснение: — Вы же не сможете купить вещь, если у вас нет денег?

— Даже и не знаю. Пойду доложу начальству.

На следующий день меня перевели на прокладку лежнёвки. Лежнёвка — это дорога на топкой местности. Она настилается различными отходами с пилорамы. Но и там меня не захотели держать более двух недель. Как только пришла пора закрывать наряды исполнения работ, я вновь обратился к «ценам и нормативам» и сумел процентов на сорок поднять оплату труда бригады. На этот раз прораб со мною не захотел даже встречаться, просто перевёл в бригаду по заготовке «спецдетали» под номером таким-то.

Можете представить моё удивление, когда я увидел, что собой представляет эта деталь. Помните, я рассказывал о снарядных ящиках? Так вот, этой «спецдеталью» оказалась треугольная планка, скрепляющая углы снарядного ящика. Чёрт бы их побрал, и здесь меня достали ящики!

Во что бы то ни стало я решил сделать всё, чтобы и здесь не задержаться. Но как? Испытанный способ здесь не подходил: все нормы в этом цеху соблюдались чётко. После нескольких дней усиленной работы серого вещества я всё-таки придумал как. Просто к станку, распиливающему четырёхгранный брусок на трёхгранные планки, я добавил по две циркулярные пилы, и норма выработки повысилась на шестьдесят пять процентов! Представляете, лучшие работники на старом станке выполняли норму за пять часов, а на «моём» станке даже самый плохой работник выполнял норму за три часа.

После этого меня вызвал к себе Начальник промзоны и спросил в лоб:

— Послушай, Доценко, когда ты угомонишься?

— Гражданин Начальник, у меня высокое давление, а меня заставляют пахать наравне с другими.

— А куда санчасть смотрит?

— Туда же, куда смотрит заместитель Начальника по оперативной работе, — намекнул я.

— Понятно. — Его рот скривился, словно от зубной боли. — Давай договоримся: ты числишься в той бригаде, в которую тебя определили, но работать будешь в подсобно-ремонтной бригаде, причём бригадиром, согласен?

— А что это за бригада?

— Где подкрасить, где прибить, где заштукатурить.

— Производственные цеха и бытовки?

— Точно!

— А зарплата?

— У тебя как бригадира сто двадцать рублей, у остальных — по девяносто, зато никаких тебе норм и никаких проблем, и при этом всегда будете получать премиальные.

— А ларёк?

— Не обижу.

— Согласен!

Дело в том, что даже лучшие работники моей бригады, работавшие по изготовлению «спецдетали», получали не более ста сорока рублей в месяц, вкалывая при этом, как папа Карло. А здесь работа, судя по всему, «не бей лежачего»! Вскоре мне удалось набрать четверых «специалистов» в свою бригаду.

Чтобы иметь «собственный угол», мы выбрали более-менее укромное местечко и соорудили там небольшую, но очень тёплую и уютную бытовку. Два месяца длилась наша лафа, но хорошее, как говорят в народе, не может длиться долго.

Как-то «Старший Кум» решил провести авральный шмон на всей промзоне: «стукачи» донесли, что там скопилось много чая, а в некоторых бытовках имеется в наличии даже водка. Откуда? На промзону ежедневно заезжал транспорт, работало много вольных работников, пронести что-то запрещённое было, как говорится, проще пареной репы. Вот и задумал Канарис показать, кто на «четвёрке» рулит.

Однако, несмотря на полную тайну по поводу сроков проведения этой операции, есть свои «стукачи» и в окружении «Старшего Кума». А иначе и быть не может: ни для кого не секрет, что среди сотрудников администрации всегда найдутся люди, которые, учитывая мизерную зарплату, не прочь поправить своё финансовое положение с помощью обычной коммерции. И конечно же операция, задуманная Канарисом, могла существенно понизить их доходы.

Поэтому «тайный выстрел» по промзоне можно было назвать выстрелом из пушки по воробьям — ни одной бутылки водки найдено не было, но чая отшмонали «много», аж четыре трехсотграммовых пакета, и несколько заточек.

И как вы думаете, кто больше всех пострадал? Конечно же Доценко. Увидев меня среди рабочего дня прохлаждающимся в нашей бытовке, полковник так затопал ногами, что я, грешным делом, подумал, не хватит ли его «Кондратий».

Видимо, мои мысли передались ему — Канарис быстро успокоился и тихо спросил:

— Доценко, вы почему прохлаждаетесь в этой бытовке?

— Я не прохлаждаюсь, а перекуриваю — в нашей бригаде обыкновенный перерыв.

— В вашей бригаде? — Он был несказанно удивлён. — Где бригадир?

— Он перед вами, гражданин Начальник!

Если первый ответ ввёл его в некоторую растерянность, то после второго он впал в настоящую прострацию.

— Не мытьём, так катаньем! — Канарис неестественно хохотнул. — Ну, Доценко, посмотрим, — с некоторой угрозой прошептал он и вышел.

В окно было видно, как он быстрым шагом направляется в сторону административного корпуса. Нетрудно было догадаться, что должность бригадира я потерял. Интересно, куда теперь перекинут? Но моя интуиция несколько подвела. Почему «несколько»? Меня не перевели из бригады, более того, оставили в должности бригадира, что было заслугой Начальника промзоны, однако нашей бригаде поменяли название, а значит, и фронт работы.

Теперь мы стали именоваться «временной строительной бригадой». И первым «объектом» строительства стала, никогда не догадаетесь, «передвижная уборная на шесть очков». Но это не было самым ужасным, хуже было то, что нам определили срок сдачи «объекта»: два месяца и ни днём больше!

Это меня столь разозлило, что я задумал, как говорилось в одном фильме, «большую проказу». Какую? Об этом вы узнаете в следующей главе.

Глава 19

Нашла коса на камень

Природой создан человек

Не для того, чтоб рыком зверя

Нахально утверждать свой вес

И никому притом не верить!..

Передвижной туалет администрации понадобился не для того, чтобы улучшить жизнь зэкам, а для того, чтобы санэпидемстанция не наложила на руководство штрафные санкции за то, что зэки, не желая с километр топать к ближайшему туалету, справляли нужду, где придётся.

Туалет так туалет! К этому времени я настолько поднаторел в нарядах и столярном деле, что, честно говоря, мне даже в удовольствие стало приступить к строительству, в котором можно проявить свою творческую фантазию, пусть в качестве «художественного объекта» выступает обыкновенный «нужник», проще говоря, «сортир».

Весть о том, что бригада Режиссёра получила заказ на строительство столь «важного» объекта под названием «нужник», мгновенно разлетелась по всей зоне. Каких только шуток не раздавалось в наш адрес. Изощрялись так, что иногда хотелось наброситься на этих «шутников и умников».

Однако я уговорил бригаду не обращать внимания ни на какие провокации и спокойно заниматься своим делом. А ещё я дал им твёрдое слово посрамить смехотворцев, но, как это сделаю, не сказал, попросив поверить мне на слово. В качестве гарантии, если не сдержу обещания, выставил свой «ларёк» за полгода: шесть месяцев отовариваться в магазине со своего счёта и отдавать им. Они конечно же сразу согласились, и мы приступили к обсуждению нашего задания.

Первым делом нужен конечно же чертёж будущего строения или эскиз, а во-вторых, необходимо выбрать место. В данном случае я решил начать со второго пункта, то есть с места, где мы будем строить этот «объект». Почему? Сейчас поясню…

Коль скоро первого пункта пока в наличии не имеется, следует максимально загрузить каждого члена бригады.

Сейчас почему-то чётко вспомнил, как отреагировал Начальник промзоны, когда я обратился к нему с просьбой пригласить инженера-строителя, чтобы заказать тому чертёж будущего «объекта».

Начальник с трудом удержался от смеха:

— Ну, Доценко, уморил ты меня… Инженера ему подавай… Может, ещё и архитектора потребуешь? — После чего просто отмахнулся от меня: — Какой чертёж? Какой эскиз? Не морочь мне голову, Доценко! Мне нужна обыкновенная уборная на полозьях! Вот и стройте!

Честно говоря, до этого разговора я даже приблизительно не представлял, с чего начать «стройку века».

Приходило даже в голову: не поставить ли это сооружение на колеса? И совершенно случайно Начальник подсказал, от чего оттолкнуться. Полозья! Будем строить передвижной туалет на полозьях, то есть как у саней. При помощи трактора его можно спокойно перетаскивать, куда нужно, в любое время года, хоть зимой, хоть летом…

Место строительства, по моему разумению, должно не очень мозолить глаза, с одной стороны, но с другой — удобно располагаться от пилорамы, чтобы меньше затрачивалось времени и сил на доставку необходимых материалов. Такое место отыскалось быстро: и до пилорамы рукой подать, и начальство редко сюда забредает.

Не зная, что и сколько может понадобиться для строительства, я попросил членов бригады заняться пока доставкой материалов, без которых нам не обойтись в любом случае: двух идеально ровных, желательно отёсанных, брёвен для полозьев, нескольких брусьев для скрепления этих брёвен, а для каркаса всего сооружения больше струганых досок, гвоздей и скоб. Пока ребята занялись доставкой, сам приступил к созданию эскиза.

Поскольку мне предложили только один точный параметр — количество «посадочных» мест, я решил, не забывая о тайной мести, воспользоваться официальными санитарно-техническими нормами для подобных мест общего пользования в армии, в школе и тому подобных заведениях. И уже к концу первого дня работы у меня получились следующие размеры: восемь метров длина, три метра ширина и два метра двадцать сантиметров высота. Представляете сооружение площадью двадцать четыре квадратных метра и вполне нормальной высоты? К тому же, воспользовавшись тем, что начальство не ограничило меня в материалах, я задумал построить свой «объект» максимально комфортным даже для зимних условий. Потому и начертил двойные стены, промежуток между которыми должен был быть засыпан опилками.

Когда «объект» был завершён, кстати раньше срока на два дня, я пригласил на сдачу Начальника промзоны. Вы даже представить не можете, как он обрадовался.

— Ну Доценко, ну Режиссёр! Настоящий дворец построил! — с явным восхищением причмокивал он. — Считай, что премия бригаде обеспечена. Давай подпишу наряды!

А я, как вы, вероятно, догадались, расписал наряды по полной программе и каждый норматив обосновал «едиными ценами и нормативами в строительстве». Начальник, находящийся под впечатлением от роскоши этого туалетного «дворца», подмахнул всё, даже не читая. После чего заметил, что сегодня же приведёт сюда администрацию колонии, чтобы все увидели мой «дворец». С удовольствием замечу, что даже «Старший Кум», побывав на нашем «объекте», признался, что никогда не думал, что я способен построить такое.

Однако эпопея с моим «дворцом» всеобщим признанием не закончилась — через несколько дней меня вызвал к себе Начальник промзоны и швырнул в мою сторону наши наряды.

— Ты издеваешься надо мною? — закричал он. — Ты что, в самом деле думаешь, что я заплачу вам за этот сарай четыре тысячи триста сорок рублей?

— И шестьдесят копеек!

— Что?!

— И шестьдесят копеек, говорю! — спокойно повторил я, потом добавил: — Что-то я не понимаю, гражданин Начальник, то вы говорили, что мы построили дворец, а сейчас говорите, что сарай! Не понимаю?

— Ты всё прекрасно понимаешь. — Он вдруг остыл. — Короче, перепиши наряд не более чем на тысячу двести рублей, ну, тысячу триста, и ни копейкой больше!

— Извините, гражданин Начальник, вы можете мне показать, где я допустил приписку?

— Не пудри мне мозги, осуждённый! Неужели ты думаешь, что вы сможете получить зарплату больше, чем я или Начальник зоны?

— Так вот что, оказывается, более всего вас задело! Зависть, что простой зэк может заработать больше вас! Наряд переделывать я не буду: вы обязаны заплатить нам то, что мы заработали. Не заплатите — обращусь с жалобой по инстанции! — упорствовал я.

— Ты что, угрожать мне вздумал?

— Ни боже мой, я просто ставлю вас в известность, что буду добиваться справедливости. — И добавил фразу из одного американского боевика: — Поверьте, ничего личного…

— Ага, ничего личного! Мне известно, какую кашу ты заварил на предыдущей зоне, но здесь у тебя ничего не выйдет!

— Может быть, — с готовностью кивнул я. — А вдруг выйдет? Одного не могу понять, зачем вам лишний геморрой? Вы же прекрасно знаете, что с моими нарядами согласится любая комиссия…

— Хорошо, допустим, ты меня убедил и я подпишу, но полковник ни за что не пропустит этот наряд, по которому зэк получит зарплату чуть ли не вдвое больше, чем он. Да и меня примет за сумасшедшего…

— Есть один выход…

— Какой? — встрепенулся он.

— Разбросать этот наряд на четыре месяца, но два месяца мы будем только выходить на промзону и следить, например, за чистотой вашего кабинета… — Я нагло улыбнулся.

— И ты думаешь, полковник на это пойдёт?

— Канарис — это ваша проблема.

В тот день мы так ни к чему и не пришли, Остановились на том, что он пообещал переговорить с полковником. Несколько раз меня дёргал и «Старший Кум», и Начальник колонии, и даже «Квазимодо».

Так прозвали за глаза майора Селиверстова — заместителя Начальника колонии по режиму. Эту кличку он получил пару лет назад, после того как один зэк, доведённый до отчаяния, взялся за топор и рубанул сначала прапорщика по голове, а потом и майора, попытавшегося остановить его. Прапорщик скончался на месте, а Селиверстов выжил — ему досталось по шее, но с тех пор голова его, как берёзка под напором ветра, склонилась к правому плечу.

И уговаривали меня, и запугивали, даже в ШИЗО грозили сгноить, но я твёрдо стоял на своём. Тогда они стали наезжать на ребят из моей бригады, и те вскоре сдались и принялись уговаривать меня. Оставшись в одиночестве, я ещё немного покочевряжился, а потом стал склонять начальство к компромиссу. В конце концов, остановились на двух тысячах четырехстах рублей, то есть в те два месяца наша бригада оказалась самой высокооплачиваемой на «четвёрке». И я считаю это большой победой — с самого начала был уверен, что более двух тысяч вырвать у них не удастся.

Во время строительства нашего «дворца» я познакомился с моим почти земляком — Александром Симоновым. «Почти» потому, что он был родом не из Москвы, а из Подмосковья. Довольно большой срок его подходил к концу, и его расконвоировали, то есть он имел право работать вне зоны без конвоя. Александр возил на «Волге» Начальника колонии.

Когда мы сдружились настолько, что стали доверять друг другу, Саша поведал мне весьма любопытную историю о предыдущей хозяйской «Волге», на которой он ездил. Как-то Начальник ушёл в отпуск, а белую «Волгу» оседлал Канарис, временно исполнявший обязанности Начальника колонии. По-видимому, машина ему так понравилась, что он задумал «приватизировать» её. И за несколько дней до выхода из отпуска «Хозяина» подбил на это «чёрное» дело Симонова, пообещав ему на пару месяцев сократить срок отбывания наказания. Попробуй откажись: попасть в немилость к Канарису — всё равно что весь оставшийся срок ходить по минному полю.

Идею разработал сам Канарис. Александр должен был подъехать к самому топкому болоту, которых вокруг было предостаточно, затем включить заднюю скорость и точно вернуться по своим следам, после чего отыскать укромное место в лесу и тщательно замаскировать там машину.

— Пледставляес. — Саша немного картавил, и первое время я с трудом удерживался от смеха. — Пледставляес, подъеззаю к болоту и немного не лассчитал: пеледние колёса по самый бампел плитопли. Ну, думаю, хана мне плисла, уже хотел из масыны выскакивать, чтобы спастись, а потом пломелькнуло в баске: Каналис же мне не повелит! Подумает, что я масыну заталил, стобы потом кому-нибудь плодать, а ему плосто мозги палю! Давай газовать изо всех сил и Бозэньку умолять: помоги, мол, мне Бозэнька! Помоги! Век воли не видать — не забуду твоей седлости! И велис ли, вдлуг пеледок масыны как тляхнёт, и она стала потихоньку ползти назад: видно, из-под задних колес вылвало какую-то колягу и отбло-сило к пеледним колёсам… Велис ли, выблался на сусу, высэл из масыны и с час плосидел на тлаве, не в силах сдвинуться с места, так меня тлясло…

— А дальше?

— Что дальсэ, дальсэ всё было плосто: загнал масыну в чассу, заблосал ветками и песком велнулся в зону. Встлетился с Каналисом и всё лассказал. Он самолично плодиктовал мне объяснительную о том, что я, отпла-вившись по его пликазу на одну из делянок, как и было на самом деле. Пли возвласэнии пелепутал дологу и заблудился. Попал в топкие места и чудом спасся, но масыну спасти не смог — утопла… Плиехал «Хозяин», плочи-тал мою объяснительную, пликазал показать то место, составили акт о списании. «Хозяин» хотел в ШИЗО меня запихнуть, но Каналис как-то уговолил его, и я отделался только выговолом, котолый Каналис и снял челез неделю. И, как и обесал, пледставил меня на комиссию, ко-толая и соклатила мой слок на два с половиной месяца, так что челез неделю я — дома!

— А с машиной что?

— На той масные сейчас ездит Каналис: номела на двигателе и сасси я спилил, пелекласил её в синий цвет, а он распустил слух, что покупает себе поделзанную машину. Видно, с ментами у него всё в полядке: получил новые номела и ездит себе в ус не дует…

— А ты не думал, что Канарис может тебя кинуть? — спросил я.

— Как он мог меня кинуть? Я же мог всё лассказать «Хозяину»…

— А если бы просто избавился от тебя? Ведь ты до сих пор остаёшься для него опасным свидетелем!

— Я что, по-твоему, похож на дебила? Я слазу намекнул Каналису, что подстлаховался…

— Каким образом?

— А зачем ему знать об этом? — подмигнул Александр. — Но тебе скажу: я не забил номела, как завелил Каналиса, а напильничком сточил, так что пли нолмальной экспелтизе всё и ласклоется…

— А ты, оказывается, ещё тот жучара! — рассмеялся я. — А с виду такой простой… Откуда тебе известно, что после напильника можно обнаружить номера, а если забить — нет?

— Так я же инженелом-технологом лаботал на АЗЛК, мне ли не знать такие тонкости…

Словно предчувствуя, что когда-нибудь эта информация спасёт меня от беды, мой мозг запомнил рассказ Симонова до малейших деталей…

Когда же Александр освобождался, попросил его об одолжении — отправить по почте письмо, адресованное моему литературному наставнику, известному в стране писателю Борису Львовичу Васильеву. Уверен, что в России вряд ли отыщется человек, который не помнит его удивительных книг: «Не стреляйте в белых лебедей», «А зори здесь тихие.», «В списках не значится» и многих других.

В своём послании я подробно рассказал о том беспределе, который совершило со мной советское Правосудие, и взывал о помощи.

Не думайте, что до этого я ни к кому не обращался — мною было отправлено не менее чем сорок жалоб в самые разные инстанции, даже в ООН. Но когда я освободился и добился права ознакомиться со своим делом, то обнаружил в нём все мои послания. Они регулярно пересылались в Суд, которым я был осуждён, и скрупулезно подшивались в моё дело.

Прошла пара месяцев после освобождения Симонова, ответа на моё послание не было, и я сделал неправильный вывод, что Александр не смог, не захотел или просто побоялся вынести письмо Васильеву из зоны.

После того как я добился оплаты за туалетный «дворец», радость победы омрачилась постоянными наездами со стороны Канариса. Дошло даже до того, что он как-то отправил меня работать на бревнотаске — транспортёре, на который я должен был подавать бревна. Это с моим-то давлением! А чтобы мне работа не показалась мёдом, несколько часов контролировал, давая отдыхать лишь по пять минут в час. Причём Канарис самолично засекал время!

Короче говоря, после столь интенсивного труда я уже под вечер затемпературил и так наломался, что не в силах был добрести до санчасти и заснул на своей шконке как убитый. А наутро стало настолько худо, что конечно же не смог выйти на работу, решив после проверки с чьей-нибудь помощью как-нибудь добраться до санчасти.

Но ничего не вышло — не успела закончиться проверка, как за мною пришёл прапорщик и объявил:

— Доценко, на вахту!

— Он идти не может, заболел, — попытался вступиться завхоз, но тому явно было плевать на моё состояние.

— Не может идти — несите на руках!

Самое настоящее «deja vu»: такое уже было в прошлом году. Завхоз со шнырем донесли меня до вахты, где сидел с утра поддавший капитан ДПНК, который и сунул прапорщику постановление:

— В ШИЗО его!

— Да он же на ногах не стоит, — заметил прапорщик.

— А мне по фую… В ШИЗО стоять не нужно — нужно сидеть или, — усмехнулся он и громко икнул, — или лежать.

— Может, доктора вызвать? — попытался всё-таки настоять на своём прапорщик.

— Тебе что, больше всех надо? Сказано, в ШИЗО — значит, в ШИЗО! Там его уже ждёт «доктор»! — Капитан недобро прищурил свои бесцветные глазки.

— Понял… — Прапорщик повернулся к завхозу и кивнул на меня: — Пошли!

Перед входом в ШИЗО прапорщик обхватил меня за плечи, а завхозу со шнырём приказал возвращаться в отряд. Капитан не обманул, меня действительно ждал, но не доктор, а, как я и догадывался, сам Канарис.

— Куда его? — спросил прапорщик.

— В четвёртую! — приказал полковник.

— Но там же… — попытался что-то напомнить прапорщик, но полковник перебил его.

— Я сказал, в чет-вёр-тую! — тихим голосом проговорил по складам Канарис. — Что непонятного?

— Всё понятно, — пожал плечами прапорщик и помог мне дойти до четвёртой камеры, открыл её и впустил внутрь…

Мужчина

В этом мире шкурою овчинной

Не прикроешь голые бока…

В этом мире нужно быть мужчиной

Со смертельной хваткою волка!

В этом мире слабому нет места!

Изобьют, растопчут, изведут!

Люди здесь не из людского теста:

Коль упал — подняться не дадут!..

Слезящимися глазами я с трудом рассмотрел, что в камере сидят четверо. Они недобро уставились на меня. Самому старшему было немногим более двадцати пяти лет. Показалось, что я видел его тусующимся среди блатных. Даже погоняло вспомнил: Васька-Свё-кла. Эти знания чуть не испортили мне всю оставшуюся жизнь. Но, видимо, и в этот раз мой ангел-хранитель не дремал.

Едва дверь за мною закрылась, Васька-Свёкла резко поднялся на ноги и ощерился змеиной усмешкой, сверкнув желтой фиксой:

— Ба-ба-ба, к нам, девки, новую «мамочку» закинули! Иди ко мне, я тебя поласкаю!

В первое своё посещение ШИЗО я тоже находился под температурой и, как вы помните, пробыл там недолго, а потому и не успел узнать, что в четвёртую камеру сажали педерастов, то есть, как говорят в местах заключения, это была «петушиная хата» или «хата опущенных»!..

Представляете, что могло произойти, если бы никто из них на меня не среагировал и они оставили бы меня в покое? Не зная, что это за камера, да ещё и увидев Ваську-Свёклу, я был бы уверен, что «хата» — «нормальная», и спокойно бы заснул. А проснулся бы уже «офоршмаченным» (то есть замаранным] и сразу оказался бы в стойле «петухов».

Да, таковы неписаные тюремные законы: провёл ночь с «петухами», значит, и сам «петух». И никого не интересует, прикасался кто-либо к тебе или нет. Откуда мне было знать, что Васька-Свёкла проиграл столько «капусты», что простить долг не захотели, но и трахать не стали, просто провели членом по его губам, и он перешёл в «стойло» к «девкам», получив кличку, созвучную своей старой, — Фёкла.

Температура моя явно зашкаливала за сорок, кружилась голова, ноги подкашивались, но призыв от Васьки-Свёклы мгновенно заставил организм включить все внутренние резервы. В голове пулей пронеслось: их четверо, а я один. Если бы не моя хворь, то ещё можно было попытаться помахаться с ними, но сейчас эти четверо молодых «петухов»…

— Ты, Свёкла, попутала что-то! Не «мамочка», а «папочка»! И «грудь кормящая» есть, только в штанах. Хочешь пососать? — еле ворочая языком, огрызнулся я.

А сам зорко оглядывал камеру в поисках того, что можно было бы использовать для обороны. В том, что придётся драться, я нисколько не сомневался. Но какое орудие можно найти в камере ШИЗО, кроме тапочек?

Положение казалось безысходным, но тут в голове что-то щёлкнуло: я заметил малюсенькое окошечко в стене и воспрял духом. Стояла зима, и оно было застеклённым.

— Ты чё, такой борзый, что ли? А на борзых ездить нужно! — Васька-Свёкла сделал шаг в мою сторону.

Увидев это, нерешительно стали подниматься и его «товарки». Ещё пара секунд промедления, и будет поздно. Резко ткнув Свёклу кулаком под дых, я устремился к окну, кулаком разбил стекло и, подхватив один из длинных кусков, повернулся к неугомонной четвёрке. Разозлённые тем, что я ударил их «старшую мамку», они нисколько не испугались стекла, зажатого в моей руке, а может, подумали, что я не рискну пустить его в ход, и двинулись на меня всем гуртом.

Меня буквально шатало из стороны в сторону, и пришло осознание, что через несколько минут я просто вырублюсь. Не щадя и не жалея, я несколько раз взмахнул стеклянным оружием в их сторону. Свёкле досталось больше всего — на его левой щеке появился второй кровавый рот. Ещё одного чиркнул по шее, третьему досталось по руке, а четвёртый, на которого брызнула кровь Свёклы, в ужасе ломанулся к дверям и начал долбить в неё руками и ногами, истошно взывая о помощи:

— Откройте! Помогите! Убивают! А-а!

Я тут же успокоился, брезгливо вытер о куртку одного из раненых стекло и выбросил его в окно. Мои движения напоминали движения робота, да и чувств никаких не осталось.

Словно во сне, наблюдая со стороны, смотрел я, как резко распахнулась дверь камеры, как вбежали прапорщик и Канарис, как прапорщик, увидев окровавленных «петушков», которые хором показывали на меня, пару раз прошёлся дубинкой по моей спине.

— Это он! Он нас порезал! — продолжали верещать окровавленные потерпевшие.

— Отлично, Доценко! — радуясь, как малое дитя, проговорил Канарис, потирая ладони. — Сто восьмая: тяжкие телесные повреждения! Раскручу по полной программе!

Видно, от высокой температуры я стоял словно пьяный и то, что говорил Канарис, меня не задевало. Во мне сильно зудело одно желание: взять и плюнуть в его ехидную рожу за всё то, что он сделал со мною. За то, что довёл до дикой простуды, что постоянно придирался и не давал спокойно жить, наконец, что дошёл до такой низости, что кинул меня в «петушиную» камеру…

Сердце, стиснутое болью

У меня в груди — стихия:

Сердце, стиснутое болью.

Дайте волю, силы злые!

Злые духи, дайте волю!

Кровь бунтует молодая!

Давят каменные своды!

Вянет молодость святая

Без живительной свободы!..

Дайте волю, силы злые!

Злые духи, дайте волю!..

Изрядно потрёпанных «петушков» отвели в санчасть, а меня забрал в свой кабинет Канарис. Войдя к себе, «Старший Кум» сел за стол и взглянул на меня с таким торжеством, словно только что получил самое большое в своей жизни удовольствие:

— Ну, что, Доценко, вы всё поняли? — тихо спросил он.

— О чём вы, гражданин Начальник? — Меня сильно штормило, и я с большим трудом удерживался на ногах.

— О том, что сегодня вы сами себе добавили лет этак пять. Лучше уж, по-моему, вам было «закукарекать», — добавил он ехидно.

Его ехидство так меня разозлило, да к тому же и стоять было тяжело. Я взял и опустился на стул, расположенный перед его столом.

— Я не разрешал вам садиться!

— Н у и что? — спокойно спросил я.

Затем внаглую взял лежащую перед ним пачку «Космоса», вытащил сигарету, после чего, словно свою собственную, взял зажигалку, прикурил и с удовольствием затянулся.

Нужно было видеть расширившиеся от моего нахальства глаза «Старшего Кума», чтобы догадаться, что творилось в его душе: он явно растерялся.

И я ехидно усмехнулся.

— Вполне возможно, через некоторое время мы с вами окажемся в одной камере, — как можно увереннее произнёс я, — и тогда увидим, кто скорее начнёт там «кукарекать»…

— У тебя что, Доценко, не только нос потёк, но и мозги? — Он всё ещё пытался не терять контроля над собой, хотя и не заметил, что изменил своему правилу и впервые обратился к осуждённому на «ты», да и в голосе я ощутил некоторую настороженность…

— Нос мой действительно течёт: температура высокая, — нос моими мозгами всё в полном порядке!..

Моё спокойствие явно заинтриговало его.

— Вы уверены?

— Вполне!.. Для особо «одарённых» могу пояснить, что я имею в виду…

— Очень интересно послушать! — Он даже хотел рассмеяться, но лишь скривил губы, потом тоже закурил:

— Я имею в виду якобы вашу «Волгу»…

Мои слова оказались для Канариса настолько неожиданными, что его даже перекосило, однако он быстро взял себя в руки:

— О чём это вы?

— «Не лохмать старушку», господин Канарис! — с усмешкой бросил я и перешёл на вежливый тон с явным сарказмом: — Вы отлично знаете, о чём это я, гражданин Начальник!

— Не знаю, кто и что вам наплёл, но это вам не сойдёт с рук! — В голосе снова зазвучал металл.

— Не стоит, гражданин Начальник, так нервничать, — спокойно заметил я. — Нервные клетки-то не восстанавливаются!

— Шантажировать меня вздумал? Ну, гляди! — Канарис вновь обратился на «ты», значит, опять не владел собой, и потянулся к телефону…

— Я бы на вашем месте хорошо подумал!

— О чём? — машинально спросил он.

— Вы же хотите вызвать конвой, чтобы отправить меня в ПКТ и, как вы выразились, «раскрутить по полной программе», не так ли, гражданин Начальник?

— Так! — с вызовом бросил он.

— А в ПКТ письма запрещены…

— Ну и что с того? — Канарис всё ещё так и не понимал, на что я намекаю…

— Не получит от меня один человек послание в течение двух недель и прямым ходом отнесёт некий запечатанный конверт в Прокуратуру СССР… — Я был столь спокоен, что нравился самому себе.

— И что же в этом конверте? — зло хмыкнул «Старший Кум».

— Вам интересно? — Я продолжал держать взятый тон. — Я был уверен, что это будет вам интересно… В этом конверте полная раскладка того, как белая «Волга» Начальника колонии неожиданно перекрасилась в синий цвет, хотя в акте, подписанном, кстати, вами, она покоится на дне болота. Сейчас вы заявите мне, что я не смогу ничего доказать, и это будет самой большой ошибкой: вас ждёт такой сюрприз, самая настоящая бомба!..

Я замолчал и уставился ему в глаза не моргая…

Это был чисто психологический приём: смотри, мол, полковник, я честно открыл тебе все свои козыри, а потому не боюсь смотреть в глаза. На самом деле я самым наглым образом блефовал: я ни к кому не мог обратиться с подобной просьбой, да и не было возможности отослать столь опасное и для меня самого послание.

Но полковнику-то это было неизвестно! Наверняка он задавал себе вопрос: не блефую ли я? А если нет? Если действительно говорю правду? Это же откровенный криминал, за который вполне можно загреметь за решётку по статье «хищение государственной собственности в особо крупных размерах», также по статье «использование служебного положения с целью обогащения»…

Полковник долго сидел молча и тоже старался не отводить взгляда.

Мне показалось, что прошла целая вечность.

Наконец Канарис тихо спросил:

— Чего ты хочешь, Доценко?

И в тот же момент я понял, что победил, однако удовольствия от этой победы я не получил.

Амбар ростовщика

Наш Век — амбар ростовщика,

Где ветхо всё и всё прогнило!

Схватила времени рука

И в кучу мусора свалила…

Взгляни туда — увидишь сам:

«Добро и зло» лежат все вместе.

То тут валяются, то там:

Кусочек зла, обломок чести!..

Канарис повторил:

— Чего ты хочешь, Доценко?

— Я не буду вас просить освободить меня досрочно — это вряд ли получится, я не буду просить вас полностью освободить меня от работы — кто-то может неправильно понять. Я попрошу у вас две вещи.

— Какие? — напрягся Канарис.

— Во-первых, чтобы администрация колонии оставила меня в покое; во-вторых, не хочу, чтобы меня использовали на физической работе. Это, кстати, сделать проще пареной репы по медицинским показаниям: я — гипертоник! Если вы мне гарантируете выполнение двух этих условий, я вам гарантирую, что тот пакет никогда не будет кем-либо вскрыт!

— А если вы решите отомстить мне после освобождения?

— В отличие от некоторых, если я даю слово, то никогда не нарушаю его!..

— Хорошо, договорились, — после очень долгого молчания согласился полковник и даже протянул руку, чтобы скрепить наш мужской договор рукопожатием…

И после этого ШИЗО, в котором я не отсидел и часа, у меня на «четвёрке» начался совсем другой период отсидки, но об этом в следующей главе…

Глава 20

Опасные игры

Ах ты, зона, зона: в три ряда колючки,

А за ними — яблоки цветут…

А по небу, небу — голубые тучки

В сторону родимую плывут…

В связи с тем, что у меня была высокая температура, сразу из кабинета Канариса я отправился в санчасть, перед этим попросил «Старшего Кума» созвониться с «лепилой» и оповестить его, что «епитимья» с меня снята!..

Внимательно и, как мне показалось, долго Канарис смотрел мне в глаза, хотел что-то сказать, но передумал, взял трубку и набрал номер:

— Сейчас к вам придёт осуждённый Доценко, он сильно простужен. Я, конечно, не доктор, но мне кажется, что ему нужен стационар…

Видимо, Начальник санчасти до этого имел совсем другое от него распоряжение и подумал, что кто-то решил над ним пошутить, а потому, мне кажется, спросил: кто звонит?

— Звонит заместитель Начальника колонии по оперативной работе, — взглянув в мою сторону, спокойно ответил Канарис. — Вот и хорошо, что узнали… Думать вы должны о том, как вам быстрее лечить больных, а оперативные вопросы позвольте решать мне, договорились? Вот и ладненько… — Канарис положил трубку, взглянул на меня и не без ехидства спросил: — Ещё что-нибудь?

— Об остальном мы с вами, по-моему, договорились?.. — хриплым голосом ответил я полувопросительно — мне действительно было так плохо, что не хотелось вступать в «игровую» полемику.

— Разумеется… В день выписки из санчасти вам скажут, в каком отряде вы будете работать…

— А разве вы ещё не решили? — Я изобразил некоторое удивление, в смысле: «Вы такой умный, что для вас это не составляет никакого труда!»

— Пока есть только одно место, а мне хочется, чтобы у вас был выбор из нескольких вариантов. — Глаза его смотрели серьёзно, но в голосе слышалась ирония.

Хотел я ответить шуткой, но был не в подходящем состоянии, да и решил не перегибать палку. Есть мудрая восточная пословица:

«Не будите спящего льва!»

А потому капнул немного «бальзама» на его самолюбие.

— Доверяюсь вашему опыту, — как бы подытожил я без малейшего намёка на обратную иронию и вежливо спросил: — Мне можно идти в санчасть, гражданин полковник?

— Да, конечно…

Он ответил так устало, что в тот момент мне показалось: передо мною сидит совсем другой человек, не тот, кто издевался надо мною во время «пахоты» на бревнотаске… А может, я ошибаюсь?

— Гражданин полковник, могу я напоследок задать вам вопрос? — неожиданно для самого себя спросил я перед выходом из кабинета.

— Пожалуйста.

— Слышал, вы не любите москвичей, у вас личная неприязнь ко мне или вас кто-то попросил «поработать» со мной? — Свои три вопроса я выпалил на одном дыхании, чтобы они прозвучали как один.

И снова он несколько минут смотрел мне в глаза, словно пытаясь что-то понять.

А потом вдруг тихо проговорил как бы про себя:

— Теперь я понимаю, почему вас, Доценко, посадила власть.

— Гражданин Начальник. — воскликнул я с некоторым недоумением, чтобы вопрос «почему?» прозвучал логично.

Но Старший Кум», словно не слыша моего обращения, продолжил свой монолог:

— Я очень внимательно изучил ваше дело ещё до того, как впервые увидел вас, и был уверен, что статья, по которой вас осудили, на вас ну никак не ложится. Хотел лично познакомиться, чтобы что-то понять, понять для себя. А тут мне. — Он вдруг осёкся — понял, что его откровенность может оказаться опасной для него. — Ладно, Доценко, давайте остановимся. На этом вы свободны.

— Совсем? — не удержался я от юмора.

— Только от ответов на ваши вопросы. — Он даже улыбнулся.

— Хорошо, обойдёмся без ваших ответов на мои вопросы, — моментально согласился я.

Но тем временем подумал, что было бы глупо не воспользоваться возникшим между нами некоторым доверием, а потому спросил:

— Хотите, я закончу за вас ответ, который вы чуть было мне не дали?

— Интересно…

— А тут вам позвонил какой-то Начальник или ещё кто-то и сказал: «Послушай, полковник, перекрой-ка ты кислород московскому режиссёру…» Вы: «С чего это вдруг?» Он: «А зачем тебелишняя информация? Сказано: „взлохмать" москвича — значит „взлохмать"! Всё понятно?» Вот вы и подумали: кто вам Доценко, чтобы из-за него рисковать карьерой, которая и так подпорчена? Да никто! Вот вы и откозыряли: «Есть!» Ну, что, я прав?

Этот разговор показался столь важным, что я даже подключил «систему Станиславского» — сыграл в диалоге двух совершенно разных людей. Разыгрывая возможный диалог, я внимательно следил за реакцией полковника и понял: попал точно «в десятку».

— Вам никогда не говорили, что вы — классный актёр? — неожиданно спросил он.

— «Классный» — никогда, а «хороший» — да! — Я лихо причмокнул языком и показал большой палец.

— От скромности вы не умрёте!

— Во всяком случае, в последнюю очередь, — ответил я ему в тон, но снова спросил: — Так я прав?

— Идите в санчасть, режиссёр Доценко!

Он уклонился от ответа, но при этом назвал меня режиссёром, а не осуждённым. Мне кажется, что этим он как бы согласился со мной. Что-то во мне щёлкнуло: я действительно увидел перед собой другого человека, человека, занимающегося не совсем своим делом.

— Вам бы Замполитом работать, гражданин полковник, — дружелюбно заметил я и повернулся, чтобы выйти.

И услышал вдогонку:

— Я и начинал с должности Замполита… — Он проговорил как-то виновато и ностальгически…

Не знаю, с прямой подачи ли Канариса или же Начальник санчасти сам сообразил, что тот изменил отношение ко мне, но я, избавившись от простуды за неделю, провалялся на больничной кровати все три. Впервые от души отдохнул «за колючей проволокой»…

За это время на «четвёрке» произошли события, которые я призывал ещё при появлении на этой «командировке». Помните, я сетовал на то, что в моей новой колонии нет «Смотрящего»? Так вот, на «четвёрку» наконец-то пришёл-таки «Вор в законе»! Этой новостью со мною поделился Толик Хромой — шнырь санчасти (когда я впервые услышал, как к нему обращаются больные, подумал, что это его кличка, тем более, он действительно прихрамывал, а оказалось, его настоящая фамилия].

На предыдущей зоне в санчасти у нас был не только шнырь (кстати, там их было даже двое], но и трое дневальных, даже трое медбратьев из числа осуждённых и завхоз. И там именно с завхозом все зэки старались найти общий язык, чтобы обратиться к нему в силу какой-либо необходимости. Но здесь, на «четвёрке», санчасть была скромнее раз в пять: всего четыре стационарные палаты, одна процедурная она же перевязочная, и кабинет Начальника санчасти. В силу отсутствия других докторов этот тип был «мастером на все руки»: и «швец, и жнец, и на дуде игрец», то есть «лечил» все болезни. Я обдуманно взял слово «лечил» в кавычки: как вы уже поняли, он больше калечил.

Если кто-то из «спецконтингента» заболевал всерьёз, то он начинал молить Бога, чтобы главного «лепилы» не оказалось на месте. В такие «счастливые» моменты его замещала фельдшерица — Тамара Фёдоровна. Это была милая женщина лет пятидесяти, исполнявшая роль не только фельдшера, но и медсестры, а чаще всего подменяла и самого доктора. Спасала официального «Начальника» санчасти и позволяла не просыхать от алкоголя-то потому, что Тамара Фёдоровна, ко всему прочему и к своему большому несчастью, была ещё и его законной женой.

Может, вы подумали: я наговариваю на него из чувства мести? Ни боже мой! Всё это мне стало известно из «первоисточника». Когда я во второй раз оказался на больничке, мы как-то разговорились с Тамарой Фёдоровной, которая не только была полной тёзкой нашей Великой киноактрисы — даже фамилия была Макарова, — ной была удивительно похожа на неё внешне.

Когда я сказал ей об этом, Тамара Фёдоровна, нисколько не смущаясь и не кокетничая, заметила:

— Ну вот, и вы туда же — за мною ещё со школы тянется прозвище «актриса». Это я сейчас располнела, а тогда мы с Тамарой Фёдоровной были как двойняшки!

— А вы с ней никогда не встречались? — поинтересовался я.

— С Тамарой Фёдоровной нет, а вот с Герасимовым я встречалась. — С лукавой улыбкой она покачала головой.

— С Сергеем Аполлинариевичем?

— Вы с ним знакомы?

— Я учился у него во ВГИКЕ…

— Надо же! — как-то уж слишком спокойно проговорила она.

Почему-то показалось, что она не поверила моим словам, но переубеждать не хотелось, и я, сделав вид, что ничего не заметил, перевёл разговор на другую тему.

— Что-то романтическое у вас было с Сергеем Апол-линариевичем? — поинтересовался я.

— Ну что вы говорите, право? Какое там… — Женщина забавно замахала руками, словно ребёнок. — Даже и разговора-то не было промеж нас. Я тогда на сносях была, и дали мне путёвку на юг, в Пицунду, в санаторий. Пошла, значит, я на рынок, фруктов прикупить…

— Анавстречу сам Герасимов!

— Да, именно так: навстречу мне шёл муж Макаровой! Взглянул так на меня… — Тамара Фёдоровна уставилась на меня в упор. — Покачал головой и прошептал: «Надо же!» А потом прошёл мимо и несколько раз обернулся…

— А говорили, что разговора не было! — съехидничал я.

— Так это же он не мне, а себе сказал…

— А может, вам? — подначил я.

Тут она замолчала, наморщила лоб и проговорила серьёзным тоном:

— А может, и правда мне…

Я удивлённо взглянул на неё, и она… вдруг рассмеялась, а вслед и я, мгновенно врубившись, как ловко провела меня эта провинциальная женщина.

Когда мой сосед по палате спал крепким сном, мы как-то разговорились с ней, и она чисто по-бабьи «поплакалась мне в жилетку». Рассказала, как много лет назад она познакомилась с красивым стройным парнем — студентом медицинского института, — влюбилась без памяти и вскоре выскочила замуж. После получения диплома его, как молодого и подающего большие надежды специалиста, хотели оставить в Архангельске, а он, гонимый ложной романтикой, попросил распределения на Север.

Но с его, как она сказала, «бесхребетным характером» он, не выдержав трудностей, вместо того чтобы попытаться вернуться на кафедру, просто запил и в пьяном виде допустил ошибку в диагнозе, перепутал лекарство, и человек умер. С трудом удалось избежать Суда. Он запил ещё сильнее, а у них на руках — двое ребятишек. Начальство терпело-терпело, а потом и уволило за пьянство и прогулы. После долгого обивания начальственных порогов самой супругой его удалось устроить на «четвёрку»…

Я не сдержался и спросил в лоб:

— Допустим, тогда дети мешали развестись, а сейчас-то что вас удерживает рядом с этим пьяницей?

— Так люблю я его, окаянного! — с горечью воскликнула она…

Почему-то вспомнилась помощница Заместителя Министра МВД СССР Петра Олейника, майор Пронина, судьбу которой не назовёшь лёгкой. Во время Великой Отечественной войны они с мужем потеряли друг друга, и она посчитала его погибшим. А он, выйдя из окружения, попал в плен, потом бежал, создал партизанский отряд, возглавил его и доблестно громил врага до самой Победы, после которой сталинский режим мгновенно забыл обо всех его заслугах и не простил ему нескольких дней в плену. Его отправили в Соловецкие лагеря.

К тому времени Пронина стала работать в системе Главного управления лагерей, как тогда говорили, ГУЛАГа. Однажды совершенно случайно в каких-то документах наткнулась на фамилию мужа. Всё тщательно проверив и выяснив, что это действительно её муж, Пронина без каких-либо колебаний перевелась с престижной должности в Москве на должность Начальника паспортного стола в тот самый лагерь, где отбывал наказание ее муж!..

О русская женщина! Я твёрдо убеждён, что и до декабристок русские женщины проявляли свою непоколебимую верность, самоотверженную любовь и безоглядное самопожертвование. Воистину никогда не понять русскую женщину — ею можно только гордиться и восхищаться!..

А майор Пронина стала прототипом одной из героинь моих книг.

Канарис выполнил своё обещание, и после выхода из больнички меня назначили завхозом лесного отряда. Лепота! Две бригады и шнырь. Вывел бригаду к вахте и занимайся своими делами. Бригады были хорошие — постоянное перевыполнение плана, а значит, приличные заработки. Даже с вычетом «хозяйских», то есть пятидесяти процентов в пользу государства, и за питание, за робу многие получали до двухсот рублей! По тем временам сумасшедшие деньги! Но и вкалывали так, что по возвращении на зону многие даже на ужин не ходили — заваливались спать.

При всём при этом больных было мало, а если и заболевал кто-нибудь, то старался быстрее выздороветь. Почему? Кому охота делиться кровными? Такие долго не задерживались в рабочих бригадах — бригадиры моментально избавлялись от них.

Сначала моё появление в отряде восприняли настороженно: каждый в зоне знал о нашем противостоянии со «Старшим Кумом», и вдруг Канарис не только меняет своё отношение ко мне, но и назначает на «хлебное» место. Не иначе как «скурвился» Режиссёр!..

А от завхоза лесного отряда много зависит: до этого мне и в голову не приходило, какая махровая коммерция расцветала там. Чай, водка, одежда, обувь, даже питание из столовой. Мне-то думалось как: отвёл на съём бригады и — гуляй, Вася! Оказалось, что завхозу такого отряда приходится крутиться не менее, если не более тех, кто валит лес.

Завхоз должен найти общий язык со многими людьми. С прапорщиками, чтобы те не очень шмонали в отряде, с ДПНК, чтобы те закрывали глаза во время съёма и возвращения бригад. При выходе из зоны выносились разнообразные поделки, за которые вольнонаёмные платили деньгами, чаем или водкой. И всё это нужно пронести при возвращении в зону.

Есть два пути: либо финансовая заинтересованность, либо хорошие взаимоотношения. У предыдущего завхоза, загремевшего в ПКТ, потому что подрезал бригадира — что-то не поделили, — вот у него «все было схвачено». Как говорится, он был проверенным, то есть своим…

А тут новый завхоз, да ещё назначенный «Старшим Кумом». С подозрением на меня посматривали даже менты, что говорить о бригадирах? Я понимал: если резко что-то не предпринять, то со мною быстро разделаются — подставить завхоза проще пареной репы. Позвал к себе в каптёрку наиболее уважаемого бригадира Загоруйко Семёна из Могилёва — от его слова многое зависело… Тракторист в миру… Десять лет за двойное убийство: Председателя колхоза, которого застукал со своей молодой женой, а потом и её, заявившую, что крутила с Председателем ещё до свадьбы.

Строгий режим он получил потому, что уже тянул срок в три года по «хулиганке». Кряжистый, с мощными руками, дерзкий и независимый, он напомнил мне Бурцева, бригадира пожарной части с «пятёрки».

Интуитивно я понял, что с ним нужно разговаривать прямо и откровенно:

— Чего тебе, Режиссёр? — грубовато спросил он.

— Хочу снять напряжёнку между нами…

— С чего ты взял, что меж нами напряг? — усмехнулся бригадир.

— Не нужно крутить, Сёма!

— Ты базар-то шлифуй! — повысил голос Загоруйко. — Давно по башке не получал?

— Получал, — спокойно ответил я. — Но многие за это уже получили своё сполна, а другие ещё получат.

— Угрожаешь? — набычился Семён.

— Просто отвечаю на твой вопрос!.. Вы думаете, что Режиссёр «ссучился», не так ли? Гнобил его «Старший Кум», гнобил, а тут раз и назначил завхозом, что-то здесь нечисто…

— А что, не так, что ли? Сам-то что бы подумал?

— Вероятно, так бы и я подумал.

— Видишь? — перебил он.

— Да, подумал бы, но только в первый момент, а потом бы я подумал о другом, — рассудительно проговорил я.

— И о чём же? — язвительно спросил Загоруйко.

— Прежде всего, задал бы вопрос: с чего это Режиссёр, отчаливший более двух третей срока, постоянно боровшийся с ментами, скинувший на предыдущей командировке самого «Хозяина», вдруг стал бы кенто-ваться со «Старшим Кумом»?

— Я думал, что про «Хозяина» — сказка, выдумка, — заметил бригадир. — Но это совсем ничего не доказывает, — неуверенно добавил бригадир.

— Допустим. А то, что ко мне с уважением относятся авторитетные Воры?

— Тогда было за что, а сейчас мог поменяться, — всё ещё возражал Семён.

— Что ж, и в этом есть своя логика, — согласно кивнул я.

— Хочешь мой совет? — деловито спросил он.

— Ну.

— Спокойно, по-хорошему сдёрни с отряда.

— И никакой альтернативы?

— Чего? — не понял он.

— Говорю, неужели нет другого пути?

— Ты же неглупый парень, неужели не понимаешь, что никто тебе не сможет довериться — вдруг сдашь «Старшему Куму»?

— А если доверишься ты, другие поддержат?

— Поддержат, но я-то не собираюсь верить тебе, — прямо сказал Семён.

— Дай мне слово, что сказанное сейчас тебе останется между нами?

— При одном условии: если это не повредит кому-либо, — заметил бригадир.

— Конечно!..

— Тогда даю!

— Тебе не приходило в голову, что я заставил Канариса отстать от меня?

— Ты — Канариса? — Семён хохотнул.

— Помнишь Симонова, что возил «Хозяина»?

— Санька, что ли? Конечно, помню… Нолмальный палень, — похоже, изобразил он Александра. — Но он-то причём здесь?

— А помнишь ту «Волгу», на которой он ездил?

— Которую утопил, что ли?

— Не утопил он её — на ней сейчас ездит Канарис.

— Да ладно! — не поверил бригадир.

— Век воли не видать! Канарис подбил Санька, и тот за два месяца свободы всё это и подстроил…

— Да ты что? А я, помню, подумал ещё: чего это его раньше на два месяца выпустили?

— Теперь тебе всё понятно?

— Ну, Режиссёр, ну ты и жук! — Он одобрительно похлопал меня по спине. — Держи пять, уважаю!

— Отдашь десять! — ответил я присказкой Лёвы-Жида, пожимая руку Семёна. — Поможешь?

— Без базара…

Уже на следующий день поначалу второй бригадир и ребята, потом и прапора изменили своё отношение ко мне, и всё покатило нормальным чередом. Причём торговля пошла так бойко, что в других лесных отрядах стали завидовать, а зависть — мерзопакостное чувство.

Короче говоря, продержался я на этой должности месяца три: меня «запалил» с водкой зам по режиму, который шустро подписал у «Хозяина» мою «пятнашку», меня кинули в ШИЗО, а завхозом назначили другого. На этот раз пятнадцать суток сиделось нехило: каждый день меня подогревал Семён — то чайку закинет, то сигарет, да и жратва носилась и в «нелётные» дни.

На двенадцатый день навестил Канарис: видимо, боялся, что моё письмо опоздает.

— Жалобы есть? — участливо спрашивал он, заглядывая в каждую камеру ШИЗО; когда же зашёл к нам, настороженно взглянул на меня, задавая тот же вопрос.

— Всё нормально, Начальник! — заверил я. — Скучно здесь.

— Утро вечера мудренее, — проговорил «Старший Кум», и в тот момент я не понял, о чём это он говорит.

Всё прояснилось на следующий день. Оказалось, что «Хозяина» вызвали на какое-то совещание в Москву, чем и воспользовался Канарис, сократив срок моего пребывания в ШИЗО. На этот раз, не мудрствуя лукаво, он назначил меня завхозом первого отряда. Кто не знает, в первом отряде числятся все, кто работает в хозяйственной обслуге, от шныря в ШИЗО до Старшего нарядчика колонии. И, конечно же, этот отряд был под негласным началом «Старшего Кума». Без его ведома даже «Хозяин» старается не определять туда осуждённых. В связи с тем, что в первом отряде числится много блатных, у которых на рабочих местах имеются не только койки, но и отдельные комнаты, ночью пустовало более половины шконок.

Первый отряд, как нетрудно догадаться, находился на привилегированном положении: менты, если завхоз не наступил на больную мозоль заместителю Начальника по режиму, редко шмонают. А если и шмонают, то для проформы: кто ж захочет по собственной инициативе перекрывать финансовый ручеек? Если в лесных отрядах «торговля» идёт через вольнонаёмных работников и прапоров, то в первом отряде всё гораздо серьёзнее: там «в делах» вплотную замешана почти вся администрация.

Поначалу новая должность меня напрягала: ни для кого не было секретом, что завхозом первого отряда мог стать только осуждённый, стучащий «Старшему Куму». И здесь уже гораздо труднее завоевывать авторитет в отряде, где собрались в кучу, словно пауки в банке, зэки, работавшие кто на «Хозяина», кто на «Старшего Кума», а иные на зама по режиму и, наконец, на Замполита. И каждый, желая заработать очки перед своим шефом, стучит не только на «чужаков», но и на своих тоже! Причём в первую очередь: если он стоит ниже, стучит, чтобы подсидеть вышестоящего; если выше, стучит, чтобы убрать возможного соперника…

Вернуть уважение и доверие авторитетных людей зоны помог случай. Дело в том, что завхоз первого отряда — частый посетитель административного корпуса, волей-неволей к нему менты привыкают настолько, что начинают относиться как к своему и спокойно обсуждают любую оперативную информацию, из которой не всякая должна достигать ушей осуждённых.

Я говорил, что к нам на «четвёрку» наконец-то спустили «Вора в законе» — Алика-Зверя. Не помню точно, Алик-Зверь был то ли дагестанцем, то ли ингушем — откуда-то с Кавказа. Подробности его жизни мне неизвестны, но человеком он мне показался порядочным и справедливым. Во всяком случае, именно так говорили о нём окружающие. Наши пути не пересекались, и знакомы были лишь чисто визуально.

Однажды совершенно случайно мне довелось услышать разговор «Старшего Кума» и зама по режиму: речь шла о крупной партии анаши — более шести килограммов, — завезённой одним из водителей хлыстовоза. По имевшейся у «Старшего Кума» информации, вся анаша ещё находилась у Алика-Зверя для последующего распределения среди своих людей. Заместитель Начальника колонии по режиму получил информацию в тот момент, когда у него не оказалось своих сотрудников — большая часть находилась на семинаре, проводимом высшим московским чином.

Скорее всего, не желая выпустить из рук такую крупную партию анаши, он вынужденно поделился этой информацией с Канарисом, чтобы воспользоваться его сотрудниками. Из разговора следовало, что медлить они не будут и ещё до отбоя наведаются в барак шестого отряда, где проживал Алик-Зверь…

По интонации Канариса я понял, что он мало верит в достоверность полученной информации. Хотя, похоже, ему это было неприятно. Как это так: он Главный оперативник, а такая информация прошла мимо его сотрудников? Кому это понравится?

Кто не знает, спичечный коробок анаши на зоне в то время стоил десять рублей, то есть вся партия тянула примерно на шесть тысяч рублей (довольно приличные деньги по тем временам — машина «Жигули» стоила десять тысяч]. Отрапортовать наверх о захвате такой партии равносильно покупке беспроигрышного лотерейного билета. Очередное звание или в худшем случае солидная премия будут обеспечены.

До отбоя оставалось около часа!.. И я, не привлекая внимания, с трудом сдерживаясь, чтобы не побежать, шёл по коридору административного корпуса, молясь, чтобы кто-нибудь из начальства не задержал меня. Моя мольба, счастливый случай или «масть так легла» в тот вечер, но мне повезло спокойно выйти из здания.

Однако требовалось придумать, как добраться до Алика-Зверя, чтобы не вызвать подозрений «Старшего Кума». Не нужно быть провидцем, чтобы предсказать, что после того, как Канарис не обнаружит анашу в шестом отряде, он начнёт искать, кто мог бы предупредить о предстоящем шмоне.

Если бы дело было только в Канарисе, я бы не стал сильно переживать: не в его интересах пакостить мне. Но зам по режиму, с которым мне не раз приходилось собачиться, не упустит и вцепится, как злобная дворняжка. Так доложит «Хозяину», что и «Старший Кум» не поможет.

Значит, к Алику-Зверю идти нельзя. Что же делать? Как его предупредить? Послать кого-то опасно: таких зэков, кому бы я мог довериться, не было, сам мог под-виснуть. Нет, только сам и с глазу на глаз. А почему бы не зайти «в гости» к завхозу шестого отряда, к коллеге, как говорится, «на огонёк»? Лёшка Корнеенко был родом с Украины. Получил «десятку» за «управление транспортом в нетрезвом состоянии, повлекшее за собой смерть пешехода».

Это был спокойный, рассудительный увалень, который ни во что не лез, со всеми был ровен, начальство старательно обходил стороной. Наверное, потому и был единственным завхозом, продержавшимся на этой должности более трёх лет. Самым большим сроком на этой должности считался год.

Меня с ним ничего не связывало, но мы всегда здоровались за руку. При мне на всякий случай всегда имелась «заварка», и я не спеша направился в сторону шестого отряда, надеясь, что там что-нибудь придумается. Ломать голову не пришлось — когда я вошёл в каптёрку завхоза, там кроме самого Лёши сидел и Алик-Зверь.

— Привет, Алик, привет, Лёша! — поздоровался я и спросил: — Не помешал?

Корнеенко вопросительно взглянул на Алика-Зверя, и я успел подать знак Алику, что пришёл именно к нему.

— Нет, не помешал, — ответил он. — Послушай, Режиссёр, ты что, действительно в кино работал?

— Приходилось, — кивнул я, потом достал «заварку» и протянул завхозу: — Лёш, замути — за чифирем и душа раскрывается…

— Да у меня «индюха» есть.

— Так и это «индюха», вышак (то есть высший сорт].

— Отлично, у меня первый, смешаем, — невозмутимо проговорил Корнеенко. — Пойду бадейку сполосну… — Он взял литровую стеклянную банку и вышел.

— Времени мало, скажу главное! — торопливым шёпотом начал я. — Менты узнали про анашу, вот-вот явятся со шмоном!

— Понятно! — Алик-Зверь наморщил лоб, но ничего в голову не приходило.

Вернулся встревоженный Корнеенко.

— Менты к нам, толпою! — Он поставил банку с водой на стол.

Мы с Аликом переглянулись, я чуть заметно кивнул и спокойно включил кипятильник. Бывают экстремальные ситуации, когда понимание приходит моментально.

— Иди встречай гостей! — весело сказал Алик завхозу.

Догадался Лёша о чём-либо или в силу своего невозмутимого характера не захотел встревать и потому без слов вышел.

— Где анаша? — спросил я.

— Здесь!

— Давай сюда! — Я скинул телогрейку.

Алик открыл свой шкафчик и вытащил внушительный пакет. Он оказался больше, чем я думал, но отступать было некуда. Я снял с себя и куртку. Потом бросил пакет с анашой на пол, потоптал его, чтобы сделать потоньше. На всё это ушло не более минуты. Затем приложил пакет к животу, под рубашку, и затянулся ремнём, старательно втягивая живот в себя. Всё бы хорошо, но в районе груди пакет ощутимо топорщился.

— Ремень есть? — спросил я.

Алик выдернул из брюк свой ремень и помог затянуть на груди. Когда я напялил куртку и застегнулся на все пуговицы, Алик критически осмотрел меня.

— Может, телогрейку наденешь? — спросил он.

— Менты сразу рюхнутся: зашёл в гости чифирнуть, а сижу в телаге, подозрительно…

— Как знаешь, — вздохнул он. — Может, стоит мне слинять отсюда? — спросил он.

— Только не сразу в секцию, в туалет иди!

Он быстро вышел, и в тот же миг мощный кипятильник сделал своё дело — вода закипела. Я выключил его, вытащил из банки, засыпал заварку и прикрыл крышкой. Увидев на столе журнал «Огонек», принялся его листать. Сердце было готово выскочить из груди, а в висках стучали маленькие молоточки. Я не различал, что писали в журнале, мысленно просил Бога о двух вещах: «Господи, пусть менты не увидят Алика, выходящего из каптёрки завхоза! И пусть менты не шмонают меня!»

Я повторял и повторял это заклинание до тех пор, пока в каптёрку не вошёл Корнеенко в сопровождении «Старшего Кума» и зама по режиму.

— А ты что здесь делаешь, Доценко? — подозрительно спросил зам по режиму.

— Зашёл к дружбану «чайковского» попить. Нельзя, что ли? — ответил я, нагловато глядя в глаза «Старшего Кума».

— Чаёк придётся перенести на другой раз, — ответил Канарис. — Идите к себе в отряд.

— Как скажете, вы Начальник! — без намека на иронию проговорил я и потянулся к телогрейке: пакет предательски захрустел.

Лоб мгновенно покрылся испариной — казалось, хруст был таким громким, что его невозможно было не услышать.

Заметив моё состояние, зам по режиму спросил:

— Что это с тобой, Доценко?

— Знобит немного, — как можно спокойнее ответил я с облегчением — кажется, хруста никто не услышал.

— Вы что, простужены? — участливо поинтересовался Канарис.

— Есть немного.

— Тогда в санчасть!

— Ничего, чайку попью и спать, пройдёт!

— Надеюсь.

Застегнув телогрейку, я медленно вышел и только за дверью перевёл дух и заметил, что от постоянного втягивания живот даже заболел. Но это показалось таким пустяком, что я довольно усмехнулся. Кажется, я, отвечая на вопрос зама по режиму, точно сыграл на их противостоянии с Канарисом. Теперь пришла уверенность, что заму по режиму ещё не раз отрыгнется его прокол. И более всего не позавидовал стукачу, сообщившему «ложную» информацию…

Попросив своего шныря проконтролировать, когда менты угомонятся, я закрылся в каптёрке и прилёг на свою кровать, чтобы успокоить взбунтовавшиеся нервы. Только оставшись один, я понял, какой опасности подвергался. Найди менты у меня анашу, и моё положение на зоне круто изменилось бы, не помог бы даже и Канарис. Да и братва, потерявшая столько анаши, вряд ли бы простила. Почему-то тогда мне не пришло в голову снять с себя опасный груз и запрятать куда подальше. Вероятнее всего, сейчас я бы так и поступил, но тогда… То ли стресс, то ли организм просто требовал передышки — я просто провалился в глубокий сон без сновидений…

Глава 21

Реабилитация

Исповедь себе устроил

Перед собой, как пред попом,

Как перед смертью, перед боем,

Как у любимой под окном.

Я не читал себе молитвы,

Церковных гимнов я не пел.

И, как один на поле битвы,

Свою дорогу оглядел…

Проснулся от громкого стука в дверь.

«Менты?!» — подумал я с ужасом, ругая себя за то, что не избавился от пакета.

Но предпринимать что-либо было поздно. Будь что будет!

Открыл дверь, готовый ко всему, и увидел взволнованные глаза шныря.

— Я уж думал, дверь взламывать придётся, — сказал он.

— Почему?

— Минут двадцать тарабаню, а ты не открываешь…

— Где интересовался? — насторожился я.

— На вахте столкнулись…

— А ты что?

— Сказал, что спать лёг.

— Чем закончилось в шестом отряде?

— «Голый васер, босый буй!» — усмехнулся тот. — Зам по режиму матюгался на чём свет стоит…

— А Канарис?

— А что Канарис? Успокаивал режимника, мол, со всяким может случиться… А ты куда? — спросил он, увидев, что я надеваю телогрейку.

— В библиотеку, — несмотря на внутреннее облегчение, раздражённо буркнул я и вышел.

«В библиотеку» означало на «четвёрке» — «отстань, не до тебя»… Меня всё ещё тяготил опасный груз, прикрученный к телу, хотелось как можно быстрее от него избавиться. Конечно же я направился к Алику-Зверю. «Локальщик» (зэк, дежуривший при входе в локальный участок, как правило, человек зама по режиму, и потому с ним старались не ссориться — он мог залупиться и не открыть калитку, а мог и напакостить — стукнуть своему шефу о несанкционированном проникновении в отряд], увидев меня, тут же открыл вход и сказал:

— Режиссёр, тебя завхоз ждёт у себя.

— Знаю, — кивнул я, не оставляя шансов для подозрений.

В каптёрке был только Киреенко.

— Здорово, дружбан! — весело приветствовал я.

— Давно не виделись, — дружелюбно усмехнулся он. — Чифирить будешь?

— Всякое дело нужно доводить до конца, — в тон ему ответил я, намекая, что не удалось чифирнуть из-за ментовского расхода. — Чего нужно было ментам?

— Искали чего-то. — Завхоз как-то странно посмотрел мне в глаза, словно удивляясь, что я не знаю ответа.

— Не нашли?

— Как можно найти то, чего нет! — Он вдруг заразительно рассмеялся. — Ладно, пока вода закипает, позову третьего.

Киреенко вышел.

На всякий случай, заперев дверь (хотя и шёл первый час ночи, мало ли по какой надобности мог кто-нибудь заглянуть), быстро скинул телогрейку, расстегнул пиджак, снял верхний ремень, ослабил нижний. Я запомнил шкафчик, из которого Алик-Зверь доставал анашу, сунул в него опасный пакет, прикрыл лежащими там вещами, аккуратно затворил дверку. После чего застегнул пиджак, вернул задвижку на входных дверях на место и сел рассматривать тот же самый «Огонек». Только открыл первую страницу, как вернулся Киреенко в сопровождении Алика-Зверя и Дробышева, угрюмого парня, которого никто не видел улыбающимся. Он работал мастером в механическом цехе.

Когда я впервые увидел его на «четвёрке», показалось, что он мне откуда-то знаком:

— Привет, Алик! — поздоровался я. — Не разбудили?

— Нет, мы с Фёдором за жизнь тёрли. Знакомы? — кивнул он на Дробышева.

— Чисто визуально, — ответил я и представился: — Виктор.

— Фёдор. — Он вдруг улыбнулся.

— Вай, наш Фёдор улыбку сварганил! — удивлённо воскликнул Алик-Зверь. — К чему бы это?

— Неужели не вспомнил меня, Режиссёр? — спросил Дробышев, крепко отвечая на рукопожатие.

— Глаза помню, но где встречались… — Я пожал плечами.

— К вам в «хату» пришёл этап, а вы веселились чему-то, — попытался напомнить Дробышев.

— И с вами пришёл Лёва-Жид, — закончил я за него.

— Вспомнил! — обрадовался мастер. — В тот вечер пообщаться не удалось, вы с Лёвой-Жидом ударились в воспоминания, а на следующий день меня выдернули на этап…

— Режиссёр, что же ты не сказал, что кентуешься с Лёвой-Жидом? — перебил Алик-Зверь. — По одному сроку мы с ним подельниками были…

— Да не мог я трезвонить о своих знакомствах, неужели непонятно? — ответил я. — Мало ли кого мог бы назвать… Когда люди говорят обо мне, другое дело. Кстати, благодарю за ремень, Алик. — Я протянул ремень и чуть заметно указал глазами на его шкафчик.

— Оставь себе, Режиссёр, пусть будет память обо мне.

Не могу не заметить, что это был не простой ремень — из крокодиловой кожи, украшенный многочисленными металлическими штучками, а пряжка изображала ковбойскую шляпу, скреплявшую концы ремня ковбойским кольтом на цепочке. В общем, это был дорогой ремень, который, к моему огромному огорчению, отшмонал зам по режиму незадолго до моего освобождения. Правда, не в моих вещах, а у одной сволочи, скрысятничавшей ремень у меня.

— Неожиданный подарок, — растерялся я. — Даже и не знаю…

— Бери-бери, Режиссёр, — подмигнул Алик-Зверь. — Это самое малое, чем мне хотелось бы отблагодарить тебя… — Он встал, подошёл к своему шкафчику, открыл дверку.

Мне показалось, что Алик-Зверь захотел проверить, на месте ли ценный груз. Сумел проверить или нет, не знаю, но он достал полиэтиленовый пакет с шоколадными конфетами «Мишка на Севере».

— Давайте чифирить, земляки, остывший чифирь в горло не полезет. — Алик-Зверь высыпал «мишек» на стол…

После часового «чаепития» и базара воспоминаний Алик-Зверь вышел меня проводить.

— Большое дело ты сделал для братвы, — сказал он. — Знаю, чем рисковал, Режиссёр, а потому тебе, по всем понятиям, полагается доляна. — Он полез в карман.

— О чём ты, Алик? — недовольно спросил я и задержал его руку, не давая вытащить ее из кармана: был уверен, что он хочет отстегнуть какую-то сумму или предложить пласт анаши. — Даже и не вздумай, я поступил так, как считал нужным, не рассчитывая на овеществленную благодарность.

— Твоё право, — как-то слишком быстро согласился Алик-Зверь.

В тот миг подумалось: он ожидал от меня именно такой реакции. Позднее выяснилось, что тогда с «общаком» был напряг: большая часть денег ушла на оплату партии анаши, а потому мой отказ пришёлся как нельзя кстати.

Незадолго до выхода на свободу я очень сильно заболел, срочно понадобилось дорогое и весьма редкое лекарство. Нужно отдать должное Алику-Зверю, который не забыл добро. Он оплатил доставку лекарства, благодаря которому я вышел из колонии здоровым человеком.

Но до окончания срока, отмеренного приговором Суда, оставалось ещё более полутора лет! Откуда мне было знать, что бывший водитель «Хозяина», расконвоированный Санёк, не выговаривающий букву «р» и некие другие, выполнил обещание: послание, адресованное моему литературному наставнику, мэтру российской литературы Борису Львовичу Васильеву, доставил в Москву.

К тому времени Борис Львович был избран народным депутатом Верховного Совета СССР, и по его депутатскому запросу меня реабилитировали вчистую: один год и девять дней я оставил «Хозяину».

Ничего существенного за те полгода, которые минули после случая с анашой, не произошло, если не считать опасного наезда со стороны зама по режиму. Каким-то образом он узнал, а может быть, догадался, кто был виновником его прокола с анашой, и затаил намерение отомстить мне. Идти на открытую конфронтацию с Канарисом зам по режиму не рискнул, а потому занял выжидательную позицию.

И подходящий момент настал. Как-то «Старший Кум» уехал на несколько дней в командировку. Случилось так, что «Хозяин» ещё не вернулся из отпуска и исполняющим обязанности Начальника колонии назначили зама по режиму.

Я уже упоминал о трагическом случае, когда ему покалечили шею. До этого, как говорили зэки-старожилы, майор был тихим, незлобивым и даже добрым человеком, но вместе с искривлённой шеей у него искривился и характер. Он превратился в нетерпимого, крикливого, чванливого и очень мстительного мужлана. Не дай бог попасть к нему в немилость! Имея ограниченные возможности по сравнению с теми, какими обладает Начальник зоны и даже заместитель по оперативной работе, то есть «Старший Кум», он мстил мелко, но постоянно и без устали. Не одного осуждённого он довёл до раскрутки.

Как вы думаете, долго ли может выдержать человек, если к нему постоянно придираются? А каждая придирка зама по режиму заканчивалась по обыкновению тремя — пятью сутками ШИЗО. По сравнению с тем количеством суток, что получил я, это, конечно же, пустяки. Но если водворение в ШИЗО совпадает со свиданием или с посылкой из дому? Свидание, посылка, бандероль почему-то расцениваются администрацией как поощрение, и осуждённый, попавший в ШИЗО, как бы становится нарушителем правил содержания, а значит, автоматически лишается любых поощрений.

Именно на это майор и рассчитывал. Затаит на кого-нибудь злобу и дожидается момента, чтобы ударить побольнее. И хорошо бы, успокаивался после содеянного, так нет, с маниакальной настырностью повторял нечто подобное не раз и не два. Терпит человек, терпит, а потом пускается во все тяжкие.

Один зэк чуть ли не два года добивался свидания со своей молодой женой (его забрали в ночь после свадьбы — раскололся его подельник и сдал следаку), и каждый раз, когда подходила дата длительного свидания, зам по режиму находил причину окунуть бедного парня в ШИЗО.

Я мельком видел его жену на вахте. Симпатичная такая блондиночка, совсем молоденькая и вся в слезах: за день до её приезда зам по режиму вновь определил мужа на «сутки». Ей бы к «Хозяину» пойти — никто не надоумил, а ДПНК в тот день был как раз зам по режиму. Он-то и объявил бедной девушке, что её муж лишён свидания. Она уехала, а кто-то рассказал бедолаге о её разговоре с замом по режиму. Тот вышел из ШИЗО, разыскал своего истязателя, заехал ему кулаком в физиономию и сломал нос.

Его в ПКТ на шесть месяцев, потом Суд, который оказался на удивление дотошным: разобрались и ограничились лишь теми шестью месяцами, которые он отсидел в ПКТ, но отправили на другую зону.

Так вот, стоило заму по режиму остаться за «Хозяина», как уже на следующий день он вызвал меня и объявил, что переводит меня на пилораму.

— Отдохнул завхозом, достаточно, теперь руками повкалывай! — добавил майор.

— Не угадали, гражданин Начальник, я медициной освобождён от тяжелого физического труда, — спокойно проговорил я.

— Сегодня освобождён — завтра нет!

— Послушайте, гражданин Начальник, вам это нужно?

— О чём ты?

— Меня гнобить… Вы же знаете, что со мною такие вещи не проходят, вы же наверняка читали мою сопроводиловку из предыдущей зоны…

— Ты что, вздумал угрожать мне?

— Что вы, гражданин Начальник, я ж не тот молодожён, который нос вам сломал, я человек интеллигентный, мне и слов хватает, чтобы доказать человеку, что он не прав.

— Да я таких, как ты… — Он повысил голос.

— С таким, как я, вы встречаетесь впервые, гражданин Начальник, — тихо произнёс я, глядя ему в глаза. — И кричать на меня не надо.

— Отказываешься от работы?

Этим вопросом майор пытался подловить меня: отказ от работы — серьёзное правонарушение «за колючкой», которое карается пятнадцатью сутками ШИЗО.

— Я НЕ отказываюсь от работы, я отказываюсь от тяжёлой работы, согласно медицинскому заключению, — тщательно выговаривая каждое слово, пояснил я.

Но майор уже ничего не хотел слушать — он упивался своей властью. Он КАЙФОВАЛ от этого ощущения, как наркоман от хорошей дозы. Зам по режиму относился к той категории «тихих» людишек, которые при определённом стечении обстоятельств становятся самыми изощрёнными маньяками-садистами, истязающими своих жертв ради собственного удовольствия.

— За отказ от работы наказываю вас пятнадцатью сутками ШИЗО, — с садистской улыбкой проговорил он и добавил: — Так что теперь вам ещё год не видать досрочного освобождения.

По существующему положению осуждённый по тяжёлой статье (к каковой относилась и та, по которой чалился я), отбывший две трети срока, мог рассчитывать на условно досрочное освобождение. При условии «хорошего поведения в местах отбывания срока наказания». Если имеется нарушение, то оно может быть либо снято «Хозяином» колонии, либо осуждённому нужно отсидеть ещё один год без нарушений.

— Так вот чего вы добиваетесь, гражданин Начальник. — Я рассмеялся ему в лицо. — Да ваша ментовская подачка мне поперёк горла бы встала… — Меня уже «понесло». — Так что я с большим удовольствием отправлюсь в ШИЗО и дождусь момента, когда вы ещё пожалеете о столь неразумном шаге!

— На вахту! — Он так разозлился, что, выкрикивая, пустил «петуха», отчего ещё больше взвился: — Вон! На вахту! Я сгною тебя в ШИЗО!

— «Попытка не пытка, товарищ Берия!» — сказал я с акцентом Великого кормчего и вышел из кабинета, не давая майору поупражняться в своих угрозах, которые были слышны даже на первом этаже.

На вахте дежурным ДПНК по зоне был Замполит…

Увидев меня, спросил:

— Чем вы, Доценко, довели майора, что он даже разговаривать не захотел со мной, когда я попытался вступиться за вас? Вы что, действительно отказались от работы?

— Даже и не знаю, гражданин Начальник, — пожал я плечами. — Я отказался от ТЯЖЁЛОЙ работы…

— С каких пор работа завхоза стала тяжёлой?

— С тех пор, когда завхоза заставляют вкалывать на пилораме.

— Теперь понятно, — вздохнул Замполит. — Придётся потерпеть, пока полковник не вернётся… Я, к сожалению, здесь бессилен, — виновато пояснил он.

— Не переживайте, гражданин Замполит, всё будет нормально, — подбодрил я и попросил: — Если нетрудно, посадите меня во вторую камеру…

Во второй камере, как правило, сидели «шерстяные» и «отрицалово», потому Замполит удивлённо вскинул глаза.

— Во вторую? — Вероятно, подумал, что ослышался.

— Всё верно, во вторую, — повторил я и добавил: — Так надо!..

Дело в том, что по пути на вахту я заглянул к Алику-Зверю и сообщил о полученной «пятнашке».

— Жаль, что Бык не завалил тогда эту мразь… — чертыхнулся он. — Постарайся попасть во вторую камеру, и всё будет ништяк. Если не удастся, придумаю что-нибудь. Ничего не даю с собой: смена сейчас там говняная… сменится — закину грев через шныря…

— А кто там сидит?

— Пашка-Стилет, правильный пацан…

— Ну, смотрите… — пожал плечами Замполит. — Пошли…

Видимо Алик-Зверь, пока мы разговаривали с Замполитом, успел цынкануть обо мне в ШИЗО — не успел я войти во вторую камеру, как седоватый зэк лет пятидесяти дружелюбно сказал:

— Со свиданьицем, Режиссёр, проходи, садись, — указал он на место рядом с собой. — Меня обзывают Пашка-Стилет…

«Ничего себе пацан!» — усмехнулся я.

Кроме него в камере находились ещё двое. Один — молодой паренёк из Белоруссии, который откликался на погоняло «Кот». Я его часто видел рядом с Аликом-Зверем. Второй — Василий, лет тридцати пяти, недавно пришедший этапом и принёсший с собой двенадцать лет за убийство.

— Пашка-Стилет? — переспросил я.

— Или Пашка-Художник…

— Почти коллеги, — подхватил я.

— Я рисую стилетом, — пояснил он. — А ты? — Павел дружески подмигнул.

— Я вообще рисовать не умею, — в тон ему ответил я.

— И хорошо, — кивнул он, и я не понял: хорошо, что не умею рисовать, или хорошо, что не умею рисовать стилетом? — Курить будешь? — спокойно спросил он.

Алик-Зверь знал, о чём говорил: во второй раз я находился в ШИЗО с удовольствием и в относительном комфорте. Да, спали мы на голом полу, подкладывая тапочки под голову, но в остальном было не хуже, если не лучше, чем в зоне. Трижды в день нам закидывали мясо в камеру, чифирили до тошноты, сигарет кури — не хочу. Поначалу они с удовольствием слушали мои киношные истории, но потом, получив в моём лице благодарного слушателя, стали рассказывать истории из своей жизни. Позднее некоторые из них вошли в мои книги.

Не буду утомлять вас этими историями, вкратце расскажу лишь одну, которую услышал от Василия.

«Из своих тридцати пяти лет Василий отсидел двадцать, начав окунаться „за колючку" ещё по „малолетке". Как ни странно, но Василий оказался из семьи интеллигентов. Отец — инженер, мать — зубной врач. Далее как обычно: единственный ребёнок, к тому же поздний, в котором родители души не чаяли и баловали без удержу, Василий ни в чём не знал отказа. Всё рухнуло в тот день, когда внезапно умер отец — отказало сердце. После похорон парализовало мать. Не очень большие сбережения быстро растаяли на её лечение, но всё оказалось тщетным — она так и не встала. Окажись рядом заботливый и мудрый взрослый мужчина, и у Василия жизнь могла стать совсем другой.

К сожалению, так случается только в „мыльных" сериалах. „Бесхозного" паренька быстро пригрела улица. Пригрела, потом затянула по самое „не могу"…

Вначале вино в подворотне, потом наркотики, а они дорогие, пришлось воровать, чтобы было на что покупать. Раз повезло, другой, а в третий — арест, тюрьма, Суд, зона… Из этого порочного круга Василию уже никак не удавалось вырваться. Как-то, вернувшись после очередной отсидки, он попытался начать новую жизнь. Но приятель — Костя-Крюк, всё время подставлявший Василия под Суд вместо себя, захотел снова приобщить „безбашенного", по его мнению, парня к грабежу, и Василий сорвался: накопилось столько, что обиды вырвались наружу. Василий принялся его бить и переборщил: Костя-Крюк скончался, не приходя в себя…

Снова арест, тюрьма, Суд, колония…»

Я слушал этого, ещё молодого, но уже уставшего от жизни парня, и мне было искренне его жаль, а потому, как мог, поддержал Василия, попытался внушить, что у него ещё вся жизнь впереди. Нужно просто верить и надеяться на лучшее и вырваться из этого порочного круга.

Не знаю, насколько Василий понял меня, но его взгляд стал более осмысленным, заинтересованным. Мне показалось, что ему снова захотелось жить!

На моей душе стало так легко, как бывает легко, когда тебе удаётся закончить какую-то трудную, но очень важную работу…

К сожалению, идиллия в ШИЗО продолжалась дня три-четыре: вернулся Канарис, и в тот же день, как я узнал потом, Замполит рассказал ему о том, что устроил зам по режиму. Шнырь штаба рассказывал, что «Старший Кум» так кричал на него, что «режимник» выскочил из его кабинета словно ошпаренный и несколько дней не появлялся в зоне.

В тот же день Канарис лично встречал меня при выходе из ШИЗО.

— Надеюсь, вы, Доценко, не думаете, что это я подстроил? — спросил «Старший Кум».

— Ни в коей мере… В какой отряд мне идти?

— В свой! Никто, даже полковник, не уволит вас с должности завхоза без моего ведома!

— А зам по режиму?

— О вас он уже позабыл, — заверил Канарис.

Вполне допускаю, что он искренне верил в то, что говорил. Но мне кажется, что майор был из той породы людей, которые никогда ничего не забывают и при первой же возможности не упустят случая отомстить. Поэтому я был очень внимательным и старался ни на минуту не расслабляться.

Однообразно потянулось время, ничего интересного, к счастью, более не произошло, а потому перенесёмся в тот, самый знаменательный для меня день, когда я был приглашён самим «Хозяином»…

Обычно такой неожиданный вызов ничего хорошего не предвещал, а потому я настроился на самое худшее: от перевода на другую работу до водворения в ШИЗО. Но, войдя в его кабинет, к своему изумлению, увидел смущённо улыбающееся, я бы сказал, даже виноватое лицо полковника, который встал и взял в руки какой-то листок.

— Товарищ Доценко, — торжественно произнёс он.

«Господи, что происходит? — встревожился я не на шутку. — „Хозяин" назвал меня товарищем, почему? Это что, очередной подвох?»

Даже в самых дерзких мечтах мне не могло прийти в голову, что с этого момента мой статус изменился: из «гражданина» я превратился в «товарища»]

— «Верховный суд СССР, рассмотрев обращение народного депутата Верховного Совета СССР Васильева Бориса Львовича, — продолжал зачитывать полковник, — пересмотрел ваше дело и вынес решение о полной вашей реабилитации, которое вступает в силу с момента ознакомления вас с этим решением…» Поздравляю вас, товарищ Доценко! — Полковник вышел из-за стола и крепко потряс мою безвольную руку.

Показалось, что со мною проводят какой-то садистский эксперимент, но никак не мог понять для чего.

— Это что, очередная шутка? — настороженно спросил я.

— Ничего подобного, товарищ Доценко. — Полковник улыбнулся вполне жалкой улыбкой. — Вот, можете взглянуть. — Он протянул документ Верховного суда СССР.

Медленно прочитав текст, я не запомнил его — голова готова была лопнуть от такой нежданной радости, а потому нет никакой гарантии, что удалось точно воспроизвести выше написанный текст. Сохранена главная мысль — я РЕАБИЛИТИРОВАН!

Я — СВОБОДЕН!!! Наконец-то разобрались и поняли, что я — НЕВИНОВЕН!

Господи, какое счастье! Я, просидевший пять лет без девяти дней в заключении, подвергавшийся избиениям во время следствия и стольким унижениям в местах лишения свободы, готов был всё простить и смиренно благодарить родное Правосудие, страну родную за то, что меня наконец-то реабилитировали, то есть признали НЕВИНОВНЫМ…

«Господи! Какая рабская психология! Сколько же должно пройти времени, чтобы русский человек избавился от неё?..»

Позднее, когда оказался в Москве, я встретился с помощником Бориса Васильева, и мы с ним попытались пробить мне компенсацию за невинно отсиженные годы. Добрались даже до Заместителя Председателя Верховного суда СССР, отвечающего за реабилитированных граждан. Он оказался добрым уставшим седым человеком, который, прочитав моё обращение, предложил пройти в соседнюю комнату. Помещение походило скорее на залу, чем на комнату. Вдоль стен до самого потолка — стеллажи, плотно забитые папками.

— Здесь находится более двадцати пяти тысяч дел реабилитированных советских граждан, и каждый час поступают и поступают всё новые и новые дела. В день мы рассматриваем десять — пятнадцать дел, да и государственная казна не резиновая. Когда-нибудь, возможно, дойдёт и до вас очередь…

— Но… — попытался возразить помощник депутата, однако я его прервал.

— Я всё понял, пойдёмте отсюда, — сказал я и, не оглядываясь, направился к выходу.

В тот миг подумалось, что среди этих десятков тысяч дел наверняка найдутся те, кому компенсация намного нужнее, чем мне. Тогда у меня самого не было ни прописки, ни угла, да и жить практически было не на что, но…

Послесловие

Выйду на волю — одёрну плечами,

Гордо расправлю усталую грудь,

Лагерь окину пустыми глазами,

Чуть усмехнусь и тронусь я в путь…

Буду бродить по московским просторам

И потихоньку начну забывать,

Что лагерь окутан колючим забором,

Где приходилось так много страдать…

На свободе я оказался с весьма «солидным капиталом»: за пять лет без девяти дней заработал язву желудка и наличность — пятьдесят четыре рубля восемьдесят шесть копеек. В небольшом бауле, сшитом из серой матрасовки, находилось «синее полушерстяное одеяло», переданное мамой во время суда. Напоминаю, что это одеяло было не только описано в романе «Срок для Бешеного», но именно в таком, же выходил из «столыпинского вагона» Савелий Говорков — Герой фильма «По прозвищу „Зверь"»…

Самым удивительным и страшным оказалось то, что я практически точно предсказал собственную тюремную судьбу, и даже те работы, на которых трудился Герой моей книги в колонии, не миновали и меня…

Кроме памятного одеяла в бауле были домашние тапочки, отделанные мехом, подарок «Вора в законе» Бесика, самодельный мундштук, инкрустированный серебром, подарок другого «Вора в законе» — Алика-Зверя, и несколько зоновских сувенирных поделок — подарки друзей к моему освобождению.

Помня многочисленные рассказы бывалых зэков, я знал, что первая опасность, подстерегающая освобождающегося, — случайно ввязаться в нечто такое, к чему могут прицепиться менты. Чаще всего это бывает в дороге, то есть в вагоне. Вторая — остаться бездомным, то есть нельзя тянуть с поиском места проживания. Важно как можно скорее прописаться, на «воровском жаргоне» — «проколоться».

Но для прописки нужно иметь площадь, которую отобрали по существующему положению через полгода после Суда. На голове — короткая стрижка, прописки нет, жить негде. Любой мент, взглянув на меня, сразу интересуется документами. Попробуй втолкуй обычному менту, что ты не верблюд. И первым делом я отправился в Исполком того района, где числился до Суда, в отдел учёта и распределения жилой площади.

Попал к молодой симпатичной девушке по имени Анна. По документам она сразу поняла допущенную в отношении меня несправедливость и, с заботливой жалостью заполнив необходимые бланки, попросила написать заявление о предоставлении мне комнаты.

Потом поинтересовалась:

— Вы можете оставить координаты, по которым я буду сообщать о движении вашего вопроса?

— Пока нет… — ответил я, не зная, кто меня приютит. — Если можно, я сам наведаюсь к вам.

— Хорошо, приходите через пару недель…

Мама сообщила мне адрес дальних родственников, проживавших в Подмосковье, поехал к ним. Хотя и отнеслись они ко мне терпимо, но ощущать себя нахлебником было неприятно. Деньги, присланные мамой, заканчивались, а для устройства на работу нужна была прописка. Случайно встретил Леонида Филатова, с которым подружился ещё на фильме «Экипаж». Узнав о моих бедах и мытарствах, немедленно пригласил меня пожить у себя. В то время его родители были в отъезде. Две недели прожил в обществе доброго, отзывчивого и очень интеллигентного Леонида и его очаровательной жены Ниночки. Но прекрасное не бывает бесконечным — вернулись его родители.

Несколько месяцев вёл жизнь настоящего бомжа. Где только не ночевал в то время: в таксомоторных парках, на скамейках скверов, на чердаках и в подвалах…

Как-то в очередной раз появился в отделе учёта и распределения жилплощади у инспектора Анечки. Приближалась осень, становилось всё холоднее.

Заметив мой довольно помятый вид — при всём желании привести одежду в порядок было негде, — Анечка прямо спросила:

— Виктор, вы давно ночевали в нормальной кровати?

И я не выдержал: вывалил всё, что накопилось на душе.

— Вот что, Виктор, — неожиданно говорит Аня, — моя комната сейчас пустует — живу у знакомых, и если вас устроит комната в коммунальной квартире, приходите к пяти часам, и я вас отведу туда, согласны? Естественно, денег с вас брать не буду.

Разве я мог отказаться?..

Вскоре мы сблизились настолько, что у нас родился сын — Серёжа, которого я очень люблю. Но жизнь — сложная штука, а мой характер не всякая женщина может вытерпеть. Поняв, что нам, если хотим остаться добрыми друзьями, лучше жить врозь, мы с Анечкой расстались, и сейчас не только я, но и моя жена Наташа и моя дочка Юленька хорошо общаемся с Аней, а Серёжа настолько сдружился с сестрёнкой, что они стараются как можно чаще встречаться.

Почему-то, когда я говорю о моей дочке Юленьке, которая сейчас, когда я подготавливаю эту книгу для переиздания, уже учится на третьем курсе международного университета, на отделении компьютерного дизайна.

Так вот, когда я начинаю говорить о ней, я всё время вспоминаю её в трёхлетием возрасте, когда она, задумчиво гуляя зимой по только что выпавшему снегу, неожиданно останавливается перед своей нянечкой и, раскинув руки в стороны, на полном серьёзе в отчаянии произносит: «Ну, не могу же я замуж за крота выходить!..» Вот такая у меня растёт Дюймовочка!..

Забегая много вперёд, рассказываю, что Сергей пошёл по стопам жизни своего отца: несколько картин отработал с режиссёром Бондарчуком, а сейчас решил создать самостоятельную киностудию!.. Кстати, мои книги Серёжа начал читать с шести лет!.. Возможно, именно мои книги и воспитали в нём любовь и к книгам и к кинематографу…

А сейчас, когда я подготавливаю эту книгу для переиздания в «РИПОЛ классик», мы живём уже впятером!!! За эти годы наше семейство увеличилось ещё на двух сыновей: сначала, 20.04.2004, родился Савелий, которого я назвал в честь моего Героя. А потом, 04.08.2007, родился Миша! И теперь у меня пять сыновей и две дочки!!!

Однако продолжим повествование…

Свой пятидесятипятилетний юбилей я праздновал вместе с новым командующим ВДВ — генерал-полковником Георгием Ивановичем Шпаком, который отмечал знаменательное событие: Правительство Москвы во главе с Юрием Михайловичем Лужковым взяло под своё покровительство одну из дивизий ВДВ…

К генералу Шпаку я стал испытывать уважение задолго до личного знакомства с ним, когда я узнал, что его сын погиб в Чечне, выполняя свой воинский долг. Потом мы как-то встретились с генералом за «рюмкой чая», я задал Георгию Ивановичу вопрос, за который мне до сих пор стыдно:

— Георгий Иванович, почему вы не «отмазали» своего сына от службы в Чечне?

Генерал странно посмотрел на меня и серьёзно сказал:

— Если бы я «отмазал», как вы говорите, своего сына от участия в боях, то с каким сердцем я посылал бы туда сыновей других отцов и матерей?..

У меня пропала охота развивать больную тему, и я провозгласил «третий тост». Мы встали, не чокаясь, опрокинули по пятьдесят граммов водки, помолчали немного, а потом генерал вдруг спросил:

— Скажи, Виктор Николаевич, а твой Савелий Говорков смог бы отмазать от армии своего сына? — Заметив моё явное смущение, добавил с грустной улыбкой: — Вот то-то и оно…

После его вопроса и обычной, но очень много значащей в этом разговоре фразы я не без гордости осознал, что и боевой генерал, возглавляющий одну из самых элитных частей российской армии, не только читает книги о моём Савелии Говоркове, но иногда и примеряет его характер на себя. Я был не только горд за своего Героя, но и по-детски счастлив. И конечно же с особой благодарностью принял от него в подарок боевой нож, разработанный специально для ВДВ и пока ещё существующий только в нескольких опытных образцах.

На моём Юбилее должен был присутствовать Юрий Михайлович Лужков, но какие-то обстоятельства ему помешали, а мне очень хотелось с ним пообщаться. И более всего потому, что во время последней нашей встречи на презентации его книги «Мы дети твои, Москва» (которую он мне так и не успел подписать — его отвлёк от меня Виктор Степанович Черномырдин] я обещал Юрию Михайловичу постоянно дарить свои новые книги. И уже скопилось несколько книг, которые никак не удавалось ему вручить — не представлялся случай.

Вообще у меня с Юрием Михайловичем очень много всяких странных случаев и непонятных совпадений. Во-первых, в наших датах рождения одинаковые цифры: он родился 21 сентября. Здесь должен заметить, что это число я шутливо обыграл во время нашей встречи, сказав, что «поднатужился» и выпустил в честь его юбилея 21 книгу, а я — 12 апреля, во-вторых, в 2001 году у меня пятидесятипятилетний юбилей, у Юрия Михайловича тоже юбилей, но шестидесятипятилетний. Это о некоторых совпадениях, а теперь о странностях.

На своё пятидесятилетие, которое отмечалось в ресторане «Репортёр», что рядом с храмом Христа Спасителя, я послал Юрию Михайловичу приглашение и вскоре получил ответ, что он получил приглашение и, скорее всего, будет. Но помешала какая-то незапланированная встреча с Президентом, и вместо Мэра на юбилей пришёл его помощник по культуре.

В прошлом году, примерно семнадцатого сентября, позвонил помощник Юрия Михайловича и, поинтересовавшись, буду ли я двадцать первого сентября в Москве, сказал, что его шеф приглашает меня на свой день рождения и приглашение на два лица будет выслано дополнительно.

Не скрою, мне было приятно такое внимание со стороны уважаемого человека, и я, естественно, бросился искать подарок. На поиски ушло несколько дней, но они увенчались успехом. Как же я был удивлён, когда пригласительного билета я так и не получил. Понимая, что в такой огромной бюрократической машине, какой является московская Мэрия, вполне мог произойти сбой, я нисколько не огорчился и конечно же послал Юрию Михайловичу приглашение на свой пятидесятипятилетний юбилей, но и на этот раз Мэр не пришёл.

Мне стало интересно выяснить, знал и не пришёл, или знал и не смог прийти, или не знал, потому и не пришёл, да ещё и новые книги скопились, которых у него не было. Мои попытки дозвониться до Юрия Михайловича через его помощников ни к чему не привели. Уверен, что они даже не докладывали ему о моих звонках. И тут я вспомнил, кто может мне помочь встретиться с московским Мэром — Анатолий Тихонович Васьков, с которым мы дружим уже более десяти лет.

В книге о своей жизни я рассказывал об этом уникальном в своём роде человеке — при всех властях он был востребован. В советские времена был Секретарем парткома Моссовета, Первым помощником члена Политбюро Дзасохова. При Горбачёве был в администрации Президента, при Ельцине — советником по международным связям. А сейчас он член Совета Федерации от Тульской области.

Почему-то я был уверен, что он, в своё время познакомивший меня с Павлом Грачёвым, тогда ещё заместителем Командующего ВДВ, сможет мне помочь. Обратился к нему, заверив, что никаких просьб к Юрию Михайловичу у меня нет, просто хочу вручить ему свои последние книги и сфотографироваться для новой книги.

«Нет проблем!» — отвечает Анатолий Тихонович.

Не прошло и трёх дней, как мне звонит один из помощников Мэра Москвы и говорит, что Юрий Михайлович примет меня девятого августа в шестнадцать тридцать, то есть через день после нашего разговора с Васьковым. Поинтересовался, сколько времени отведено на встречу со мной. Говорит, двадцать минут. Успокаиваюсь: нормально, учитывая, какую ношу Лужков несёт на своих плечах.

Отбирая книги, к стыду своему, понял, что не помню, какую именно книгу я ему вручил в последнюю нашу встречу. Но нашёл единственный выход: подарить своё полное собрание, а к тому времени из типографии как раз пришла двадцать первая книга. Собрал, подписал каждую, естественно, захватил и подарок, приобретённый для Юрия Михайловича к тому дню рождения. Немного подумав, прихватил с собою привезённый из Сингапура безалкогольный бальзам из женьшеня и за десять минут до назначенного времени уже был в приёмной, для того чтобы успеть подписать книги первому помощнику Лужкова — Льву Владимировичу Ульянову, со вниманием откликнувшемуся на мою просьбу, да и другим помощникам Мэра.

Дежурный помощник Мэра в момент моего появления в приёмной заверил, что всё остается в силе и в шестнадцать тридцать я войду в кабинет. Не успел он закончить эту фразу, как появились телевизионщики, и помощник, выйдя от Лужкова, беспомощно развёл руками. Короче говоря, интервью продлилось более двадцати минут, после чего помощник предложил мне войти, но предупредил, что у меня на общение с Мэром осталось только десять минут: в шестнадцать пятьдесят назначен приём какому-то важному учёному из Академии наук.

— Это уж как шеф решит! — не без огорчения ответил я, подхватил портфель, два пакета с книгами и вошёл в огромный кабинет, знакомый мне по первой встрече.

Юрий Михайлович разговаривал с кем-то по телефону и, заметив меня, кивнул на стул напротив, предлагая присесть, но я воспользовался этой паузой и принялся вытаскивать из пакетов свои книги, получились две внушительные стопки. Заметив, как росли эти книжные горки, Юрий Михайлович удивлённо округлил глаза и поспешил закончить телефонный разговор.

Вышел из-за стола, мы дружески обнялись:

— Это мы столько не виделись? — спросил он, кивнув на книги.

— К сожалению. — пожал я плечами.

— Мне стыдно! — сказал Юрий Михайлович и добавил: — Господи, когда же вы успели столько написать?

— В свободное от отдыха время! — пошутил я. — Кстати, на презентации вашей книги вас отвлекли, и вы мне её не подарили.

— Исправим! — заверил Юрий Михайлович, позвонил своему помощнику, и через пару минут тот принёс книгу Лужкова «Мы дети твои, Москва» и небольшой пакет — его же российские «Законы Паркинсона».

Первую он подписал так:

«Виктору Николаевичу ДОЦЕНКО — талантливому писателю, работоспособность которого поражает, ибо она недоступна простым смертным.

Ю. Лужков 09.08.01».

А вторую, с явной улыбкой в тексте:

«ДОЦЕНКО Виктору Николаевичу на добрую память — от малопишущего…

Ю. Лужков 09.08.01».

После я предложил сфотографироваться для данной книги и рассказал Юрию Михайловичу о наших с ним совпадениях и странностях и вручил ему подарок, приготовленный ещё к прошлому дню рождения, а потом достал женьшеневый бальзам.

— Юрий Михайлович, у нас с вами достаточно молодые жены, и я знаю, что вы вообще не берёте в рот ни капли спиртного, а потому хочу вручить вам безалкогольный эликсир мужской силы, который можно добавлять в чай или кофе по десять капель.

— Правда безалкогольный? — переспросил Лужков.

— А там всё написано в аннотации, — заверил я.

— Тогда спасибо… А постольку-поскольку этот год у вас юбилейный, как нельзя кстати у меня есть для вас подарок. — Он принялся выдвигать ящики огромного стола, заглядывать в шкафы, даже открыл свой дипломат. — Чёрт, куда же я его сунул? — озабоченно проговорил он, потом вышел в комнату отдыха и вскоре вернулся с огромной уникальной бутылью из дерева ручной работы, на которой был вырезан российский двуглавый орёл. — Тот подарок за мною, а эта бутылка водки для затравки… — Он улыбнулся своей обаятельной, с хитринкой, лужковской улыбкой.

— Господи, да я и пить её не буду! — воскликнул я. — Сохраню для потомков.

— Тогда сделайте на ней гравировку: «Писателю Виктору Доценко на вечную память от мэра Москвы Юрия Лужкова» с сегодняшней датой. Хорошо?

— Конечно, — кивнул я.

Тут моё внимание привлёк портрет Лужкова, фотографию которого мне показывала Джуна, с ней мы дружим около тридцати лет. Этот портрет она написала Мэру в подарок…

Господи! Это какой-то рок!.. Только прочитал ЭТИ СТРОКИ, как мне звонит Сергей Трофимов и глухим голосом сообщает: «Сегодня утром скончалась Джуна…»

Сердце заколотилось так, что, казалось, оно выскочит из груди, чтобы понестись в «Кремлёвку» и повидаться с Великой Джуной…

Однако продолжу свои воспоминания, тем более что они касаются Джуны и её сына Вахо…

— Что, понравился портрет? — спросил Лужков.

— Я видел его на фото, а сейчас в жизни. Да вы настоящий красавец на нём!

— Да, Джуна здорово меня приукрасила… — Юрий Михайлович несколько смутился.

— Ну, самую малость, — возразил я.

В тот момент мне и в голову не могло прийти, что через несколько месяцев нам с Юрием Михайловичем придётся вспоминать Джуну по страшному, трагическому поводу…

В десять часов утра третьего декабря 2001 года после автомобильной катастрофы умер Вахо, единственный сын Джуны.

Я был давно знаком с Вахо и испытывал к нему очень добрые чувства. Он был… как страшно это писать — «был»… честный, добродушный и очень компанейский парень. К нему все относились с симпатией и большим уважением. А сама Джуна всё время говорила, что она живёт только ради Вахо: он для неё единственная радость и смысл всей её жизни.

Недели за две до его гибели, отправляясь в Пятигорск, я позвонил ему. Вахо очень обрадовался и сказал:

— Витюша, я очень люблю тебя и твои книги! Хотел бы повидаться с тобой перед отъездом, но очень рад тебя просто слышать, хотя бы и по телефону! Надеюсь, ты наберёшься в Ставропольском крае интересных впечатлений и создашь новую книгу о Бешеном. Если будет время, позвони мне оттуда.

Я обещал и позвонил ему за три дня до его смерти. Разговор был коротким:

— Привет, дорогой Вахо!

— Витюша, здравствуй! Как отдыхается? — Он был радостно-возбуждённый — наверняка надоело лежать в корсете.

— Отдыхать не приходится, набираюсь впечатлений!

— А я как раз читаю книгу, которую ты передал для меня: «ДЕНЬ, прожитый завтра.». Очень мощная книга! Спасибо! Честно говоря, не ожидал, что ты и так можешь писать. Очень понравились твои стихи.

— Спасибо.

— Нет, это тебе спаси.

В этот момент линия оборвалась, и сколько я ни пытался дозвониться ещё раз, мне так и не удалось. Это был наш последний разговор с Вахо. А через два дня меня охватила какая-то тревога на сердце.

Получив известие о смерти Вахо, я тут же созвонился с Джуной. Она с огромным трудом разговаривала со мной, не в силах остановить слёзы. Как мог я пытался поддержать её, но разве можно найти слова утешения, когда родитель хоронит своего ребёнка?..

Естественно, мне было уже ни до чего, и я решил возвращаться в Москву, чтобы успеть на похороны Вахо. Однако природа словно разозлилась на уход из жизни сына Джуны: туман, дождь, снег… Аэропорт закрыли.

Я опоздал, прилетел только поздним вечером в день похорон, но на девять дней я постоял у его могилы на Новодевичьем кладбище, возложил его любимые красные розы и попросил у Вахо прощения за то, что не смог быть на похоронах.

Стояла холодная пасмурная погода, шел снег. У могилы собралось много близких друзей покойного, и все они были очевидцами того, о чём я хочу поведать. После того как я попросил у Вахо прощения и сказал краткую речь о нём, пожелав, чтобы он чаще наведывал свою мать, тучи вдруг разошлись и яркое солнце осветило могилу Вахо! Только могилу Вахо!..

Не знаю, было ли это простым совпадением, но мне кажется, что душа Вахо подала знак! Какой? Об этом пусть судит каждый из присутствующих в тот момент на его могиле…

Тем не менее Вахо словно услышал мои слова и мысли: в тот же вечер, когда я, морально уставший от страшных впечатлений, прилёг отдохнуть в своём кабинете и, казалось, задремал, неожиданно передо мною явился образ Вахо. Он был каким-то странным, расплывчатым, но вполне реальным.

Дружелюбно улыбнувшись, Вахо сказал:

— Привет, братишка! У меня есть просьба — позвони маме и назови маму Жекой или мамой Женей: она сразу поймёт, что послание от меня. После передай ей, Витюша, чтобы она перестала плакать: теперь я будучаще навещать её, и она может меня не услышать, если будет всё время рыдать…

Я хотел ещё раз попросить у него прощения за то, что не смог приехать к нему на похороны, и объяснить почему, но Вахо улыбнулся, подмигнул на прощание и растаял в воздухе…

С некоторым испугом я огляделся, ущипнул себя за руку, чтобы убедиться, что не сплю. Ощутил боль и одновременно какое-то странное, необъяснимое, но очень волнительное чувство теплоты.

— Господи! — воскликнул я дрожащим голосом. — Спасибо за то, что ты позволил мне с ним увидеться в последний раз!

С моей души словно свалился тяжёлый камень, стало легко, и сердце наполнилось нежностью. Чтобы не забыть, я скрупулезно записал каждое слово, произнесённое Вахо, и тут же созвонился с Джуной. Сначала рассказал о странном знаке, поданном её сыном у собственной могилы, но вновь её слёзы, горькие и безутешные, непрестанно лились…

Потом рассказал об удивительной встрече с Вахо и дословно зачитал его просьбу.

— Эх, Витюша, как же я могу не плакать: он же был единственной радостью и утешением в моей жизни! Он покинул меня, и теперь я не знаю, как мне жить…

— Джуночка, прошу тебя, не забывай, что тысячи людей ждут твоей помощи и жизнь многих зависит от тебя! — попытался я хоть как-то успокоить бедную мать, но слёзы вновь застили её глаза…

А в ту встречу с Лужковым мы поговорили о том-сём, и вдруг Юрий Михайлович спросил:

— Виктор Николаевич, а почему вы не говорите мне о своих просьбах, проблемах?

— А у меня нет никаких просьб, никаких проблем! Есть, правда, необходимость в вашем совете.

— Обычно с Мэром стараются встретиться, чтобы что-то попросить, решить какую-нибудь проблему.

— Только не я. Я встретился с вами для того, чтобы вручить обещанные мною книги, а также подарки и в связи с тем, что мне нравится ваша деятельность в качестве Мэра Москвы. Я отношусь к вам с большим уважением, хочу предложить вам использовать популярность моих книг во время зимних выборов в городскую Думу, как-никак, а тираж у них более пятнадцати миллионов.

— Спасибо большое, очень благодарен за ваше предложение!

— Кроме того. — Я вытащил из портфеля видеокассету с моим фильмом «„Тридцатого" — уничтожить!». — Хочу подарить вам мой фильм, чтобы вы его внимательно посмотрели. Если вам понравится моя режиссура, то буду очень рад, если кто-то по вашей рекомендации захочет принять финансовое участие в съёмках следующего фильма о похождениях Бешеного.

— Обязательно посмотрю именно с этих позиций! — заверил Юрий Михайлович.

Тепло распрощавшись, мы расстались, я вышел в приёмную и в первый момент не понял, почему меня встретили странно-удивлённые взгляды, с некоторой примесью почтительности. Но тут взглянул на часы и всё понял: с Юрием Михайловичем мы общались целых сорок пять минут!!!

А шестого февраля 2002 года во время нашей очередной встречи Мэр Москвы Юрий Михайлович Лужков угостил меня чаем с собственным липовым мёдом. Мало того, он даже подарил баночку мёда. Как выяснилось позднее, такого знака внимания со стороны Юрия Михайловича удостаиваются немногие…

Признаюсь честно, Юрий Михайлович не перестаёт удивлять меня. В каждую из встреч что-нибудь да выдает: то интересно рассуждает об устройстве общества, то дарит удивительную идею будущего фильма, то рассказывает об уникальном пчелином улье, созданном по его эскизам. А в эту встречу показал действующую модель двигателя внутреннего сгорания, запатентованного за границей. Я не очень разбираюсь в двигателях, но даже мне стало ясно, что Юрий Михайлович придумал нечто потрясающее, напрочь отказавшись от коленчатого вала, заключив цилиндры в ротор двигателя. Мне кажется, что у этого двигателя большое будущее…

А встреча эта произошла потому, что Юрий Михайлович всерьёз заинтересовался моим режиссёрским творчеством, и я подготовил для него письмо с просьбой оказать содействие в создании следующего фильма о моём Бешеном. Юрий Михайлович со вниманием отнесся к моей просьбе и предложил встретиться через месяц, после того как городские специалисты проработают для него моё предложение. Забегая вперед, замечу, что Юрий Михайлович выделил необходимую сумму для съёмок фильма «Возвращение „Тридцатого"», и сейчас я приступил к написанию сценария.

Непосредственным куратором фильма Юрий Михайлович назвал Людмилу Ивановну Швецову. Когда мы с ней познакомились, мне показалось знакомым её лицо. Копаюсь в своей памяти и мгновенно вспоминаю: Людмила Швецова — «Главная пионерка Советского Союза»…

Повеяло ностальгией…

С первой же встречи мы прониклись симпатией друг к другу. Я восхищён энергетикой этой женщины, её искусством заботиться о людях. Людмила Ивановна — первый заместитель Мэра правительства Москвы и возглавляет один из самых трудных участков — комплекс социальной сферы.

Всё-таки меня поражает умение Юрия Михайловича подбирать себе кадры. Во время одной из наших встреч, в каждой из которых чётко и отлаженно решались довольно сложные вопросы, Людмила Ивановна проговорилась, отвечая на мой вопрос, как ей удаётся справляться с социальной сферой при дефиците финансирования:

— Понимаете, Виктор Николаевич, в моём лексиконе напрочь отсутствует слово «нет». Ну не могу я его сказать человеку, пришедшему ко мне на приём со своей бедой! Не могу!

И я очень благодарен Юрию Михайловичу за это знакомство…

И вообще Мэр, как, впрочем, и всегда, был очень дружелюбен и внимателен. Он даже не забыл вручить мне уникальный подарок, обещанный ещё на предыдущей встрече, к моему пятидесятипятилетию. Статуэтка сантиметров двадцать высотой, ручной работы, из какого-то цвета слоновой кости камня.

Описать это произведение искусства довольно сложно: с разных сторон можно было увидеть нечто новое, но я разглядел в этой статуэтке две композиции — «Мыслитель» и «Поцелуй». Во второй композиции явно угадывались две фигуры: мужская и женская. Короче говоря, подарок мне очень понравился, о чём я не замедлил сказать Юрию Михайловичу.

К огромному огорчению, во время подготовки этой книги для переиздания, 10 декабря 2019 года, в возрасте 83 лет ушёл из жизни мой Друг и Крёстный моего сына Юрий Михайлович Лужков!

Мир его праху и земля пухом.

Как уже говорилось ранее, в 2001 году я отмечал свой пятидесятипятилетний юбилей. Оказалось, мой юбилей совпал с шестидесятипятилетним юбилеем ГИБДД России. Зная Начальника ГИБДД России, генерала Фёдорова Владимира Александровича, пять лет, я смог попасть в его плотный график и спокойно пообщаться. Как же он был удивлён, что за пять лет я написал столько новых книг (вы догадываетесь, я конечно же подарил ему свою полную «библиотеку»).

Генерал сказал, что я для него один из тех немногих киношных писателей, книги и фильмы которого он может читать и пересматривать многократно. И после каждого прочтения и просмотра он открывает для себя новые интересные места. Я был очень горд тем, что Владимир Александрович назвал фамилии двух моих учителей, которых я бесконечно уважаю: Бориса Васильева и Аркадия Вайнера.

Думаю, что Владимир Александрович говорил искренне, хотя бы потому, что он не только хвалил, но высказывал и критические замечания о некоторых историях, и мне это было весьма лестно и полезно выслушать.

И вообще генерал Фёдоров — удивительно спокойный, уверенный в себе профессионал, честно признаюсь, от общения с ним я всегда получаю истинное удовольствие. Вполне возможно, что когда-нибудь я приму к исполнению его прозрачный намёк и напишу правдивую книгу о работе сотрудников его ведомства…

В честь шестидесятипятилетия ГИБДД в России была выпущена серебряная медаль-монета, и генерал торжественно вручил её вашему покорному слуге. А помня о том, что я страстный коллекционер холодного оружия, вручил мне инкрустированный нож, также специально выпущенный к юбилею его ведомства…

В конце нашего разговора я поделился с ним мучившей меня проблемой. Один мой долголетний должник никак не хотел расплатиться и постоянно скрывался. Когда мои знакомые «афганцы» его наконец разыскали, прикрылся ментовской «крышей», и ребят едва не повязали.

Владимир Александрович сразу предложил встретиться с его приятелем, возглавляющим Управление Собственной Безопасности МВД России, Константином Олеговичем Ромодановским. Тут же созвонился, рассказал обо мне и моей проблеме и попросил, чтобы он со мной встретился. Тот вдруг и говорит:

— Мне нравятся книги Доценко, жду его!

— Когда? — спрашивает Фёдоров.

— Через сорок минут успеет?

Фёдоров вопросительно смотрит на меня.

— Но со мною же ни одной книги… — растерянно говорю я.

— Хорошо, Доценко сейчас приедет, — сказал Владимир Александрович, положил трубку и успокаивающе заметил: — Думаю, это не последняя ваша встреча, успеешь ещё подарить… Кстати, через пару дней у него день рождения — чем не повод?

Фёдоров как в воду глядел. Константин Олегович оказался очень приятным собеседником и довольно молодым генералом — ему вот-вот исполнится сорок лет. Внимательно выслушав мою историю, генерал предложил написать заявление на «грязных ментов», пообещав разобраться с ними по «полной программе». В конце разговора я извинился, что не имею с собой книг, чтобы подарить их, на что Ромодановский ответил:

— Ничего страшного, такая возможность ещё представится…

Через несколько дней генерал сам позвонил и попросил подвезти ему копии расписок моего должника. На этот раз я приехал во всеоружии: со мною была вся моя «библиотека» — двадцать одна книга, которые я и подарил по случаю сорокалетия генерала. Увидев внушительную стопку, он несколько растерялся:

— Думал, три-четыре, а тут… Спасибо вам, Виктор Николаевич, можете поверить, что я все прочитаю!

— Константин Олегович, есть одна просьба…

— Слушаю вас.

— Дело в том, что сейчас я пишу вторую часть своих воспоминаний и обязательно, если вы не возражаете, упомяну о нашей встрече.

— Не возражаю, в чём проблема?

— Мой издатель настаивает, чтобы те, о ком я рассказываю в своей книге, были на фотографиях со мной. Фотоаппарат я взял.

— Не вижу причин отказываться, — улыбнулся Ро-модановский.

— Но мне хотелось бы сфотографироваться с вами в генеральском мундире.

В день нашей второй встречи Константин Олегович был одет в гражданский костюм.

— Что с вами, с писателями, поделаешь. — Он встал и вышел в заднюю комнату.

Вскоре появился в мундире и пригласил своего помощника, который и запечатлел нас.

Забегая вперед, сообщу: мой злостный должник перестал прикрываться ментовской «крышей» и вернул свой долг сполна.

Не так давно мне предложили пост вице-президента Межрегиональной общественной организации «Центр поддержки правовых инициатив». Мне довольно часто предлагают участвовать в том или ином начинании, и я почти всегда отказываюсь. Но в данном случае согласился, прочитав Устав этой организации, потому что понял: кому, как не человеку, пострадавшему от советских правоохранительных органов, заняться делом, которое призвано помочь незаслуженно пострадавшим от несовершенства наших законов или нерадивости чиновников правоохранительной системы?

И весьма горжусь этим постом, поскольку уверен, что официальные власти этим вопросом занимаются недостаточно активно, а Автор в силу выпавших на его долю испытаний сможет принести пользу, да и просто обязан внести посильную лепту в столь благородное дело.

В последние годы, надеюсь, не без моральной поддержки Автора книг о Бешеном, который внушал уверенность в своих силах некоторым друзьям, издали свои первые книги бывший Генеральный прокурор России Юрий Скуратов — «Вариант дракона». В прошлом «Вор в законе» Генрих Сечкин — «За колючей проволокой», и, наконец, мой кровный брат Андрей Ростовский — «По законам волчьей стаи» и «Русский синдикат». Словом, в рядах писателей появились три новые фамилии, я уверен, что их сочинения понравятся и моим Читателям…

К сожалению, Генрих Соломонович Сечкин, мой друг, не дождался переиздания этой книги! 5 мая 2009 года Генриха не стало…

Спи спокойно, земля тебе пухом!

И, наконец, главному произведению в моей жизни, моей очаровательной дочке Юленьке, исполнилось три с половиной годика, и её язычок задаёт иногда такие вопросы, которые ставят отца в абсолютный тупик. Сын Сергей уже учится в шестом классе и радует своими успехами не только в науках, ноив спорте.

С Фрунзенской набережной моя семья переехала на Первую Тверскую-Ямскую, то есть бывшую улицу Горького. Увидев, что её окна выходят на Валаамское подворье ставропигиального Спасо-Преображенского монастыря, место духовное и святое, я не стал раздумывать, и мы приобрели эту квартиру. Со святым местом я не ошибся: Валаамское подворье очень любит наш Патриарх Алексий и каждую Пасху обязательно навещает его…

Когда-то, во времена далёкой юности, я белой завистью завидовал тем писателям, поэтам и актёрам, которые имели счастье жить на улице Горького, и мечтал, что когда-нибудь и я тоже буду жить на этой замечательной улице. Так одно из многих юношеских мечтаний Автора наконец-то воплотилось в жизнь: в 2000 годуя стал жить напротив «Шератон-паласа»…

А ещё хочется познакомить моих Читателей с удивительнейшим местом, открытым лишь в прошлом году нашей семьей. В предыдущие годы моя дражайшая половина Наташа и дочка Юленька отдыхали в разных санаториях, и каждый раз что-то их не устраивало. А в прошлом году мой приятель Павел Грачёв (Министр обороны России) посоветовал отдохнуть на турбазе Министерства обороны «Боровое», расположенной в пятидесяти километрах по Горьковской дороге. Он и познакомил меня с Начальником турбазы полковником Виталием Чмеруком.

Иногда бывает, что, увидев впервые человека, сразу же проникаешься к нему симпатией. Именно таков и Виталий, с большой и доброй душой и открытым сердцем. А какая дружная семья у него…

Об этом можно долго говорить, но я скажу лишь, что через несколько месяцев я стал Крёстным его удивительно талантливой дочери Вероники. Она абсолютно без чьей бы то ни было помощи, в том числе и моей (ну, если только чуть-чуть), поступила во ВГИК на актёрское отделение в мастерскую к моему однокашнику Владимиру Грамматикову…

Однако вернёмся к турбазе «Боровое». Можете представить себе, что буквально в часе езды на машине от центра Москвы скрывается кусочек южного курорта? Я тоже раньше не верил, что это возможно. «Боровое» заставило меня убедиться в обратном. Во-первых, чистейший воздух от окружающих лесов, о чём говорит само название. Во-вторых, довольно внушительное озеро с прозрачной водой, богатой целебным радоном, а на территории — ухоженные газоны и яркие цветочные клумбы. В-третьих, чистенькие опрятные номера и очень приличная кухня. А цены настолько доступны, что в «Боровое» едут отдыхать простые офицеры со всей России. Причём каждый отдыхающий может найти здесь и активный отдых по своему вкусу.

Хочешь заняться верховой ездой, есть с десяток лошадей с опытными тренерами. Настольный теннис — пожалуйста. Большой теннис — хоть на траве, хоть на асфальте. Поклонников бильярда ждут десяток столов русской пирамиды и американского пула; любителей волейбола — приличные площадки. Покататься на лодке — милости просим. На водных лыжах — никаких проблем. Потанцевать — отличный диско-бар, клуб, где часто выступают знаменитости. А для тех, кто-то хочет пострелять, есть отличный тир. Для тех, кто не может долго сидеть на одном месте, — походы, экскурсии по Золотому кольцу.

Поначалу я думал, что так было всегда, но как-то, рассказав о «Боровом» одному приятелю, вдруг наткнулся на странно-удивлённый взгляд. Приятель смотрел на меня как на человека, который его разыгрывает. Оказывается, года четыре назад он купил путёвку в «Боровое» и сбежал оттуда буквально через неделю. Он поведал мне, что увидел грязные номера с полуразваливающейся мебелью, кормили отвратительно, территория заросла бурьяном, на турбазе царила настоящая скука.

В отличие от предыдущих начальников Виталий — человек очень деятельный и ответственный: любому порученному делу он отдается целиком. Именно на таких людях, как говорится, и держится Россия. Он не ходит по кабинетам высокопоставленных чиновников, не клянчит у них финансовых вливаний, он хочет только одного: чтобы ему не мешали делать свою работу. Вот один маленький, но весьма характерный пример его деятельности.

Однажды Виталий узнал, что на каком-то предприятии хотят отправить на скотобойню довольно молодую лошадь, и поехал взглянуть на неё. Запущенная, вся в болячках, с худыми боками, а в глазах тоска. Он спросил руководство этого предприятия: что они хотят получить за такую клячу?

«Господи, да ничего, просто хотим избавиться от неё!» — сразу отвечают те.

«Если не возражаете, я возьму её к себе на турбазу», — предложил вдруг Виталий.

Естественно, те вздохнули с облегчением: не нужно тратиться на транспорт. Виталий забрал «доходягу», и конюхи, такие же энтузиасты, как и он сам, выходили, вылечили, откормили лошадку, и сейчас на неё любо-дорого не только смотреть, но и приятно кататься на ней в седле.

Но, оказывается, претензий нет только к тем, кто ничего не делает. Неожиданные процветание и успех вызывают зависть у людей малопорядочных, и они постоянно и настойчиво шепчут гадости на ушко соответствующему чиновнику.

По такой жалобе из Министерства обороны как-то приезжал «хмурый» генерал. Молча и недружелюбно исследовал всю территорию, и самое грозное замечание, сделанное им, касалось пищевого склада, в котором он обнаружил (какой ужас!), что на отделении, где хранится картофель, отсутствует табличка с названием. А единственное положительное, что обнаружил и на полном серьёзе заявил данный генерал:

«А вот в столовой я не нашёл ни одного таракана!»

Тем не менее в министерство доложил, что всё в «Боровом» плохо.

Я уверен, что рано или поздно высшие чины разберутся и по достоинству оценят труд полковника Чмеру-ка. Мне искренне жаль этого человека, ежедневно встающего в шесть и добирающегося до постели в два, а то в три ночи. Хочется от всей души пожелать ему удачи и поменьше визитов такихтвёрдолобых контролёров…

Кстати, турбазу «Боровое» полюбили многие политики и артисты, на ней довольно часто проводятся различные фестивали и конкурсы. Как-то, приехав навестить жену и дочку, я попал на конкурс молодых исполнителей и встретил там много знакомых, своего однокашника Сашу Панкратова-Чёрного, Большого шоумена Бари Алибасова, известного композитора Александра Добронравова, трогательную певицу Ирочку Шведову, интересных актёров Александра Пескова и Андрея Анкундинова, Жеку Горчакова, загадочного шансона Андрея Васильева и очень талантливого человека со странной фамилией Львович, Борис Львович.

В сентябре был приглашен на прогулку «Принцип домино», которую ведут две очаровательные тезки — Елена Ищеева и Елена Ханга. На этой программе познакомился с удивительным бразильским писателем — Паоло Коэльо. Похожи не только наши судьбы, но и отношение к жизни. Запомнился один момент из разговора с ним:

Спрашиваю:

— Я слышал вы сидели?

Отвечает:

— Да!

Спрашиваю:

— Сколько?

Отвечает странно и уклончиво. Наконец, добиваюсь точного ответа:

— Семь дней…

С грустью говорю:

— А я — семь лет….

И переводчик переводит, и Паоло с удивлением переспрашивает:

— Семь лет?..

Отвечаю кивком головы. Паоло преклоняет передо мною колено и говорит, качая головой:

— Я слышал, какие в России тюрьмы…

После этого я подписал ему свою книгу, он мне свою…

Многое в жизни не изменилось. Всё так же продолжает «держать стойку» и не встречается с отцом мой средний сын Владимир, всё так же Автор не имеет никаких сведений о старшем сыне Петере, проживающем где-то в Германии, и о старшей дочери Ярославне, вполне возможно проживающей в Москве. Автор должен честно признаться, что это довольно серьёзно волнует его и бередит его раны.

К сожалению, есть и печальные новости: со времени издания книги о моей жизни из нашей жизни ушли многие удивительно талантливые и весьма почитаемые мною люди.

Много лет мучаясь страшными болями, ушёл из жизни заводила всех компаний актёр Евгений Моргунов.

По глупейшей, совершенно нелепой случайности трагически погиб великолепный актёр Анатолий Ромашин.

Большая утрата для российского кино — уход из жизни потрясающего кинорежиссёра Михаила Швейцера.

На мой взгляд, много ещё мог сделать одарённый самой природой кинооператор Георгий Рерберг.

А сколько благородных ролей сыграл очень талантливый актер Сева Ларионов и сколько так и не сыграл?

Очень рано покинул нас пронзительный актер и режиссёр Валерий Приёмыхов.

Беспощадная и подлая «косая костлявая» забрала к себе драматурга от Бога. Моего друга и крёстного отца, моего первого сценария о Бешеном — драматурга Оскара Никича.

Долго не хотелось верить в то, что нас покинул тот, кто сначала лечил людей как врач, а потом оказывал всем нам психотерапевтическую помощь своим тонким юмором, — Григорий Горин.

Я страшно переживал потерю одного из моих наставников в искусстве, всегда с открытым сердцем бросавшегося на помощь, актёра с чувствительной, обнаженной, почти детской душой, режиссёра с необыкновенной органикой и огромной любовью к актёрам — Олега Ефремова.

Огромную утрату понесло российское искусство с уходом таких удивительных актеров, как «вечная мама российского кинематографа» Любовь Соколова и один из самых интеллигентнейших артистов России Михаил Глузский.

Совсем подкосило меня известие о смерти кинорежиссёра Саввы Кулиша. Не буду рассказывать о его фильмах — их видели миллионы людей, и они оставили глубокий след в памяти. Мне хочется сказать о его чисто человеческих качествах. С Саввой мы познакомились на фильме «Комитет 19-ти» и с тех пор стали друзьями. Нет, мы не встречались каждый день, не шастали по ресторанам. Но стоило одному из нас позвонить другому и попросить чем-то помочь (не скрою, что чаще звонил я), как другой сразу откладывал в сторону все дела и бросался на помощь.

Вспоминаю, как Савва ругал меня за то, что я не сообщил ему, когда меня арестовали: наверняка бы он смог помочь — у него было много друзей в Органах. Савва первым подал мне руку, когда многие друзья от меня отвернулись, узнав, что председатель Госкино СССР внёс меня в «чёрный список» и меня более трёх лет не пускали на «Мосфильм». Савва тогда возглавлял секцию молодых кинематографистов при Союзе кинематографистов и предложил мне стать его помощником.

Помнится, он даже получил за это выговор, тем не менее от меня не отказался. Он со слезами на глазах слушал мой рассказ о втором аресте и вновь ругал меня на чём свет стоит (что снова не сообщил ему об аресте). Успокоился только тогда, когда я ему показал пожелтевшие листки писем, адресованных ему, но так и не дошедших, их я обнаружил в своём личном деле, когда меня реабилитировали. Кстати, именно его имя я и дал своему Бешеному. Савва Яковлевич был одним из немногих, кто всегда верил в меня и всегда вселял оптимизм. А как он радовался моим успехам на литературном поприще.

Дорогой Савва! Ты навсегда останешься в моем сердце, в моей душе как Человек самой высшей пробы! Спи спокойно! Пусть земля будет тебе пухом!..

Очень больно терять близких людей, ещё больнее осознавать, что они катастрофически рано уходят из жизни. И единственное, что хотя бы чуть-чуть облегчает боль от этих потерь, это понимание того, что все они навсегда останутся в памяти тех, кто их знал, кому они помогли своим искусством легче переносить тяготы жизни.

Мир их праху! Пусть земля будет им пухом!..

Неожиданно пришла мысль: книгу «Отец Бешеного» писал в течение года, и за тот год сменились пять Премьер-министров! Эта книга тоже писалась год, но за это время как возглавлял правительство Касьянов, так и продолжает возглавлять. Неужели в России появился наконец настоящий ХОЗЯИН страны? Искренне хочется в это верить. Хотя мне кажется, что скоро и Касьянова уберут.

Меня часто посещает мысль: зачем, для чего живёт человек? Ведь век человека так нещадно короток!

Он к чему-то стремится, чего-то добивается, переносит адские трудности, лишения, наконец достигает, может быть, истинного совершенства. Но чаще всего это приходит к старости, когда всё это ему как бы уже и не нужно. «Дорога ложка к обеду!» Удивительно справедливая мысль! Достиг совершенства, пришел успех, деньги, слава, почёт и уважение, а тут. «костлявая» уже стучится в дверь твою. Как всё это грустно!..

Оглядываясь назад, иногда задаю самому себе сакраментальный вопрос: а что было бы, если бы?..

И всякий раз рисую себе всевозможные продолжения своей жизни. Они часто представляются удивительными и прекрасными, но это длится какие-то мгновения. Встряхиваю головой, мгновенно трезвею и понимаю, что всё это лишь мои фантазии.

Иногда меня спрашивают: если бы я мог изменить некоторые трагические или малоприятные моменты из своего прошлого, захотел бы это сделать?

Раньше всерьёз задумывался, прежде чем ответить на этот вопрос. Но теперь я понял две главные вещи.

Первое: МНЕ НРАВИТСЯ, КАКОЙ Я СЕЙЧАС, В НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ!

Второе: Я — СЧАСТЛИВ!

А кто может дать гарантию, что если бы я или кто-то всемогущий вмешался в моё прошлое и убрал те или иные горести и неприятности, сделало бы меня это ещё счастливее?

Может, не столь и глупо выражение: «Через тернии к звездам!»

И тут же ещё одно вспомнилось: «Лучшее — враг хорошего!»

И вот ещё одно размышление.

Оглядываясь на своё прошлое, спрашиваю себя: зная все последствия, поступил бы я иначе? И отвечаю, не колеблясь: нет! Иначе я был бы совсем другим человеком! Неважно, хуже или лучше. ДРУГИМ! То есть я бы предал самого себя! А это самое страшное, по крайней мере неприемлемое именно для меня!..

Как удивительно и странно устроен человеческий мозг! Порой вырывает из памяти события давно минувших дней, и эти события, несмотря на то что когда-то произошли на самом деле, кажутся не реальными, а просто фантастичными.

Однако бывает и по-другому: человек хочет, чтобы что-то произошло с ним, с его друзьями, близкими, а это «что-то» не происходит, хоть тресни! Тогда этот человек начинает фантазировать об этом желанном событии. Всё чаще и чаще. Потом начинает кому-нибудь рассказывать о своих мечтах. Эти фантазии настолько проникают в его сознание, что превращаются в реальность, и человек начинает в них верить даже больше, чем в действительные события. И назвать такого человека лгуном у кого язык повернётся?..

Закончив воспоминания и перечитав их не раз и не два, я задумался: неужели всё ЭТО действительно произошло со мной и я смог всё ЭТО выдержать? Странно, но я не смог со всей категоричностью ответить на этот простой вроде бы вопрос. Хотя, если честно, мне бы очень хотелось, чтобы многое из написанного оказалось плодом моего богатого воображения…

Я решился на эти откровения для того, чтобы избежать лжи, если кто-то возьмётся снять фильм о моей жизни. Почему-то эта мысль не кажется мне такой уж фантастичной…

Остаётся только надеяться, что вам, мой дорогой Читатель, не было скучно читать эти мои воспоминания…

Нескучной Вам… ЖИЗНИ!..

Искренне Ваш Виктор Доценко…

Этот Автор известен Читателям всей страны и за её пределами. Каждая новая книга становится бестселлером! По его книгам снимаются фильмы, к примеру, полюбившийся зрителям блокбастер «Тридцатого — уничтожить!». Виктор Доценко создал своего героя Савелия Говоркова, по прозвищу Бешеный, который стал для Читателей эталоном мужества, чести и благородства.

Боец с феноменальными способностями, он всегда появляется там, где опасность грозит России или её гражданам, и тогда, когда требуется защитить национальные интересы и народные святыни.

Общий тираж книг Виктора Доценко превысил 25 миллионов экземпляров!..

КНИГИ О БЕШЕНОМ

1. Срок для Бешеного

2. Тридцатого — уничтожить!

3. Возвращение Бешеного

4. Команда Бешеного

5. Месть Бешеного

6. Золото Бешеного

7. Награда Бешеного

8. Любовь Бешеного

9. Охота Бешеного

10. Приговор Бешеного

11. Война Бешеного

12. Правосудие Бешеного

13. Кремлевское дело Бешеного

14. Террор Бешеного

15. Остров Бешеного

16. След Бешеного

17. Бешеный жив!

18. Ловушка для Бешеного

19. Ученик Бешеного

20. Тень Бешеного

21. Икона Бешеного

22. Икона для Бешеного — 2

23. Обратись к Бешеному

24. Капкан Бешеного

25. Капкан Бешеного — 2

НОВЫЙ ГЕРОЙ

1. Близнец Бешеного

2. Зона для Сёмы-Поинта

3. Приговор Самурая

4. Охота на Самурая

5. Ловушка для Самурая

6. Борьба Самурая

7. Правосудие Самурая

8. Террор Самурая

РОМАНЫ О ЖИЗНИ АВТОРА

1. Семь лет за колючей проволокой

2. Взлёты и падения отца Бешеного

РАННИЕ ПОВЕСТИ И РАССКАЗЫ

1. Сборник повестей — 1 [ «Тупик» — историко-приключенческий роман и «День, прожитый завтра» — повесть-фэнтези и рассказы, придуманные и взятые из жизни.]

2. Сборник повестей — 2 [ «Галактика Любви» — фантастическая киноповесть, «Жизнь продолжается» — крутая повесть в стиле «Жестокого романса», «Осторожно, мошенник!» — милицейская киноповесть, «Гнездо на ветру» — вестерн 20-х годов XX века.]

НЕИЗДАННОЕ

Мои стихи и поэма

Анекдоты от Доценко-1 (1500 анекдотов]

Анекдоты от Доценко-2 (1500 анекдотов]

Наконец я спросил: может ли он помочь мне встретить и проводить в последний путь моих друзей? К тому времени я уже знал, что их вот-вот должны перевезти в Термез.

Я очень боялся, что он откажет, но неожиданно Генерал сказал:

— Это святое дело, мой мальчик!..

На следующий день, получив соответствующие документы, я оказался в Термезе: Генерал не только снабдил меня документами, но и лично позвонил своему приятелю, полковнику спецотдела, который и встречал меня у трапа самолёта…

Через пару часов он отвёл меня в морг военного госпиталя, где меня, благодаря только этому полковнику, пропустили к моим погибшим друзьям. Потому и сейчас назовём его безымянно: Полковник.

Несмотря на мои слёзные просьбы, мне не позволили в последний раз взглянуть на погибших: «не положено» и «нельзя» — единственные два ответа, которые я слышал. Все попытки узнать «почему?» наталкивались на стену враждебного молчания.

Сделав вид, что смирился, я пригласил этого Полковника на «рюмку чая», и после обильных возлияний коньяком мне всё-таки удалось услышать от него правду:

— Нравишься ты мне, парень! Иди ко мне служить! — с трудом ворочая языком, говорил Полковник.

— Обязательно! — с задором отвечал я, потом, воспользовавшись небольшой паузой, спросил: — И всё-таки, почему мне не дали попрощаться хотя бы с одним из друзей?

— Не понимаешь, да? — удивлённо спросил мой собеседник и пьяно икнул, потом наклонился ко мне и прошептал: — Да их просто нет в гробах!

— Как? — изумлённый, воскликнул я. — А что же там?

— Тсс! — Он прижал палец к губам. — Не могу… — Казалось, он даже чуть-чуть протрезвел.

— Не можешь — значит, не можешь! — согласился я. — Давай выпьем!

— Наливай! — кивнул Полковник.

Доведя его до «полной кондиции», я снова вернулся к моей «теме»:

— А мне кажется, товарищ Полковник, ты просто не знаешь, что в этих гробах. — Я откровенно попытался задеть его самолюбие, что сыграло.

— Я не знаю? — обидчиво воскликнул он и поманил к себе пальцем, потом приблизился к моему уху и прошептал: — Я думал, ты догадался… контрабанда там… Только — никому! — Он снова приставил палец к губам.

— Даю слово!..

Content

Виктор Доценко
Семь лет за колючей проволокой

Обращение автора

От издательства

От автора

Предисловие

Семь лет за колючей проволокой

Глава 1 Всё началось в Ленинграде

Глава 2 Моё кино

Глава 3 Эх, Бутырка, ты моя Бутырка!

Глава 4 Моя «хата»

Глава 5 Бутырские будни

Глава 6 Я — на пересылке

Глава 7 Прощай, Борман!

Глава 8 Здравствуй, Ухта!

Глава 9 Борьба за «место под солнцем»

Глава 10 Рождение Бешеного

Глава 11 Русский вор

Глава 12 Крепок лоб, но закон — что стена

Глава 13 И снова тюрьма Бутырская

Глава 14 И снова пересылки да пересылки

Глава 15 «Москвач» и в Африке «москвач»

Глава 16 Как аукнется, так и…

Глава 17 И вновь по этапу

Глава 18 «Там мы делаем ракеты…»

Глава 19 Нашла коса на камень

Глава 20 Опасные игры

Глава 21 Реабилитация

Послесловие

КНИГИ О БЕШЕНОМ