Ник Рипкен, Грегг Льюис

Безумие Божье. Путешествие по миру гонений

Nik Ripken and Gregg Lewis

THE INSANITY OF GOD:

A TRUE STORY OF FAITH RESURRECTED

© 2013 by Nik Ripken.

Перевод с английского Андрея Ядыкина

© Ядыкин А.А., перевод с английского, 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Пролог… а вы готовы?

Позвольте признаться сразу.

Я представился как Ник Рипкен. На самом деле меня зовут иначе, и весьма скоро вы поймете, зачем мне псевдоним. Но будьте уверены: и моя история, и люди, представшие в ней, самые настоящие. Многим из них по сей день грозит опасность. И именно их я хочу защитить, вот и изменил все имена в повествовании, а вместе с ними – и свое.

Моя история – правдивый рассказ о долгом и очень личном пути. И я делюсь ей вовсе не потому, будто намерен хвалиться героическими подвигами. На самом деле паломничество обернулось для меня суровым испытанием – и нескончаемой чередой промахов, ошибок, рассеянных блужданий и поиска пути во тьме. Наверное, лучше сказать так: история эта берет начало из одного истока – и завершается другим.

Впервые познав милость Божью, я принял ее всем пылом юного сердца. Моя вера была невинна и чиста; так верят дети. Рассказы о Божественной любви и о спасении, дарованном нам Богом, пленили мою душу. Читая в Библии о том, как возлюбил Бог мир, я осознавал, что и сам – часть мира. Когда мне сказали о Божьем даре спасения, я возжелал обрести этот дар. А стоило услышать о желании Бога наполнить мир благодатью Своею, и я тут же вообразил, что и на мне лежит личная ответственность за исполнение этой миссии. И когда я открыл Книгу Деяний и обнаружил в ней Божье желание охватить все земные народы, я в простоте душевной решил, что Бог отвел мне роль в этом деле.

В юности все было так просто и понятно: вот это Бог дает Своим людям; вот это Он им уготовил; вот этого Он от них ожидает, – и Его люди, конечно же, откликнутся с покорностью и доверием. Я не про то, будто сам всегда так откликался. Не всегда. Но путь был ясен: слушайся и доверяй. А усомниться в том, что слушаться надо, никто даже не думал.

Не знаю, сам ли я к тому пришел или кто подсказал, но я принял и другую идею: мне отчего-то взбрело в голову, будто покорность зову Божьему влечет за собой, как говорится, жизнь спокойную да сытую – и послушание мне как пастырю пойдет только во благо, а еще принесет немалый плод и даже позволит достичь успеха. «Покойнее всего, – не раз говорили мне, – средь воли Божьей». Звучало это правдиво, да и успокаивало.

Признаю: немало я удивился, когда много лет спустя вдруг понял, что в жизни моей – ни сытости, ни покоя. Меня как обухом по голове ударило, когда вся моя «жизнь в самоотверженной покорности» дала моему пастырству очень мало «благ». Что до плодов, их не было вообще. А слово «успех» с тем, чего я достиг, и рядом не стояло.

Может быть, средь воли Божьей правда тихо и спокойно, – но лучше бы повременить с такими фразами и подумать над тем, что такое безопасность и покой. Я чувствовал, что всей жизнью отвечал на зов Божий. Но вместо действенного пасторского служения; вместо явных плодов, рожденных усилиями; вместо того, что могло бы сойти за успех, меня ждали неудачи, душевная боль и полный крах.

Какой Бог дозволил бы такому случиться?

Этот вопрос подвел меня к грани отчаяния. Мне пришлось усомниться почти во всей своей вере – почти во всем, чему меня научили. Духовная борьба забирала все силы. А отчаяния я прежде не ведал.

Нет, духом я падал, бывало. Да и с юных лет мне не раз говорили, что без разочарований христианам никак. Но теперь было нечто иное – нечто, с чем я не сталкивался прежде, – и против него я был безоружен. Весь арсенал моей жизни оказался бесполезным против отчаяния. Я даже не мог выразить его словами. Словно ветхозаветный Иов, я знал, что «Искупитель мой жив», но не мог постичь, почему Он столь мучительно молчалив. Мне как воздух требовались ответы, но мои вопросы просто повисали в воздухе.

А правда ли Бог обещает Своим детям безопасность?

Всегда ли жизнь благосклонна к послушным?

На самом ли деле Бог просит нас жертвовать – и жертвовать всем?

Что происходит, когда наших самых благих намерений и идей недостаточно?

Действует ли Бог там, где нет выхода? И ждет ли Он, что мы присоединимся к Нему в таких ситуациях?

Мог ли я любить Бога и при этом жить так, как жил?

О чем говорил Бог, когда сказал: «Мои пути – не ваши»?

Неужели Он позволит пасть тем, кто любит Его всем сердцем? И если некто оборачивает падения праведных Себе во благо – так Бог ли это?

Моя вера явно надломилась. И настал час, когда я пришел на распутье. Что выбирать? Решу ли я довериться Богу, неподвластному мне? Пойду ли по доброй воле с тем, чьи пути столь отличны от моих? Стану ли вновь надеяться на этого Бога – с Его невыполнимыми требованиями и одним-единственным обещанием: «Я с вами во все дни»?

Рассказ о моем путешествии перед вами.

Прошу расслышать хорошенько: у меня нет ответов на все вопросы. Если честно, до сих пор не знаю, куда приведет моя дорога. Но уверен: эти вопросы стоит задать. И еще я уверен в другом: Бог – терпеливый учитель, хотя порой и требовательный.

Чем завершится мой путь, мне неведомо. Но одно знаю точно: начался он с полета в ад…

* * *

Ясное дело, я и в душе не ведал, куда мы летим – ну вот не значилось в наших планах полета остановки «Геенна».

И если честно, я еще много чего не знал, когда в 1992-м, в Найроби, ясным февральским утром вышел на бетонную площадку у ангара в аэропорту Вильсона и поднялся на борт двухмоторного самолета, летавшего под эгидой Красного Креста. Свою «бронь» я получил всего за десять минут до того – подошел к белому в летном комбинезоне (подумал, это пилот) и спросил:

«А куда летите?»

Он сказал, ему велено доставить лекарства в Сомали. Я приметил чуть в стороне от самолета небольшой штабель коробок, кивнул и спросил:

«Помощь нужна?»

«Помощь-то никогда не помешает», – ответил он.

Мы загрузили коробки в шестиместную кабину, я представился, объяснил, почему мне интересны его перелеты в Сомали и обратно, рассказал, что намерен предпринять, и наконец спросил:

«Может, подкинете?»

Он пожал плечами и как-то неуверенно кивнул:

«Туда-то я вас доставлю, не вопрос. А вот когда смогу забрать – уже не знаю. – График его был поневоле гибким – свои условия диктовали погода и военный конфликт. – Может, на той неделе получится. Или через одну. Или пара пройдет, а то и месяц. Тут такой бардак временами. Любые планы псу под хвост».

Сошествие во ад

В тот день, воспарив над зелеными плодородными холмами Найроби, столь идиллически отраженными в романе «Из Африки», мы пролетели над выжженной бурой землей северо-восточной Кении, над неприступными горами и пустынным югом Эфиопии и, наконец, спустились с небес прямо в ад – на разбомбленную взлетно-посадочную полосу аэропорта на пыльных окраинах Харгейсы.

В колониальную эпоху этот регион знали под именем Британского Сомалиленда. Харгейса была здешней столицей. Несколько лет тому назад тут провозгласили независимость, область самовольно отделилась от Сомалийской Демократической Республики, и президент Сомали, которому и так проблем хватало, велел авиации разбомбить второй по величине город страны и привести его к покорности.

Пара-тройка минут, и я понял, что в жизни не был в столь угнетающем месте. Мне и привидеться не могло чего-то хоть близко похожего. Вся полоса шла воронками и разломами, и если хоть какие и залатали, так только самые огромные и то на скорую руку.

Все мужчины, кого я видел, ходили с автоматами, и даже те, кто работал, автомата не снимали. Поодаль виднелся ангар; там я заметил женщин и детей. Они устало ковырялись в мусорных кучах: искали еду.

Крышу ангара искорежили взрывы; стен у него оказалось всего три. Внутри дремали двое сомалийских часовых – прямо на выстроенных штабелями ящиках с ручными гранатами, АК-47, минометными снарядами, фугасами и бог еще весть чем военным. Мне, дилетанту, показалось, что в этом арсенале, занимавшем метров двадцать в длину, пять в ширину и три в высоту, хватило бы огневой мощи на военный переворот в какой-нибудь немаленькой развивающейся стране. Может, он к тому и назначался.

Моим «такси» до Харгейсы согласился стать обладатель одной колымаги, и мы распрощались с командой из Красного Креста. Я поблагодарил за то, что подбросили, а пилот напомнил, что вернется неведомо когда, от недели до месяца, но о своем прилете сообщит в аэропорт. Или постарается.

* * *

Вся «мерзость запустения», представшая перед нами по дороге, никак не желала укладываться в моей голове. От города нас отделяло пять километров – эх, катить бы с ветерком! – но мы ползли, словно усталые черепахи, среди руин и разрухи. Возжелай я узнать, что стоит за словами раздираемый войной, – и образ вставал перед глазами, куда ни посмотри. Прохожие чаще всего просто бродили без дела и никуда особо не шли. Казалось, они бредут неведомо куда, безвольно, почти утеряв надежду. Водитель сказал, что семьдесят тысяч человек все еще называли этот измученный город своим домом. Еще я узнал, что во всей Харгейсе уцелело всего семь крыш.

Самые горячие бои в этой провинции Сомалиленда закончились много месяцев назад. Как только прекратились авианалеты, на город обрушился непрестанный шквал минометного и ракетного огня. Покарав мятежную Харгейсу, правительственные войска снова ушли на юг – биться с ополченцами восставших кланов за контроль над Могадишо и остальной страной.

Восстание южных кланов завершилось успехом, и давнишний диктатор сбежал. Но вскоре коалиция повстанцев развалилась, и бывшие союзники стали грызть друг друга, выясняя, кому из них достанет сил властвовать над всеми.

Теперь война, похоже, бушевала где-то в стороне. Но в Харгейсе на много лет остались смерть и разруха.

Водитель аккуратно лавировал, объезжая воронки и каменные груды, оставшиеся от уничтоженных домов. Он сказал, местные до сих пор находят в день полсотни наземных мин, – и чаще всего тогда, когда на эти мины случайно наступают животные или играющие дети.

Таким было Сомали в 1992 году. А еще здесь царила небывалая губительная засуха, – пришедшая вслед за жестокой гражданской войной, свирепой и бесчеловечной, как и любая иная. И словно в довершение трагедии, этой искалеченной стране предстояли еще многие месяцы и бесчисленные смерти до того, как полная мера ее горя все же попала на радары СМИ и шокировала мировую общественность. Этот шок и заставил ее действовать.

* * *

В день, когда я высадился в Харгейсе, я не знал в стране ни единой души. Один мой знакомый, работавший тут до войны, как-то умудрился связать меня со своим другом – молодым европейцем, к тому времени уже несколько лет трудившимся в сиротском приюте Харгейсы вместе с немкой-медсестрой и еще одной голландкой. Это были единственные знакомые мне люди во всем городе. К счастью, так вышло, что водитель знал, где найти белых, руководивших приютом, и они любезно предоставили мне их «дом» под оперативную базу на все время моего пребывания в Сомалиленде.

Эти трое жили очень просто, сняв в аренду уцелевшие комнаты некогда целого дома, стоявшего в нескольких кварталах от приюта. В приюте было почти три десятка детей, о которых троица и заботилась, нанимая подмогу из местных. В доме не было ни света, ни водопровода, ни мебели, привычной жителям Запада. Ужин здесь готовили на маленькой угольной печке: жесткие куски козлятины, вываренной в бульоне, картошка и вареная зелень. Моя первая трапеза в Сомалиленде прошла на полу, и еще долго после нее мы все так же сидели и общались.

Когда новые знакомые рассказали мне о проблемах приюта и о детях, с которыми работают, меня тронули их волнение и сострадание – не только к мальчикам и девочкам, окруженным их заботой, но и ко всем отчаявшимся жителям Сомали: и к юношам, и к старикам, страдавшим так сильно и так долго.

Как и следовало ожидать, трое захотели узнать и обо мне, особенно о том, зачем я прибыл в Харгейсу и чего надеюсь достичь. Я рассказал им о Рут, о наших сыновьях, оставшихся в Найроби, и кое-что о себе: вырос на ферме в «средней Америке»; второй, кому из братьев удалось окончить колледж; служил пастором в паре церквушек; семь лет назад приехал в Африку и до последнего времени насаждал в двух африканских странах новые церкви и устраивал их жизнь.

Я видел, им любопытно – но в то же время они встревожились. Я быстро объяснил: да, мне ясно, что в Сомали в жизни не исполнить того, чем я занимался в Малави и Южной Африке. Из-за суровых законов американцам и европейцам, связанным с религиозными организациями, стало гораздо труднее не только жить в этой стране, но и даже проникнуть на ее территорию. А сейчас, после недавней гражданской войны, это стало почти невозможным.

По моим самым радужным оценкам, из всех сомалийцев (с населением в семь миллионов человек) христиан едва ли хватило бы на скамью в сельской церкви моего родного Кентукки. Ясное дело, церквей тут не было. И жили местные христиане вдали друг от друга. Даже на маленький приход при домашней церкви надеяться не приходилось.

Учитывая все это, я заверил хозяев приюта, что мы с женой действуем от имени ряда светских организаций, заинтересованных в оказании столь необходимой помощи пострадавшим в Сомали. Естественно, мы, как верующие, надеемся, что наши гуманитарные усилия смогут явить людям любовь Божью, коль скоро мы и сами стараемся быть послушными и хотим повиноваться Его призыву: напоить алчущих, накормить голодных, дать одежду нагим и кров – бездомным и заблудшим, позаботиться о больных, навестить заключенных и, словно добрый самаритянин из притчи Иисуса, перевязать раны наших ближних и дать все необходимое тем, кто в нужде.

Даже тогда мы отлично понимали, что «формы» христианства – здания, клир, семинарии – на враждебную землю Сомали не принести. «Церковь», «миссионерство», «христианин» – эти слова лишь причинили бы вред свидетельству о Благой вести и затруднили бы нам работу.

Если трое моих сотрапезников сочли меня наивным американцем, они, вероятно, были правы. Но они слушали меня весьма любезно. И заверили в том, что в Харгейсе стоит только начать поиски, и я обрету столько ближних, с такими нуждами, что и не представить.

* * *

Позже, ночью, раскатав спальник на бетонном полу, я лежал и прокручивал в мыслях все, что увидел, услышал и узнал за эти несколько часов, и чувства уже начинали зашкаливать. Притом я был уверен: это еще цветочки, а до ягодок ой как далеко.

В молитвах я в то время в основном плакался: «Господи, ну почему я? Почему здесь?» Так, будто бы Бог запамятовал, я указывал, что ни мое воспитание, ни образование, ни опыт не давали мне ничего для жизни и работы в таком месте, как Сомали. А в ту ночь я еще и «наехал»: «Господи ты мой Боже, да чего Ты тут от меня ждешь? Тут ни церквей, ни верующих, ни пасторов, ни диаконов, ни пресвитеров, ни воскресных школ, и Библию тут никто не учит! Мне тут все незнакомо! И я в душе не чаю, как тут что с кем делать! Я безнадежно заблудился. Я один-одинешенек в тылу врага. Господи Иисусе, ну забери меня отсюда!»

И бог с ними, с этими месяцами на планирование и подготовку поездки! О, если бы я только мог связаться с пилотом из Красного Креста! Сумей я убедить его прилететь за мной завтра, я бы запрыгнул в самолет – и никогда бы не вернулся в Сомали!

* * *

На следующий день мы поехали в приют. Стало полегче, пусть даже добраться туда было столь же мучительно сложно. Ходить по Харгейсе непросто и опасно. Всем. Казалось бы, ну что такое восемь кварталов? Прогулка в несколько минут, не больше. Скажете, легко? А вот и нет, плюс явный риск для жизни. Вели трое моих новых друзей, я шел за ними, и мы крались по заброшенным проулкам и обходили целые кварталы, где, по словам знакомых, все еще оставались мины. К концу пути я чувствовал себя так, будто дошел до края света.

Впрочем, приют посреди этой пустыни отчаяния выглядел оазисом радости и надежды. И кормили ребятишек за оградкой явно лучше всех здешних детей, каких я только видел.

Облик дома нес на себе отпечаток арабского стиля, столь характерного для городов Африканского Рога – один этаж, плоская крыша, стены из высушенного на солнце кирпича, штукатурка и побелка как внутри, так и снаружи. Сквозь решетки на окнах пробивался солнечный свет. Ни стекол, ни штор. Стены снаружи в дырках от пуль. Ночью дети спали на тканых циновках, расстеленных от стены до стены на голом цементном полу. Как и вся Харгейса, насельники приюта жили без электричества – разве что временами случалось найти топливо для маленького генератора, способного запитать несколько ламп.

Водопровод отсутствовал, и работникам приюта каждый день приходилось искать, где купить воду. Туалетами служили дыры над выгребными ямами.

Ни разу в тот день (да и в любой другой) я не видел, чтобы хоть кто-то из детей выходил за ограду приюта. Весь их мир был сжат до этой крошечной территории – дом и дворик. В этом мире не знали игрушек. Книг тут было немного; бытовой техники, как и мебели, не было совсем. Но даже в таких пещерных условиях контраст между этим миром и внешним не мог быть разительней. Вне этих стен я видел омерзительный лик зла и последствия его сокрушительного удара по стране. А под этим кровом я нашел удивительно безопасное и счастливое прибежище, где улыбались, смеялись и играли дети.

* * *

В тот же день я отправился в свою первую «разведку». Это я просто красиво сказал, а на самом деле лишь прогулялся с владелицами приюта на городской базар – посмотреть, что купить на ужин детям. Еще я напросился к ним в компанию, ибо счел так: если моя организация намерена снабжать приют и оказывать помощь, то стоит узнать из первых рук, чем богаты местные лавки.

Если коротко: немногим!

Козлятина. Верблюжье мясо. Все, мясо кончилось. И бог его знает, на продажу ли растили и забивали скот, – или же местный фермер, помня, что нет худа без добра, освежевал самую отощалую скотину, то ли павшую от жажды или болезни, то ли случайно погибшую на минных полях.

Назвать это мясо хоть каким-то «сортом» не поворачивался язык. Дома, на ферме, я насмотрелся на убоину, и меня почти не тошнило при виде подвешенных над прилавками освежеванных туш, боков и окороков сырого мяса. Но когда хозяйки указали на козлиную тушу – ну, вроде бы козлиную, – и когда мясник, прежде чем отпилить тощую ногу, смачно, плашмя, хряпнул по куску ножом, разогнав целое облако мух, я содрогнулся и сглотнул ком, подкативший к горлу.

Приютским детям той ноги и на один укус бы не хватило. Так, картошку приправить. Картошку, мелкую и чахлую, мы купили у другого продавца. Еще купили горстку луковиц и пару усохших и скукоженных капустных кочанов. Вот такой и была вся наша бакалея – больше там просто ничего не продавали.

Позже я побывал и в других районах Харгейсы. И больше всего меня поразило не то, что я видел, – а то, чего я не видел. В городе, где жило семьдесят тысяч человек, я не нашел ни действующей школы, ни хоть какой-нибудь больницы, где бы пытались помочь страдальцам, умиравшим от болезней и голода.

Везде, куда бы меня ни приводили друзья, их рассказ звучал одинаково грустно: «Здесь была школа, вон то – бывший госпиталь; это был полицейский участок; тут некогда был магазин; там была спортплощадка…»

Этот рефрен звучал во мне словно эхом, а я все спрашивал себя: «Там, где столь многое, необходимое для жизни, только лишь было – можно ли все обернуть? Есть ли надежда на то, что здесь хоть что-нибудь будет?»

Я рос от города вдали

Теперь, вспоминая ту первую поездку в Сомали, я часто гадаю: о чем я, собственно, думал? Сейчас, как и тогда, тот опыт видится мне словно нереальным. Я был обычным сельским парнем из Кентукки, и в жизни моей не было и намека ни на странствия по миру, ни на жуткие страхи.

Я был вторым по старшинству из семерых детей. Наследие семьи не выстилало мне дорогу к счастью. Прежде чем оставить дом в восемнадцать, я всего раз выезжал за пределы Кентукки. Семья наша была бедной, но гордой: верность родным, честность, личная ответственность, решимость, самодостаточность, суровая трудовая этика – вот это в нас и растили.

Вспоминая прошлое, не знаю, смогу ли уверенно сказать, счастливым или несчастным было мое детство. Так-то я пахал как лошадь, и не было времени думать о том, счастлив я или нет.

От родителей и соседей я научился тому, что жизнь – это тяжкий труд и что счастье – это быть вместе с семьей и друзьями. Эти простые уроки служили мне много лет.

До нас с братом никто из семьи никогда не поступал в колледж. Отец работал в строительном деле; мать была домохозяйкой – иными словами, и швец, и жнец, и много кто еще. По вечерам в будни и по выходным мы возделывали свой маленький участок, бывший недалеко от дома, и конца этой работе не было.

Бывало, я неделями гостил у дедушки с бабушкой, маминых родителей. Ну как гостил – куда они, туда и я. Денег они не нажили и всю жизнь батрачили на чужих фермах: переезжали с места на место, трудились в поле, заботились о скотине да присматривали за участками на время отсутствия хозяев.

Мой самый обычный день выглядел так. Подъем в четыре утра, дальше – дела домашние плюс передоить вручную два десятка коров. Завтрак должен стоять на столе к шести. Потом иду на остановку, жду автобус – и он два часа, вихляя по дорогам, везет меня в школу. Весь день я торчу в классе, потом снова автобус – и новая двухчасовая одиссея по сельской местности туда, где в то время работают дедушка с бабушкой. Дальше ужин и, как можно раньше, сон. Мысль одна – лишь бы выспаться, ибо вставать до рассвета, а потом новый день в той же самой тягомотине. О чем мне было тревожиться с таким-то графиком?

Физической нагрузки нам хватало и в работе, но летом мы играли вместе с братом в Малой бейсбольной лиге – поразвлечься да поразмяться. А то как же! В «Пырейном штате» даже малышня сопливая всю зиму следила по радио за подвигами баскетбольных «Диких кошек» из Университета Кентукки. А на Адольфа Раппа, их легендарного тренера, многие местные вообще смотрели как на бога.

Да, кстати, о Боге. В нашем поселке о Нем говорили часто, и казалось, будто многие из наших с Ним, что говорится, «в близких». Но вынужден признать, у нас дома имя Божье поминалось намного реже и зачастую не столь благоговейно, нежели у соседей.

Родители мои не очень-то походили на усердных прихожан. Вернее всего их можно было застать на церковной скамье в воскресенье после Рождества или, может, на Пасху – и то лишь если мы, то есть дети, принимали участие в праздничной сценке. Нужно отдать должное родителям: нас они в церковь водили часто – будили рано по воскресеньям, наряжали в самое лучшее и везли в воскресную школу и на службу.

Подозреваю, что добросовестность, с которой нас каждое воскресенье доставляли в церковь, была вызвана не столько родительской заботой о нашем духовном окормлении и научении, сколько соблазном бесплатно сдать нас на поруки и пару часов в выходной отдохнуть от родительских обязанностей. Дома мы раз в год читали библейский рассказ о рождении Иисуса, да еще бывало, отец костерил грехи и недостатки знакомых «праведников», словно желая убедить нас и, возможно, себя в том, что наша семья не хуже других, а может, и лучше, а кроме того – в этом он совершенно не сомневался, – уж точно менее лицемерна. На этом духовные наставления исчерпывались.

Самому мне нравилось ходить в церковь и видеться в воскресной школе с друзьями по школе обычной. Мне даже нравилась утренняя служба, а особенно я любил хоровое пение: именно оно впервые пробудило во мне благоговейный трепет. Церковь отличалась от другой моей жизни – как правило, в лучшую сторону. Но она отличалась и от настоящей жизни.

Я старался вникать в проповеди, но обычно это не удавалось, если только священник не рассказывал какую-нибудь увлекательную историю. Меньше всего мне нравилось время, когда завершался хвалебный гимн. Если священник знал свое дело, то в конце каждой службы он звал верующих к алтарю – отдать себя Богу. И вот, когда мои неугомонные ноги уже зудели от желания кинуться куда-то еще, когда у меня слюнки текли в предвкушении воскресного обеда, когда все будто бы шло благостному и человечному завершению, служба неизменно, хотя и предсказуемо, резко обрывалась. И хуже всего было то, что никогда не скажешь, как долго продлится воззвание. И еще меня пронизывал страх, ибо порой оно казалось до ужаса личным.

* * *

Как-то в воскресенье, после службы, мы со старшим братом были дома и настраивались на воскресный отдых. Но вдруг брат стал необычайно серьезен и сказал:

«Ник, думаю, время пришло. Тебе пора обрести спасение».

Я не понял, о чем он.

«Мы сегодня говорили об этом на уроке в воскресной школе, – объяснил он, увидев мое озадаченное лицо. – И я вот подумал: ты уже достаточно подрос, чтобы узнать, что значит „обрести спасение“. И потому на следующей неделе, в конце службы, когда священник призовет верных к алтарю, тебе нужно будет пойти. Потом просто скажи проповеднику, зачем ты там, хорошо?»

Я кивнул – но ничего, ничего, ничего не понял. Мне было семь лет. В следующее воскресенье, когда пели гимн и священник призвал паству, брат пихнул меня. Я посмотрел вверх, на него, и увидел, что он идет в переднюю часть церкви. Я не был к этому готов – чем бы это ни было. Но я не хотел расстраивать старшего брата и потому вышел из скамеечных рядов и очень медленно побрел к святилищу.

Священник встретил меня у алтаря и склонился, спросив, зачем я вышел.

«Брат велел!» – откликнулся я.

Пастора, судя по его лицу, мой ответ весьма позабавил – и он сказал, что поговорит со мной, когда отпустит людей. Из нашей беседы в его кабинете я запомнил немногое – лишь только то, что на его первый вопрос я не ответил, ибо в душе не чаял, как надо отвечать; а потом он задал еще один вопрос, и я ответил, – но, видно, как-то неправильно, а он явно ждал иного ответа, о котором я тоже совершенно не догадывался. Смущенный и сбитый с толку, я разревелся – и тем положил конец нашей маленькой беседе о моем духовном состоянии.

Годы спустя я узнал, что позже на той же неделе пастор звонил моей маме и обо всем ей рассказал.

«Мне кажется, Ник не вполне представляет, что собой представляет спасение, – сказал он, – и что для нас значит быть спасенными от греха. Но у меня есть некие опасения, что, если мы не поспешим и не окрестим его, вера его ослабеет».

И потому меня крестили прямо в следующее воскресенье. Да, ту службу я запомнил надолго – но вовсе не из-за великой важности дня. Просто вода в крестильной купели была очень холодной.

* * *

Первое по-настоящему значимое духовное переживание из тех, что я когда-либо имел в церкви, случилось у меня года четыре спустя, на Пасху. Мне было одиннадцать, и детали я помню очень ярко.

К тому времени как мы приехали, церковь уже была набита под завязку. Скамья, где мы обычно сидели, была почти полна. Честно, людей было столько, что нашей семье пришлось разделиться. Я прошмыгнул на единственное место на скамье в первом ряду. Наверное, именно эти отличия от извечной рутины обострили мое внимание ко всему, что творилось вокруг.

Помню, тот день был словно пронизан сиянием. В окна било солнце, такое яркое, что витражи над алтарем расцвели красочными, глубокими оттенками, незнакомыми мне прежде. В песне прихожан слышалось ликование: раньше на простых службах я такого не замечал. А когда хор запел торжественный гимн, мой дух словно взлетел к небесам вместе с песней.

Неведомое, сильнейшее чувство, наполнившее меня в то утро в церкви, не прекратилось, даже когда пастор встал и вознес молитву. Пока он напоминал уже давно знакомую историю о том, что произошло с Иисусом в самом конце Его земной жизни, я вдруг понял, что рассказ меня увлек.

Я воспринимал слова пастора как фон, а сам, словно наяву, видел и сердцем чувствовал все, что случилось с Иисусом и Его учениками в ту неделю иудейской Пасхи. Я чувствовал, сколь сильной была любовь Иисуса к ученикам на Тайной Вечере и сколь тесными были их узы. Чувствовал грусть, разочарование, злость и страх в Гефсиманском саду – и неподдельную ярость из-за того, как с Иисусом обращались на суде и на казни. Я отчаянно хотел сделать так, чтобы все стало хорошо, или увидеть, как Бог это сделает.

В первый раз я хоть что-то понял о том, какую цену заплатил Иисус за все грехи мира и за меня. Я смог представить, сколь глубокое отчаяние сокрушило Его учеников, когда Он умер и Его тело положили в гробницу. Сколь беспросветно черным стал тот субботний день! Когда священник наконец добрался до рассказа об утре Воскресения, – об отваленном камне, об ангеле, о пустой гробнице и о воскресшем Иисусе, – что-то в глубине моей души едва не вскрикнуло: «Ура!» Мне хотелось возликовать в песне, как ликовала толпа в Иерусалиме в воскресенье Недели ваий.

А если я и правда закричу, что случится? Пытаясь это представить, я быстро огляделся. Одни дети что-то писали и рисовали в своих тетрадках; другие суетливо ерзали; третьи, погруженные в грезы, тупо уставились перед собой невидящим взглядом. Казалось, почти все взрослые внимают пастору, но они вели себя так же, как и на любой проповеди в любое другое воскресенье. И выглядели так же.

А мне хотелось закричать: «Эй, вы! Вы хоть слышите, что вам говорят?» Да как так? Эти же люди на футболе орали во все горло! Я знаю, я же был среди них! Как, во имя всего святого, может пятничная школьная игра волновать их сильней, чем рассказ о воскресении Иисуса, звучащий в церкви на Пасху?

В моей одиннадцатилетней голове мучительно скрежетали шестеренки. Я просто не мог постичь: почему, почему, почему никто даже не потрудится возликовать, слыша невероятную историю о смерти и воскресении Иисуса?

А может…

И вот эта самая мысль в мгновение ока приговорила мой пламенеющий дух.

А может…

Может, их всех, – всех, кто был со мною в церкви в то воскресенье, – не радует эта история, ибо они ее слышали уже много-много раз?

Может, они слышали ее так часто, что сейчас видят в ней… всего лишь историю?

Я уверен: эти люди верили в то, что им говорят правду. Но эта правда почти никак не относилась к их жизни. Видимо, то была история, которая не требовала ни особой радости, ни особого отклика. Просто еще одна добрая история, может, даже великая история, которую мне предстояло поместить в раздел «в тридевятом царстве, в тридесятом государстве…» к другим таким же вдохновенным развлекалочкам. И выйдя на улицу с той пасхальной утренней службы, я поступил именно так: мысленно подшил историю о Воскресении в папку с ярлычком «занятно».

За следующие семь лет я мало что узнал о Библии, о церкви или о христианской вере – и никакие из этих знаний не могли вновь пробудить мой дух.

Лик зла

Много лет спустя, вспоминая то пасхальное волнение, я снова спрашивал себя: имеет ли история Иисуса хоть что-то общее с настоящей жизнью – особенно на Африканском Роге. Я продолжал исследовать Харгейсу и случайно повстречался с бригадой, которую некая британская компания наняла для обнаружения, обезвреживания и уничтожения полевых мин в городе и окрестностях.

Некоторое время я восхищенно (и издалека) смотрел, как они управляются с тральщиком – штуковиной, похожей на бронированный бульдозер с кабиной, расположенной максимально далеко от области взрыва. Впереди у тральщика длинная надставка с вращающейся осью: когда машина движется, вперед выбрасываются тяжелые погрузочные цепи, бьют по минам, те взрываются, а потом тяжелый отвал соскребает с дороги их остатки и осколки. Я дождался, пока рабочие прервутся, и подошел к машине – поговорить.

Техника в основном устраняла противопехотные мины. Чаще всего это небольшие заряды с взрывчаткой, закопанные так, что их верхушки находятся вровень с землей или чуть ниже. Их убирают в пластиковый корпус, невидимый для детекторов металла. Если в тебе хоть сколько-то фунтов веса, то стоит наступить на металлическую полоску или кнопку – и все, взрыв. Эти мины призваны убивать или по меньшей мере калечить; их изначально создавали ради истребления и деморализации врага или задержки вражеских войск. А проблема с полевыми минами в том, что после войны выжившие солдаты возвращаются домой, взрывчатка остается упрятанной годами, а то и десятилетиями, сохраняя убийственную силу. И еще хуже то, что минам этим побоку, кого взрывать: хоть чужих, хоть своих, и виновных, и невинных.

В Харгейсе и вокруг нее остались тысячи, а возможно, и десятки тысяч мин, а машины-тральщики невероятно дороги, и эта саперная компания наняла местных, объединила их в команды и обучила искать мины вручную. Делается это так: сапер на корточках, медленно, шаг за шагом, продвигается вдоль дороги или через поле, пытается высмотреть или ощутить опасность и время от времени осторожно пробует землю перед собой длинным жестким щупом. Работа в таких командах выпивала все силы – и телесные, и душевные. Ошибка почти не позволена, а ее цена огромна. Один рассказал мне про команду сомалийцев: те часами кропотливо продвигалиcь по полю одного фермера, выискивая и отмечая места, где остались мины. Когда подошел жизненно необходимый перерыв, все осторожно присели на землю точно там, где уже прошли – как их и учили. И тут одному свело ноги, он решил их вытянуть – и случайно задел мину, оторвавшую ему обе ступни.

Пока я смотрел на этот трал и на людей, рискующих в прямом смысле и руками, и ногами, и самой своей жизнью, дабы найти и уничтожить еще все-го-то одну из никому-неведомо-скольких-тысяч мин, меня снова терзали те же вопросы, что и с первого дня в Сомали: Что же это за место такое, где ребенок идет погулять, а ты боишься, что его разорвет на куски?

* * *

Я знаю: Библия не описывает преисподнюю в деталях. Знаю и то, что Священное Писание даже не указывает, где точно та находится. Но помню другое: многие богословы утверждают, что худшее мучение в аду – это вечная разлука с Богом. В 1992 году, за те несколько дней, что я провел в Сомали, я повидал достаточно зла и его плодов, чтобы решить, что это место разлучено с Богом в полной мере. Казалось, оно оторвано от всего хорошего и доброго, что есть во Вселенной.

И если ад был хуже, чем Сомали в феврале 1992 года, то я и думать ужасался о том, чтобы к нему приблизиться.

* * *

Лежа на полу в темноте, я был так подавлен увиденными проявлениями зла, что снова обратился к Иисусу: «Если я выберусь, в жизни сюда не вернусь!» Даже старая знакомая присказка «живи сегодняшним днем» здесь казалась неисполнимой. Для многих сомалийцев непосильной задачей стало прожить сегодняшний час.

Пусть я был просто гостем на этой земле, но мне словно разбомбили душу. Меня разбили, сокрушили, уничтожили. Я не мог справиться с тем, что видел. Я просто доверился инстинктам и старался идти вперед.

* * *

Но бывало, я игнорировал инстинкты. Как-то получалось. Несколько дней спустя, бродя в одиночестве по закоулкам Харгейсы, я заметил мальчишку примерно того же роста, что и мой пятилетний Эндрю. Мальчик шел в ту же сторону, что и я, по другой стороне улицы, чуть впереди, и меня не видел. Похоже, он меня даже не слышал – все внимание поглощал предмет в его руках.

Я уже почти поравнялся с ним. Нас разделяло, наверное, метров пять, когда до меня наконец дошло, что именно я вижу. Прежде я видел лишь плечи мальчишки, но теперь понял, чем он так сильно был заинтересован. Одной рукой он прижимал к груди «блюдце» противопехотной мины, а указательным пальцем другой руки ковырял кнопку на верхушке.

Мне показалось, что сердце на миг перестало биться. Может, и перестало, точно не знаю. Знаю одно: все мои чувства, все мои нервы кричали: БЕГИ! Казалось, время остановилось – иначе мне никак не объяснить, как столь много мыслей и образов смогло промелькнуть у меня в голове.

Я рассчитал: пять секунд или даже меньше, и рывок на адреналине вынесет меня из зоны взрыва. Но в тот же миг я понял: стоит убежать, и мне уже никогда не жить в мире с самим собой, когда этот мальчик нажмет кнопку и разнесет себя на клочки.

Мне потребовались все мои силы, вся энергия, решительность и самообладание – лишь для того, чтобы идти. Я спешил через улицу так быстро и тихо, как только мог. Мальчику было незачем слышать, как я приближаюсь. Он не должен был запаниковать. И пока я пытался убедить себя в том, что у него слабенький пальчик, ему не хватит сил нажать кнопку, другой частью мозга я просчитывал, как завладеть смертоносной взрывчаткой, прежде чем удивленный и перепуганный малец все же вдавит эту кнопку и разорвет нас обоих.

Не думаю, будто он даже слышал мои шаги. Он не успел даже обернуться – я вытянул руку поверх его плеча и выхватил мину. И только тут до меня дошло, что нижняя сторона чаши, которой я не видел, была пуста. Заряда не было! Он держал лишь пустую оболочку с кнопкой нажимной пластины наверху, наклонив ее к себе. Я видел только это.

Не представляю, какие мысли пришли в голову маленькому сомалийцу, когда насмерть перепуганный белый вырвал у него добытый трофей. Интересно, если тот мальчик выжил и вырос, помнит ли он вообще, что случилось в тот день?

Могу заверить, я помню отлично – и его внезапное удивление, и невероятный страх, застывший в его глазах из-за меня. Мне не забыть тот день, ибо тогда я вновь, хоть и мельком, увидел лик и деяния абсолютного зла, царившего в Сомали.

* * *

Не счесть, как часто я видел последствия этого зла. Как-то раз мой друг, юноша, работавший в приюте, нанял машину – вывезти нас за город. Я затеял эту долгую «разведку», чтобы увидеть и зафиксировать, в чем прежде всего нуждаются общины, живущие вдали от города, – и тем самым продумать, какие проекты моя организация может начать в селах у Харгейсы.

Важно понимать: в Африке воду для питья – большую ее часть – дает электричество. Даже общины, чье выживание зависит от древних колодцев, в наши дни качают воду погружными электронасосами, запитанными от маленьких портативных генераторов. Эта базовая «технология» сравнительно недорога, не требует особого ухода и более того, позволяет надежно и эффективно выкачивать скудные запасы воды в таких областях, где привычными методами до глубинных водных пластов не добраться.

К несчастью, это простое оборудование легко украсть или сломать. Стоило нам выбраться из города, и мы увидели, что почти все общинные колодцы бесполезны. В селах крали то генератор, то насос, увозя его неведомо куда, а временами – и то и другое. Наверное, воры знали, где продать награбленное. Но еще сложнее было понять бессмысленные, жестокие разрушения в тех немногих деревнях, где воду по старинке качали вручную, – но потом бродячие вандалы, вооруженные налетчики, враждующие кланы или, похоже, какая-то из сторон текущей гражданской вой-ны просто ломали ручные насосы, а старые колодцы запечатывали навечно, завалив камнями и песком.

Кем бы ни были виновники, что бы ими ни двигало, итог почти в каждой деревне был один: целые стада коз падалью валялись на полях, где не было ни травинки; а по обочинам дорог валялись иссохшие или гниющие верблюжьи туши, наполняя воздух зловонием смерти.

Многие дома в этих отдаленных деревнях сейчас были оставлены и пусты. Семьи здешних земледельцев либо умерли с голода, либо сбежали в город в отчаянной, но очень смутной надежде, что там все будет лучше.

У людей из этих деревень на самом деле не было выбора. Землю, когда-то дающую им урожай, а значит, и жизнь, обратили в бесплодную пустошь.

Я прилетел в Сомалиленд оценить, что нужно людям Харгейсы. И я не мог назвать ни одной вещи, в которой бы они не нуждались!

Что нужно было сделать? Все!

Для меня же уместнее был вопрос: как гуманитарной организации сделать хоть что-то для тех деревень и людей? С чего начать помощь, если она нужна всем? Если слова малые сии относятся к каждому?

Слово поражен и близко не выразит моих чувств. Да, я был новичком в оказании помощи, но говорил со многими экспертами и прожил в Африке достаточно долго, чтобы понять: прежде чем организация сможет давать хлеб насущный людям, ей нужно дать его себе. А для этого требовались:

Безопасность

Надежный транспорт

Наличие нужных товаров или услуг

Штат специалистов

Когда мы добрались до города, я уже понимал, что должен принять жестокую правду. Я ничем не мог им помочь. Страдания, что я видел в тот день, поражали, но я был бессилен их утолить. И где-то в глубине души я начал понимать всю безнадежность, застывшую в глазах столь многих сомалийцев.

* * *

Может быть, именно теми чувствами, какие я испытал после поездки, объяснима моя реакция на одно происшествие, свидетелем которого я стал чуть позже, на рынке Харгейсы. Поначалу все шло как всегда: те же продавцы, та же горстка лотков, та же скудная снедь. Разносолов там искать не приходилось, так что я встал в сторонке и стал наблюдать за людьми, которые то приходили, то уходили.

Вдруг мне послышался далекий рокот тяжелых машин. Те медленно и неуклонно приближались, и наконец я увидел колонну: она ехала в сторону рынка и вскоре показалась вся – грузовик за грузовиком, всего пятнадцать, и каждый щетинился оружием. Внутри, в кузове, застыли вооруженные солдаты. Каждый боец держал на плече АК-47, вокруг груди у всех были обмотаны ленты с патронами. На некоторых грузовиках стояли крупнокалиберные Браунинги М2; и по крайней мере на одном – зенитная установка.

Но меня поразил не столько их арсенал, сколько их лица. На них не было ни капли чувств. Столь властно и надменно могли бы смотреть римские центурионы, закаленные боем, повидавшие мир и с гордостью идущие обратно в Рим.

Помню свою первую мысль: «Господи, подмога! Теперь будут здесь и еда, и товары!» Орава людей, затопившая рынок, вроде как подтверждала предположение. Я прислонился к зданию, пропуская шумную толпу, и та окружила грузовики. Вооруженные охранники из конвоя отпихнули людей и расчистили место для выгрузки драгоценного груза.

Я смотрел во все глаза, волнуясь вместе с людьми, и пытался представить, сколько всякой вкуснятины наготовят сегодня на ужин хозяйки по всей Харгейсе. Вскрыли первые коробки, и люди хлынули вперед.

А дальше от шока меня едва не стошнило. Из коробок достали не еду в упаковках, не консервы, не воду, не сок. Я достаточно долго прожил в Африке, чтобы сразу же распознать содержимое: их набили обернутыми в холстину пучками ката. Кат растят в предгорьях Кении и Эфиопии; его листья, сорванные со связки стеблей, жуют ради легкого наркотического эффекта. Его относят к стимуляторам: говорят, он как амфетамины и по силе примерно равен «экстази», столь любимому на вечеринках.

Я не мог поверить своим глазам. Там, где у десятков тысяч нет ни крыши над головой, ни проточной воды, ни пищи, ни лекарств, кто-то нанимает колонну из пятнадцати фур, оснащает ее оружием – и все для того, чтобы доставить сюда наркоту!

Но еще сильней меня ужаснула толпа. У них бог весть с каких времен не было денег на еду для семьи. Но теперь-то деньги нашлись! Одни тащили на горбу стереосистемы и электронику – и выторговывали на эти ныне бесполезные вещи маленькие пучки ката. Другие несли золотые цепочки и драгоценности жен – когда-то эти вещи считались для женщин жизненной страховкой. Они меняли украшения на блаженную жвачку, способную подарить им всего одну ночь блаженного забытья. Они словно верили, что их единственная надежда сбежать из сомалийского ада таилась только в одном: в нескольких кратких часах наркотической одури и беспамятства.

Коробки разметали за минуты, и остатки толпы постепенно разбрелись. У меня же яркие и травмирующие воспоминания о том событии засели в мозгу на двадцать лет. Тем утром на рынке Харгейсы, глядя на то, как отчаявшиеся люди едва ли не сносят охранников колонны, я снова увидел, как зло на мгновение сняло маску, открыв свой истинный лик.

В тот миг я понял, что у зла линии снабжения куда лучше и эффективней, чем у добра. И я не был уверен, будто сумею хоть что-нибудь изменить, когда вернусь в Найроби. То есть если вернусь.

* * *

К счастью, Африка все еще полнится слухами, особенно в сообществе иностранцев. В общем, мои европейские друзья из приюта как-то сумели прознать, что самолет Красного Креста прилетает завтра.

Им не пришлось повторять.

Да, я жаждал покинуть Сомалиленд. Но еще сильней я хотел вернуться домой в Найроби, к Рут и мальчишкам. Я уже три недели не слышал ни слова от семьи, а они – от меня: все это происходило до того, как революция в мобильной и спутниковой связи охватила большую часть Африки.

Будь у меня парашют, когда мы заходили на посадку над Найроби, я бы, наверное, выпрыгнул, не дожидаясь приземления в аэропорту Вильсона. Я не мог сообщить Рут, что возвращаюсь, и помчался домой на такси – сделать сюрприз.

* * *

После двух недель в мире Сомали, совершенно мне чуждом, было слегка нереально находиться в мире родном, – пройти в свой дом, съесть нормальный ужин, за настоящим столом, с семьей, уснуть в своей постели и снова жить привычной жизнью. Я будто за день выбрался из ада и оказался в раю.

Но как же бушевали мои чувства! Я был на вершине счастья от того, что я снова с родными – но не мог избавиться от чувства вины, когда принимал ванну.

В Сомали я сделал сотни фотографий. Я снимал когда только мог. Как только снимки проявили, я показал их Рут и сыновьям. Я пытался рассказать жене обо всем. Я говорил, она спрашивала. Со временем я вспоминал все больше – и наконец подвел итог тому, что пережил, прочувствовал и, как я надеюсь, познал за эти три безумные недели.

Тогда я и понятия не имел, чего могло бы там достичь гуманитарное агентство. Я даже не знал, с чего нам начать. И если бы меня попросили оценить все честно и откровенно, я бы сказал, что Сомалиленд – самое нищее, самое безнадежное, самое злодейское, бесчеловечное, жуткое, дьявольское место на всей нашей Земле.

Вскоре я узнал, что ошибался. В последнем пункте. Столица Сомали, Могадишо, оказалась еще хуже. И именно туда мне предстояло направиться.

Но я хотел быть ветврачом!

В церковь я ходил и после того пасхального прозрения в мои одиннадцать. Но после краткой встречи с религией почти все время, силы и интерес я посвящал работе и спорту. Мне нравилась жизнь на ферме – я любил выращивать всякие растения, заботиться о зверушках, ездить верхом, – и я стал мечтать, как поступлю в ветеринарную школу. О школе обычной я тревожился не особо, хотя и понимал, что для моего будущего она, наверное, очень важна.

* * *

Я слегка удивился, когда как-то ранней весной – доучиться оставалось всего ничего, – в школу пришел отец и забрал меня из класса. Едва я успел забраться в его пикап, он завел разговор о том, как я поступлю осенью в колледж и как им с матерью было приятно, когда Университет Кентукки назначил мне стипендию для обучения ветеринарии. (Наверное, так он выражал: «Горжусь тобой, сынок» – если знать моего отца, это поистине был верх его отеческих признаний.)

Но он знал, что даже со стипендией мне требовались деньги на дорогу и прочие расходы – и учебные, и случайные.

«И потому, – продолжил он, – я нашел тебе работу. Там и сможешь подбить деньжат до колледжа».

Отец был «синим воротничком», а еще полдня пахал на ферме, и хоть особых денег у него не водилось, в общине его знали как усердного труженика, за что и уважали. Он не мог дать мне денег, но мог привлечь репутацию, друзей и связи и предоставить мне возможность заработать самому. И я это оценил.

«Нашел мне работу?» – спросил я.

«Ну да. Поговорил с приятелями из „Крафт Фуд Чиз“, – объяснил он. – Говорят, у них есть работа. Согласишься, будет твоя».

«Что, правда?» – не поверил я.

Неподалеку от нас стояла фабрика по изготовлению зерненого творога. Там работало немало местных, и получали они вполне достаточно, чтобы поддерживать семьи. Отец знал, что я планировал найти подработку на лето и до осени заработать денег, пока не начну учиться, – и знал, что я по-прежнему «в поиске». А еще мы оба понимали, что шанс устроиться на «Крафт» сулил куда больше, чем все мои самостоятельные поиски.

«Звучит здорово, – сказал я ему. – Спасибо».

Но он не хотел, чтобы я его благодарил, пока я не услышу другую часть новости.

«В общем, – сказал отец, – работа начинается сегодня. В семь вечера. Смена до полчетвертого утра. С понедельника по пятницу, сорок рабочих часов в неделю, пока не поступишь в колледж».

Сегодня? Я таращился на отца, а ум перебирал все возможные последствия. У меня девять недель учебы до выпуска. Уже начался чемпионат по бейсболу среди школьных команд. А еще у меня роль в выпускном спектакле.

Размышляя вслух, я сказал:

«Видно, времени на факультативы не будет».

«Не будет, – согласился отец. Он знал, о чем я думаю. – Им надо, чтобы ты вышел на работу сегодня вечером. Они не могут держать вакансию до конца твоей учебы. Буду честен, Ник, – добавил он. – Не сомневаюсь, с работой ты справишься. Ты всегда хорошо схватывал. И на „Крафте“ все у тебя будет отлично. Но что меня волнует, так это твоя успеваемость. Сможешь не скатиться с таким графиком? Все девять недель?»

«Это серьезная задача, – признал я. – Надо подумать».

Но времени-то думать особо не было. Отец как раз заехал на парковку фабрики «Крафт» и сказал: если хочу работу, нужно прямо сейчас идти к кадровикам.

Не прошло и часа с тех пор, как отец забрал меня из школы, а я уже заполнял анкету о приеме на работу, и меня взяли с тем условием, что я начну работать на «Крафт» прямо вот этим же вечером. Все решилось быстро. Но не сказать, что легко.

Я дрожал при мысли о том, как скажу тренеру нашей бейсбольной команды, что стартовый состав лишается игрока второй базы и второго бьющего. Немногим легче было сказать учителю в драмкружке, что мне придется отказаться от роли в пьесе на выпускном. Ненавижу подводить. И я надеялся, что мои друзья, одноклассники и особенно парни из команды поймут. Но пересматривать решение я не собирался. Я знал, что поступаю правильно и практично.

Новая работа находилась километрах в трех от дома. Тяжелый труд меня не беспокоил: я привык. Но вот график ночных смен был зверским. Не так и плохо было начинать работу после ужина, но ко времени ухода, то есть в три тридцать утра, меня хватало лишь на то, чтобы доковылять до дома и в прямом смысле повалиться на кровать.

Не знаю как, но по утрам мне удавалось вовремя из нее вывалиться и проехать на потрепанном пикапе почти пять километров до школы. До конца учебного года я ни разу не пропустил занятий. Уверен, учителя очень скоро заметили, как я постоянно клюю носом на уроках, несмотря на мои самые изобретательные и героические усилия. Когда один спросил, что со мной творится, я рассказал про работу, которую нашел мне отец, чтобы я заработал денег на осень, когда пойду в колледж. Видно, слух разошелся по школе. В тот последний семестр учителя были ко мне как-то особенно благосклонны.

* * *

После окончания школы жизнь стала более сносной: теперь я мог хоть высыпаться по утрам. Недели пролетали, чеки прилетали, и я стал думать о будущем. На горизонте моей жизни все ясней проявлялась реальность учебы в колледже.

Моя работа на «Крафте» не была ни веселой, ни захватывающей. То был тупой изматывающий труд, подтверждавший мудрость решения пойти в колледж, и мне хорошо послужила трудовая этика, привитая родителями: Жизнь – это труд. Труд тяжел. Труд есть труд. Делай что должен, и делай хорошо.

Вот именно этим я и был занят как-то летней ночью – работал в совершенном одиночестве в глухом углу фабрики «Крафт» и крепил крышки контейнеров со сквашенным молоком, по-нашему баламуткой. Весу в них было больше двух центнеров. Мы готовили продукцию к отправке в другой цех, там ее обрабатывали, паковали, и сыр «коттедж» обретал свой окончательный вид – тот, в котором лежит на прилавках в гастрономах.

В том уголке фабрики в ту ночь было так тихо, что у меня душа чуть в пятки не ушла, когда внезапно раздался голос:

«Ник! Ты бегать не устал?»

Слова звучали так четко и близко, что я обернулся посмотреть, кому удалось так незаметно подкрасться.

И никого.

Странно.

Я вернулся к работе. Мало ли, разум дурит. Десять минут, и я услышал тот же самый голос:

«Ник! Ты бегать не устал?»

Я снова осмотрелся – никого не было.

Да что за дела?

Теперь я напряженно озирался. Рядом не было ни души, когда я в третий раз услышал голос:

«Ник, ты готов перестать бегать? Готов служить Мне?»

Я заподозрил неладное. Надо мной что, коллеги шутят?

Нет, подсказало сердце: ты слышишь глас Божий.

Так Святому Духу можно задавать вопросы? Или просто Его игнорировать? Я и мысли такой не мог допустить! И меня это так поразило, что там, на заднем дворе фабрики, совершенно один, я принял единственно возможное решение: доверил Богу свою жизнь. Мне никогда не говорили ничего другого, и я просто допустил, что человек может быть спасен и призван служить Богу в один и тот же миг. Вот именно это, как я верил, со мной и случилось. Я ответил на глас Божий и отдал свою жизнь под начало Господа.

С одной стороны, то, что случилось со мной в ту ночь, меня тревожило. Я этого не ждал. Долго-долго я хотел только одного: стать ветврачом! И первый настоящий шаг к мечте мне предстояло сделать менее чем через месяц! В моем ограниченном понимании «служение Богу» заключалось в стезе проповедника. И меня как-то не очень влекла перспектива стать пастором в маленькой сельской церквушке, затерявшейся среди холмов Кентукки.

Но, выходит, Бог захотел от меня именно этого. Что Он задумал? И знает ли Он, что делает?

А с другой стороны, происшествие на фабрике было настолько реальным, что я должен был кому-то об этом рассказать. Я просто не мог не поговорить об этом. И на следующий же день я усадил родителей перед собой и объяснил, как меня призвал глас Божий. Я сказал им, что уже обрел спасение и не только принял Христа в свое сердце и препоручил Ему мою жизнь, но и намерен служить Ему.

Родные мои этого не отвергли – скорее, восприняли равнодушно. Сейчас-то я понимаю, сколь странной им, должно быть, показалась моя история. Папа с мамой просто не испытали в жизни ничего такого, чтобы осмыслить мои слова или понять последствия того, что со мной случилось. С их точки зрения все звучало так, словно я внезапно отказался от мечты стать ветеринаром из-за некоего мистического духовного переживания. Уверен, они тоже ставили знак равенства между словами «служить Богу» и проповедничеством.

Разочарованный тем, что мои родители не смогли ни понять, ни принять моих объяснений, я пошел к одному старому знакомому пастору. Тот с улыбкой и интересом выслушал мою историю о «голосе» на фабрике и часть рассказа про то, как я принял Христа. Когда я дошел до того, что чувствую, будто призван служить Богу, он, к моему глубочайшему удивлению, воспринял это с гораздо большим негативом, чем родители, посмотрел мне прямо в глаза и сказал:

«Поверь, Ник, не хочешь ты быть проповедником. Церкви тебя схарчат и не подавятся! Эта работа убить может!»

Столь резкий ответ меня поразил, хотя я прекрасно понимал, о чем он. В маленьком поселке, где я вырос, почти все ходили в какую-нибудь одну из трех церквей и всегда знали, что происходит в двух других. Иногда, с дедушкой и бабушкой, я заходил в сельские церквушки, да бывал еще в нескольких, когда брат, учась в старших классах, колесил по штату в составе «евангельского квартета». Это теперь я понимаю: на основе тех впечатлений я понимал служение так узко, что просто решил, будто все это – непременная изнанка решения служить Богу. Я счел, что надо просто уступить и сказать: «Хорошо, Господи, наверное, так и поступим, Ты ведь Бог. Но мне это как-то не нравится».

Мне оставалось всего несколько недель до колледжа, ветеринарии и поисков своей дороги в большом и волнующем мире. Я знал, что уже сказал Богу «да», что последую за Ним и буду Ему служить. Но тут я стал гадать: а что, если я просто обрек себя на тяжелый труд и на безрадостную жизнь в страданиях и тоске? Да еще и пастор так все воспринял… Мой путь к вере только начался, а меня уже терзали вопросы и смутные сомнения.

К счастью, меня обнадежил другой пастор – друг, служивший в маленькой церкви неподалеку. Когда я рассказал ему о своем «обращении на сырной фабрике», о том, как ощутил порыв служить Богу, он разволновался, познакомил меня с еще одним молодым проповедником, с которым дружил, и мы втроем вознесли молитву.

Я и правда не знал, что делать, но был уверен, что Бог призвал меня. Честно, я не верил, будто могу не принять этот зов и не покориться ему. И я не видел разницы между принятием Христа и подчинением Ему всей своей жизни, дабы вершить угодное Ему. Я не отделял эти действия друг от друга. И ясное дело, я и представить в то время не мог, как мои простая вера и послушание приведут меня из маленького городка в Кентукки в сомалийскую пустыню с ее верблюдами.

От стипендии в Университете Кентукки я отказался. Единственной альтернативой учебе на ветеринара я видел конфессиональный колледж, где мог выучиться на священника. Той осенью меня зачислили в маленький христианский колледж в менее чем двух часах езды от дома; профилирующие предметы – история и религия. И в том, и в другом я смыслил крайне мало.

Меня словно швырнули в глубокий бассейн, не на-учив при этом плавать. Со дня встречи с Богом на сырной фабрике прошло лишь несколько недель, а я уже посещал церковный колледж и рассказывал всем, что готовлюсь принять сан. И я не мог отделаться от чувства, будто каждый встречный в кампусе лучше меня понимает, что это значит.

Я решил хоть прочитать свою новую Библию – и нашел в ней немало интересных историй, о большинстве которых и слыхом не слыхивал. А может, просто невнимательно их слушал. Я знал, что Библия – основа всего, во что верит христианин. Но оказалось, в ней столько непонятного! И даже если я понимал то, что читал, я и понятия не имел, как применить это в своей жизни.

В богословии я понимал не больше, чем в Священном Писании. Вообще, я знал одно: Библия есть Слово Божье, и если я действительно в это верю, надо исполнять то, что в ней сказано.

До двадцать восьмой главы Евангелия от Матфея я добрался довольно скоро. В ней Иисус отправляет апостолов в мир – проповедовать Благую весть и обращать народы в веру. Когда я это прочитал, то подумал: Ух ты! Да это же круто! Хоть из Кентукки на время выберусь! Чем больше я вдумывался в этот отрывок, тем ясней понимал, что Иисус повелел это всем, кто Ему служит. И это вам не разовая акция! И не для нескольких апостолов! Скорее это был последний Его урок всем верным.

Идите, научите все народы…

Увидев эти слова, я счел их четким приказом Бога мне лично. Я знал, что должен идти; знал, что Он этого хочет; знал, что у меня нет выбора и что я буду идти, пока Он меня не остановит – и если остановит. Как все это будет, я и в душе не чаял. Но Бог так сказал – и я это принял.

* * *

Я был не на месте. Совершенно чужим. Белой вороной. К счастью, несколько преподавателей и сокурсников со мной подружились. Да и старшекурсники в первый год порой звали меня в поездки по церквям близлежащих штатов – пробуждать духовность у молодежи на встречах по выходным.

Теперь понимаю: ребята искренне хотели поощрить меня и научить, когда узнали, что я чувствую себя призванным к проповеди. Но скоро я понял, что у них была и другая причина вносить меня в состав выездных групп. Где бы я ни возглашал о возрождении духа у молодежи – на собраниях по выходным или на воскресной утренней службе, – люди приходили на наши вечерние встречи только ради одного: послушать, как «отжигает деревенский».

В общем-то, первый год в колледже прошел неплохо, хотя и напряженно. Учиться мне нравилось – больше, чем я ожидал. И на второй год в кампусе стало весьма комфортно. Но сколько же я еще не понимал!

* * *

На втором году обучения мне ярче всего запомнилась моя первая в жизни встреча с живым миссионером: тот приехал к нам в кампус. Звали его доктор Бутчер. Вечером он провел в капелле тридцатиминутные библейские чтения, а потом рассказал, как вел миссионерскую деятельность в Таиланде. Он приводил ясные и неотразимые доводы, убеждающие в том, что юноши должны откликнуться на призыв Бога и служить Ему в иных странах. Естественно, я слушал его затаив дыхание. После службы я подождал, когда смогу поговорить с ним наедине, и сказал:

«Позвольте прояснить: вы говорите, я могу отправиться куда угодно в мире, рассказывать людям об Иисусе, и мне за это будут еще и платить?»

«О таком меня еще никто не спрашивал. – Он посмотрел на меня немного странно, улыбнулся краешком губ и кивнул. – Но да, именно это я и имел в виду».

«Где ставить подпись?» – спросил я.

Я взволновался, узнав, что есть способ претворить в жизнь заповедь «идти и научить все народы». И я был готов действовать в тот же миг.

Но до этого мне предстояло познать еще очень многое. И осенью, на втором курсе, я только-только познакомился с той, кто мне в этом помог, – с той, без кого я, наверное, не оказался бы в Африке никогда в целой жизни.

Сокрушенный улыбкой

К 1992 году, когда мы прибыли в Могадишо, столица Сомали уже давно превратилась в эпицентр бесчеловечной гражданской войны, втянувшей в себя более десятка кланов, яростно бившихся за выживание. Две самые крупные группировки повстанцев устраивали бои прямо на улицах, стремясь овладеть городом, а в конечном итоге и страной.

Война уничтожила все сельское хозяйство и каналы распределения; разрушила и без того неадекватные и примитивные системы транспорта, связи и инфраструктуры коммунальных услуг; свела на нет любой контроль со стороны национальных, региональных и местных властей; убила экономику, которой требовались жизнеспособные банки, предприятия или промышленность, и лишила страну официально признанной и принимаемой валюты. Это был полный общественный крах.

Почти все представители западных стран и международных организаций, включая агентства по оказанию помощи, годами работавшие на Африканском Роге, смотали удочки еще до конца 1991 года.

Где-то миллион вынужденных мигрантов влились в поток беженцев, хлынувший в Кению, Эфиопию, Джибути и в Йемен – через Аденский залив. (Счастливчики, которым хватило денег, сбежали в страны Западной Европы и Северной Америки.) А с этим потоком пришли жуткие истории о таких страданиях, что поверить в них было невозможно.

После моего возвращения в Найроби из той первой поездки в Сомалиленд я и Рут пытались найти дорогу в другие области страны: хотели увидеть, что там требуется людям. Вызнавали мы обо всем так же, как и о Харгейсе: бродили по деловым районам Найроби, высматривали людей, которые, как нам казалось, могли иметь отношение к Сомали, а потом следовали за ними в недорогие кафе или на рынки, где могли бы завязать беседу.

Долгое время мы слушали их истории, старались приободрить и поддержать, а потом выражали желание оказать помощь их народу, страдающему в Сомали. Порой беженцы нам верили, называли имена, рассказывали истории родственников по клану и просили нас, как будем в Сомали, им помочь.

Иные даже направляли нас к сотрудникам западных гуманитарных агентств и к горстке верующих из Европы и США, вынужденно покинувших Сомали. Ныне те работали или в большой иммигрантской общине сомалийцев, переселившихся в Найроби, или с сотнями тысяч беженцев, заполнивших лагеря вдоль кенийско-сомалийской границы и в пустынных областях южной Эфиопии.

Наши надежные источники предупреждали, что самые горячие бои сейчас идут в Могадишо и окрестностях столицы. Говорили, нам опасно туда ехать, пока гражданская война не закончится или пока бои не перейдут куда-либо еще. Без вмешательства внешних сил вероятность такого развития событий в скором времени представлялась маловероятной.

К сожалению, страдания в Сомали не привлекли сколь-либо значимого внимания международного сообщества. В конце концов Генеральный секретарь ООН призвал враждующие кланы прекратить огонь. Теперь можно было хоть надеяться на то, что беженцам станет чуть легче жить и их хоть обеспечат необходимым.

Когда ООН объявила, что согласовала условия временного прекращения огня, я и Рут увидели редкую возможность пробраться в страну и оценить потребности Могадишо. Иные американцы и европейцы, покинувшие Сомали, отмечали, что их организации снова хотят создать там представительства, но полагают, что возвращаться туда все еще опасно.

В то время никто не знал, скольких в Могадишо убили за годы войны и сколь многие оттуда сбежали. Да и к тому же страну выжгла засуха, и город заполнили беженцы из других краев. В столице, как и в Харгейсе, люди не имели ничего и нуждались во всем. Но здесь все казалось еще ужасней.

Несмотря на согласованное «прекращение огня», вооруженные участники конфликта продолжали биться за город. Стреляли дни и ночи напролет: в основном далеко и без вреда, но иногда – совсем рядом.

Как-то я спросил одного с оружием, зачем он сражается. Он покосился на меня сквозь сигаретный дым и сказал: «Сегодня четверг. В пятницу у нас выходной, мы молимся в мечети. А по четвергам война».

В течение дня-другого после моего прибытия в Могадишо несколько сомалийцев – чьи имена мне назвали, предупредив, чтобы не искал слишком явно, – и впрямь появились у ограды представительства ООН, где я проживал, и спросили обо мне. Я так и не выяснил, как они узнали, что я там. Но я достаточно долго прожил в Африке, чтобы на опыте убедиться в удивительном могуществе Духа Святого и в эффективности «сарафанного радио».

Я передал приветствия от их коллег и объяснил, что другие гуманитарные агентства наняли меня разузнать самые насущные нужды города. Мои новые сомалийские друзья оказались сокровищницей знаний. Они не только подтвердили, что кризис в стране чудовищен: работает только один из десяти; восемьдесят пять процентов населения голодают; за полгода более трехсот тысяч умерли голодной смертью, и бывало, умирало по три тысячи в день, – они еще и организовали мне поездку по городу.

Они показали мне все – и некогда богатые кварталы с их охраняемыми воротами и оградами, и жалкие временные лагеря (даже слово «трущобы» не отразит степень их недолговечности), где обретались беженцы из деревень. Они ютились в самодельных палатках из потрепанной ветоши, в лачугах из картонных коробок или где-то еще, где можно было получить хоть малейшее подобие уединения или укрытие от палящего солнца. Как и в Харгейсе, сплошь и рядом нормальные, повседневные вещи – школы, больницы, магазины – ушли в прошлое. Та жизнь, что осталась в Могадишо, была настолько далека от нормальной, что граничила с безумием. И знаки этого безумия были везде.

* * *

Истощенные матери скребли сухую землю костлявыми пальцами или сломанными палочками. Я не мог понять, что они делают, пока до меня не дошло, что в этой жесткой бесплодной земле они роют могилы, чтобы тихо опустить туда мертвых детей и привалить их камнями.

* * *

«Зеленая линия» – вечно изменчивая фронтовая полоса – расколола город на территории, оккупированные сторонниками двух наиболее влиятельных полевых командиров – злейших врагов, несмотря на их общее происхождение из одного клана.

Могадишо напоминал мне ветхозаветный мир, не знавший Иисуса и никогда не открывавшийся Сыну Человеческому или Его посланию. Ваал, Голиаф, Навуходоносор здесь чувствовали бы себя как дома. Наверное, Иисус говорил именно о таком мире, когда в двенадцатой главе Евангелия от Матфея пре-дупреждал порицателей-фарисеев: «Всякое царство, разделившееся в самом себе, опустеет; и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит».

Позже, в том же разговоре, Иисус приводит другую аналогию, звучащую словно пророчество о Сомали: «Когда нечистый дух выйдет из человека, то ходит по безводным местам, ища покоя, и не находит; тогда говорит: “Возвращусь в дом мой, откуда я вышел”. И, придя, находит его незанятым, выметенным и убранным; тогда идет и берет с собою семь других духов, злейших себя, и, войдя, живут там; и бывает для человека того последнее хуже первого. Так будет и с этим злым родом» (Мф. 12:43–45).

По мне, эти слова абсолютно точно отражали жизнь в Могадишо.

Когда мои гиды-сомалийцы привезли меня посмотреть на участки, захваченные нынешними вожаками (по слухам, убившими всю семью, владевшую домом и землей) под штаб-квартиру и личную резиденцию, передо мной предстал самый устойчивый образ греховности. За воротами с мощной охраной полевой командир и его прислужники, захватив себе генераторы, смотрели спутниковые каналы и жрали от пуза.

А у ограды скопилась сотня отчаявшихся детей с распухшими от голода животами. Они ждали частого, хотя и не ежедневного, события. Когда тушу животного, забитого на ужин вожаков, вывешивали на ограду, голодные дети забирались на забор, как саранча, и хватали и рвали куски окровавленной шкуры, впиваясь в них зубами ради малой толики жизненных сил.

Здесь властвовал ужас – и он заставил меня по-иному смотреть и на «зло», и на падшую людскую природу.

«Бог, где же Ты? – кричал я в небеса. – Тебе хоть ведомо, что здесь творится?»

Какой Бог мог допустить такое?

* * *

Вернувшись в Найроби целым и невредимым, я обо всем рассказал Рут, передал выводы другим агентствам, а еще связался с теми, кто меня поддерживал. Я писал электронные и обычные письма, давал интервью, публиковал статьи, отстаивая одну только мысль: необходимо немедленно вмешаться в нарастающий сомалийский кризис. Несчастные люди умирают тысячами каждый день! Кто-то должен что-то сделать с этим безумием! Причем сейчас же!

Никто не возражал. Но все мне говорили: пока не станет легче и безопасней туда добраться, они мало что могут. Однако они будут счастливы, если я стану приезжать в Сомали так часто, как только смогу. И я приезжал – в надежде, что опасность утихнет и у меня появится шанс увидеть новые возможности.

Одна из поездок привела меня в провинциальный городок Афгойе, расположенный в тридцати километрах от приморской столицы. Третий визит подтвердил все мои подозрения: страна была на грани гибели. И там же, в Афгойе, случилось то, что развеяло мои последние иллюзии – и навечно врезалось мне в память.

Я слышал о госпитале, который построили тут русские несколько десятилетий тому назад. Война добралась до него раньше меня: ему частично разнесло крышу и внешние стены. В нем я нашел женщину средних лет, доктора-сомалийку, рассказавшую мне на превосходном английском, что на медработника она выучилась в Советском Союзе и в Афгойе работала уже много лет. Она сказала, что старается сохранить жизнь десяткам молодых мужчин и раненым или обожженным детям, изувеченным во время недавних боев. Она делала это в разрушенном здании, без света, без проточной воды и без помощи других врачей.

Первую часть своего визита я был ее «фельдшером»: удерживал больных, пока она без всякой анестезии вправляла сломанные кости и зашивала раны. Тогда я и рассказал, что приехал оценить потребности госпиталя и обсудить, как тут могут помочь благотворительные агентства.

«Идем, – сказала она, – покажу наши удобства».

В первой комнате стояли шесть «больничных коек» – металлические рамы с пружинными сетками. Вид одной из пациенток привел меня в ужас. Крохотная истощенная девочка, словно изваяние, неподвижно сидела на куче тряпок, укрывших малую часть матрасных пружин. Она смотрела перед собой, не мигая, и ничем не показала, будто заметила, как мы вошли. Я сказал, что на вид она слишком слаба, даже чтобы сидеть, и доктор поразила меня, ответив:

«В ней девять килограммов. Ей три».

Моя любовь к детям переборола ужас, и я, повинуясь порыву, прошел по комнате, пока доктор перечисляла, что требуется больнице. Я подошел к девочке, но она все так же смотрела перед собой, никак не реагировала на мое присутствие и не шевелилась. Казалось, она не в силах даже открыть глаза. Все еще слушая доктора, я протянул к девочке руку и указательным пальцем погладил ее по щеке.

И в удивлении отпрянул, когда неожиданная и почти что блаженная улыбка озарила ее крохотное личико. Ее отклик, столь неуместный для этого времени и места, так испугал меня, что я мысленно закричал: «Господи, откуда она, откуда эта улыбка?» Я обернулся к своей спутнице: та грустно улыбнулась и покачала головой, – видимо, подумала, что меня взволновали нечеловеческие условия в ее больнице.

Но меня сокрушила улыбка.

Как только мы вышли из комнаты и продолжили обход, я пообещал доктору, что постараюсь в следующий раз доставить припасы. Как еще я мог им помочь?

Когда мы возвращались, я остановился в коридоре и взглянул в ту самую комнату, куда мы зашли в самом начале. Но малышки в ней не было. Я спросил, где она. Моя спутница обратилась к волонтеру, поговорила с ним, а потом тихо и печально передала его ответ:

«К несчастью, она умерла».

Я был рад, что меня при этом не было и я не видел, как уносят ее крохотное тельце. Я предпочел запомнить ее улыбку.

* * *

Много недель, раз за разом, я рассказывал историю этой девочки. Отклик почти всегда был одинаков. Гуманитарные агентства были убеждены в том, что помощь необходима, но настаивали на непременном повышении уровня безопасности – и лишь потом могли приступить к работе в Сомали. Отказы религиозных организаций меня особенно расстраивали. Оказалось, что светские группы, как и та, с которой был связан я, все так же работали и с сомалийскими беженцами, и на территории самой страны. Даже западные строительные компании и поставщики были на месте – в конце концов, там можно было «делать деньги». Но где было сообщество верующих?

И я все гадал: как же так происходит, что многие не боятся умереть из-за денег или из простой человечности, а христиане все время твердят, что нужно дождаться бе-зопасности – и лишь потом, следуя велению Иисуса, «идти ко всем народам»?

* * *

Скоро стало ясно: любая религиозная организация в Сомали станет мишенью, а всякий сомалиец, работающий на нее, рискует вызывать ярость радикальных исламистов. Осознав это, я и Рут создали собственную международную неправительственную организацию – как путь доступа в Сомали, позволяющий осуществлять в стране проекты, связанные с оказанием помощи, улучшением здравоохранения и содействием развитию. Нашей целью стала всемерная забота о жертвах войны и вместе с тем – стремление напоить их «чашей холодной воды» во имя Иисуса.

Многие в общине верующих приветствовали наш душевный порыв, но гадали, не сошли ли мы с ума. «Все это очень опасно!» – слышали мы от наших любящих близких. Мы отвечали, что Иисус приказал ученикам идти «ко всем народам», а не только «к тем, кто живет в безопасных местах», и они с неохотой позволяли нам разузнать обстановку и выявить благоприятные возможности. Иногда нас предупреждали: «Если кого-то убьют за ваши затеи, его кровь будет на ваших руках!»

Но даже в таких условиях многие единомышленники приходили в нашу новорожденную организацию, послушно стремясь напоить малых сих чашей холодной воды, где бы этого ни требовалось. Нам дали стартовый капитал – оборудовать передвижные клиники и набрать в них штат, – и выделили деньги на распределение продуктов и всего необходимого для облегчения участи страдальцев.

Прежде всего нам требовалось привлечь сомалийских сотрудников – местных с хорошей репутацией и надежными рекомендациями, а желательно еще и с опытом работы с западными агентствами. Вышло так, что первая же пара сомалийских работников оказалась верующими христианами, тогда как подавляющее большинство жителей страны – мусульмане. В то время в Сомали, среди семи миллионов человек, проживало, насколько знали, лишь немногим более сотни христиан. Для сомалийцев путь христианина означал непрестанные и жестокие гонения, а то и насильственную смерть.

Мы быстро поняли, что любой «наш» сомалиец попадал под подозрение. В здешней картине мира любая западная организация считалась «христианской», а любого ее сотрудника подозревали в том, что он – христианин. Однако я, вне зависимости от вероисповедания сомалийцев, нуждался в первоклассных специалистах, обладающих навыками, опытом и связями.

По совету международных и местных источников мы набирали штат из представителей всех крупных кланов, которых тут, по разным подсчетам, было то ли пять, то ли шесть. Так мы гарантировали вот что: когда бы мы ни оказались в Сомали, у нас везде были свои контакты, способные дать совет, посвятить в особенности местной культуры или поделиться опытом выживания на улицах, пока мы планировали детали работы – и пока решали, что же нам все-таки делать.

* * *

Хотя о нас знали как о профессиональной гуманитарной организации, мы, ясное дело, хотели быть благочестивыми и послушными христианами и следовать наивысшим нравственным стандартам.

Например, когда мы искали недвижимость в аренду, мы хотели быть уверенными, что имеем дело с действительным владельцем жилья. Помню, как просматривал один из таких объектов и мой сотрудник-сомалиец сразу, как мы вошли, шепотом предупредил: «Не нужен вам этот дом, доктор Ник. Тут точно лагерь мародеров. Только прошу, молчите. Это очень плохие люди. Просто будьте повежливей, походите по дому, притворитесь, что заинтересованы. Если уйдем очень быстро, можем их разозлить». К сделкам на рынке недвижимости теперь добавлялось новое измерение: тур по дому в сопровождении владельцев с автоматами.

* * *

Что до сохранности автомобилей, тут нашу этику вообще начинало штормить. Здесь не раз угоняли машины. Да что там, угонщики просто свирепствовали – угрожали оружием и угоняли. Системы, позволяющей отследить, чья машина на самом деле, в стране попросту не было. Какие там документы о праве собственности! Здесь все эти вопросы решались по старой поговорке: «Чем владеешь, то твое».

Да, в Могадишо было непросто строить бизнес по заветам Христа, но наш «птенчик» скоро оперился – это я про организацию, если что. Сперва мы доставили самолетами нескольких медсестер и достаточный объем препаратов, организовали передвижные клиники и стали оказывать жителям первичную медико-санитарную помощь, которой в иных деревнях годами не видели. Только вот нам самим уже нужна была помощь. У людей тут не было ничего. Им требовалось все. Наших сил была капля в море. А еще, и мы об этом знали, рядом были сотни тысяч страдальцев, умиравших от голода, и они не могли позволить себе роскошь ждать помощи, обещанной ООН. Исходя из необходимости, мы делали все что могли и так быстро, как могли.

По завершении переговоров о начальном прекращении огня ООН отправила несколько десятков миротворцев следить за ситуацией в Сомали. Но их не хватало даже для патрулирования «Зеленой линии» в Могадишо, не говоря уж о том, чтобы защищать или принуждать к порядку хоть кого-то в стране.

Лучик надежды в нашем темном царстве мелькнул через несколько недель, когда в ООН проголосовали за увеличение контингента в Сомали. Во-первых, ООН объявила о том, что в страну полетят самолеты с продовольствием, медикаментами и другими предметами первой необходимости. Затем одобрили отправку международных сил содействия безопасности из нескольких сотен военнослужащих – сопровождать поставки и защищать гражданский персонал ООН и любые гуманитарные организации, которым предстояло сотрудничать с ними для осуществления в стране международной миссии по оказанию помощи.

К тому времени как начал поступать основной объем помощи ООН, то есть к августу 1992 года, мы уже находились в Сомали несколько месяцев, сотрудничали с десятком (а то и больше) различных организаций и воплощали в жизнь наши проекты, нацеленные на облегчение участи пострадавших и на развитие территорий. «Штабы» наши находились в Могадишо и еще в нескольких городках, наши программы выполнялись, и функционеры ООН предоставили нам статус партнера.

До сих пор мы закупали средств помощи на десятки тысяч долларов. А теперь, внезапно, нас попросили оказывать жителям Сомали помощь, поступающую от международного сообщества, – помощь, на которую тратились миллионы долларов.

Соперничающие кланы согласились предоставить ООН безопасный доступ к аэропорту Могадишо и портам на Индийском океане. Но вскоре стало ясно как день, что это соглашение – фарс. Все средства помощи разворовали, она так и не дошла до тех, для кого предназначалась. Украли где-то процентов восемьдесят.

Я все гадал, как люди могут быть столь бессердечными. Когда я выразил это и сказал, как расстроен, один из наших местных сотрудников рассказал мне сомалийскую поговорку, которую слышал всю жизнь. К сожалению, та объясняла многое:

С Сомали против мира; с кланом против Сомали; с семьей против клана; с братом против семьи; сам против брата.

Это были страшные слова, и по ним было страшно жить, но они красноречиво свидетельствовали о том, каким было нутро, скрытое за ликом зла – и, возможно, давали ключ к картине мира, способной объяснить это безумие.

Божий дар: Рут

Из всех моих учителей одна повлияла на меня сильней всего. Мы повстречались, когда я пошел на второй курс колледжа, в самом начале учебного года, на ознакомительной лекции. Я пытался привлечь новых студентов в наш христианский студенческий союз, оглядывал аудиторию и выискивал хоть кого-то с искоркой в глазах, и тут вошла привлекательная первокурсница. Я поздравил Рут (ее имя было написано на именном жетоне) с поступлением в колледж и пригласил ее к нам.

Она бросила на меня мимолетный взгляд, одарила легкой улыбкой и очень формально ответила: «Мой отец – священник, и я уверена, что приму самое активное участие во всех христианских делах кампуса». С этими словами она повернулась и вышла.

Я был поражен – и, глядя ей вслед, сказал друзьям: «Настанет день, и я на ней женюсь».

Справедливости ради, об отношениях я знал немного. Мне говорили, что «крайности сходятся», и если это старое клише было правдой, то меня и Рут повенчали на небесах. С самого начала я понимал, что мы – земля и небо: она была всем тем, чем не был я. Может, поэтому я в нее и влюбился.

Она была дочерью пастора – в моей семье никто особо не верил.

Она где только не жила – я всю жизнь рос в маленьком городишке.

Она побывала в десятках штатов – я лет до восемнадцати только раз покинул Кентукки.

Она в любой ситуации была как рыба в воде; я – как то самое седло для коровы.

Она поразила меня своей городской утонченностью – я был образцом деревенщины.

Она не ошибалась в грамматике, в совершенстве владела языком, и сам ее голос звучал превосходно. Но стоило мне открыть рот, и все в мире учителя английского кривились, будто съели лимон.

Она была слишком хороша, чтобы быть земной; я – слишком земным, чтобы считаться хорошим.

Она знала об Иисусе, любила Его и следовала за Ним всю свою жизнь. Она каждый день читала Библию и постоянно говорила о духовных и библейских идеях. Она вовлекалась во все церковные дела каждый раз, когда к тому появлялась возможность. У меня-то и веры не было, пока я не встретился с Богом на заднем дворе сырной фабрики – за несколько недель до поступления в колледж.

Рут лично встречалась с миссионерами. Они выступали в ее церкви и гостили у нее дома. Я первый раз увидел миссионера за несколько недель до того, как повстречал Рут.

Рут пришла к алтарю, чтобы принять обращенный к ней призыв о миссии, еще в начальной школе. В шестом классе она написала сочинение про Африку. Уже тогда она знала, что Бог хочет направить ее туда. Я впервые услышал о Великом поручении Иисуса, когда прочитал в колледже Евангелие от Матфея, и все еще пытался догадаться, что оно все-таки значит лично для меня.

В моем представлении Рут была безупречна. А я – нет.

Полные противоположности? Определенно.

Созданы друг для друга? Не факт.

Я с первого взгляда сходил по ней с ума, но не знал, как выстроить любящие и благочестивые отношения. Я очень скоро понял, что глубоко ее люблю – но я не понимал, как с ней себя вести. Я знал, что именно с такой женщиной хочу прожить до конца дней, но не мог вообразить себе желанного супружества.

Мой отец, не давший никому из шестерых сыновей ни одного совета о том, как вести сердечные дела, сказал мне, впервые увидев Рут: «Не удержишь ее, сынок, домой не возвращайся».

Жаль, что я его не послушал.

Мои отношения с Рут были трудны, и виноват в этом был я сам. Одна проблема крылась в том, что я никогда не видел нормального брака. У меня не было ни модели, ни примера, которым я мог бы следовать. Три года мы с Рут то сходились, то расходились. Она терпела, я запутывался сам и запутывал ее.

Близился выпускной, а у нас до сих пор все было не пойми как. По окончании учебы я планировал поработать в кампусе, а осенью уехать в семинарию. У Рут на лето были более привлекательные планы: она намеревалась совершить краткую миссионерскую поездку в Замбию.

В тот день, когда ей предстояло ехать домой и собирать вещи, я увидел ее на дальней стороне кампуса. Сам я в тот момент восседал на тракторе с газонокосилкой и стриг траву. Она заметила, как я приветственно помахал ей рукой, и подошла попрощаться.

Стыдно признать, но я даже не потрудился слезть с трактора, чтобы поговорить с ней. Я знал, что она вот-вот пустится в приключение, о котором мечтала всю жизнь, и знал, что могу отбыть в семинарию к тому времени, когда она вернется, но в тот день сподобился только проорать ей сквозь шум газонокосилки: «Хорошего лета!»

Она пожелала мне того же, слегка равнодушно махнула рукой и ушла. Думаю, в глубине души я именно тогда понял, что у нас с ней ничего не получится. Я три года был влюблен в нее, но так и не понял, как выстроить с ней нормальные отношения. А сейчас она уезжала на другой конец света за своей мечтой – и я даже не попытался узнать ее чувства или уделить им внимание.

А еще не попытался узнать свои и уделить внимание им.

Пока я сидел на тракторе и смотрел ей вслед, некая часть меня понимала, что я сейчас натворил. Нет, я этого не хотел. Спроси кто меня, и я бы совершенно правдиво ответил, что все пошло совершенно не так, как я того хотел. Но как бы там ни было, я это сделал – я разбил ей сердце.

* * *

Может быть, разлука делает нас умней и смелей. Или душа моя в то лето рванулась куда-то вперед, и я повзрослел. Или лето бездумной работы в кампусе позволило мне поразмыслить над всем, что случилось со мной за последние четыре года. Какой бы ни была причина, но к концу одинокого и беспокойного лета я знал, что совершил ужасную ошибку в том, как повел себя с Рут – и не только в тот последний день, когда я даже не попрощался с ней пристойно. После трех лет наших «американских горок» я вдруг с ужасом понял, что праздник кончился.

Я отчаянно хотел вернуть отношения. Но как?

Начать я решил с того, что проглочу свою гордость и извинюсь. Вскоре после того, как Рут вернулась из Африки, я набрался смелости и позвонил ей. Ее прохладные реплики лишь подтвердили мои опасения. Я выдавил из себя слова приветствия, мы немного поговорили о летних впечатлениях, и я перешел к тому, что мне казалось смиренным извинением за бесчувственный и высокомерный тон, каким я сказал «до свидания» перед ее отъездом, за проявленный мною недостаток заинтересованности в наших отношениях, за многое другое…

На все, что я сказал, Рут ничего определенного не ответила – просто позволила мне извиниться. Но я получил очень ясный посыл из того, чего она не сказала. Разговор закончился на холодных словах: «Хорошо, спасибо за звонок, Ник. До свидания». И она повесила трубку.

Я был сокрушен. Я сделал бы все, чтобы вернуть ее. Но как?

Неделю спустя я снова набрал Рут и сказал: «Слушай, у нас в церквушке, где я в этом году служу пастором, будет неделя миссионерства. Может, придешь? Расскажешь нашему приходу о своей летней миссии в Замбии, о людях, которых повстречала, о нуждах, с которыми столкнулась, о том, как ты увидела деяния Господа… да вообще обо всем, о чем захочешь. Там же и деньги соберем для студентов, которые отправятся в миссию на следующий год. Будет наш „дар любви“!»

Как мог бы кто-то, призванный к служению в других странах, отказаться от шанса поговорить о своем первом миссионерском путешествии? Вот и Рут не смогла. Хотя я и не чувствовал какого-то восторга в ее согласии, я сказал ей, какого числа состоится мероприятие, и добавил, что заеду за ней утром в то воскресенье. Рут ответила, что в этом нет нужды, и она вполне может приехать сама. Я же заверил: мне не составит никаких проблем ее подвезти, а вот саму церковь найти сложно, ибо на дорогах нет указателей.

* * *

Когда Рут в то «миссионерское воскресенье» села в мою машину, ее радость от нашей встречи и рядом не стояла с моей. Я расспрашивал ее о поездке в Замбию – она отвечала кратко и словно нехотя. Расспрашивал о том, какие предметы будут осенью – она и об этом особенно не говорила. Говорил в основном я. Она просто вежливо слушала. Между нами возникла преграда, которой я раньше не ощущал.

Рут выступала перед прихожанами утром, и я знал: она их впечатлит. Если по мне, так она справилась просто прекрасно. Но и после службы она держалась со мной холодно и отстраненно. Напряжение слегка спало лишь по дороге домой. К тому времени как я высадил ее у общежития, я ощутил, что у меня по крайней мере есть шанс. Мы снова стали встречаться.

И на этот раз все было иначе. Иначе вел себя я. Я чувствовал, что готов взять на себя серьезные обязательства. Многие подруги Рут советовали ей не давать мне второго шанса. Но она мне почему-то поверила. И в том же году, когда я спросил, выйдет ли она за меня, Рут ответила «да».

Когда мы приехали поговорить с ее родителями, меня ее отец ни о чем не спросил. Он просто повернулся к Рут и сказал: «А как же твоя миссия? Как же твое стремление в Африку?» Она улыбнулась и заверила: «Папа, Ник всегда хотел служить за океаном. Мы все исполним вместе».

Ее отец услышал все, что хотел. «Если вы послушны воле Господа, – сказал он нам, – мы вас благословляем».

Обвенчались мы следующим летом в домашней церкви Рут. Я предвкушал этот брак с восторгом. Рут говорила, что тоже очень рада, но, когда шла под венец, так горько рыдала, что отцу пришлось на несколько минут отложить церемонию и успокоить дочь. То была прекрасная служба и замечательный вечер. До сих пор вспоминаю их как очень особенный момент моей жизни.

После церемонии моя мама плакала. Она обняла нас и сказала: «Не важно, что будет. Просто помните, что я вас люблю».

Мама ушла, и Рут с непониманием спросила: «Это она о чем?»

«Честно, понятия не имею, – сказал я, и вдруг понял. – Думаю, мама уходит от отца».

И прозвучало это так, словно я сказал: «Рут, медовый месяц проведем на Марсе». Она не понимала. Для нее моя реплика была просто-напросто лишенной смысла.

Ее отец-священник только что нас обвенчал. Рут никогда не сталкивалась с миром, в котором вырос я. Позже мы поняли: пока гости собирались на улице – посмотреть, как молодожены выходят из церкви, – моя мама незаметно ускользнула и уехала, чтобы никогда не вернуться домой.

Брак моих родителей закончился в ту же ночь, когда начался мой. Сейчас, глядя в прошлое, я думаю, мою невесту больше всего беспокоило то, сколь хладнокровно я принял эту новость. И может быть, это объяснит, почему я из кожи вон лез, пытаясь выучить основы отношений, – как, впрочем, и основы веры.

Заберите мою малютку!

Двадцать лет спустя я и Рут бились против дикой сомалийской нищеты: распределяли помощь, идущую от международного сообщества, и выискивали новые районы, которым та требовалась. К нашей маленькой группе присоединялись новые люди. Одним из ее ключевых участников был молодой человек по имени Джей Би. С ним мы решили устроить поисковую экспедицию в центральные районы сомалийского юга, куда уже много лет не ступала нога чужеземца.

Один город, до которого мы добрались, выглядел словно всеми брошенный город-призрак – безжизненные дома, темные глазницы окон, пыль, гонимая ветром по пустынным улицам. Но как только мы появились, на эти улицы из домов повалили люди – сотни истощенных людей.

Среди встревоженных криков и гама я мельком обернулся – и, к своему ужасу, увидел, как нанятые мною охранники, ругаясь на сомалийском, бьют прикладами людей, бежавших рядом с нашим грузовичком и тянувших руки через борта, пытаясь ухватить что-нибудь из еды.

Сперва я хотел жестко осадить охрану, ведь они били тех, кому мы приехали помочь! Но моя злость почти тут же сменилась отчаянным страхом, когда я понял, что многие из местных не собирались брать наши припасы. Они пытались отдать нам самое дорогое!

Я в достаточной мере знал сомалийский, чтобы понять крики обезумевшей матери, которая бежала рядом с машиной, плакала и умоляла: «Заберите мою малютку! Кроме нее, все мои дети умерли! Пожалуйста, спасите хоть ее!» Она пыталась затолкать малышку в открытое окно машины. Я сидел на пассажирском сиденье и от шока не мог пошевелиться – и водитель сам вытянул руку, схватился за ручку и спешно поднял стекло, чтобы другие матери не закинули голодных детей мне на колени.

Потом он прибавил газу, поехал прямо через толпу, и только по чистой случайности мы никого не задавили. Лишь в нескольких километрах от города мы остановились и стали решать, что делать. Было ясно: за еду и бензин нас могли просто убить. Но я был потрясен отчаянием матерей. Я все гадал: а если бы голодала моя семья, как бы я поступил? Решился бы отдать своего сына, будь то единственная возможность спасти ему жизнь? Этот вопрос еще долго меня преследовал.

* * *

К следующей деревне наша группа подготовилась лучше. В дальнейшем в городки, где оставались жители, мы проникали лишь после захода солнца. Лагерь разбивали под покровом темноты, в покинутых зданиях, там, где никто не увидит, а наутро, на рассвете, оставляли водителей и нескольких охранников сторожить машины, а сами шли пешком в город, к местам скопления людей. Там, не искушая местных видом еды и автомобилей, мы узнавали, что здесь случилось и как им помочь, а потом почти всегда возвращались к машинам пешком, не привлекая внимания, и за нами разве что увязывалась стайка детей, наблюдавших, как мы уезжаем из города – еще до того, как хоть кто-то другой замечал машины и припасы.

Мы шли все дальше – и терзались все сильней. Иные поселения были совершенно пусты: жители оставляли дома и бежали, желая выжить. Одну деревню мы с Джей Би отыскали по следам из разложившихся трупов и скелетов, валявшихся вдоль дороги. Поначалу мы останавливались и оказывали мертвым последние почести: копали неглубокие могилы и совершали пусть и простую, но должную церемонию погребения, важную для религии – и думаю, мусульмане, бывшие среди нас, прониклись к нам уважением. Увы, но чем ближе мы приближались к деревне, тем больше становилось тел, и у нас просто не было ни времени, ни сил похоронить их всех.

Я ясно помню, как Джей Би, на коленях, на песке, рыл штыком неглубокую выемку, заворачивал останки в тряпье, аккуратно укладывал в могилу эту «оболочку» умершего от голода сомалийца, сооружал над ней холмик из песка и булыжников и снимал кепку, чтобы произнести молитву над телом. Эта сцена до сих пор у меня перед глазами: наши охранники-мусульмане смотрят, как белый американец с почестями хоронит их мертвого и молится за него. Это ярчайший образ. И, без сомнения, он был свидетельством мира иного.

* * *

В деревеньке, ужасающе тихой и пустой, среди кучки хижин, мы начали понимать, что произошло. Все те, кого мы находили и хоронили вдоль дороги, очевидно, прежде жили здесь. И теперь, на грани голодной смерти, мужчины – мужья, отцы и братья, – решили, что им хватит сил найти помощь для умиравших семей и ближних. А может, их просто охватило глубокое отчаяние. Но уйти далеко не удалось почти никому.

Судьба их любимых, оставшихся в деревеньке, была немногим лучше, и прожили те ненамного дольше. Вокруг деревни буйным цветом раскинулась зелень, создавая обманчивый облик тропического рая. Пели птицы, цвели цветы. Но безмолвные, покрытые дерном африканские лачужки – как всегда, лозняк да палки, – говорили об ином. По виду, они пустовали уже много месяцев, а то и лет.

Внутри было еще страшнее: дома стали разверстыми могилами.

В одной лачуге мы нашли тела двух девочек, сверстниц моих сыновей. Одна лежала на кровати, держа расческу, что запуталась в волосах. Казалось, она умерла, желая прихорошиться. Ее сестренка, ссутулившись, сидела на грязном полу, у высохших останков бабушки. Та все еще держала старую ложку, которой мешала в горшочке какую-то зеленую траву.

Казалось, это просто постановка – живая картина на тему смерти, дикий сюрреализм, где люди просто заняты обычными делами, живут себе и вместе ждут конца.

Для этого не находилось слов. Но когда мы шли обратно к машинам, один из сомалийцев вздохнул и подвел горький итог. «Знаете, доктор Ник, – сказал он, – Сомали называют страной третьего мира. Но сейчас мы – страна первобытного мира». Мне разрывала сердце боль, услышанная в его словах.

Мы ехали из деревни в деревню – и многие из них были пусты или населены только мертвыми. Живые если и остались, то были на грани. Их глаза были пусты: они утратили любую надежду.

В одной из деревень горевали родители: их дети все как один заболели у умерли. Мы ничем не могли их спасти от печали и горя. Через несколько дней мы нашли другую деревню. В ней от голода умерли все взрослые, отдав детям последнюю еду. Этих-то сирот мы и перевезли в ту первую, где детей не осталось, – и может, хоть немного утешили и тех и других.

* * *

Мы уже две недели были в пути, но все еще надеялись найти и другие деревни. Однако местные пре-дупредили: дороги впереди усеяны полевыми минами. Так соперничающие кланы ограничивали маневры друг друга. На юг или на запад, как нам говорили, по дорогам идти опасно. Можно было направиться только вдоль русла рек, но наступил сезон «дождей», и это тоже было опасно.

В тот момент мы отказались от надежды исследовать юг Сомали, оставили почти все припасы в колонии для прокаженных и отправились на побережье, в Кисмайо. Там, как мы знали, тоже было гуманитарное агентство. Благодаря ему мы вернулись в Могадишо, оттуда – в Найроби, а там поведали о наших горестных находках международному сообществу.

Я нанес наш маршрут на карту, чтобы показать, где мы побывали, какие деревни пусты, а где остались выжившие, впавшие в отчаяние на грани голодной смерти. Казалось, международная коалиция благодарна за сведения. Нам сказали, мы стали первой в этих местах иностранной исследовательской группой с 1988 года, когда началась гражданская война.

Но вывод по итогам встречи удручал: международное сообщество не могло устроить там распределительные площадки – опасно, да и от Могадишо далеко. Участники встречи лишь согласились сбросить кое-какие припасы – там, где самолеты смогут пройти на бреющем полете над незаселенными районами и в прямом смысле выкинуть мешки с едой и медикаментами в чистое поле недалеко от общин, чье положение было самым плачевным.

Я был расстроен тем, что мы не могли сделать больше. Впрочем, хоть какую-то пользу наши усилия принести, могли, и эта мысль окрыляла… ровно до тех пор, пока я не узнал об одной из первых попыток.

Сотрудники гуманитарных агентств – несомненно, с благими намерениями, – сообщили жителям одной деревни о дне и времени доставки. И совершили ошибку. Я уже видел, как люди толпились у наших грузовиков, и мог представить, что там творилось, когда заслышали гул самолетных двигателей. Но я не мог вообразить трагедии, которая случится. Жители высыпали в поле и в каком-то неистовстве пытались поймать огромные мешки муки, риса и кукурузы, что валились из брюха самолета с высоты в триста метров. Эти припасы были призваны спасти им жизнь, но вышло так, что именно они многих покалечили, а иных и убили.

В отчаянии я закричал: Да как тут хоть кому-то помочь? Как здесь хоть что-то улучшить? Одна небрежность в планах, и благо становится трагедией! Что мы здесь делаем? Что?

* * *

Иногда проблема не в наивности людей с их благими намерениями. Порой она – в самом зле, что превращает лучшие порывы в невыразимое горе.

Как-то утром наша группа доставила грузовик с едой и базовыми наборами медпомощи в маленькую, захудалую, разоренную войной деревушку. Мы распределяли еду между семьями, отдавали ее матерям и видели, каким восторгом сияли лица голодных детей. Мы видели и надежду в благодарных глазах родителей, наконец-то поверивших, что могут спасти своих малышей. Домой мы вернулись довольные, зная, что изменили ход событий.

Прошло время, и мы узнали, чем все кончилось. Через несколько дней эту бедную деревушку захватил соседний клан. Осыпав жителей потоками ругани и проклятий за то, что посмели принять нашу помощь прежде тех, кто ее «больше заслуживает», захватчики забрали все, что осталось, но перед уходом надругались над женщинами и подвергли пыткам беспомощных и униженных мужчин.

Мне стало плохо, когда я об этом услышал. Реально плохо. Но еще хуже мне стало, когда я узнал, что те, кому мы пытались помочь, начали предупреждать жителей соседних деревушек: «Не берите еду у тех людей. Они хотят, чтобы вас убили!»

Я был в ярости, я ненавидел зло, извратившее наши лучшие намерения и превратившее их в орудие погибели. Нас же еще во всем и обвиняли! Я понимал, что это зло – опасный враг, и в таких местах, как Сомали, может нанести глубокие раны и тем, кто отдает, и тем, кто принимает помощь.

* * *

Каждый раз я испытывал шок, когда приезжал в Сомали или покидал эту страну. Это было как путешествие на другую планету, разве что занимало лишь несколько часов.

Приезд в Сомали походил на вступление в мир Ветхого Завета.

В Сомали я, бывало, просыпался в безумном и враждебном месте – в аду, где властвует зло; в мире, где не было еды и нельзя было жить; в мире, где дети не могли ходить в школу и где немногие доживали до юности; в мире, где родители и не мечтали увидеть детей во цвете лет.

И порой в тот же день, только вечером, в Найроби, я ложился в постель в другом, нормальном мире, подходившем на рай, где жена и трое сынишек праздновали мое возвращение за семейным ужином и угощали меня особым десертом. В этом мире, здравом, разумном, мои мальчики ходили в школу и я судил их баскетбольные матчи; у нас были доктора и больницы; были свет, электричество и водопровод, продуктовые магазины, заправки и многое, многое… Я просто не мог примириться с тем, что живу в двух разных мирах, что находятся не только на одной планете, но и на одном и том же континенте, в соседних странах.

Не уверен, что выбрал верный способ справиться с противоречием, но я все же научился переключать сознание, когда мой самолет поднимался в небо, улетая из Сомали. «Я домой, к Рут и мальчишкам!» – твердил я себе, медленно отпускал броню и расслаблялся. И точно так же я «переключался», когда летел обратно. «Снова в этот другой мир!» – говорил я себе. Мои чувства инстинктивно приходили в состояние повышенной тревоги, и я думал лишь о проблемах в работе и о том, как жить и выжить в Сомали.

Не всегда получалось мгновенно. Мои миры не хотели уступать друг другу. Я осознавал это, когда чувства рвали меня на части почти во всех семейных буднях. Если я случайно слышал, как мои ребята спорят, в душе поднимался гнев, и я хотел вбить им в головы, сколь благодарны они должны быть за то, что живут в Кении, а не в Сомали, где почти все их сверстники уже умерли или были на грани смерти.

Но потом, а порой и через пару мгновений, я смотрел на сыновей, и мою душу заполняло такое блаженство, что я начинал рыдать, хотел обнять и целовать их – и никогда не отпускать.

* * *

К тому времени я слетал в Сомали уже раз десять – бывало, на несколько дней, а иногда и недель. Мы старались не тревожить сыновей и особо не рассказывали о том, чем занимаемся, но они явно знали, что там творится.

После путешествия на юг страны и помня при этом, как опасна наша работа, я ощутил, что должен устроить семейный совет и поделиться наболевшим, и мы позвали всех детей. Шейну было тогда тринадцать, Тимоти – одиннадцать, а Эндрю – шесть.

Я оглядел их и сказал:

«Ребята, когда мы жили в Америке, даже еще до того, как вы родились, нам с вашей мамой нужно было ответить на один очень важный вопрос: Хотим ли мы жить во имя Иисуса? Ваша мама этот выбор сделала еще маленькой девочкой. А я вам уже рассказывал, что мне было восемнадцать, когда я принял решение следовать за Иисусом и жить ради Него. И прежде чем мы с вашей мамой поженились, мы оба убедились в том, что едины в решении жить ради Иисуса и как пара, и как семья».

«Позже, когда мы думали о том, чтобы стать сотрудниками зарубежных миссий, нам предстояло ответить на другой важный вопрос: Желаем ли мы идти во имя Иисуса и жить во имя Его в другой части света? Мы ответили „да“ и приехали в Африку».

«Теперь мы в Кении, и можем взять пищу и лекарства, накормить голодных и спасти тысячи сомалийцев – детей, родителей, целые семьи. Так мы показываем, как Бог их любит, хотя у них и шанса не было узнать ни о Нем, ни о Его любви. Но их страна жестокая, опасная и плохая, и нам с вашей мамой нужно ответить еще на один очень трудный вопрос. Мы всегда говорили, что желаем жить ради Иисуса. Затем решили, что отправимся в путь во имя Иисуса. На оба вопроса мы ответили „да“».

«Но сейчас мы должны спросить себя, хотим ли мы умереть во имя Иисуса?»

Мы не хотели напугать сыновей. Мы сделали все, чтобы они понимали: мы не собираемся умирать. Они знали: мы точно не хотим. Мы заверили их в том, что предпримем все меры безопасности. Но когда стало ясно, какие в Сомали условия и каковы ставки, мы хотели донести до них одну мысль – то, как важно было для нас дело, к которому, как мы верили, призвал нашу семью Иисус. Мы не хотели добиваться от наших маленьких детишек согласия на смерть отца. Скорее мы хотели, чтобы они позволили Иисусу вести нашу жизнь – и доверились Ему во всем.

Мы были решительно готовы покориться воле Господа. О, если бы мы только знали, к чему нас приведет это обязательство в ближайшие месяцы и годы! И если бы я знал о том, что грядет – не уверен, что мне хватило бы веры идти этой дорогой до конца.

Твоя победа, анофелес!

В странах Африканского Рога я быстро убедился: меня не учили тому, что помогло бы пережить наши сомалийские впечатления, и ни один из моих навыков тому не способствовал. А потому я написал письмо – тому, кто превыше других отвечал за мою подготовку к жизни в иной культуре.

Дорогой отец!

С первой минуты в Африке я понял, что ни образование, ни опыт не готовили меня к этой жизни и не взрастили во мне любви к африканцам или умения с ними работать. Но наша семья и все, что в меня вложили ты и мама – ответственность за поступки, справедливое отношение к людям, трудовая этика, ценность труда и общения – эти уроки я использую здесь каждый день. Даже законы круговорота жизни – то, как из семени, брошенного в землю, вырастает злак, призванный пасть под серпом жнеца; то, как рождается скот, как мы растим его и забиваем в пищу – я все их видел своими глазами и теперь лучше понимаю местных земледельцев и пастухов.

Все, что я делал, все, чему я учился, пока рос, я принимал как должное. Но сейчас мне совершенно ясно: Бог по воле Своей сделал меня твоим сыном и готовил к жизни среди народов мира. То, чему я научился рядом с тобой на ферме и на стройке, ныне помогает мне за океаном. Мало кому довелось так учиться, и ты дал мне то, чего не могли дать ни колледж, ни семинария. Просто хочу, чтобы ты знал, как сильно я ценю наше семейное наследие и как я признателен тебе за него. Спасибо тебе, отец.

С любовью, Ник.

* * *

Изначально я и Рут планировали отправиться за границу, как только я закончу обучение. Но когда мои родители развелись, двое моих младших братьев и сестренка все еще жили дома. Главный удар этого горестного разрыва пришелся на них, и нам с женой показалось, что будет лучше какое-то время пожить рядом с ними и поддержать.

Когда я окончил магистратуру, мы жили неподалеку от отцовского дома, и я стал пастором в церкви одного маленького городка. Тогда-то Рут и родила нашего первенца, Шейна. Затем нас перевели в другую церковь в другом городке штата Кентукки, и там родился наш второй сын, Тимоти.

Роль пастора мне нравилась, но я никогда по-насто-ящему ее не любил. Я чувствовал, что могу этим заниматься, но не думал, будто Бог призвал меня всю жизнь пребывать в церквях Кентукки. Нет, явно нет.

Где-то в начале 1980-х мы принимали в церкви лектора из-за границы. Он окончил проповедь, призвал желающих к алтарю, и мы вместе с женой, стоя в разных местах, не сговариваясь, откликнулись: вышли, вознесли молитву, вновь подтвердили наши личные обязательства служить Господу среди других народов и тут же мы решили подать заявку о зачислении в штат зарубежной миссии.

Не знаю, сколько бумаг пришлось заполнять апостолу Павлу перед первым своим странствием за моря. Но примерно через два тысячелетия после того, как Павел, прежний Савл из Тарса, начал свое служение, пастыри всех конфессий разработали целую «библейскую» бюрократию. Волокита тянулась не один месяц, но наконец мы прошли все бюрократические проволочки и пришли на личное собеседование в административном комитете. Тот отвечал за выдачу рекомендаций к направлению в зарубежные миссии и за одобрение кандидатов. И вот, нам выдалась возможность поговорить с этими людьми.

Рут впечатлила всех с первого взгляда. Она поведала о том, как в третьем классе услышала призыв служить Богу за океаном; как в шестом классе написала сочинение и поняла, что призыв касался именно Африки; и о том, что как-то летом, еще студенткой, работала в Замбии, что осознает реальное положение дел в третьем мире и что это развеяло все ее сомнения в истинности выбранного пути.

Когда люди из комитета задали этот вопрос мне – о том, когда я услышал призыв идти и научить все народы, – я оглядел комнату и просто сказал: «Матфей, двадцать восьмая».

Они подумали, что я, может быть, неверно понял вопрос, – и терпеливо объяснили: прежде чем некто может пойти в мир и стать миссионером, требуется особый призыв. Я не пытался проявить неуважение или показаться умней, чем я есть, но ответил: «Нет, это вы не поняли. Я прочел двадцать восьмую главу Евангелия от Матфея, где Иисус сказал ученикам: „Идите!“ Вот, я иду, и потому я здесь».

Они полчаса объясняли мне разницу между призывом к спасению и призывом к служению. Сказали, потом нужен еще и призыв благовествовать Евангелие среди народов, а потом, может быть, еще один – четвертый, особый, о конкретном месте проповеди. А потом они спросили, что я об этом думаю.

Я был весьма молод и наивен и решил: раз спрашивают, значит, им правда интересно мое мнение. Я им его и выразил. «Все эти ваши „призывы“, – сказал я, – позволяют людям не покоряться велению Иисуса, хотя Он его ясно дал».

То был не лучший вариант. Никто не проявил и малейшего желания ответить на мои слова, а я посмотрел на жену и увидел, что она тихонько плачет. Меня пронзила мысль: «О, нет! Теперь из-за меня Рут не исполнит мечту! Не поедет в Африку! И все потому, что я просто не знаю, какие слова тут надо говорить!»

Как-то так получилось, что комитет нас все же одобрил. Я был в восторге, но так и не смог понять тех различий, какие они провели между всеми этими призывами.

И, если откровенно, не понимаю до сих пор.

Сейчас, когда я делюсь опытом с церквями, я часто исхожу из того, что люди читали двадцать восьмую главу Евангелия от Матфея. Сам я, читая ее, отмечаю, что Иисус не говорит: если пойдете… пойдете ли… Он просто говорит, куда идти! Может, Бог и укажет, где вам служить. Но нет и речи о том, чтобы обсуждать само повеление. Бог уже совершенно ясно выразил нашу главную задачу. И когда в 1983 году я пытался объяснить это в комитете, я чуть было не завалил все наше назначение.

* * *

11 августа 1983 года нас официально назначили служить в Малави, несколько месяцев учили тому-этому и наконец решили, что мы готовы.

Мы отбыли в первый день 1984 года, приехав в аэропорт с целой горой багажа. Все, что могло нам пригодиться для ведения домашнего хозяйства в течение ближайших четырех лет, мы уже упаковали и отправили. Но с собой пришлось везти всю одежду, продукты и личные вещи, которые нам требовались, пока не прибудет основная часть.

Сотрудник аэропорта ошалело разглядывал эту груду. «Вы это… вы вообще куда?» – спросил он. Мы сказали ему, что на четыре года летим в Малави, и объяснили, зачем.

«И мальчики с вами?» – спросил он, указав на пятилетнего Шейна и трехлетнего Тима.

«Разумеется, да!» – ответили мы.

За нами стояла вся семья Рут, и вся моя семья – они пришли попрощаться. У сотрудника на глаза навернулись слезы. Он стал загружать наш багаж на ленту транспортировщика и вдруг спросил мальчишек: а хотите прокатиться по-особому? Он подхватил Шейна и Тима, усадил их позади нашего багажа, пошел рядом с ними вдоль ленты, за поворот, и пропал из виду. Да, он разрешил нашим детям прокатиться на багажном конвейере до задворок международного аэропорта Луисвилла! (Дело было задолго до 11 сентября 2001 года.) И они своими глазами увидели, откуда будут загружать в самолет все наши пожитки. Прошло несколько минут, и он вернул наших сыновей к стойке проверки документов и пообещал, что оба никогда не забудут свой первый полет.

Прощания в тот день были и радостными, и грустными. Семья Рут, конечно же, была в восторге. Мои пытались понять, что повлекло нас в путь и зачем нам все это надо.

А я ликовал и вообще не представлял, что нас ждет, как и мои сыновья-дошколята. Я никогда не был в других странах, у меня и загранпаспорта не было, и я знать не знал ни о международных перелетах, ни о том, как сбиваются биоритмы при смене часовых поясов.

По прибытии в Малави нас встречали человек тридцать, весьма радостные – руководители малавийской церкви и сотрудники-американцы, – с плакатами «Добро пожаловать, Рипкены!» Я словно вернулся домой, хотя мы еще не знали, что Африка станет нашим вторым домом на ближайшие двадцать семь лет.

Несколько недель мы учили язык чичева, а потом преподаватель показал нам страну. Где будем жить и работать, мы выбирали сами. Мы выбрали область, где жило племя тумбуку – в горах, рядом с городком Мзузу, административным центром северной провинции Малави, – несмотря на то что наше решение требовало изучить еще один племенной язык. В краях тумбуку мы наладили контакт с окрестными церквями и помогали создавать новые. В землях чичева церкви уже были, и мы следили за их развитием… ну, и основали тоже немало.

Малавийцев мы полюбили сразу. Они радушно нас встретили и всем сердцем приняли Благую весть. Это один из самых любящих, самых щедрых, вдумчивых и гостеприимных народов во всем мире. Если мне приходилось ночевать посреди бушленда, местные порой проходили несколько миль по бездорожью и несли мне кровать и матрас.

Мы могли бы счастливо провести остаток дней среди народа Малави. Мы все любили эту землю и ее людей. Но, к сожалению, такого выбора у нас не было.

* * *

На второй год пребывания в Африке в нашей семье начались болезни. У Рут раскалывалась голова, Шейн жаловался на боли в животе, у Тима воспалилось горло. Приступы повторялись снова и снова. Наконец удалось понять: малярия. Причем у всех.

Обычное лечение не помогало, и стало ясно: да, это прискорбно и горько, но мы не сможем остаться в Малави. Как-то утром я проснулся, и меня бил озноб. Я попросил Рут лечь рядом и согреть меня, она нырнула под одеяло и вдруг воскликнула: «Милый, ты весь горишь!» В тот же миг она вскочила с постели, помчалась в больницу, а оттуда привезла доктора, который и диагностировал нам малярию.

Я подумал, что доктор шутит, когда он спросил: «Ник, хочешь к Иисусу?» Я решил, его подговорил кто-то из друзей, и тут же подумал: «А то я ответа не знаю!»

«Конечно, хочу!» – отозвался я.

Он посмотрел на меня и сказал: «Друг, уезжай из страны. Как только сможешь. Иначе ты с Ним очень скоро увидишься».

Ну что же я не промолчал?

В Малави мы провели менее двух лет. Мы все оказались восприимчивы к малярии, и с каждым днем нам становилось все хуже и хуже. Мы вознесли молитвы, все обсудили, и наше руководство скрепя сердце решило, что нам больше нельзя оставаться в стране. Нам дали варианты: вернуться в Америку или продолжить работу в Южно-Африканской Республике, где малярия нам не грозила. Мы чувствовали, к чему призваны, и выбор был прост.

Когда мы покидали Малави, наш наставник подвел грустный итог, напомнив, что «служение Господу определяется не местом, а послушанием».

Родственники и многие друзья умоляли нас вернуться в Штаты и пройти лечение. Но мы понимали, что в Африке доктора лучше знают, как совладать с тропическими болезнями, и решили работать в другой стране. А еще мы хотели следовать призванию – куда бы оно ни вело.

Переезд в ЮАР дался непросто: казалось, мы попали в иной мир.

В Малави новые церкви росли как на дрожжах. Эта земля походила на современную версию Книги Деяний. Дух Божий действовал – и мы были частью этого действа. Малавийцы поистине жаждали слова Божьего.

ЮАР была совершенно другой. Европейцы принесли туда Благую весть почти двести пятьдесят лет тому назад. Сейчас казалось, тут куда ни посмотри, увидишь церковь. Христианская религия здесь так укоренилась (хотя, по общему мнению, и не всегда ко благу), что особого интереса к основанию новых церквей там никто не испытывал.

Радушие и постоянное чувство общности, сопровождавшие нас в Малави, отражали душевный настрой и дух самих малавийцев – одних из самых добрых, щедрых, любящих, открытых Христу людей на планете. В ЮАР мы прибыли на пике апартеида, когда по всей стране витало подспудное и часто негласное, но всегда ощутимое чувство настороженности, злобы и страха. Враждебность, порожденная и подогреваемая расизмом, походила на раковую опухоль, день за днем пожиравшую сердце и душу нации.

Я думал, будто что-то понимаю в психологии нетерпимости и расовых предрассудков. Но здешний расизм словно накачали стероидами – или, иными словами, возвели в непредставимую степень.

В основном мы работали с людьми племени коса и изучали наш третий за три года африканский язык. Коса были обязаны обитать на родной для них территории региона Транскей. Там поселились и мы.

Прожив там какое-то время, я встретился с официальным представителем властей. Он немного удивился, узнав с моих слов, что моя семья выбрала жизнь среди чернокожих.

Из любопытства и, возможно, слегка раздраженно я спросил: «Нам, значит, позволено жить на земле черных, где мы служим. А если местный чернокожий пастор захочет поселиться рядом со мной вне Транскея, ему разрешат?»

Не знаю, задавали ли этому человеку такой вопрос когда-либо раньше. Он немного помедлил, растянул губы в улыбке и прохладно заверил меня в том, что я со своей семьей волен жить там, где захочу. Мне предоставили такой выбор. Чернокожему пастору – нет.

Да уж, «объяснили», и на том спасибо. Ясное дело, это не решило всех моих противоречий в законах апартеида, что писаных, что неписаных. Когда мои сыновья гоняли на велосипедах по Транскею, чернокожая детвора, бывало, кидалась в них камнями, принимая за белых южноафриканцев. Меня часто останавливали чернокожие полицейские, которые с безотчетной настороженностью относились к любому белому, проезжавшему на машине по району.

А за пределами Транскея порой и белые полицейские вели меня в участок – просто поинтересоваться: как это я допустил, чтобы моя семья жила рядом с «вот этими»? Объяснения, что я люблю «вот этих», ибо каждый нуждается в любви и милости Божьей, как-то не особо радовали тех, кто меня допрашивал.

* * *

Служение наше давало плоды. У нас было много друзей как среди белых, так и среди чернокожих. Мы отпраздновали появление на свет нашего третьего сына, Эндрю, и жили в Южной Африке уже с полгода.

Тогда-то мы с женой и начали перечитывать Книгу Деяний. Мы говорили о первых последователях Христа и поняли: Великое поручение, изложенное в двадцать восьмой главе Евангелия от Матфея, подразумевает, что нам необходимо последовать примеру апостолов. Мы ясно ощутили: нужно идти туда, где еще не звучала проповедь Благой вести, где люди не знают Христа или едва о нем слышали. Да, в ЮАР у нас еще оставалась важная работа, и мы должны были ее завершить, но призвания трудиться в стране, где Благую весть проповедовали веками, никто из нас не чувствовал.

В начале мая 1991 года мы связались с руководством и сказали, что нас тянет туда, где нет церквей и где еще не звучали слова Благой вести. Они вежливо выслушали нас и сообщили, что ходят слухи о возможности послужить в Судане или Сомали – и мы начали вызнавать, что это за страны, и молились о том, чтобы потрудиться в какой-то из них.

* * *

В том же мае, на встрече в Кении, я поделился мыслями еще с одним из наших руководителей, и тот устроил мой визит в лагерь беженцев на кенийском побережье, открытый под эгидой ООН. Там были тысячи сомалийцев, бежавших из родной страны.

Я знал, что никто из нас в то время не работал с мусульманами и коллеги ничего не могут мне посоветовать. Разве что в Кении один бывалый миссионер мимоходом бросил: «Берегись, Ник. Все эти сомалийцы – мусульмане. Они таких милых христиан, как ты, без соли схарчат».

Я вылетел на кенийское побережье и нанял такси на север до Момбасы и первого лагеря беженцев, а там передал охране документы, дающие мне доступ в лагерь «от имени гуманитарной организации и с целью выявления возможностей для ведения будущих проектов, нацеленных на улучшение положения беженцев из Сомали».

И вот, я стоял в нескольких километрах от сомалийско-кенийской границы, у ворот лагеря, приютившего десять тысяч сомалийцев. Если честно, я не знал, чего надеюсь здесь добиться. Я никогда не встречал ни одного сомалийца. Я и мусульман-то не встречал и даже ни разу с ними не беседовал. Сомалийского языка я не знал, местная культура мне была незнакома, и я был совершенно один: мне даже не хватило ума взять с собой кого-нибудь более опытного.

Прежде чем отговорить себя от совершения того, ради чего я сюда и прибыл, я глубоко вздохнул и поспешно прошел через ворота. На меня тут же насела толпа сомалийцев: им не терпелось поговорить, поделиться своими историями. Я сперва удивился тому, сколь многие здесь говорят по-английски, а затем понял, что люди, живущие в этом убогом лагере, скорее всего, вышли из самых привилегированных слоев сомалийского общества. Лишь самые ученые, самые квалифицированные и самые состоятельные сомалийцы могли позволить себе такую роскошь – сбежать от ужасов, творившихся на родине.

Вскоре я встретил довольно дружелюбного юношу-студента. Его звали Абди Башир, и он отвел меня к друзьям: те очень хотели попрактиковаться в английском с гостем-американцем. Я о многом их расспросил и много чего от них услышал – казалось, у каждого было что рассказать.

В лагере были по большей части образованные люди – учителя, предприниматели, чиновники. Они казались целеустремленными и способными. Но чтобы спастись от насилия, бушевавшего в их стране, многие из них отдали все, что имели.

В надежде на лучшую жизнь для себя и родных они бежали от всего, что знали. Как унизительно, наверное, было им жить стадом, за забором, в палатках, без водопровода, с общими отхожими ямами! Они почти ничем не владели, у них не было ни денег, ни понимания того, куда им идти и когда они смогут хоть куда-то отправиться. Прискорбно, но в своем будущем они были уверены не больше, чем прежде, на родине.

Меня кое о чем предупреждали, и в душу прокрался неизбывный страх. Я чувствовал: не стоит упоминать о том, что я христианин. Мое решение укрепилось, когда меня ужаснула одна история. Некая христианская организация, исполненная благих намерений, доставила в этот лагерь десять тысяч Библий. Большую часть книг беженцы бросили в грязь вместо плитки, из остальных сделали туалетную бумагу. Такое бесчестие к нашей священной книге было всего лишь одним из проявлений их неистовой веры в превосходство ислама и их враждебности к христианству. И я, один против десяти тысяч, не хотел ворошить осиное гнездо их веры и их злобы.

Наконец я решил посмотреть, что мне ответит мой обаятельный друг Абди Башир, и спросил его: «У меня тут друг, Иисус Христос. Знаешь его?»

К тому, что произошло после, я был совершенно не готов.

Он вскочил на ноги и резко заговорил с другим юношей, стоявшим рядом. Скоро их собралась целая толпа – может, с десяток, – и они стали толкаться и орать друг на друга. Я что, спровоцировал бунт? Меня прижали к металлической ограде с колючей проволокой, и идти мне было некуда. Вскоре их стало больше, потом вообще человек тридцать, и они, окружив меня, громко спорили, дико махали руками и брызгали слюной.

Я не понимал, что это для сомалийцев нормально и они вообще очень демонстративны. И тут, и там я слышал «Иисус… Иисус…» И мелькнула мысль: «Ну что же я не промолчал?»

Наконец Абди Башир обернулся ко мне и сказал: «Мы не знаем твоего друга Иисуса! Но Махмуд вроде что-то слышал. Говорит, он может жить в другом лагере, чуть дальше по дороге. Выходи за ворота, налево и до следующего лагеря, там и спроси про Иисуса Христа. Может, найдешь».

Это так меня потрясло, что я решил прислушаться к совету и покинуть лагерь, как только смогу. В другой лагерь я не пошел. Я вернулся в Момбасу, улетел домой – и больше никогда туда не возвращался.

Так закончилась моя первая, не вселившая особых надежд, попытка поговорить об Иисусе с сомалийскими мусульманами.

* * *

Вернувшись в ЮАР, я сказал Рут: «Таких заблудших душ я еще не встречал. Я даже не знал, с чего начать». Но даже в таких условиях мы были уверены, что Бог хочет от нас служения среди сомалийцев. Поговорили с начальством: сказали, мы чувствуем, что нас ведет Бог. Начальство ответило, благоразумно и здраво, что никто в организации никогда там не служил и вряд ли мудро сейчас кого-то туда посылать. Но сомалийцам требовалась помощь, огромная помощь, и руководство согласилось на то, чтобы этот невероятный вызов приняли мы.

Два месяца спустя мы переехали в Кению – основать там оперативную базу. Предстояло выучить местный язык, и мы начали брать уроки суахили. Я воспротивился: мне казалось, стоит сразу же начать работать на сомалийском, а суахили не нужен. Протест отвергли. Странно, но я, коренной американец, быстро схватывал африканские языки. Суахили, наш четвертый язык за семь лет, мы с женой изучали четырнадцать недель. Экзамен мы сдали успешно, преподаватель был более чем благосклонен. И только затем мы начали учить сомалийский.

Строя планы, мы ненадолго съездили в Штаты – посоветоваться с наставниками. Удивительно, но нам позволили поговорить с одним из высших руководителей. Он повидал немало народов и культур, он был одним из тех, кто создавал методики наших миссий, – знали бы вы, как мы радовались!

Когда мы вошли в его кабинет, почтенный исследователь приветствовал нас словами: «Значит, вы и есть та смелая пара, что жаждет принести Благую весть Иисуса в Сомали?»

Я уверил его: мы чувствуем, что Бог зовет нас именно к этому. Но почему-то я счел должным напомнить: «Конечно, мы понимаем, что сомалийцы не очень-то отзывчивы к Евангелию».

Этот кроткий невысокий профессор в прямом смысле выпрыгнул из кресла, так резко, что бумаги разлетелись со стола. Я думал, он кинется на меня, когда он едва ли не закричал: «Как вы смеете так говорить, если сомалийцы в жизни не слышали о Евангелии! Или не могли откликнуться на его зов!»

Нам в лицо словно швырнули и перчатку, и горький упрек – и мы, вернувшись в Кению, продолжили подготовку. Вскоре, в феврале 1992 года, я впервые ненадолго съездил в Харгейсу – так, осмотреться, – и быстро понял, что ни один совет, ни один учебный курс и никакой опыт не подготовит нас к тому, чему предстояло произойти.

Просто появись

В августе 1992 года ООН направила в Сомали десять военных грузовых самолетов с «гуманитаркой». За пять месяцев операции «Оказание помощи» – да, она так и называлась, – эти самолеты перебросили почти пятьсот тысяч тонн еды и медикаментов. Но за весь год к лучшему почти ничего не изменилось. Насилие и анархия все еще правили бал в стране, где число погибших от голода перевалило за полмиллиона. Еще полтора миллиона стали беженцами. Припасы, доставляемые в страну, по-прежнему разворовывались. Что не украли – складывали в ангарах аэропорта. А у ООН не было организационных ресурсов, позволяющих передать гуманитарную помощь тем, кому та была так нужна.

Международные СМИ сообщали и о широком отклике международного сообщества, и о том, как сложно доставить помощь людям. После многолетнего молчания о шедшей в Сомали гражданской войне и о голоде мир внезапно обратил внимание на страну, и общественность призывала к действиям, пока передачи о страдающих сомалийцах транслировались на весь земной шар.

Джордж Буш направил американские войска возглавить оперативную группировку ООН – военную силу из самых разных наций, тридцать две тысячи человек, призванных поддержать гуманитарную миссию. ООН приняла предложение Буша 5 декабря 1992 года. В тот же день президент США приказал войсковой группировке из двадцати пяти тысяч американских военнослужащих применить силу в рамках переименованной гуманитарной операции «Возрождение надежды».

Четыре дня спустя я стоял на крыше своего арендованного дома в Могадишо и смотрел на берег, где десантировалась первая волна американских морпехов. Вокруг роились съемочные бригады и репортеры – вели прямой эфир.

Положение было нестабильным, это тревожило, но сильное военное присутствие тут же решило часть проблем безопасности, мешавших оказывать помощь. Склады теперь охранялись, что снижало риск расхищения, а ополченцы кланов избегали сталкиваться с морпехами и международными войсками, что позволило обезопасить пути доставки припасов и организовать вооруженный эскорт.

ООН разделила Могадишо на сектора. Мы по-преж-нему отправляли мобильные медицинские бригады за город, но теперь еще и преумножили усилия, нацеленные на создание и обслуживание пяти центров раздачи еды в городе и за его пределами. В каждом центре наша группа ежедневно кормила десять тысяч человек. В начале 1993 года мы уберегли от голодной смерти пятьдесят тысяч, продолжали оказывать медпомощь и распределять жизненно необходимые ресурсы.

По большей части мы помогали сельским беженцам, из-за засухи нахлынувшим в город. У них не было ни работы, ни денег, ни запасов. Спали они по палаткам да ночлежкам, да еще в заброшенных домах.

Зачастую, когда наши группы впервые прибывали на площадки для раздачи еды, местные сразу же спрашивали: есть белый муслин? Мы не могли ничего понять, пока нам не сказали, что в белой ткани хоронят мусульман. А потом до нас дошло, что люди просят белую ткань, чтобы похоронить детей или родных, умерших ночью. Только потом они могли заняться другим. И мы быстро усвоили, что всегда и везде должны брать с собой не только еду и воду, но и целые рулоны белой ткани.

* * *

Я получил и другой урок, еще более важный, и исцелился от «надменной любви». Люди, которым я хотел помочь, находились в таких ужасных условиях, что я обращал внимание только на то, чего им не хватает, и исходя из этого строил вопросы, а встречи проходили так:

«Вам нужна пища? У нас она есть. Ваш ребенок болен? Есть лекарства. Вашим детям нужна одежда? Она есть. Вашей семье негде укрыться? У нас есть одеяла и пластиковые щиты – укрыться от непогоды. Вам нужна ткань для похорон? Она есть».

Скоро мы поняли, что это не самое важное. И когда мы наконец «придержали коней» и были в состоянии слушать, люди сами сказали, что им нужно больше всего.

Как-то раз я спросил одну сгорбленную иссохшую старуху: «Скажите, чем вам помочь? Что я могу для вас сделать прямо сейчас?» Она выглядела очень дряхлой, хотя если я верно понял ее историю, ей было слегка за сорок.

«Я выросла в деревне, – сказала она. – Далеко отсюда. Много дней пути. Отец был кочевником, пас верблюдов и овец… (Она рассказала мне о том, как взрослела.) Я вышла замуж за пастуха верблюдов. Он был хорошим человеком. Мы прожили хорошую жизнь и родили четырех детей… (Она рассказала о замужестве и семье.) Пришла война, и люди с оружием прошли по нашей деревне. Они убивали или угоняли скот. Муж не дал нашего последнего верблюда, воспротивился, и они избили его, а затем приставили пистолет к его голове… (Она заплакала.) Я работала на износ, заботясь о детях после его смерти, но пришла засуха. Соседи ушли в город, иные дали мне, что не смогли забрать. Так я сводила концы с концами… но нам не хватало. Старший сын заболел и умер… Остались только крохи еды, и я с детьми пошла бродяжничать. Надеялась, тут, в городе, лучше, но тут только тяжелей. Везде люди с оружием. Они изнасиловали меня и избили. Забрали старших дочерей. Теперь у меня лишь одна, младшая. Для женщины без мужа здесь нет работы. Не знаю, как буду заботиться о дочери. Я никого здесь не знаю. Но идти мне больше некуда».

И таких было много. Что им была наша помощь? Они просто хотели, чтобы кто-то, да кто угодно, пусть даже иностранец, все еще пытающийся выучить их язык, посидел бы с ними немного, или просто постоял бы рядом, дал им поделиться своими историями! Мне следовало бы знать об этом – а я поразился, увидев силу человеческого участия. В своей гордыне я точно знал, в чем нуждаются эти люди – но и подумать не мог о том, чтобы внести в список «беседу» или «участие». Еще раз признаю: это меня смирило.

Я не мог выслушать всех. Мне просто не хватило бы времени. Но рассказы научили меня одному: сомалийцам требовалось не просто утолить невыносимые телесные муки. Просто накормить и пустить под кров – этого не хватало. Это мы делаем и для зверей.

Да, мы давали им корм для скота. Его нам слали западные правительства. Каждый день сомалийцы часами стояли под солнцем, чтобы мы могли дать каждому два кило грязной пшеницы или жестких желтых зерен кукурузы, какими в Кентукки обычно кормят скотину.

В этих бесконечных очередях стояли те, кто видел абсолютное зло, терпел жуткую жизнь и вынес столь много душевных ран и потерь, что многие из них уже утратили всякое ощущение принадлежности к роду человеческому.

Бывало, мы слушали их истории. Иногда достаточно было помнить, что им просто есть что рассказать! Тем самым мы говорили, что они значимы, что нам важно их услышать. Только так мы могли дать им хоть немного человечности, и часто это преображало сильней, чем доза лекарства или недолгое избавление от голодных мук.

Случалось, я больше переживал не о человеческом достоинстве сомалийцев, а о том, хватит ли человечности нам. Мы едва могли найти в себе силы встать поутру, зная, что до вечера схороним еще двадцать детей, а голодающих все равно останется куда больше, чем те пятьдесят тысяч, которых мы накормим. Если Христос умер за всех, за каждую душу – как вынести боль, смерть, бесчеловечность?

Мы не могли надламываться всякий раз, когда помогали стенающей матери хоронить ее ребенка. Мы не могли позволить сердцам разрываться все время, когда смотрели в наполненные отчаянием глаза голодного ребенка – сверстника моих сыновей. Но мы отвергали саму возможность превратиться в людей, не разделяющих горя и боли, и изо всех сил старались закалить души, но не ожесточить сердца.

И это было непросто.

* * *

Ежедневная борьба с такими дилеммами превратила работу в изнуряющий труд. Трудились мы без выходных. Каждый день на тропической жаре лишал нас последних сил. Но мы продолжали, и это удерживало нас от мыслей о тяжком горе сомалийцев.

Раздумья приходили темными ночами. Я спасался тем, что перетаскивал спальник на крышу нашего дома. Там, под звездами, океан давал благословенное облегчение от угнетающей жары и удерживал комаров на побережье. Морской бриз и вид мирных домов, залитых лунным светом, был ярчайшим контрастом к неистовству автоматных очередей и минометных вспышек, озарявших ночное небо над городом.

Человек ко всему привыкает. Вот и я привык к этому миру. Научился спать под выстрелы и взрывы. Но ни на мгновение не ослаблял контроль. Казалось, каждую ночь мои чувства оставались в боевой готовности и ловили малейшее движение и каждый шорох. Отчета в этом я себе не отдавал. Но расслабиться было невозможно.

* * *

Мы знали: наше дело требует риска. Но со временем стало трудно отличать, какой риск приемлем, а какого стоит избегать. За несколько месяцев мы увеличили штат, набрав новичков из сомалийцев – те помогали управиться с помощью. Но прежде всего мы брали сотрудников из западных стран, уже работавших в Африке, – всех, кого могли привезти в Сомали: нам казалось, людям с таким опытом будет легче воспринять местную обстановку.

Одной из первых американских пар, приехавших к нам в Могадишо, были Натан и Лия. Я быстро провел их по нашим пенатам и повел на крышу – показать город.

Пока мы с Натаном разглядывали цистерны с водой и радиоантенну, Лия подошла к краю, чтобы лучше видеть территорию. «Ой, слушайте! – вдруг окликнула нас она. – Какие тут комары злющие!»

Страх стиснул мне сердце. Какие тут комары в полдень! Я бросился к ней, а тем временем и сам услышал эти звуки и, оказавшись рядом, как можно спокойней сказал: «Лия, это не комары. Это пули». Сказать больше я не успел: Лия упала ничком и поползла к двери. Так ее встретила Сомали – и Лия приспособилась мгновенно, в лучшем виде.

Мы прилагали все силы, чтобы помнить о нормальном мире. Мы понимали, что нам пришлось действовать в ситуации, которую невозможно было даже осознать. И мы были уверены, что находимся именно там, где и должны быть – именно там, где хочет нас видеть Бог. Но почти каждый день мы гадали: почему Он допускает такие страдания и боль? Их человеческая составляющая была ясна: разврат, жадность, грех. Но мы не могли столь же ясно увидеть Его любовь и Его силу. А присутствует ли Бог в Сомали? Где? Что Он делает прямо сейчас? И как плохо должно стать, чтобы Он вмешался?

Да, мы сами решили стать «солью и светом» в том обезумевшем мире. И теперь мы молились, чтобы этот свет хоть как-то рассеял тьму безумия.

Песнь Буббы

Присутствие международных сил позволило нам доставлять в города еще больше ресурсов для отчаянно нуждавшимся в помощи сомалийцев. Но польза от этого присутствия имела свою цену, и если честно, возросшая роль ООН существенно затруднила нашу работу.

Как только мир узнал о гуманитарном кризисе в Сомали, помощь хлынула рекой. Надежды сомалийцев воспарили до небес. Но огромное вливание ресурсов в корне изменило экономику. Цены взлетели чуть ли не за ночь. Поначалу мы арендовали территорию, на которой жили и работали, за пятьсот долларов в месяц. Внезапно наша рентная плата поднялась до пяти тысяч, и это был не предел. Аренда машин сперва обходилась в сто пятьдесят долларов в месяц. Теперь составляла полторы тысячи. Затраты выросли не менее чем на тысячу процентов, а ресурсы наши остались на прежнем уровне.

Присутствие американских военных, внезапно ставшее столь явным во время наших гуманитарных миссий, разозлило многих сомалийцев, с чем мы раньше не сталкивались. Прибытие войск жители явно расценивали как «крестовый поход», а их размещение – как «оккупацию». Как-то так вышло, что каждый, кто прибывал в Сомали с Запада, попал под подозрение. Прежде наши усилия вызывали благодарность и любопытство, теперь – недовольство и недоверие. Раньше меня узнавали на улицах, многие знали лично, я мог спокойно ходить по городу один или со своими коллегами-сомалийцами, теперь же во мне видели захватчика. Оказалось, что ни я, ни мои сотрудники с Запада уже не можем никуда пойти без вооруженной охраны. Было такое чувство, будто на спине у каждого из нас прикреплена мишень. Наши гуманитарные усилия начали требовать все большей военной защиты.

Я был расстроен и зол. Те самые люди, о которых мы всемерно заботились; те, для кого мы работали; те, кого мы спасали от голода в наших центрах, в мгновение ока озлобились на нас. Ситуация накалилась, и в наши контракты на предоставление охранных услуг по инициативе военных добавили требование: прибывать в точки раздачи к шести утра. И если там не было вооруженной поддержки, то нам по инструкции предстояло немедленно покинуть это место. Даже присутствие солдат не всегда гарантировало, что все будет под контролем – все могло поменяться в любой момент.

Обычно военные растягивали колючую проволоку – сдержать очередь, пока тысячи проходили через раздаточный пункт. Наши помогали им поддерживать порядок, и один, американец, играл в этом особую роль. То был настоящий великан, добрый и мягкий. Мы звали его Бубба. Один только его вид мог напугать смутьянов. Но сильнее всего на людей влияли его дружелюбие и радость, которых он не скрывал.

Тот день начался как обычно. Мы прибыли еще до зари. Там уже стояли вооруженные до зубов американские солдаты, наши охранники с пятью тоннами зерна и длинная очередь голодных сомалийцев. Обычный для такого центра день – или так, по крайней мере, казалось.

Становилось все жарче. Запасы пшеницы иссякали. На улице еще до полудня стояла жара в плюс тридцать восемь, но в очереди оставались сотни сомалийцев, и каждый ждал, пока наши работники отмерят два кило зерна – суточную долю для пропитания четырех человек.

Мы не заметили, будто сомалийцы проявляют нер-возность или нетерпение. Сейчас, глядя в прошлое, я вспоминаю, что было нестерпимо жарко, и голодная толпа забеспокоилась как-то вдруг – иногда какая-то мелочь может превратить толпу в озлобленное скопище.

В тот день спусковым крючком оказалась выходка одной старухи, морщинистой, как черепаший панцирь. До сих пор не могу понять, что вызвало ее ярость. Возможно, она потеряла терпение и уже не могла томиться на жаре в хвосте очереди. А может, ей надо было вернуться к голодным внукам. Кто его знает, что там случилось. Но, получив свою норму пшеницы, она нарушила правила центра и двинулась к Буббе, взглянула ему в глаза и разразилась руганью. Бубба, мягкий и добрый, как обычно, просто ей улыбался. И чем больше он улыбался, тем злее она становилась.

Я же волнение заметил лишь тогда, когда наши охранники-сомалийцы внезапно напряглись и обернулись в сторону источника беспорядка. Я видел только плечи и голову Буббы. Он возвышался над толпой, совершенно невозмутимый, и всем улыбался. Его спокойствие только усиливало ярость женщины. Я ее увидел только потом. Сперва я ее услышал – она была в бешенстве, она кляла Буббу самыми гнусными словами. К счастью, он не понимал ни слова из того, что она говорит.

Я понял, на что она жалуется. Ей не нравилось, что людям давали «жратву для скота». Может, она и была в своем праве, ведь у правительств тех стран, что под эгидой ООН оказывали помощь, накопились излишки, их было не продать, да и деть их было некуда.

Громадный американец продолжал улыбаться, и женщина поняла, что ее слова до него не доходят. Разъяренная, расстроенная, она наклонилась, поставила кулек на землю, зачерпнула две пригоршни порченой пшеницы, зерновой пыли, соломы и грязи, выпрямилась во весь рост и со всей силы швырнула эту дрянную смесь в лицо Буббе.

Когда над толпой воцарилась мертвая тишина, я услышал серию громких металлических щелчков: американские солдаты рефлекторно зарядили оружие, готовые к любому развитию событий. Вокруг все будто бы застыло: каждый ждал ответной реакции Буббы и наблюдал за ним. Любой сомалиец мог побить женщину за такое публичное оскорбление – и посчитал бы свои действия и злость совершенно справедливыми.

Я знал: Бубба за свои деньги пересек половину земного шара, чтобы провести три месяца личного отпуска, помогая нуждающимся. И вот такую благодарность он получает? Ему было жарко, он обливался потом и испытывал сильнейшую жажду, которая могла привести к его истощению – и был только что принародно поставлен в неловкое положение. У него были все причины прийти в неописуемую ярость. Но вместо этого он поднял руку, отер песок с глаз и еще раз широко улыбнулся женщине.

И в этот момент он начал петь! И песню он выбрал далеко не простую.

Конечно, женщина не понимала слов. Но и она, и вся толпа замерла в молчаливом изумлении, когда Бубба во все горло запел «Hound Dog», классику рок-н-ролла 50-х от Элвиса:

Эй, псинка-вислоушка,

Тебе бы лишь скулить,

Эй, псинка-вислоушка,

Тебе бы лишь скулить,

Хоть раз крольчонка бы словила —

И нет, нам не дружить!

К тому времени как он затянул следующий куплет, женщина развернулась и, полыхая злобой, заковыляла прочь, распихивая уже смеющуюся толпу сомалийцев. Глядя ей вслед, Бубба еще громче пропел последние строки:

Сказали, ты из лучших,

Как можно так дурить?

Сказали, ты из лучших,

Как можно так дурить?

Хоть раз крольчонка бы словила —

И нет, нам не дружить!

Всем явно стало легче. Иные из наших охранников-сомалийцев подходили к Буббе, похлопывали его по спине, благодарили и дивились: «Мы и не знали, что ты певец».

«О да, – отвечал им Бубба с ухмылкой. – Я известный певец. У меня дома, в Америке, меня зовут „Элвис“» (Когда Бубба наконец добрался до Америки, он купил диск «Лучшие хиты Элвиса», прилепил свою фотографию на обложку и отправил в подарок нашим сомалийским сотрудникам в Могадишо. Где-то сомалийцы верят и по сей день, что Элвис, живее всех живых, в 90-х работал в гуманитарной миссии в Могадишо).

Когда наконец пришло время обдумать, что произошло за те скоротечные мгновения, я понял, что стал свидетелем одного из самых впечатляющих проявлений христианской любви за всю мою жизнь. Добрый, мягкий, богоугодный пример смирения и человечности вмиг разрядил ситуацию столь взрывоопасную, что та могла за секунды превратиться в гибельную. А Бубба просто последовал, казалось бы, неразумному наставлению Иисуса: «Возлюби врага своего». Он встретил ярость и злобу простой улыбкой и самым неожиданным гимном – и именно так Бог обратил неминуемый кризис в священный миг свидетельства об истине, подобный тем, какие являл Христос. В тот раз я получил хороший урок диалога культур. То, что я поначалу ошибочно принял за наивность, позже стало в моих глазах не меньше чем христианской любовью.

* * *

Уже двадцать лет этот случай – мое ярчайшее воспоминание о Буббе. Думаю, меня пленили юмор и хороший исход. Когда я думаю о Буббе, я вспоминаю именно тот день. Но пока я работал над книгой, в памяти всплыло иное видение. Удивляюсь, как я мог о нем забыть: оно вернулось в мгновение ока.

То был другой день в том же самом центре. Несколько тысяч голодающих сомалийцев стояли в очереди под палящим тропическим солнцем. Безопасность обеспечивал другой отряд американских военных.

В хвосте очереди показался сомалийский мальчишка лет двенадцати. Некоторые потеснились и молча смотрели, как он проходит мимо. Паренек приближался, и я понял, что он идет с оружием в руках.

Американский солдат увидел опасность в тот же миг и выкрикнул: «Эй, малой, брось!»

Тот не обратил внимания на команду: он шел как шел. Солдат повторил еще раз, потом еще; иные щелкнули затворами. Мальчонка все шел, держа палец на курке древнего АК-47. Автомат он держал крепко, хотя целил все еще вниз.

Очередь застыла. Мальчик поднял оружие, несколько солдат крикнули: «Бросай!» – но он не бросил, и один выстрелил ему в грудь, убив на месте.

Ребенок упал под ноги к Буббе.

Служба охраны, обученная реагировать на такое развитие событий, стояла на месте и осматривалась: выискивала вооруженных людей. Никто из сомалийцев не шагнул к мальчику. Все, от начала до конца, заняло полминуты.

А Бубба не мог отвести глаз от безжизненного тельца – и вдруг заплакал.

Его окружили сомалийцы. Но они не смотрели на мальчика и не оплакивали его смерть. Они отчитывали Буббу за слезы.

«Хорош рыдать!»

«Этот мальчик был дурак. Хотел убить, надо было издали!»

«Он глупый, вот и умер».

«Он заслужил свою гибель».

«Не позорься сам, и нас не позорь! Плачешь как баба! Мужчины от такого не ревут!»

Они требовали от Буббы вернуться и раздавать зерно и ясно дали понять, что «устали ждать и терять время из-за этого глупого мертвого мальца».

Двадцать лет я загонял вглубь леденящий ужас того воспоминания. Как-то так вышло, что я решил помнить о том, как Бубба распевал классику Элвиса перед старухой-сомалийкой – помните, «одно из самых впечатляющих проявлений христианской любви». Так ведь я говорил?

Сейчас я вижу и другое. Я много лет не мог этого осознать, не мог с этим столкнуться. Но теперь перед моим мысленным взором встает евангельский рассказ о плаче Иисуса об Иерусалиме – и я вижу двоих, кто скорбел в Могадишо в тот день.

И понимаю: не только Бубба плакал о том мальчике. О нем плакал и Иисус.

* * *

В те первые месяцы операции «Возрождение надежды» мы ни за что не сумели бы так разрастись, если бы в штат наших постоянных работников не влился приток добровольцев, нанимавшихся на короткий срок.

Я все так же ездил в Сомали, а еще в северо-восточную Кению, Джибути, Сомалиленд и Эфиопию. Рут в Кении набирала добровольцев, продумывала им логистику, управляла финансами нашего растущего агентства, воспитывала трех сыновей и училась тому, как управлять внешней организацией и развивать ее. Она часами успокаивала американцев, доверивших нам жизни близких для работы в районах, охваченных войной. И все это время она не знала, где ее муж, все ли с ним хорошо и когда он вернется домой в Найроби.

А я присматривал за пятью площадками раздачи еды, распределял по деревням припасы и медикаменты, обеспечивал отдаленные общины колодезной водой, семенами и сельхозинвентарем, ездил по Сомали и видел бесчисленные страдания. Мы гордились тем, что смогли сделать, хотя еще бог знает сколько осталось. И сколь много боли мы не могли излечить!

* * *

Весной 1993 года мы с женой вернулись в Штаты для участия в одной конференции, встретились с теми, кто молился за нас и поддерживал, отчитались о работе и получили новые советы.

Во время этой «вылазки в тыл» мы ненадолго съездили в Кентукки – повидаться с семьей и друзьями. В тот день, когда я заявился домой, отец пригласил меня на ланч в ресторанчик в центре города. Я там не был уже много лет, и когда вслед за отцом переступил порог, несколько его друзей медленно встали и устроили мне овацию. Я был смущен; я не понимал, что творится. Иные хлопали меня по спине и пожимали руку. Пока мы шли к пустому столику, я слышал: «Молодец! Хорошая работа!»

Сев за наш столик, я спросил: «Па, это они чего?»

* * *

Отец не особо-то проявлял родительские чувства. За все те годы, что мы провели в Африке, я лишь однажды получил от него весточку. Достав конверт из почтового ящика и узнав его почерк, я сразу заподозрил: что-то случилось. Я не раскрыл письмо и прямо с почты пошел домой: счел, что мне понадобится сила Рут и ее помощь, чтобы справиться с новостями, сколь бы плохими те ни были.

В тот момент, когда я вошел в дом, Рут уже поняла: стряслось нехорошее. Я показал ей письмо и сказал, что боюсь открывать. Конверт мы вскрыли вместе. В нем находился один-единственный листок бумаги со словами: «Дорогой сын, я подумал, стоит тебе написать. Отец».

Сколько себя помню, отец лишь раз в жизни признался, что любит меня. Как-то раз, в Африке, мы неведомо почему заказали трансатлантический телефонный звонок, очень кратко переговорили с отцом, и я, прежде чем разъединиться, на прощание сказал: «Я люблю тебя, пап», – а он ответил: «Я тебя тоже, сынок». Я был так потрясен, что поспешно повесил трубку, пока отец не забрал свои слова назад.

* * *

Таким был человек, сидевший напротив меня за столиком в ресторане. Я снова спросил: «Что с ними? Почему они так себя ведут?»

Он улыбнулся, а в его глазах промелькнула гордость.

«Как почему, Ник? Я им рассказал, что ты сделал».

«А что я сделал?» – медленно переспросил я. Я не был уверен, что хочу услышать ответ.

«Как что? Ты привел войска со всего мира и спас Сомали».

«Отец! – воскликнул я, спохватился и тихо шепнул: – Я этого не делал!»

Он посмотрел на меня и изрек: «Не ты ли отправился туда раньше всех?» Ну да, я был одним из первых, кто туда прибыл, после того как оттуда из-за войны уехали все иностранцы. «Не ты ли там оставался, когда все бежали?» Ну да, я жил там, пытался помогать, когда увидел, как там плохо. «Не ты ли писал статьи, рассказывал, как там ужасно, как голодают сомалийцы, как злодеи не дают еды тем, кому она нужнее всего?» Ну… я пытался делать что-то такое… да…

Ему все было предельно ясно: «Вот так ты и помог американцам и иностранцам обо всем узнать, а они, чтобы спасти эту страну, прислали сперва „гуманитарку“, а потом и войска».

Я понял: смысла разубеждать его не было. В глазах отца я играл главную роль в том, что у президента Буша, а затем и у Клинтона, и у всех иных мировых лидеров (ни с одним из которых я никогда не общался) возникла идея отправить в Сомали тридцать две тысячи военных в рамках масштабной многонациональной операции. В этом же отец, очевидно, убедил и многих своих друзей – и хотел воздать мне честь. Теперь земляки думают, что у них есть причина мною гордиться.

Отец не хотел, чтобы я был очередным примером фразы «нет пророка в своем отечестве», и я не мог его в этом винить.

Но я мог воспринимать это только с ироничной улыбкой.

Мой отец и его друзья, селяне из Кентукки, хотели поставить мне в заслугу, будто я «спас Сомали»! Но настоящая правда заключалась в том, что иногда, и намного чаще, чем я хотел бы это признать, находясь на земле Африканского Рога, в ужасе от неимоверных страданий, которые видел вокруг, я все терзался вопросом: все мои усилия, все усилия тех прекрасных людей, что нам помогали – привели они хоть к чему-то лучшему или нет? И вообще: они могли хоть к чему-то привести?

Слезы по Сомали

За развитием событий в Восточной Африке следили с интересом и тревогой не только друзья отца. Внимание СМИ к операции «Возрождение надежды» перенесло историю Сомали, полную неизбывной боли и страха, в сознание американцев. Весть о масштабе кризиса шла все дальше. Щедрость наших американских и заграничных друзей-верующих и тех, кто поддерживал нас, позволила быстро нарастить объемы работ. Иногда даже казалось, будто наша организация стала слишком большой, чтобы ей управлять.

Когда-то мы на свой страх и риск затеяли скромное семейное предприятие, которое оказывало бы гуманитарную помощь. Оно разрослось в профессиональную многонациональную организацию, в штате которой состояло не менее ста пятидесяти сомалийцев и тридцать пять граждан западных государств, занятых на постоянной основе в четырех разных странах. Первые несколько лет Рут руководила всем из маленького домашнего офиса в Найроби.

Большая часть помощи, которую мы распределяли, приходила от ООН, и наша незатейливая и неприхотливая организация нуждалась в постоянном притоке средств, щедро изливаемых верующими, и была очень им благодарна: эта поддержка позволила нам набрать персонал и профинансировать работу предприятия, выросшего в итоге в дорогостоящую компанию.

А если не говорить о материальном, то теперь, в отличие от предшествующих дней, тысячи людей молились за сомалийцев и за то, чтобы их телесный и духовный голод был утолен.

Затраты росли, расходы на оплату труда – тоже, и мне приходилось каждый раз перевозить в Сомали не менее ста тысяч долларов (в стодолларовых купюрах). Я делил эти деньги на несколько пачек и прятал в разных местах экипировки и на себе самом – надеялся, если ограбят, то так восхитятся кушем из первого тайника, что прекратят обыск и оставят меня с деньгами. Слава Богу, не грабили ни разу.

Но когда наши инспектора узнали, как я перевозил деньги в Сомали, они ужаснулись и запретили мне продолжать. Я спросил, есть ли у них иной, лучший план. В Могадишо не было систем перевода денег, а в Сомали не ходила законная валюта, на которую можно было обменивать средства, поступающие из-за рубежа. Оставалось только придерживаться моей финансовой стратегии или прекратить нашу работу и вывезти сотрудников из страны.

Инспекторам нечего было мне предложить, и я продолжил делать как раньше – без официального их одобрения, но с полного ведома и негласного благословения. За те шесть лет, что мы проработали в Сомали, нам так и не удалось придумать какую-либо работающую систему для перевода денег.

* * *

Одной из главных причин, по которым мы смогли достичь столь многого и работать в Сомали так долго, стали наши преданные сомалийские работники. Почти все они были мусульманами. Мы давали работу среди полнейшей разрухи, к тому же «наши» сомалийцы видели, что мы помогаем многим их соплеменникам, а потому и первые, и большая часть вторых закрывали глаза на «неверных» с Запада.

Наши сотрудники-сомалийцы были лучшими из лучших. Те немногие христиане, которых мы наняли или с которыми наладили связь, были набожными. Но и среди «наших» мусульман были столь жертвенные люди, каких я редко где встречал. Уровень безработицы в стране зашкаливал до 90 %, и мы могли набирать людей из самых разных слоев общества – бывших профессоров колледжей, медсестер, агрономов и ветеринаров, диетврачей, инженеров-гидротехников, предпринимателей, преподавателей и бухгалтеров. Платили мы не так много, но в Сомали в те дни это считалось роскошью, и мы пытались охватить деньгами как можно больше семей и помочь им.

Омар Азиз, сомалиец, руководитель персонала, стал моим близким другом и правой рукой. Он был одним из самых опытных и сострадательных людей из всех тех, кого я когда-либо знал. Однажды он пришел в офис весь в слезах. Я не знал, что случилось или как на такое принято реагировать в сомалийской культуре. Я сделал то, что показалось мне естественным: просто ждал.

Вскоре он вытер глаза и рассказал мне, почему так огорчен. Исполняя поручение, он шел по улице неподалеку от своего района и заметил исхудавшую женщину в тени деревца. Та, прислонившись к стволу, кормила ребенка. Проходя мимо, Омар приветствовал ее, она улыбнулась, но ребенок не оторвался от еды.

Омар разобрался с делами и через час шел домой той же дорогой. Он увидел ту же мирную сцену: женщина и малыш под деревом. Но теперь малыш плакал, и Омар ощутил: здесь что-то не так. Кроха ерзал на материнских руках, а женщина казалась странно неподвижной. На мгновение Омар подумал, что она спит. Но он приблизился и понял: за это время молодая мама умерла! Он подошел к ней, склонился, аккуратно взял у нее ребенка и попытался его успокоить.

Ее документов он найти не смог и стал ходить по округе, стучаться в двери, – но напрасно: ее никто не знал. Он обошел многих, договорился, что ее похоронят как подобает, но не нашел никого, кто мог бы забрать ребенка.

Азиз умолк, снова заплакал, сказал: «Не знаю, что делать с ребенком!» – и с болью едва ли не прокричал: «Моя бедная страна! Что же с нами будет?»

(Финал этой трагичной истории был более чем не-ожиданным: Омар нашел другую кормящую мать, у той только что умер ребенок, и она, разволновавшись, согласилась принять предложение Омара и заботиться о малыше.)

Я знал: Омар видел немало сцен, более шокирующих, нежели эта. Но когда на тебя ежедневно рушится шквал человеческого горя и бесчеловечной жестокости, эмоций никогда не предсказать. Иногда можно оставаться спокойным и отрешенным. А в другой раз, ни с того ни с сего, плотина рушится, и наступает кризис. И триггер далеко не всегда драматичен – увидишь сироту, и начнется… А бывает, в душе копятся мелкие трещинки и надломы, порожденные постоянными напоминаниями о разрухе вокруг. Или поражает до глубины души малое проявление доброты и нежности.

* * *

Когда печаль становилась невыносимой, я знал: время ехать в Найроби, к семье. Правило нашего коллектива гласило, что супруги не должны разлучаться более чем на месяц. Мы старались его держаться. Я знал: Рут – мой якорь.

И якорь мне требовался как никогда – защититься от опасности, вероятно, неотъемлемой в делах оказания помощи. Наши ресурсы были не беспредельны, и мне часто приходилось решать, в какую деревню мы поедем, а в какую – нет. Я каждый день принимал решения, определявшие, кто будет жить, а кто умрет. Эти решения были трудны и вселяли страх. Ответственность была чудовищной, ведь наши проекты влияли на жизнь тысяч людей. И всегда был соблазн утратить видение будущего и думать о власти, бывшей в наших руках. Но мы не забывали – и напоминали друг другу, – что только Создатель окончательно властен над жизнью и смертью. Мы знали, что эта власть никогда нам не принадлежала и не нам принимать ее на себя.

Как бы то ни было, если у нас хватало пищи и воды для десяти деревень, а в округе их было двадцать, приходилось выбирать.

Скоро я осознал, что даже в молитве не перестаю думать о решениях. Я хотел думать о Боге, а думал о том, как разобраться с проблемами. Я защищался как мог и не хотел брать на себя такой уровень ответственности и власти. Он не был моим.

Но неважно, насколько меня поглощали невероятные возможности и еще более невероятные потребности Сомали. Жизненно важная связь с Рут и сыновьями держала меня на плаву. То, как они каждый раз встречали меня в Найроби, напоминало мне: роли отца и мужа, дарованные мне Богом, крайне важны для служения.

* * *

В нашем предприятии Рут была полноправным парт-нером. Когда я был в Сомали, я уделял все свое внимание работе. А в Найроби властвовала Рут – ей было под силу решать сразу несколько дел. В мое отсутствие она воспитывала наших мальчишек, поддерживала порядок в хлопотном домашнем хозяйстве – и в то же самое время руководила нашей оперативной базой.

Поначалу мы жили в сомалийском квартале Найроби, и четыре раза в неделю Рут проезжала шестнадцать километров, чтобы достать для семьи питьевую воду – четыре 75-литровые пластиковые канистры. Их она набирала из шланга и везла домой, но поднять и вытащить такую громадину из машины ей было не под силу, и она откачивала воду в меньшие емкости и несла их в дом. И доставлять, конечно же, требовалось не только воду.

Наш дом был не просто домом, – а центром планирования операций, штаб-квартирой многонациональной компании, вовлеченной в сферу корпоративной деловой активности в четырех странах. Благодаря Рут все работало как часы. Она вдохновляла и наставляла новичков, вливавшихся в наш коллектив на самые разные должности: исполнительный директор, директор по эксплуатации, финдиректор, главный кадровик, директор по работе с клиентами, администратор информационных систем, ответственный секретарь, агент по корпоративным перемещениям, главный инженер… (Сперва, когда мы только начинали, она все это делала одна.)

А для меня важнее всего были ее роли мудрого наставника, верного друга, личного психотерапевта и утешителя, внимательного слушателя и много кого еще: в современных компаниях все это именуют заботой о персонале.

Была и еще одна духовная гавань: Кенийская церковь в Найроби. Мы посещали там службы. Там я мог спокойно пришвартоваться и освободиться от всей эмоциональной и духовной тяжести, привезенной домой. Помогала в этом и маленькая бухгалтерская группа из четырех христиан. Мы встречались всегда, как только я возвращался в Найроби.

Пока я восстанавливал силы, Рут неизменно вводила меня в курс дел, самых последних и самых неотложных – корпоративных, финансовых, логистических, кадровых… Мы пытались выработать стратегию, установить приоритеты на ближайшие несколько недель, а затем она опять везла меня в аэропорт – на самолет, летевший в зону военных действий, в Сомали. И она знала: пока я не вернусь, в ее силах лишь молиться и верить, что Бог меня убережет.

Я сокрушен и изливаю душу

В 1993 году насилие, творимое в Сомали, стало еще более жестоким. Казалось, хаос возрастал с каждым месяцем. В начале июня погибли двадцать четыре пакистанца из миротворческих сил: их убили. В августе, стремясь восстановить контроль над страной и подавить растущее насилие, в Сомали отправили оперативно-тактическую группу американской армии «Рейнджер». В октябре, получив задание взять в плен предводителей повстанцев, опергруппа устроила штурм отеля «Олимпик» в Могадишо. Бой продолжался семнадцать часов и привел к гибели восемнадцати американских солдат. Еще восемьдесят четыре получили ранения. (Позже мы узнали, что погибло где-то семьсот сомалийцев.) В нашей штаб-квартире, в полутора километрах от места событий, мы слышали отзвуки боя. О «Сражении в Могадишо» все прознали благодаря книге «Черный ястреб» и одноименному фильму.

После этой трагедии накал ненадолго схлынул. Но на воцарение мира и окончательное разрешение споров вряд ли стоило надеяться. После нескольких провальных попыток собрать представителей враждующих кланов за столом переговоров ООН усомнилась в разумности участия в сомалийском конфликте. Мне их посыл был ясен: «Сомалийцы не стоят наших жизней, усилий и средств. Спасать людей, не умеющих даже благодарить – непозволительная роскошь».

Мы же сильнее всего переживали за 1,7 миллиона человек, потерявших дом и изгнанных из родных мест в годы засухи, голода и жестокой гражданской войны. Теперь их мучили еще и архаичная клановая междоусобица, политический беспорядок и совершенный распад общества. Благодаря гуманитарным ресурсам ООН и работе многих гуманитарных агентств большую часть беженцев, заполонивших Могадишо, удалось хотя бы накормить. Но успех вышел кратковременным. Чтобы вернуть нормальную жизнь, Сомали требовались огромные ресурсы и много-много времени. Даже когда ООН томительно решала, продлить ли присутствие в Сомали еще на полгода, мы сочли, что должны вершить свое дело до тех пор, пока еще возможно – иными словами, пока насилие не поднялось до критической отметки. Мы решили помочь добру взять верх над злом.

* * *

Кратковременный отпуск «в тылу», продлившийся с декабря 1993 года до первых месяцев 1994-го, дал нам передышку почти двух лет суровых испытаний в Сомали. Мы снова смогли пообщаться с теми, кто нас поддерживал, и получить совет от опытных людей.

Рассказывая о Сомали в Америке, мы испытывали сильные и иногда противоречивые чувства. Я был полон решимости откликнуться на страдания страны. Было ясно, что нужды Сомали весьма велики, но мне нравилась моя работа. Я гордился нашими усилиями. Мы создали группу с нуля и быстро выросли до эффективной международной организации. Мы наняли многих сомалийцев и распределяли ресурсы на миллионы долларов. Благодаря нам могли выжить десятки тысяч отчаявшихся семей.

Если говорить о телесных нуждах Сомали, наша группа оказала невероятное воздействие! Но в делах духовных я оценивал наши успехи не столь радужно. Если честно, помимо личных отношений с сомалийскими друзьями и сотрудниками, я мало что мог бы назвать «успехом». И это меня тревожило. Я даже чувствовал, что виноват.

* * *

Иисус, которого я встретил в Писании, учил последователей питать голодных, поить жаждущих, лечить больных и израненных и заботиться о страдальцах и гонимых. Такой была и наша явная цель в Сомали, и думаю, с этим мы справились.

Но Иисус повелел ученикам идти к народам и учить их. «Идти к народам» – это мы исполнили. А вот с «учением» потерпели крах.

Мы так и не смогли связать воедино две великие темы воззвания Иисуса. Странно: утолить телесные нужды сомалийцев оказалось легко. Духовные – невозможно. А ведь мы всей душой желали донести до людей весть об Иисусе и разделить с ними эту весть. В этом была наша страсть, наша цель, сама суть нашего пребывания в Сомали. То было задание, данное нам Богом… и все же кажется, что преодолеть преграды, стоявшие у нас на пути, тогда было просто нельзя.

Даже сегодня я признаю, что простых приемов в этой важнейшей борьбе нет. Как смело свидетельствовать об Иисусе там, где говорить о Нем запрещает закон? Как вести друзей к тому, чтобы те стали Его последователями, зная, что новообретенная вера может повлечь их смерть? Мы обсуждали все это задолго до того, как приехали в Сомали, но там вопросы в мгновение ока перестали быть сухой теорией. Мы стали говорить о настоящих людях и настоящих жизнях. Если обращение друга в христианскую веру может привести к его смерти, стану ли я его обращать? А мне как жить с тем, что будет потом? Вопросы немало тревожили, и мы день и ночь бились над ними.

* * *

С того самого времени, как мы ощутили, что призваны в Сомали, мы спрашивали совета у всех. У руководителей крупных организаций, оказывающих помощь. У верующих из гуманитарных агентств. У людей, знающих о молитве и путях Господних. Время от времени мы спрашивали себя: «Как показать, что любовь Божья есть на самом деле, и как разделить ее с людьми, не знающими, кто такой Иисус? Как оказать духовное влияние там, где столь враждебно настроены к христианской вере? Как явить свидетельство об Иисусе тем, кто считает справедливым поносить и преследовать Его последователей? Как люди увидят в нас христианскую любовь, если мы никогда им не говорим, чья именно любовь побуждает нас действовать? Как любовь Божья может одержать верх над людской ненавистью?»

Никто не мог нам ответить. Иные говорили, что подумают, другие – что будут молиться и дадут ответ. Было ясно: не только нас беспокоят эти проблемы, и достойных ответов нет не только у нас.

Но пока мы были в Штатах, иные наставники оказали мне огромную помощь, когда говорили: «Ник, мы редко сталкивались с такими местами, как Сомали. А то и вообще никогда. Жить ради Христа в таком мире мы никогда и не пытались. Так что ты там сам по себе. Но нам надо вместе добраться до истины».

Странно, но я не был разочарован такими признаниями. Если честно, это меня освобождало. Я чувствовал, что нам дали свободу в поисках стратегий, нужных людям веры, чтобы жить и работать в таких местах, как Сомали. Стратегии сверху нам не давали, и никто не стеснял нас в том, чтобы мы создали ее сами.

В то время мы ощущали, что вольны искать, а то и разработать наставнические материалы и руководства для тех, кто живет и работает в самых сложных уголках мира и безнадежно мечтает поделиться там любовью Божьей. С одной стороны, простых ответов не было. С другой – мы были взволнованы тем, что можем искать свои.

* * *

Прежде чем начать действовать в Африке, пользуясь новообретенной свободой, мы провели немного времени в Кентукки с семьей. После нашей с отцом последней встречи я думал, что у нас получится подольше поговорить о Сомали. Я знал: после «Падения „Черного ястреба“» и вывода большей части американских войск ему будет интересно. Я спросил отца, что он скажет друзьям теперь, когда американских военных заставили уйти из Сомали.

Он с грустью потряс головой и ответил: «А я им все уже рассказал. Сказал, если бы вояки тебя послушали, их бы никто оттуда не вышвырнул, и все бы уже, глядишь, устаканилось!»

Пришлось рассмеяться. Но я не решился проколоть пузырь отцовской гордости еще раз и не сказал ему, что иногда гадаю, кому пошли на пользу все мои сомалийские затеи.

* * *

Когда мы вернулись в Кению, я не заметил особых изменений, и ранней весной поехал в Сомали. Беднякам все так же требовалась помощь. Кланы по-прежнему не выражали желания примириться. Все было как прежде, но ООН продлила гуманитарную операцию еще на полгода. Иными словами, дел нам хватало.

Да, больше стало кораблей в гавани и машин на дорогах. Все больше товаров прибывало из-за границы. Даже открылись немногие лавки. И в то же время казалось, что все стало намного опасней: более чем вполовину сократилось военное присутствие ООН – а вместе с ним и число районов, где мы раньше могли спокойно ходить, и мест, где позволяло работать руководство. Я чувствовал, что у нас осталось несколько недель или месяцев до того, как силы ООН уйдут из страны, и ясно видел, что у операции «Возрождение надежды» особой надежды уже не было.

Разумеется, наша работа не требовала резолюции ООН. Нас в Сомали послали не земные власти. И никакая власть не могла обеспечить наше пребывание в стране.

Мы следовали велению более высокой инстанции.

Но мы ценили международную помощь, излившуюся на страну, и пользовались ей. К сожалению, та исчезла почти так же быстро, как и появилась.

Мы полагали, что у нас есть все необходимое, когда ООН чуть ли не в одночасье решила отреагировать на происходящее в Сомали. Мы думали, что можем надеяться на лучшее, когда войска Соединенных Штатов и коалиции прибыли в полной силе. А сейчас казалось, будто весь мир ретировался из этой разрушенной страны быстро и тихо, оставив ее изнуренный народ.

Даже верующие словно теряли к Сомали интерес. Очень сложно сохранять приверженность перед лицом неудач, потерь и жертв. И мы ощутили, как угасает поддержка нашей организации.

И все же Бог еще не списал Сомали со счетов.

* * *

После нашего возвращения в Африку прошло не так много времени, когда я получил приглашение, повлекшее за собой одно из самых глубоких духовных переживаний за все время моего пребывания в Сомали, да и во всей моей жизни. Мой близкий друг, связанный с другой организацией, пригласил меня совершить особую службу вместе с четырьмя сомалийцами-христианами, работавшими на различные гуманитарные структуры.

Всемером, трое выходцев с Запада и четверо местных, мы тайно встретились в заранее обговоренное время в центре Могадишо, в обстрелянном и покинутом доме. Каждый из нас добирался в одиночку, своим путем. Как только мы собрались и тепло приветствовали друг друга, друг начал общую молитву и повел церемонию. Мы разделили легкую трапезу, а затем, как делали христиане почти две тысячи лет, разделили хлеб и виноградный сок в память о добровольном восшествии Спасителя на крест во искупление наших грехов.

Мы ели хлеб в память о Его теле, загубленном ради нас. И я гадал: как часто за все эти века верующие преломляли хлеб здесь, в столице ныне разрушенной страны? Я не знал, но подозревал, что такого тут не случалось много лет. (И, возвращаясь мысленно на двадцать лет назад, я думаю, такой вечери в Могадишо больше не случалось.)

Мы пили виноградный сок в память о крови Христовой, пролитой ради нас. И я гадал, сколько неведомых верующих сомалийцев столкнулись в этой стране с преследованиями, страданием и смертью за веру? Я понимал: мне выпала честь служить у алтаря с четырьмя братьями, пожелавшими подвергнуть риску свою кровь, тела и жизни – и следовать за Иисусом среди неверующего народа этой неверующей страны.

Никогда до этого я не осознавал настоящей цены и значения Тайной Вечери Иисуса с учениками. Теперь же то был возвышенный и священный момент. И в этот миг я серьезно встревожился за наших братьев. Настороженные взгляды сомалийских друзей напоминали не только о смерти нашего Господа и Его крестной жертве, принесенной две тысячи лет назад, но и о Его вечной и неизменной любви, о Его верности и о Его присутствии в жизни смелых и преданных последователей.

* * *

К сожалению, память о той Вечере Господней скрыла еще более сильное горе, которое мне пришлось испытать почти в то же время, в одно ужасное августовское утро.

Неподъемная цена

То утро началось как обычно. Я сидел в комнате для совещаний. Армейский командир описывал текущую ситуацию в Сомали. Все менялось каждый божий день. Встреча шла к завершению, когда в комнату ворвался коллега. Обычно прерывать подобные встречи не дозволялось, но он был явно потрясен, перебил командира и сказал:

«Почти все здесь знают, что мы уже десятки лет работаем в Сомали. Мне только что сообщили: сегодня утром четверых сомалийцев-христиан, с которыми мы работали, подстерегли поодиночке по дороге на работу и убили. Нам уже выдвинули ультиматум: убирайтесь из Сомали или умрете».

Со слезами на глазах он прибавил: «У нас нет выбора, только покинуть страну!» – а потом развернулся и выбежал прочь.

* * *

Меня охватил ужас. Даже без деталей я каким-то образом почувствовал, что знаю больше, чем сказал друг. Надеясь на то, что свершится чудо и мои подозрения беспочвенны, я быстро выяснил, что именно эти четверо сомалийцев несколько недель тому назад разделили с нами трапезу Господню. Всех четверых убили в одно утро с разницей в несколько минут. Стало ясно: организованное убийство.

Ответственность на себя взяла радикальная мусульманская группировка. Чтобы добавить жестокости, убийцы похитили тела: жертв так и не нашли.

На следующий день я шел по нашему району в Могадишо. Чуть позади следовала вооруженная охрана. Повсюду я видел разруху и страдания. Думая об убитых друзьях, я вдруг взъярился на зло, подобно ветхозаветному пророку, желавшему призвать кару с небес, и крикнул Богу:

«Почему Ты просто не истребишь этих людей, Господи? – требовал ответа я. – Они уже убили здесь почти всех Твоих детей! Никто из них не заслуживает ни спасения, ни Твоей милости!»

В то же мгновение Дух Святой отозвался в моем сердце: И ты, Ник, не заслуживаешь их! Ты был столь же заблудшим, но по милости Моей родился там, где мог слышать, понимать и верить. У них такой возможности нет.

Бог напомнил мне истину Писания: «Ты был закоренелым грешником, и все же Христос умер за тебя». Затем мне пришла и другая мысль: «И Христос умер не только за тебя, Ник, но и за каждого сомалийца на землях Африканского Рога».

Я давно знал, что недостоин жертвы Христовой. Это я понимал. Я знал, что спасен по милости Божьей. Я знал все это… умом.

Но внезапно я понял это сердцем. Я ясно увидел свои грехи. Я увидел зло в своей душе – и осознал, что без Иисуса просто нет надежды… ни для кого. В Сомали было легко делить людей на категории: хороший, плохой, праведник, эгоист, щедрый, неблагодарный, добряк, ненавистник. Мы клеили ярлыки на автомате. Но сейчас, в тот самый миг, я увидел заблудших, оставленных милостью Христа.

Верю, моя ярость была приемлемым ответом на зло. Сам Бог ненавидит зло праведным гневом. Но те из нас, кто притязает на статус Его представителей, должны различать грех и грешника. В этом для меня и крылась ежедневная духовная борьба, и иногда она была особенно трудна. Признаюсь, два десятилетия спустя мне все еще приходится сражаться.

Я должен был тяжело трудиться и помнить, что настоящий враг – не ислам и не мусульмане. Врагом была потерянность. Врагом было зло, что сбивало людей с истинного пути и заманивало в ловушку, как овец без пастыря. Сомалийцы были жертвами – не источником, не причиной зла, бушевавшего на их земле. Они были жертвами зла и страдали от последствий его отвратительных деяний.

* * *

После смерти моих четырех друзей я тревожился о каждом сомалийце-христианине, хоть когда-либо связанном с нашей организацией. Их было немного, а мы были весьма осторожны и не раскрывали наши связи. Но рядом с ними я духовно вырос, любил их как семью и приходил в ужас от одной только мысли, что сохранение связи превратит их в новые цели для убийц и я стану причиной их боли.

Удивительно, но опасность грозила не только сомалийцам-христианам. Вскоре ко мне пришли трое наших охранников-мусульман, напуганные тем, что их имена неожиданно появились в списке «неверных», или «отступников», опубликованном местной террористической группировкой. Этот список доставили в каждое представительство западных организаций и расклеили по всему городу. В нем говорилось, что выявлены люди, подозреваемые в переходе в христианство, в проявлении симпатий к христианской вере или в интересе к ней, а также в тесных дружеских связях с христианами. Все эти люди, указывалось в списке, заслуживают смерти.

Те трое сомалийцев ворвались в мой кабинет с экземпляром списка. «Доктор Ник! Доктор Ник! – взмолились они. – Вы знаете, что мы верные мусульмане!» Да, я это знал. Передав мне большой лист бумаги, они просили меня сделать хоть что-то с этим списком, где значились их имена.

Я сказал им, что не знаю, чем им помочь.

«Но это ужасная ошибка! – настаивали они. – Мы мусульмане, а не христиане! Скажите им: это ошибка!»

Они были так настойчивы, они настолько обезумели от страха, что я в конце концов спросил: и что мне делать? Трое попросили меня пойти в штаб террористов и подтвердить горячность их мусульманской веры.

Безумие! Я представил, как вхожу в штаб террористов и ручаюсь за приверженность моих сотрудников к исламу. Я чуть ли не рассмеялся и вновь подумал о том, насколько невозможно подготовиться к жизни в этом безумном мире.

Предложение выглядело полным абсурдом. Но они были серьезны. Хоть и без особого желания, я согласился, и мы поехали к местному опорному пункту наиболее воинственной во всей стране группировки исламистов. Внутрь я вошел один. Со всем сарказмом, какой я только смог в себе найти, я «поблагодарил» за доставку нам списка приговоренных, указал на имена моих сотрудников-мусульман и объяснил: «Здесь, должно быть, ошибка. Эти трое – не только ценные работники, но и верные мусульмане. Они ходят в мечеть каждую неделю, они молятся, глядя в сторону Мекки, по пять раз на дню и держат пост в рамадан, а один из них даже совершил хадж. Вам незачем их убивать, они истинные мусульмане. Вычеркните их имена».

Вооруженные люди вежливо поблагодарили за пояснение и обещали внести исправление в список. Потрясенный, я направился было к выходу, но остановился, обернулся и спросил: «Скажите… зачем вы обнародовали сто пятьдесят имен, когда во всем Сомали нет стольких христиан? Вы же об этом знаете?»

Я вмиг сообразил, сколь глупо мое замечание. Ну кто меня тянул за язык?

Но террористы ответили. «Да, – признали они. – Мы уверены, в стране не более чем сорок отступников. Но если мы составим список из христиан, о которых уже знаем, и прибавим тех, кого подозреваем, то сможем добраться до всех».

Хладнокровная, просчитанная стратегия! И именно ее я увидел в леденящем кровь диалоге, который я прочитал в местной газете чуть позже. Некий воинствующий исламист написал письмо редактору и спросил: «Зачем давать себе труд убивать сомалийских христиан? Не проще ли просто перебить людей с Запада, способных привлечь их к своей вере?»

Редактор ответил так:

«Убийство людей с Запада, – написал он, – может превратить их в мучеников. Не следует убивать таких христиан, чья смерть способна побудить других верных приехать в нашу страну и подхватить мантию мучеников».

«Но если мы перебьем всех обращенных, – предсказал редактор, – христиане с Запада испугаются и уедут домой». Вывод был ужасен: «Христиане с Запада просто не смогут смотреть, как обращенные ими сомалийцы умирают. Когда вторые умирают, первые уезжают».

Я очень хотел возразить, но знал, что в словах редактора была правда. Когда убили ту четверку, в Сомали и окрестностях трудилось где-то семьдесят верующих с Запада: они помогали группам распространять гуманитарную помощь. Два месяца – и сомалийцам помогали всего четверо.

До сих пор не знаю, почему я тоже не уехал. Я точно помню, что обдумывал отъезд. Но это показало бы, что жертвы, которые мои друзья в Сомали принесли ради Иисуса, напрасны. Я думал о погибшей четверке – и надеялся, что мое пребывание здесь, неведомо как, воздаст честь их памяти и придаст ценность их гибели.

* * *

Несмотря на ворох советов, наша организация вновь подала документы на продолжение работы в Сомали. Мы сказали, что останемся, пока будем чувствовать, что Бог через нас может изменить ситуацию к лучшему. До сих пор наш опыт убеждал: ничто, кроме любви Иисуса, – ни международная помощь, ни западная культура, ни государственное устройство, ни дипломатия, ни военная сила, – не исцелит глубокие раны этой печальной и страдающей земли.

* * *

Когда мы начали работу в Сомали, там была горстка верующих. На ранних этапах нашей работы она едва возросла. К тому времени как убили ту четверку, мы знали с десяток оставшихся в живых сомалийцев-христиан. Нет, честно. Трудно сказать, чего мы ждали, когда говорили об успехе, – но уверяю, не этого.

Когда мы начали работу в Сомали, там не хватило бы верующих и на маленькую церковь в Кентукки. Сейчас – на одну церковную скамью.

Верные призыву Бога, мы прибыли в Сомали утолить голод алчущих, и не знали, что Господь призвал рассеянные остатки верующих к Себе еще до нашего прибытия. К сожалению, несмотря на наши самые благие надежды и мечты, мы не смогли лично засвидетельствовать, что новообращенные пришли к вере. Хуже того, мы прибыли слишком поздно и не успели наладить связь между немногими христианами, придать им сил и наставить в вере.

Мы прибыли точно тогда, когда могли лишь засвидетельствовать их смерть.

Почти всех сомалийских христиан либо убили, либо заставили бежать из страны, но мы оставались, ибо были убеждены, что Иисус все еще там. Давно-давно Он объяснил: все, что мы делали как Его последователи для «малых сих» – голодных, алчущих, больных, нагих, преследуемых, – мы делали для Него. И мы верили, что в Сомали мы служили Иисусу в малых сих повсеместно.

Когда твоих стараний не хватает

Все эти дни, все эти черные дни, мы чувствовали, что сомалийцы ценят нас за то, кто мы есть, что говорим и что делаем. Порой мы даже ощущали, что они обращают внимание на ценности, которые побуждают нас трудиться. По крайней мере, мы на это надеялись.

Иногда сомалийцы дивились тому, что мы не берем взяток, чтобы накормить кого-либо раньше других или решить, какой деревне поможем в следующий раз. Их культура убедила их в том, что подкупить можно каждого. Как-то раз группа благодарных жителей из прибрежной деревни приехала к нам, и они сказали: «Вы не брали денег, чтобы приехать в нашу деревню. Ваши люди накормили нас, но вы отказались брать плату».

Все это было правдой, и я кивнул. У меня не было и мысли о том, что будет дальше. А они продолжили: «Мы мусульмане, и нам запрещена кое-какая еда. Для нас она нечиста. Мы привезли ее вам». Они открыли два огромных холодильных ларя, и там было семьдесят восемь свежих омаров, выловленных в Индийском океане. Один из мусульман сказал: «Это не взятка: вы уже нас накормили. Это лишь благодарность. Дар вашим людям от нашей деревни. Мы знаем, что вы, жители Запада, любите омаров».

Мы устроили «омаровый» пир – и по достоинству оценили подарок особенно потому, что нам его подарили, заметив, как мы себя ведем и что нами движет.

* * *

Нас окрыляло, когда сомалийцы обращали внимание на нашу приверженность духовным ценностям, необходимым для дела, и воздавали ей должное. Бывало, мусульмане даже сами признавали власть и истинность Того, кому мы служили. Часто, особенно в нешуточной опасности, сотрудники и друзья, приверженцы ислама, просили меня помолиться за них. Иногда, в критические моменты, «наши» медсестры-мусульманки прекращали неотложные операции и говорили: «Вы всегда молитесь за наших больных. Сначала попросите Бога о помощи, а дальше будем лечить ребенка». И мы молились простыми словами милосердия, открыто, при всех, и только потом помогали.

Мы надеялись, что сияли во тьме, словно оазис света. И все же мы часто сомневались. Я все еще верю, что Господь послал нас в то место. Но где был духовный плод нашей работы и жертв? В Сомали до нас не было церквей, не было мистического тела Христова. Сейчас, спустя годы, ситуация выглядела даже хуже: здесь почти не осталось и отдельных христиан. И я все гадаю: была ли хоть какая-то надежда на то, что добро в Сомали одержит победу над злом?

Когда весной 1995 года ООН забрала из страны своих сотрудников, никто не знал, чего ожидать. Для рядового сомалийца мало что изменилось. Бедняки боролись за жизнь, кланы воевали. Некоторые дни были лучше, другие – хуже. После всего, что люди вынесли за годы, середина 90-х для Сомали была не лучшим временем. Но и не худшим.

* * *

Уход ООН изменил характер нашей работы и ее охват. Со снижением внимания к нуждам Сомали резко сократился и объем материальной помощи. Исчезли машины и охрана. Время было тяжелым и опасным. Пришлось отпустить сотрудников, работавших у нас долгие годы. Часто, когда они уходили, я пытался подсластить пилюлю – давал им на развитие пятьсот долларов, если приносили бизнес-план. По тем временам это была шикарная сумма для сомалийца, и если он был рассудительным и находчивым, то мог открыть лавку или небольшой бизнес, способный поддержать его семью.

В то время я уже различал зловещее предзнаменование: нам закрывали возможность работать в Сомали.

Мне было крайне сложно смириться с этой мыслью. Мы вложили кровь, пот, слезы – и что? Да почти ничего. Нет, мы облегчили страдания и спасли десятки тысяч жизней. Но надолго ли? И до какого предела? Стала ли страна лучше, чем была до нас?

Откровенно сказать, не знаю. И мои усилия обернулись духовным крахом. Я знал: Бог не обещал награждать за покорную жертвенность ощутимым успехом. Но я не понимал, почему наши жертвы принесли так мало. Может быть, есть то, чего мы не видим? В общем, то время было мрачным.

Я упрямо и, наверное, горделиво отказывался опустить руки и покинуть страну. Я боялся, что наш уход заставит людей сказать: зло победило. Я твердо держался убежденности царя Давида: вечером водворяется плач, а наутро радость. К сожалению, каждое утро в Сомали приносило лишь еще больше слез.

Возможно, впервые я имел дело с тем, чего не мог исправить. Молитва, покорность, тяжелый труд, хорошая подготовка, богоугодные намерения, жертвенность – казалось, все это ничего не дало. В Сомали почти ничего не поменялось с тех пор, как я впервые прилетел в Харгейсу. Я хотел знать, хватит ли Самому Богу целой вечности на решение проблем в Сомали. Неловко признавать, но я даже гадал: а по силам ли Ему эта проблема?

Весь мой опыт твердил: буду лучше учиться, усердней работать, дольше молиться, больше жертвовать и сеять семена добра – и Бог дарует обильный духовный урожай. Но в Сомали этого не случилось.

Мы знали, что были послушны Его призыву и учению. Мы гордились нашей группой и ее усердной работой. Но когда я попытался свести воедино результаты наших усилий – неоконченное дело, скудость духовного плода, все то, чего мы не смогли добиться, – сомнения и вопросы заполнили мой разум. Стоило ли это затраченного времени, усилий и денег? Оправданна ли уплаченная нами цена?

И я не мог себе даже представить, что очень скоро эти трудные вопросы станут еще более личными.

Смерть гонится за мной и дома

Тимоти, наш второй сын, боролся с астмой с семи лет. Обычно та обострялась, когда он переезжал и приходилось приспосабливаться к новой обстановке. Но серьезных приступов у него не было с тех пор, как мы переехали в Найроби – до школьной экскурсии в Момбасу в 1996 году. Там Тимоти жил в сыром гостиничном номере с плесенью, и это вызвало резкий приступ. Один из наших сотрудников, сопровождавших экскурсию, помчался с ним в реанимацию, где медперсонал быстро привел дыхание моего сына в норму. По возвращении с экскурсии учителя обо всем нам сообщили – и мы снова пошли по врачам.

Один заверил нас, что Тим прекрасно восстанавливается, но мы правильно поступили, что обеспокоились. Была хорошая новость: легкие и сердце Тима укрепились, пока сопротивлялись инфекциям, вызывающим астму. Теперь он был крепким и здоровым подростком. Но была и плохая: он обрел столько сил, а тело его так хорошо противилось астме, что к тому времени, когда проявятся симптомы нового приступа, Тим мог оказаться на грани остановки сердца.

К предупреждению доктора мы отнеслись очень серьезно и даже запаслись шприцами-тюбиками с эпинефрином. Но прошел год, а приступов не было.

В 1997 году, накануне Пасхи, Тим разбудил нас очень рано, в полвторого ночи. Он вошел в нашу спальню и уже едва дышал. Он не мог говорить. Мы никогда не пользовались шприцами с эпинефрином, но я немедленно сделал укол Тиму в бедро. Легче ему не стало. Я сделал второй. Без толку.

Я быстро отвел его к машине, оставив Рут с мальчишками, сел за руль и понесся в ближайшую реанимацию. На полпути у Тима остановилось сердце.

Темные улицы Найроби были пустынны. Я не мог найти никого, кто бы помог, пока не заметил мужчину, вышедшего из торгового центра. Он сел в машину, но я не дал ему уехать, перекрыл своей машиной путь и выскочил, на ходу крича, что случилось. Я потребовал, чтобы он повел мою машину до больницы, а сам сел на заднее сиденье и начал неистово делать сыну искусственное дыхание. Слава богу, тот снова задышал. Мы добрались до больницы, медики немедленно приступили к неотложным процедурам, а Рут уже мчалась в госпиталь.

Тим был без сознания, но дышал. Как только приехала Рут и наши друзья, мы собрались вместе и стали молиться. Врачи вышли скоро – и их взгляды еще до всяких слов сказали нам, что произошло.

Тим ушел в мир иной. Ему было шестнадцать.

Мне показалось, время застыло. Мы стояли, склонившись над кроватью, и держали Тима. Внутри меня что-то умерло. Да, даже тогда мы были уверены, что Тиму уготовано Царствие Небесное. Для нас реальность этого была несомненна. Но я был подавлен потерей. Рут в ту ночь говорила о «воскресении», а я зациклился на крестном распятии и невыносимой боли.

Мы уже ничего не могли сделать – и просто вернулись домой и начали обзванивать родных в Штатах: предстояло рассказать им о том, что случилось тем ранним пасхальным утром.

* * *

В тот же день мы говорили с сыновьями. Я сказал: «Мы не выбирали этот ужас. И я не знаю, как нам дальше жить. Но мы хотим быть уверены, что смерть Тима не напрасна. Мы постараемся хоть как-то воздать хвалу Богу, несмотря ни на что».

Наши близкие в Штатах были убиты горем, но они были очень далеко. Мы знали: они нас любят – но было крайне трудно почувствовать теплоту на расстоянии в 13 000 километров. Почти у всей нашей родни даже не было загранпаспортов. Только брат Рут сразу же собрался в Найроби и вылетел на следующий день.

Грустные новости разлетелись быстро. Нас поддерживали со всего мира. Приходили и те, кто жил рядом. (Тим умер 28 марта, и до нашего отъезда в США в июне мы не приготовили дома ни одного блюда. Почти три месяца нас кормили друзья и соседи.)

Мы могли забрать тело Тима домой в Кентукки, но знали, что он бы хотел иного. Уже на втором году обу-чения в старшей школе он сказал, что не хочет возвращаться в Америку и поступать в колледж. Он хотел остаться в Африке и стать учителем. Африка была его домом.

Зная это, мы решили похоронить Тима рядом с его школой в Найроби. То, что школьная администрация пошла нам навстречу и согласилась выделить небольшой участок земли, казалось чудом. Но еще большим чудом мы сочли одобрение нашей просьбы со стороны городских властей.

Похороны назначили на субботу. Всю неделю в наш дом приходили люди. Каждый день. Каждый час. Соседи, одноклассники Тима, коллеги, друзья из нашей Кенийской церкви – все окружили нас любовью и заботой.

Возможно, самый большой сюрприз той недели произошел в четверг, когда на пороге нашей двери оказался Омар Азиз, наш ведущий сомалийский сотрудник, все еще проживавший в Могадишо. Я был поражен, услышав его слова: «Я пришел сюда из Сомали. Я должен был прийти, чтобы похоронить нашего сына Тимоти».

Сразу же, как только получил известие о смерти Тима, наш друг-мусульманин начал свою пятидневную одиссею. Он прошел через минные поля, пустыни и горы. Пересек реки и границы государств. Он ехал на попутках и трясся в грузовиках-«скотовозках». И он все же пришел, оставив за спиной сотни километров и имея при себе лишь то, что было на нем одето.

Такой чести я не знал ни разу в жизни. И никогда не видел такой дружбы.

На похоронах Омар Азиз сядет между мною и Рут.

* * *

Похороны прошли на школьном стадионе. Сотни людей заполнили склон холма. К нашему немалому удивлению, наш старший пел вместе с хором. Брат Рут, капеллан в старшей школе в Штатах, и наш кенийский пастор вместе провели церковную службу. Звучали слова, исполненные признательности и горя. Тима вспоминали одноклассники, друзья, учителя…

Лейтмотивом того дня стали Божья любовь и Его милость. О них говорили все – молодые люди со всего Найроби, соседи-мусульмане, соседи-индуисты, владельцы окрестных лавок… После службы все как один повторяли нам: «Ваш сын рассказывал нам об Иисусе», – или: «Тим дружил с нашей дочкой (или сыном)». Как вдохновила меня эта запоздалая весть о том, что Тим свидетельствовал о Боге столь многим!

После службы мы похоронили Тима на склоне холма, в пятидесяти метрах ниже амфитеатра.

* * *

Нас поддерживала любовь друзей и их забота с их стороны. Бог доказал, что Он верен в Своих словах, а мы были уверены в Его обетованиях. Но мы были надломлены и опустошены, подавлены горем и утратой. Боль, которую мы годами чувствовали в Сомали, сейчас стала ближе. Со стороны, возможно, казалось, что мы справляемся прекрасно. Однако в глубине души мы пребывали в отчаянии.

Мы стали думать о том, чтобы поехать в Америку, отдохнуть и увидеться с семьей. Но прежде был еще один звонок, он пришел с той стороны океана и разбил нам сердце. Звонили Рут: умерла ее мама. Еще одна смерть. И снова боль, как от распятия. Камень на наших печальных сердцах стал еще тяжелее от того, что мы не успевали вернуться в Америку к ее похоронам.

* * *

Я чувствовал, что перед возвращением в Америку должен в последний раз поехать в Могадишо и кое с кем попрощаться. Встречал меня Омар Азиз. Я собрал нескольких сотрудников, все еще продолжавших помогать пострадавшим. Они знали: вскоре все кончится.

Я поблагодарил их за то, что годами помогали нам поддерживать сомалийцев, и за то, что направили к нам Омара после смерти Тима. Сказал, сколь были мы удивлены, увидев его у порога, и как глубоко нас утешило и обрадовало его присутствие на похоронах.

А Омар, услышав мои слова, рассказал о своем путешествии в Кению.

«Я никак не могу понять, – признался он своим сомалийским друзьям. – Ник и Рут похоронили Тимоти, которого любили всем сердцем. На службе многие говорили о Тиме. Люди пели, люди плакали. Но каждый словно знал о том, что Тим уже в раю! Почему мы, мусульмане, не можем знать, что наши любимые в раю по смерти? Почему только христиане точно знают, куда уходят люди? Мы хороним своих. Мы плачем. Мы оставляем любимых и не знаем, где они. Почему? Почему христиане скрыли это от нас?»

Он ясно, хотя, наверное, невольно, свидетельствовал об Иисусе перед своими – и в то же время бросал суровый вызов мне. И правда, почему христиане хранили это в тайне от сомалийцев почти две тысячи лет?

Я тревожился: Омар мог сказать слишком много, зай-ти слишком далеко и стать жертвой сомалийцев, даже когда-то работавших с нами.

Но каждый, кто был в комнате, обернулся ко мне. Все будто ждали, что я отвечу на застывший в воздухе вопрос. Почему христиане веками пренебрегали сомалийцами и сохраняли Иисуса только для себя?

Они ждали ответа, но у меня его не было.

А мое сердце жег другой огонь – я спрашивал: Господи, ну почему только сейчас, когда мы заканчиваем нашу работу здесь, их сердце наконец-то созрело для верных вопросов?

И на это я тоже не мог ответить. А затем настало время прощаться.

Я сказал им, как сильно они могут гордиться тем, что столько лет упорно трудились и помогли накормить и одеть столь многих сомалийцев. Напомнил, сколь много жизней они спасли. А потом сказал: «Я хотел бы благословить вас. Позволите мне за вас помолиться?»

Они выразили сильное желание, и я разделил с ними благословение, которое Моисей записал в шестой главе Книги Чисел – древние слова, похоже, особенно имели особое отношение к этим людям, живущим в земле, словно сохраненной с ветхозаветных времен.

Я сложил ладони, как часто делают мусульмане, когда молятся, и вслух вознес молитву, благословляя своих самых близких друзей:

«Да благословит вас Господь и сохранит вас! Да призрит на вас Господь светлым лицем Своим и помилует вас! Да обратит Господь лице Свое на вас и даст вам мир! Аминь!»

* * *

По пути в аэропорт мы заговорили с Омаром – о его словах про похороны Тима. Пока он был в Найроби, он видел Тима во сне – несомненно, Тим к нему приходил. И когда Омар поделился этим со мной, я рассказал ему историю из Ветхого Завета о Самуиле и Илии. Там мальчику постоянно снилось, что старый священник призывает его к себе. Самуил вставал, шел к Илии, и каждый раз тот говорил, что никого не звал, и отправлял мальчишку обратно спать. Наконец священник понял, что Самуил на самом деле слышит голос Господа, и на-учил ответить так: говори, Господи, ибо слышит раб Твой.

Я рассказал Омару о Самуиле и сказал: «Верю, Бог много лет говорил с тобой через разных людей. Он призывает тебя к Иисусу. И в эти трудные дни ты, может быть, стал последним и единственным шансом на то, что твой народ найдет Его».

Таким был вызов, перед которым я поставил своего друга в минуту прощания.

Мой самолет летел в Найроби, а я боролся с сомнениями. Они преследовали меня день и ночь. Столь многие потратили здесь, в Сомали, время, деньги, силы, принесли столько жертв… Чего мы достигли? Мы хоть чего-нибудь достигли?

Мне на ум пришла притча о сеятеле. Мы сделали именно это – посеяли семена. Тысячи дней, тысячи дел, тысячи непринужденных духовных бесед посреди сомалийских будней… Мы разбросали семена щедро и далеко. Шесть долгих, трудных, засушливых лет мы наблюдали и ждали. Омар напомнил о том, что лишь немногие смогли принять эти семена. Но как и когда они произрастут? Кто будет рядом – поливать и пропалывать поле? Кому собирать урожай, если он вообще взойдет?

В иллюминатор я видел враждебную землю, сухую, безжизненную пустыню и жесткий камень. Где та добрая земля, о которой говорил Иисус? Я так устал от булыжников, твердого грунта, сорняков и чертополоха… Где тут, в Сомали, добрая почва? И есть ли она? Прорастет ли там хоть одно зернышко?

* * *

Души наши были изнурены. Было ясно: мы шли к завершению. Столько потерь, столько боли… Мы вернулись в Америку, и эти вопросы не давали мне ни минуты покоя.

Стоило все это того или нет? Не умрут ли все равно те пятьдесят тысяч, которых мы кормили каждый день? Что мы могли сделать иначе? Что нам следовало сделать иначе? Может ли вера в Иисуса просто выжить в таком враждебном месте, не говоря уж о том, чтобы расцвести? И куда нам теперь идти? Что нам теперь делать?

Смерть Тима изменила нас. И после всего, через что мы прошли, мы спрашивали себя: хотим ли мы и дальше рисковать собой и семьей, дабы исполнять то, к чему нас призвал Бог? Откровенно сказать, я думал, что эти вопросы уже решены, – но сейчас уже не был уверен.

* * *

Я понял, что чувствовали ученики Иисуса в ту темную горестную субботу, разделившую распятие и воскресение. Даже в самые мрачные времена я не сомневался в глубине любви Иисуса и Его желании умереть за меня на кресте. И в самые темные дни я не сомневался в воскресении Иисуса.

Но сейчас во мне шла борьба: я не мог соотнести Его воскресение с тем, что видел в Сомали – и ничем не мог доказать, будто добро побеждает зло, а любовь превосходит ненависть.

Новый путь

В глубине души мы знали: отныне все будет иначе. Мучительно было осознавать, как сильно изменилось все, и прежде всего – мы сами. Это прозвучит банально, но мы понимали: нам уже не вернуться домой. Но благодаря милосердию и заботе Божьих людей наша семья нашла себе пристанище.

Нам дали год отпуска за свой счет, и альма-матер пригласил нас пожить в кампусе. Я мог служить там священником. Эта возможность привела нас ближе к семье и дала дело, наполненное смыслом. В кампусе, рядом с любимыми и близкими, нам было легче войти в новую жизнь и излечить душевные раны.

* * *

Бог даровал Рут умение работать с людьми, и это принесло нашей семье добрый плод. За годы, проведенные в Найроби, Рут превратила наш дом в тихую гавань, прибежище, тихую келью для утративших путь и лишенных надежды. Она создала такой мир и в нашем старом кампусе, однако в этот раз – для нас. Вскоре к нам ради совместных трапез, веселья и братского общения стали приходить преданные христианству студенты. Вероятно, не ведая об этом, они очень нам помогли: их энергия, любовь и рвение ко Христу лечили нас и оживляли наши души.

Со временем я осмыслил кое-что из сомалийских впечатлений, пересмотрел вопросы и проблемы, над которыми там бился, и снова прошел через яркие воспоминания о мрачных временах – временах ярости, скорби, отчаяния.

Я начал понимать, что мне удалось выжить в сомалийском безумии, лишь вытолкнув переживания прочь. Один из способов справиться с невозможным – просто не думать о нем. Я осознал, что занимался этим все те годы. Тогда у меня просто не было времени обдумать положение. Думаю, я и не подозревал, будто время найдется – и вот внезапно и со всей ясностью понял, что оно пришло.

Сейчас, в безопасности, в кругу любящих людей, я заставил себя вернуться к этим вопросам. Может ли Бог на самом деле победить зло? Правда ли любовь сильнее ненависти? Как сохранить хоть огонек надежды в отчаянии? Как может вера выжить в такой безумной земле, как Сомали? Как наслаждаться полной, победоносной жизнью, обещанной Иисусом, в тех уголках нашего мира, где невозможно даже находиться? Может ли христианство быть действенным за пределами западных стран – приукрашенных, склонных к порядку? И если да, то как?

Снова и снова я осознавал, сколь плохо, сколь ужасно плохо мы подготовились и как мало у нас было сил, когда мы попытались вершить миссию на Африканском Роге. Мы приземлились в Могадишо, в столице страны воинственного ислама, посреди жестокой гражданской войны, не зная ничего о том: 1) как жить в условиях гонений, 2) как свидетельствовать о Боге перед людьми, ничего не знающими об Иисусе и враждебными к знанию о Нем, 3) как учить новых верующих выживать среди врагов. Мы и представить не могли, как безумствует зло в Сомали. И, ра-зумеется, нас не учили тому, как с ним совладать.

И дело было не в том, что наше гуманитарное агентство послало нас туда несведущими и без подготовки. Исток проблемы лежал глубже. Воспитание, данное нам в местной церкви, никак не могло подготовить нас к Сомали. То, как нас учили вере, то, как мы росли в ней и созревали, никого бы не смогло подготовить. Да, мы были такие не одни. Но радостней от этого не становилось.

* * *

Студенты, ставшие нашей новой семьей, играли неоценимую роль в нашем душевном исцелении и помогали справиться с унынием и опустошенностью от воспоминаний. Мы же откровенно рассказывали им о нашей жизни. Они хотели знать о том, как мы ощутили призвание проповедовать среди народов об Иисусе – и сами по себе, и как пара. Мы честно говорили об ошибках, страхах, глупости и нравственных ограничениях, и еще – о том, что Бог властен проявлять себя даже в наших ошибках. Их тронули наши истории о деяниях Бога в Малави и Южной Африке.

Из них многие серьезно рассматривали возможность служить Богу в других странах, и мы чувствовали, что обязаны изобразить реалистичную картину того, что может их ждать. Мы откровенно говорили о хороших, плохих и очень плохих сторонах призвания – и чувства наши порой бушевали.

Было весело рассказывать вдохновляющие истории об успехе миссии. Но мы говорили и о безумии зла, о бесчеловечности, о боли провала. Об ужасах, которые нас потрясли. Мы признавались в сомнениях и духовной борьбе. Ставили перед ними те же вопросы, что терзали нас: Хватит ли сил Благой вести Евангелия, чтобы одержать верх над силами зла во мраке нашего мира? И если да, то почему в Сомали мы видели столь много крестных страданий и так мало узнали о воскресении?

Мы были с ними искренни. А что нам грозило? Да ничего, и мы об этом знали. И мы предупреждали: если они и правда откликнутся на призыв служить Богу в другой части света, возможно, наступит время (и не раз), когда друзья и семья, а то и родные церкви зададутся вопросом об их благоразумии. Иногда трудно ответить на вопросы: «Зачем ехать за тридевять земель, чтобы рассказать об Иисусе, когда и здесь так много потерянных и падших?» «Зачем рисковать жизнью, терять впустую время, вкладывать силы, тратить дары царства Божьего, пытаясь изменить умы и сердца тех, кто не хочет меняться и даже не понимает, что нужно измениться?» Мы поощряли студентов отвечать здесь и сейчас, в безопасности, прежде чем откликнуться на воззвание Бога.

Те из нас, кого растили в учении Христа, привыкли к Его наставлениям настолько, что позволили тем утратить бритвенную остроту. А ведь многое из того, чему учил Иисус, не имеет смысла с человеческой точки зрения. Возлюби врагов своих. Кто хочет быть первым, будь всем слугою. Кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую. Кто захочет взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду. Кто потеряет душу свою ради Меня и Евангелия, тот сбережет ее. Полный перечень наставлений, на первый взгляд безумных, намного шире.

Меня сильней всего поразило наставление Иисуса, данное ученикам: идти по двое и проповедовать грешникам Благую весть. Он сказал: «Вот, Я посылаю вас, как овец среди волков». И Он ожидал, что они одержат верх. Во всей мировой истории овца никогда не побеждала волка. Сама мысль об этом безумна.

Об этом мы со студентами говорили часто и подолгу. Мы говорили, что Иисус все еще призывает последователей в мир, жить как «овцы среди волков». Мы говорили, что сознательно выбрали такой путь, когда отправились в Сомали. Рассказывали, что и сами воспринимали свои действия как совершенное бе-зумие, и признавали: пока все выглядит так, будто победили волки.

В церквях говорить о таком было нелегко. Но эта прекрасная группа позволила нам откровенно признаться в нашей духовной борьбе.

Мы говорили о трудностях, которые предвидели. Если бы нам удалось вернуться в Сомали, пожелали бы мы этого? Мы думали об этом. Снова «овцами среди волков»? Но явно не «овцами»! Мы точно не хотели, чтобы наши неосведомленность, неопытность, безрассудные и невольные ошибки подвергли бы опасности других «овец».

Мы просили студентов и семью молиться за нас: пусть Бог покажет, куда нам отправиться, с кем говорить и что узнать, дабы в другой раз быть опытными «овцами». Мы начали серьезно изучать варианты будущего – и думать, как Бог приготовит нас к тому, чтобы мы стали искусными «овцами среди волков».

* * *

Мы чувствовали себя, словно апостол Петр в те дни, когда Иисус близился к Иерусалиму, навстречу опасности и смерти. Многие из Его последователей отступили и предали. Когда Иисус спросил оставшихся, не отойдут ли и они от Него, Петр ответил: «Господи! К кому нам идти?»

Мы были убеждены: если Иисус – не ответ уделу человеческому, то никакого ответа просто нет.

Мы молились и ждали, и нас не покидала одна мысль. Если мы хотим научиться жить в местах, подобных Сомали, то разумно посетить места, подобные Сомали! Сейчас-то это очевидно. Тогда же это нас ошеломило. Где еще верующим приходится жить в условиях гонений? Удается ли им? Как? Как они выжили среди звериной ненависти и вражды? И если такие люди на свободе, нельзя ли найти их? Научиться у них?

К молитвам и размышлениям добавились вопросы. Нашими сердцами завладела одна-единственная мысль: там, где верующим удалось выжить и где они по-прежнему страдают за свои убеждения, мы сможем найти мудрых и верных Богу людей, те поделятся с нами опытом выживания и дадут иные уроки веры, усвоенные из перенесенных страданий. Возможно, их личный опыт, основанный на Библии, сможет помочь нам, а их мудрость позволит и нам, и другим верующим лучше служить Богу в таких местах, как Сомали. Может, вера и правда способна там расцвести?

Эта идея нас словно оживила. Но как ее исполнить? Мы просто не знали, откуда начать.

У нас самих не было ни ресурсов, ни знаний, и мы создали то, что впоследствии стало рабочей группой «Гонения» – сетью консультантов и сотрудников. Вскоре мы привлекли группу экспертов – и наших руководителей, и бывших учителей, и личных наставников из самых разных деноминаций, и ученых из семинарий, исследующих миссионерство. Нас вдохновило то, что все они согласились помочь нам разработать план действий. Мы посетим верующих, переживших гонения, сядем у их ног, на-учимся у них!

Мы выписали страны, где, как нам казалось, могли случиться гонения, и сверились с перечнем «The World Watch List» – его раз в год выпускало издательство брата Эндрю (известного по книге «Божий контрабандист») под эгидой неправительственной организации «Открытые двери», – а потом сравнили свой перечень с аналогичными трудами других организаций, обращая особое внимание на преследование церквей. Консультанты дали нам еще немало сведений, и вскоре в списке было сорок пять стран, где мы могли бы стать свидетелями суровых гонений.

Мы знали, что можем повидаться с беженцами, уже покинувшими свои страны. Но мы хотели повидать гонимых верующих и, если получится, побеседовать с ними в привычной для них обстановке. Мы хотели услышать тех, кто выжил в преследованиях, духовно преуспел и стал «солью и светом» там, где угнетали веру.

Денег на мечту у нас не было, и организация дала нам отпуск на два года, чтобы мы смогли воплотить задумку. Мы создали собственное объединение и, стремясь поддержать себя и начать независимое исследование, объявили сбор средств. Проект родился из нашей идеи, но в то же время, в чем мы были совершенно уверены, стал Божьим даром. Мы были убеждены: в других странах есть ответы, и мы уже представляем, какие это страны.

* * *

Группа помогла нам разработать метод исследования: как мы надеялись, он поможет в иных культурах и даст нам нужные сведения, – и мы приступили к плану наших первых путешествий. В СССР и других восточноевропейских государствах недавно рухнул коммунизм. Религиозных притеснений, о чем свидетельствовали документы, в той части света хватило на весь ХХ век. И мы решили, что Россия и некоторые ее соседи – логичный выбор для начала.

И теперь мы искали тех, кто мог бы дать нам нужные сведения и проживал в России и соседних странах. Мы писали, звонили, слали электронные письма и быстро набрали список имен тех, кто мог бы со мной переговорить или по крайней мере найти других, готовых на это. Один незнакомец согласился приютить меня в России, а другой пожелал быть моим переводчиком, и Рут, завершив составление маршрута, выкупила билеты и обратилась за визами в посольства шести стран. Я ехал за бывший «железный занавес».

В Советский Союз за ответами

Я никогда не бывал в коммунистических странах. И в прежде коммунистических – тоже. Я понятия не имел, чего ждать в России. Последние пятнадцать лет я прожил в культуре, где сам цвет кожи делал из меня «чужака». Но и в Москве, будто в Найроби или в Могадишо, на меня глазели все.

Моя инаковость поразила меня в тот самый миг, когда я вышел из самолета. Московский аэропорт был не больше африканских и лишь слегка более «современным». Но по ощущениям он был более неприветливым, безликим, казенным, и ему не хватало африканского гостеприимства.

Календарь показывал, что на дворе июль, но было серо и холодно – так же, как в аэропорту. Не отличалась и гостиница в центре столицы. Еще неуютнее стало, когда я вышел из гостиницы и прошелся по Красной площади и по деловым и правительственным кварталам за Кремлем. Мне никак не удавалось встретиться взглядом хоть с кем-то: никто не смотрел мне в глаза. Я понимал, что отличал меня не цвет кожи, а цвет одежды! Моя одежда была самой обыкновенной, без прикрас – но и она выделялась на фоне бурых и серых одеяний толпы.

Казалось, все знали о моем присутствии. Прохожие бросали взгляды украдкой. Их безотчетная настороженность отражала не враждебность, а застарелую, изнурительную тоску. Тем не менее, это первое приобщение к русской душе заставило подумать: что я сумею почерпнуть из завтрашних бесед?

Я не знал маршрутов московского метро, не мог прочесть надписей на указателях, и путешествие через город наутро стало приключением. Каким-то образом мне удалось выйти к назначенному месту. Им оказалось представительство из самых крупных в России протестантских конфессий. Встречу с русскими верующими организовал работавший в России выходец с Запада, и он же был моим информатором и пообещал быть переводчиком. Но в последний миг он вдруг лег в больницу, и пришлось менять планы. Меня поручили Виктору: он и сопровождал меня, и переводил. До отставки он был главой этой конфессии.

Виктор представил меня лидерам местной деноминации, те ответили краткими приветствиями, и мы начали беседу с двумя приглашенными верующими. Меня интересовали их истории, и я хотел узнать, как десятилетия коммунистического правления повлияли на них, христиан.

Я хотел достичь взаимопонимания – и поделился с ними кое-чем из моего духовного странствия: рассказал о том, как ощутил зов Божий, как принял на себя обязательства служить в Африке и как был в Малави, ЮАР и Сомали; про гонения в Сомали, настолько жестокие, что целое поколение верующих уничтожили или вынудили спасаться бегством; про то, что мы, к сожалению, не знаем, как помочь верующим духовно возрасти в такой обстановке. А в завершение я добавил, что мы видели, как верующих предают смерти за убеждения, и признался, что по возвращении в Америку мы опечалились и пали духом.

«Вот потому я и прибыл в Россию, – пояснил я, – чтобы учиться у верующих, послуживших Христу среди невзгод. От вас я хочу получить духовный урок. Хочу узнать, как вы выжили, возросли и разделили свою веру с другими, перенять ваш опыт и набраться мудрости».

Двое начали рассказ. Он длился целый день. Они рассказывали о непрестанном гонении, которому коммунистическое правительство и общество подвергали верующих протестантов почти восемь десятилетий, вспоминали, что довелось пережить, и рассказывали о других верующих и их семьях.

До революции их семьи были деятельными и верными христианами. Но комсомол и образовательная система отдаляли детей от верующих родителей. В школе, как мне рассказали эти двое, учителя в подготовительных классах показывали детям Библии и спрашивали, видели ли те дома такую книгу. Если дети отвечали «да», к ним домой в тот же день, еще до того, как у детей кончались уроки, заявлялся партработник.

Рассказывали о пасторах и мирянах, попавших в тюрьму, об их родственниках, сгинувших в советских лагерях. Когда я спрашивал, что позволило им пронести веру через годы гонений и тягот, они говорили о родственниках, чьи примеры воодушевляли общину верующих. Были и другие, печальные рассказы – о тех, кто отрекся от веры и уступил властям.

От пасторов правительство требовало раз в неделю отмечаться на приеме у особого партработника, или «куратора». Тот мог велеть раскрыть сведения о прихожанах или о событиях истекшей недели. Темы проповедей требовалось утверждать, а со временем власти «установили» все виды церковной деятельности. Главам церквей, идущим на уступки – сперва небольшие, но затем все более и более значительные, – иногда дозволялось сохранить свой пост, продолжать ежедневные службы и оставаться на хорошем счету у правительства. «Неуступчивых» партия замещала более угодливыми клириками. Иногда церкви просто закрывались, а их настоятели пропадали неведомо куда.

Первый день был плодотворным. Мне ответили на все вопросы, а когда я прекратил спрашивать и просто попросил рассказать об их семьях, о жизни, о духовных странствиях, я услышал нечто даже более полезное, и мы с Виктором с нетерпением ждали, как вернемся сюда утром, на новый круг бесед.

* * *

На следующий день нас попросили присесть в вестибюле. Там мы и ждали. Ждали долго. В кабинет нас никто не пригласил, и никто не принес нам чай. Виктор извинился за задержку, но чем дольше мы сидели, тем сильней он волновался. «Не знаю, в чем дело», – сказал он наконец.

Закралось сомнение, что я знаю.

Наконец секретарь, который записывал пришедших, вышел в вестибюль и сказал, что нам больше не позволено устраивать беседы. Мне сказали, что мое присутствие в представительстве конфессии не приветствуется и что нам надо покинуть его незамедлительно.

Как только прошел слух о том, что нам велели покинуть здание, те, с кем на тот день были назначены беседы, расстроились, позвали Виктора и, несмотря на распоряжение начальства, предложили встретиться со мной в другом месте, тайно. Даже те, кто изначально не выражал желания пообщаться, внезапно поменяли решение. Наутро, еще до рассвета, мы оказались в одной квартире: там человек хотел поговорить, прежде чем идти на работу. С другими мы в тот день говорили до глубокой ночи. Мой изначальный ручеек бесед превратился в полноводную реку.

Вскоре стало ясно, почему аннулировали наш допуск в представительство конфессии. Я не таил намерений: я хотел узнать, влияют ли на веру гонения и как это происходит. Две первых беседы шли с открытыми дверьми, и нас слышали все, кто ходил по коридору; при желании они могли остановиться и послушать. Очевидно, начальники услышали и мои вопросы, и ответы на них, и особой радости у них это не вызвало.

Как я понял из первой беседы с глазу на глаз, – а позже это подтвердили и Виктор, и другие люди, – главы нескольких деноминаций в то время вели переговоры с новым правительством России о возвращении церковных зданий и собственности, изъятых при старом режиме, и о возмещении убытков, а еще пытались добиться от правительства ежегодной денежной помощи, какую получала и Русская Православная Церковь.

В новом правительстве остались и те, кто был в прежнем – и, видимо, главы церквей не хотели ухудшать свои позиции на переговорах. Даже после падения коммунизма было опасно откровенно говорить о гонениях на веру и религию – по вполне понятным причинам.

Вскоре я почувствовал, что в выступающих кипит праведный гнев. «Десятилетиями, – говорили иные, – власти мешали нам исповедовать веру. А сейчас велят молчать наши же предводители! С коммунистами хоть все ясно было – те открыто угнетали церковь. А теперь все крутится вокруг денег. И если мы позволим заткнуть нам рот, мы покроем себя настоящим позором».

Не знаю истинных причин, но те «частные» тайные беседы казались более откровенными и раскрывали гораздо больше, чем интервью в представительстве конфессии. Люди искренне рассказывали о том, как их и многих их знакомых верующих по умолчанию записывали в группу «неблагонадежных». Особенно это проявилось в дни Джеймса Картера – тогда в Советском Союзе всех протестантов, главным образом баптистов, считали американскими шпионами: весь мир знал, что Картер – «заново рожденный» баптист. Продвинуться по службе в рядах Советской Армии верующим было невероятно сложно, а то и невозможно. А советским баптистам в годы президентства Картера давали самые незначительные, рутинные военные задачи.

Пасторы и главы мирских общин попадали под арест. Их жен запугивали, вынуждая подать на развод. У детей отбивали желание писать отцам в тюрьму. Если становилось известно, что дети верующих исповедуют религию, учителя оставляли их после уроков и травили, пороча семейную веру. Иногда детей ставили перед всей школой и высмеивали – как учителя, так и одноклассники, – из-за того, что семьи держались «замшелых, изменнических и антикоммунистических убеждений». Многих юношей из верующих семей, если те не осуждали религию родителей, не допускали к высшему образованию; им был открыт лишь путь в непрестижные профессии, а то и в чернорабочие. Стратегия была ясна: сделать все, чтобы вера в Иисуса закончилась на старшем поколении и не вышла за его пределы. Сильней всего власти тревожились, если вера сохранялась во времени и передавалась потомкам.

К тому времени, как мы завершили беседы, занявшие несколько дней, – а каждый разговор длился четырнадцать часов, – я поразился тому, что хоть кто-то в бывшем СССР сохранил приверженность религии. С ней словно сражались насмерть. То, что многие в таких условиях не только выжили, но и остались сильны и верны, потрясло меня до глубины души.

Виктор начал воспринимать мое дело как свое. Он сказал: «Из представительства с вами еще много кто хочет пообщаться, но думаю, завтра стоит повидаться кое с кем другим. Сам я его не знаю, только слышал. Он много пострадал за веру, и вам стоит выслушать его историю!» Заинтригованный, я тут же согласился. Завтра, в пять утра, мне предстояло встретиться с Виктором и его другом на машине, «ибо наш брат», как сказал Виктор, «жил за много километров от Москвы».

В тот вечер, прежде чем мы попрощались, я сказал Виктору: кто-то побывал в моем гостиничном номере, пока я отсутствовал. Я был почти уверен, что комнату обыскали.

Виктор посмотрел на меня, огляделся, убедился в том, что нас никто не слышит, и кивнул. «Так почти со всеми иностранцами, – тихо сказал он. – И потому в гостинице мы никогда и ни о чем не будем говорить».

* * *

Виктор и его друг забрали меня рано утром, и мы четыре часа ехали по селам на север от Москвы. По дороге Виктор рассказал мне все, что знал о Дмитрии, страдальце за веру, а еще они с другом поделились воспоминаниями о своем духовном пути и жизни в целом.

Наконец мы приехали в маленькую русскую деревню и остановились у крохотного домика. Дверь открыл Дмитрий и любезно пригласил нас войти. «Присядь, присядь, – настойчиво сказал мне он. – Вот тут я и сидел, когда пришли власти и отправили меня в тюрьму на семнадцать лет».

Я устроился на стуле и слушал с неусыпным вниманием. Дмитрий говорил несколько часов и поведал мне незабываемую историю.

Он родился и рос в верующей семье. Родители привели его в церковь еще ребенком. Десятилетиями, как он пояснил, коммунисты рушили церкви и молельные дома, а многих пасторов бросали в тюрьму или убивали.

Когда он вырос, ближайшая невредимая церковь находилась на расстоянии трех дней пути. Его семья могла бывать там только пару раз в год.

«Как-то раз, – рассказывал мне Дмитрий, – я сказал жене: „Ты решишь, что я обезумел… Знаю, у меня нет религиозного образования, но я беспокоюсь о том, что наши сыновья растут, не ведая об Иисусе. Все это покажется бредом… но что, если лишь на одну ночь в неделю я буду читать мальчишкам из Библии. Хоть что-то им дам из знаний, ведь церкви у нас больше нет”».

Дмитрий не знал, что жена уже долгие годы молилась об этом. Она горячо одобрила его идею, и он начал обучать семью: одну ночь в неделю. Дмитрий читал им из старой семейной Библии, а затем старался объяснить прочитанное, чтобы мальчики смогли понять.

Он заучивал и пересказывал все новые библейские истории. Вскоре сыновья стали ему помогать. В конце концов вся семья подолгу пересказывала эти истории друг другу. И чем больше они узнавали, тем больше детям нравились эти семейные богослужения.

Закончилось все тем, что сыновья начали осаждать отца вопросами: «Папа, а нам можно петь песни, как в настоящей церкви?» Так Дмитрий с женой передали детям традицию песен веры.

Со временем они уже не только читали Библию и пели, но и находили время для совместной молитвы.

В маленьких деревнях ничего не утаить. Дома стояли близко друг к другу, а окна часто были распахнуты. Соседи начали замечать, что происходит у Дмитрия, и порой спрашивали, нельзя ли им прийти – послушать библейские истории и спеть знакомые песни.

Дмитрий отказывал: говорил, что не обучен и не священник. Его отговорки не очень-то убеждали соседей, и вскоре собралась маленькая группа: они читали Библию, обсуждали истории, пели и молились.

К тому времени, как она разрослась до двадцати пяти человек, о ней прознали власти, и к Дмитрию пришли партработники. Они угрожали ему силой, чего и следовало ожидать. Но больше всего Дмитрия подкосило их обвинение: «Ты основал незаконную церковь!»

«Вы о чем? – спорил он с ними. – Меня не учили религии, я не пастор, и это не церковь. Просто мы с семьей и друзьями собираемся вместе, читаем Библию, разговариваем о ней, поем, молимся и иногда делимся деньгами с бедным соседом. Какая же это церковь?»

(Я чуть не рассмеялся над иронией. Но это было в начале моего паломничества. Тогда я не мог по достоинству оценить его искренний рассказ. Но сейчас, мысленно возвращаясь в прошлое, я понимаю, что один из самых точных способов определить и измерить деяния Бога – это обратить внимание на тяжесть угнетения. Чем сильнее гонения, тем выше дух верующих. Удивительно, но сплошь и рядом гонители чувствуют Божьи деяния раньше, чем их важность осознают сами верующие! Власти ощутили угрозу от действий Дмитрия намного раньше, чем ему пришла в голову подобная мысль).

Они сказали: «Нас не волнует, как ты это называешь. Для нас это церковь. Не перестанешь, пеняй на себя».

Когда группа разрослась до пятидесяти человек, власти исполнили угрозу. «Меня уволили с завода, – рассказал Дмитрий. – Жену – из школы. Сыновей отчислили. Ну и так, по мелочи».

Когда количество людей выросло до семидесяти пяти, в доме им было уже тесно. Внутри они стояли плечом к плечу; те, кто остался на улице, приникали к окнам, лишь бы послушать, как человек Божий вершит службу. Но однажды ночью, когда Дмитрий возглашал проповедь (сидя на том самом стуле, где сейчас сидел я), дверь его дома внезапно распахнулась, и офицер с солдатами протиснулись сквозь толпу. Офицер схватил Дмитрия за рубаху, надавал ему пощечин, ударил о стену и ледяным тоном сказал: «Мы тебе говорили, теперь все! Прекрати эту чушь, а то пожалеешь еще больше!»

Он пошел обратно к двери, и щупленькая старушка набралась смелости, вышла на свет из безликой группы богомольцев, погрозила ему пальцем и, словно ветхозаветный пророк, произнесла: «Ты возложил руки на человека Божьего! И жив не будешь!»

Все это случилось во вторник вечером, а ночью в четверг офицер умер от сердечного приступа. Страх Божий растекся по общине. На следующее богослужение в домашней церкви собралось более ста пятидесяти человек. Власти не могли допустить такое, и Дмитрия посадили в тюрьму на семнадцать лет.

Но сейчас он сидел прямо передо мной, в своем доме, и я понимал, что история гонений стала историей о спасении и победе. Ее конец был счастливым. Но она не была «милой», и слушать ее было нелегко.

То была страшная история. Дмитрий спокойно рассказывал о долгой, раздиравшей сердце разлуке с родными. О поте, крови и слезах. О сыновьях, выросших без отца. О бедной семье, еле сводившей концы с концами и вытерпевшей великие тяготы. Не вдохновенные свидетельства, которые мы так любим воспевать. То была суровая библейская правда: история о человеке, который отказался отречься от Иисуса – и возвещал Благую весть всем вокруг, пока мог.

Но оказалось, я услышал еще не все. Окончание его истории стало одним из самых замечательных и судьбоносных в моей жизни свидетельств.

Песнь Господу, звучащая в застенках

Тюрьма была за тысячи километров от дома Дмитрия. Его камера была так мала, что стоило подняться с нар и сделать шаг, и он либо упирался в дверь, либо в заляпанный и треснувший умывальник на стене, либо в зияющее «очко» в «дальнем» углу. Еще хуже было то, что в тюрьме он был единственным христианином среди полутора тысяч закоренелых преступников.

Дмитрий сказал, что пережить отсечение от Тела Христова было труднее, чем боль от телесных страданий. А их было немало. Но мучители были не в силах его сломить. Два источника давали ему силы выдержать пытки – две духовные практики, которым его научил отец. Он говорил, без них не сохранил бы веру.

Все семнадцать лет, каждое утро, на заре, Дмитрий вставал у кровати, обращал лицо на восток, поднимал руки с хвалебным обращением к Богу и пел Иисусу свою «Песнь сердца». Реакцию заключенных можно было предсказать. Дмитрий помнил смех, проклятья, презрительные насмешки. Каждое утро заключенные озлобленно стучали кружками по железным решеткам, бросались едой и дерьмом, пытаясь заставить его замолчать и погасить единственный истинный свет в том мрачном месте.

Была у него и другая практика. Когда бы он ни находил обрывок бумаги, он подбирал его и украдкой проносил в камеру, а там доставал огрызок карандаша или маленький кусочек угля, который ему удавалось раздобыть и припрятать, и писал на этом обрывке так мелко, как только мог, все те стихи из Библии или духовных песен, что приходили на память. Когда обрывок заполнялся, Дмитрий подходил к углу камеры, где стоял бетонный столб, вечно сырой, – разве что не зимой, когда стены и пол леденели, – поднимал листок как можно выше и приклеивал его на мокрый столб как хвалебное подношение Богу.

Конечно, как только тюремщики замечали листок, они тут же срывали его, читали, избивали Дмитрия и грозили ему расправой. Но он не прекращал.

Каждый день он вставал на заре и пел песню. Любой обрывок бумаги он заполнял Писанием и хвалой.

Так продолжалось год за годом. Охранники «ломали» его, а власти совершали с его семьей такое, о чем и невозможно говорить. Они даже попытались заставить его поверить в то, что его жену убили, а детей отдали в приют.

Они ядовито насмехались: «Нет у тебя больше дома. И семьи у тебя нет».

И Дмитрий «сломался». Он сказал Богу, что больше не может, и уступил охранникам: «Ваша взяла! Я подпишу любое признание. Я должен выйти отсюда и найти своих детей».

И они сказали: «Сегодня напишем твое признание, а ты завтра подпишешь и иди куда хочешь». После всех этих лет он должен был сделать только одно: поставить свое имя на документе, гласящем, что он не верит в Христа и что он – платный агент западных правительств, пытавшихся разрушить СССР. Только подпись над пунктирной линией – и его освободят.

Дмитрий повторил: «Завтра так завтра. Несите, подпишу!»

Ночью он в отчаянии сидел на нарах. Он сдался. И в то же время за тысячу километров от него вся семья – жена, дети и брат – ощутили через Духа Святого ту безысходность, что охватила Дмитрия в тюрьме. Близкие собрались вместе – именно в том доме, где сейчас слушал его историю я, – опустились на колени и громко взмолились о нем. Свершилось чудо, и Святой Дух Бога живого попустил Дмитрию услышать голоса его любимых, пока те молились.

Наутро, когда охранники с документами прошли в камеру, Дмитрий стоял, расправив плечи, и его лицо словно светилось. Он посмотрел на своих надзирателей и сказал: «Я ничего не подпишу!»

Охранники не поверили своим ушам. Они-то думали, что он забит и сломлен. «С чего это?» – потребовали ответа они.

Дмитрий улыбнулся и сказал: «Ночью Бог дал мне услышать голоса моих жены, детей и брата. Они молились за меня. Вы мне лгали! Теперь я знаю: моя жена жива и здорова, мои сыновья с ней и они все еще во Христе. И я ничего не подпишу!»

Гонители продолжили «ломать» его, лишь бы он замолчал, но Дмитрий был предан вере. В один из дней он был поражен особым даром из рук Божьих. На тюремном дворе он нашел целый лист бумаги. «И волей Божией, – сказал мне Дмитрий, – рядом лежал карандаш».

«Я бросился в камеру и записывал все строки Писания, каждый стих из Библии, каждую библейскую историю и каждую песню, какие только мог вспомнить, – продолжил он. – Знал, что все это, может, и глупо, но я не мог остановиться. Я исписывал обе стороны листка выдержками из Библии, так плотно, как только мог, потом вытянулся, прикрепил его на том самом сыром бетонном столбе, встал и посмотрел на него. Для меня то было самое дорогое подношение, какое я мог сделать Христу в своей тюремной камере. Ясное дело, тюремщики все видели. Меня избили. Грозились расстрелять».

Его выволокли из камеры, и пока его вели по коридору к центральной части тюрьмы, случилось странное. Еще до того, как они дошли до двери, ведущей во двор, к месту расстрела, пятнадцать сотен закоренелых преступников встали у кроватей, обратили лица на восток и запели. Дмитрий сказал мне, что это казалось ему величайшим хором в истории. Сто пятьдесят уголовников воздели руки и запели «Песнь сердца», которую слышали от Дмитрия, певшего Иисусу каждое утро все эти годы.

Тюремщики отпустили пленника и в ужасе отступили.

Один спросил: «Кто ты?» Дмитрий гордо выпрямился и ответил: «Я сын Бога живого, и имя Его Иисус!»

Охранники вернули его в камеру. Вскоре Дмитрия выпустили, и он вернулся к семье.

* * *

Минуло много лет, и теперь я слушал, как он рассказывает мне свою историю о невыразимых страданиях и о том, что Бог неизменно верен Своим обетованиям. Я вспомнил, как в Сомали мечтал создать руководство, призванное помочь верующим во время гонений. Таким верующим, как Дмитрий. Господи, как смешно! Я что, посмел бы учить его, как нужно следовать за Иисусом? Мне нечему было его учить!

Потрясенный услышанным, я обхватил голову руками и мысленно кричал: «Боже! Что мне делать с такой историей? Я всегда знал о Твоей силе, но никогда не видел ее вот так!»

Я ушел в свои мысли и вдруг понял, что Дмитрий все еще говорит. «О, простите меня, – извинился я. – Я прослушал».

Дмитрий развеял мое беспокойство, чуть кивнул и усмехнулся. «Ничего, – сказал он мне. – Я не с тобой говорил». И он продолжил, объяснив: «Утром Бог кое-что говорил мне, и тут приехали вы. А сейчас ты задумался, и мы с Господом снова ведем разговор».

В тот момент я уже знал, о чем спрошу дальше.

«Брат Дмитрий, прошу, сделайте кое-что для меня», – попросил я, сомневаясь, стоит ли продолжать, но увидел его взгляд и решился: «Спойте мне ту песню!»

Дмитрий отодвинулся от стола. Он смотрел на меня несколько мгновений, и они показались мне вечностью, а потом он медленно повернулся на восток, напряг спину, выпрямился, воздел руки и запел.

Русского языка я не знаю, и я не понимал ни единого слова. Да слова, вероятно, и не так много значили. Как только Дмитрий, воздавая хвалу Богу, запел ту песню, которую семнадцать лет пел каждое утро в тюрьме, он заплакал; вслед за ним заплакал и я. И только тогда я начал понимать суть богослужения и важность песен, что идут от сердца.

Я приехал в Россию искать ответ: может ли вера сохраниться и возрасти в самых жутких условиях. Дмитрий стал одним из моих первых проводников. Я ощутил, что цель моего пути – не создать руководство, а понять, как идти с Иисусом в тяжелые времена. Я словно вовлекся в ту жизнь, которой жил Дмитрий: знать Иисуса, любить Иисуса, следовать за Ним, жить с Ним…

* * *

В России я встретил еще много верующих. История Дмитрия, должно быть, вдохновила и Виктора: он был чуть ли не в лихорадочном восторге от нашей совместной работы и все выискивал людей, с которыми нам нужно было поговорить, и находил истории, которые нам требовалось выслушать.

После долгих лет моего духовного упадка, который начался, когда я решил, что Сомали потеряно для Бога навсегда, эти истории о духовной стойкости русских, переживших гонения, возродили во мне надежду. И она, к моему удивлению, охватила всю мою душу.

Виктор договорился о встрече с группой его друзей – русских пасторов; некоторые из них проповедовали и создавали церкви, а другие были старейшинами общин. Так он подобрал типичную выборку для его церкви. Я слушал с интересом: они чуть ли не мимоходом вспоминали, как их посадили в тюрьму «на пять лет», «на три года», «на семь лет», как их «избивали», «принуждали спать голыми в холодных сырых камерах» или «месяцами не давали ничего, кроме заплесневелой корки и вареной капусты». И они же делились радостными воспоминаниями: «Жена и сын навестили меня…», «Я попал в камеру, где был еще один верующий, и мы поддерживали друг друга…», «Церковь позаботилась о моей семье, пока я был под замком…»

Когда мы закончили с завтраком, я мягко пожурил их: «Ваши истории удивительны. Почему не перенести их на бумагу? Они как ожившие страницы Библии! Просто не верю, что вы не собрали их в книгу, не записали на видео! Христиане по всему миру могли бы их услышать – и вдохновиться тем, что Бог вершит среди гонений!»

Казалось, мой вопрос их смутил. Было ясно: мы друг друга не поняли. Затем один престарелый пастор встал, поманил меня за собой и подвел к большому окну в гостиной. Мы стояли там, и старик на сносном английском, хотя и с заметным акцентом, сказал: «Ник, я так понял, у тебя есть сыновья?»

Да, ответил я. Он кивнул и спросил: «Скажи, сколько раз ты будил их до восхода, подводил к окну, выходящему на восток, и говорил: “Мальчики, смотрите внимательно. В это утро солнце взойдет на востоке! Осталось несколько минут. Готовьтесь, мальчики!” Сколько раз ты так делал?»

«Ну… – Я с трудом удержался от смеха. – Никогда. Они сочли бы меня сумасшедшим. Солнце всегда встает на востоке. Каждое утро!»

Старик кивнул и улыбнулся. Но я не уловил смысла его слов.

И поскольку я его не уловил, и он продолжил: «Ник, потому мы и не составили книг из историй и не сняли по ним фильмы. Для нас гонения подобны солнцу, встающему на востоке. Так всегда. Это в порядке вещей. Ничего необычного или нежданного. Нас гнали за веру, и, вероятно, будут гнать. Это жизнь».

Мне словно дали под дых. Я понимал, о чем он говорил, но не мог принять этой правды. Подобного я никогда не слышал – и хотел возразить. А если непрестанность гонений – подтверждение превосходства зла? И не безумие ли полагать, будто вера может цвести там, где преследования – обычное дело, как «солнце, встающее на востоке»?

Я всегда считал, что гонения – нечто ненормальное, неправильное, необычное… Их следовало избегать всеми силами. Трудность. Неблагополучие. Преграда. И я был поражен мыслью: а что, если гонения – это почва, на которой может расти вера? Хорошая, добрая почва?

И что могло это значить для церкви в Америке? А для церкви, способной появиться в Сомали?

Нить веры в поколениях

В России я слышал и другие истории. Например, в начале 1950-х трое пасторов основали немало домашних церквей. Верующих становилось все больше, церкви росли как на дрожжах, но «община» каждой состояла из того же десятка человек и не менялась ни за неделю, ни за год. Ради безопасности многие домашние церкви состояли только из родных, знавших друг друга и доверявших друг другу.

Я представил себе, как юноши и девушки из этих церквей могли воспринимать Тело Христово. Весь их религиозный опыт определялся богослужением в гостиной с родителями и родней. В их глазах это и была церковь. Они не знали более широкого Царства Божьего, не знали, что Бог совершает в других домашних церквях или даже в других странах. Им явно требовалась связь с духовными братьями и сестрами в более широких общинах, но, по всей видимости, они чувствовали себя отделенными, одинокими и апатичными.

Трое пасторов, основатели движения домашних церквей, поняли, что происходит, решили как-то все исправить и придумали очень смелую (а кто-то бы сказал и глупую) идею: спланировали и организовали съезд молодежи в Москве и пригласили на него всех молодых, от восемнадцати до тридцати, не состоящих в браке прихожан многочисленных домашних церквей – познакомиться и оказать друг другу духовную поддержку. Пасторы надеялись, что съезд станет некоторого рода духовным перекрестком для разных приходов домашних церквей и молодые верующие узнают, что вершит Бог в более широком масштабе.

Так почему ее сочли бы глупой? Просто в середине 1950-х годов странно было считать, что коммунистическое правительство не заметит мероприятия сроком в неделю, участие в котором примут почти семьсот юных русских верующих. Разумеется, власти все знали. Когда событие завершилось, всех пасторов-организаторов арестовали и посадили в тюрьму. Каждого – на три года.

Те, от кого я слышал эту историю, уверяли, что пасторы с готовностью перенесли бы то же самое наказание, и не раз, ибо, как объясняли сами пасторы: «Святой Дух веял на той встрече».

Они замыслили собрать воедино разрозненные чести Тела Христова и поставили цель: молодежи нужно было узнать, как Бог проявляет Себя среди других, да и просто порадоваться общению с братьями и сестрами по вере. В начале встречи – очевидно, без умысла или плана – молодым людям дали интересное задание. Ни у кого из них не было ни Библии, ни гимнов, ни записей религиозной музыки. И трое пасторов вдруг захотели выяснить, сколь полно молодежь представляет себе библейские истины.

Они сказали: «Устроим игру. На этой неделе каждый день собирайтесь маленькими группами. Мы хотим узнать, как много вы знаете из четырех Евангелий Нового Завета – от Матфея, Марка, Луки и Иоанна – и как много запомнили из них. Посмотрим, какую часть вы сможете воссоздать по памяти в группах. А затем сделаем то же самое с песнями и гимнами».

Когда пасторы в конце встречи сравнили и сложили вместе результаты усилий маленьких групп, оказалось, что молодые люди воссоздали все Евангелия от Матфея, Марка, Луки и Иоанна, допустив всего пять или шесть ошибок, и восстановили по памяти тексты более чем двенадцати сотен религиозных песен, хоралов и гимнов.

Мне стало сразу же ясно, почему и как в Советском Союзе за десятилетия коммунистического угнетения христианская вера могла не просто выжить, но и часто расцветала. И я понял, что позволило столь многим русским верующим остаться сильными и стойкими в вере.

В тот день, когда я услышал о той встрече, я встретил нескольких молодых людей: те пришли посмотреть на настоящего американца и проверить свои познания в английском. Многие из них приходились пасторам, вспоминавшим в беседе со мной те давние дни, внуками и внучками. И вот, после того, как мне с такой гордостью поведали, сколь много отрывков из Священного Писания и песнопений воссоздали по памяти в 1950-х юноши и девушки из домашних церквей, я спросил этих внуков: «Скажите, сколь хорошо знает Библию молодежь в ваших церквях сейчас?»

Они переглянулись и робко признали: «Не так чтобы очень».

Я не хотел смущать или стыдить их вопросом о том, могут ли они процитировать Евангелие от Матфея, Марка, Луки и Иоанна, и спросил их, как много евангельских историй они просто могут вспомнить. Вышло немного.

«Сколько книг Библии вы можете назвать?» – спросил я.

«Мало», – ответили они.

Не знаю, смутили их эти ответы или нет. Но я видел, чего лишилась церковь в России за первое десятилетие «свободы». При коммунистах она нашла способ выжить и даже расцвести. Священное Писание и песни были ее жизненными соками. Сейчас же, в дни большей свободы, они не представлялись настолько важными. Этот эпилог, завершая историю, отрезвлял и навевал грусть.

* * *

Многие из тех историй, что я слышал в России, воспевали то, как Бог верен Своему завету и как Он заботится о верующих.

Одного пастора арестовали и бросили в тюрьму, а его жену и детей отправили в Сибирь на погибель.

В одну из зимних ночей, в глухомани, в обветшалой деревянной лачуге, трое детишек разделили последнюю корку хлеба, выпили последнюю чашку чая и легли все еще голодными. Став на молитву, они спрашивали: «Куда нам пойти, чтобы у нас стало чуть больше еды, мама? Нам хочется есть! Думаешь, папа хотя бы знает, где мы сейчас живем?» Их мать заверила детей, что их небесный Отец знает, где они живут. И вот Он-то и есть Тот, кто должен будет обеспечить их едой. И они молились Богу, прося, чтобы он накормил их.

В тридцати километрах от этой лачуги посреди ночи Бог разбудил диакона одной церкви и повелел ему: «Вставай, запряги лошадь в сани, погрузи на них все излишки овощей, что твоя церковь убрала с полей, возьми мясо и другую пищу, и отвези это все семье пастора, что живет за деревней. Они голодны!»

Диакон сказал: «Господи, я не могу! Там минус двадцать! Лошадь замерзнет, да и я могу закоченеть!»

Святой Дух сказал ему: «Ты должен пойти! Семья пастора в беде!»

Тот заартачился: «Господи, Ты же должен знать, кругом волки! Съедят мою лошадку, а потом и меня! И домой я уже не вернусь!»

Но Святой Дух сказал ему: «Ты и не должен возвращаться. Просто иди».

Так он и сделал.

Когда наутро, в предрассветной тьме, он громко постучал в дверь шаткой лачуги, стук, должно быть, напугал мать и детей. Но сколь велики были их радость и удивление, когда они в страхе открыли дверь и увидели за ней, у лестницы, маленького замерзшего христианина! За спиной виднелась нагруженная едой упряжка. Он же держал огромный мешок и сказал: «Наша церковь собрала эту еду для вас. Ешьте. Когда закончится, я привезу еще».

Долго, услышав эту историю, я думал над указанием Бога: «Просто иди».

Ты и не должен возвращаться. Просто иди.

Домой диакон вернулся. Но все равно веление совершенно ясно. Просто иди. Просто иди. Даже если неведомо, вернешься ты или нет, просто иди.

Это история о смелой покорности диакона. Ее уже много поколений передают в его семье – как и в разросшейся семье тех, кто был спасен той ночью. Она воспевает послушание человека и чудесное Божье провидение.

* * *

В один из дней, когда мое пребывание в России подходило к концу, Виктор привез меня на встречу с Катей. Судя по ее записям, история, которую она мне поведала, случилась в 1917 году.

Катя рассказала, что ей было семь, когда ее дед, протестантский пастор, получил весть: полиция шла его арестовать и отправить за решетку. До ареста оставалось всего ничего, и он успел лишь закопать семейную Библию в поле за домом. Он надеялся, что власти не смогут забрать Библию, когда придут за ним. Сама Катя, скорее всего, не видела, как деда забрали в тюрьму – так мне показалось.

Несколько недель спустя семье престарелого пастора разрешили прийти и принести ему вещи, еду и деньги, чтобы тот смог перенести суровую зиму. Катя рассказывала: «Охранники зорко следили за тем, как братья, сестры, дети и внуки встали в ряд у ограды с колючей проволокой и прощались».

Я перебил ее и спросил: «Вы рассказывали семье всю историю о своем дедушке?»

Она сказала, что не уверена, и я предложил: «Прежде чем мы продолжим, позовите с кухни вашу дочь и зятя, а с улицы – внуков».

Мне довелось выслушать много историй, меняющих жизнь, и я понимал, что сейчас особенная возможность. «Вашей семье надо услышать эту историю, – сказал я Кате, – о том времени, когда вы родились, о вашем деде, о вашей жизни и о вере, пронесенной через годы. Пусть они все будут здесь, с нами».

Катя жила на крайне скромную пенсию, и ей было очень приятно, когда я предложил послать одного из внуков в магазин за чаем, сахаром, молоком и печеньем.

Мы попили чаю, и четверо Катиных внуков с родителями уселись на полу в маленькой общей комнате. Я попросил «бабу Катю» начать рассказ с самого начала. Пока она говорила, я поймал себя на том, что внимательно слежу за реакцией ее семьи. Впрочем, я не упускал и нить истории.

Она снова говорила о том, как деда арестовали, как семья пришла в тюремный лагерь, о вооруженных охранниках, о том, как родня встала в ряд у ограды и прощалась, а потом сказала: «Я осторожно просунула руку меж острых прутьев забора и дотронулась до дедушки. Я не знала, что больше его не увижу».

Она сказала, что никто и представить не мог, будто две недели спустя ее деда предадут мученической смерти. Но так и случилось. Кате отдали копии официальных докладных записок от следователей и тюремного руководства. Он развернула документы и передала их нам.

Последней, кто стоял у ограды, была ее бабушка. Когда она в последний раз коснулась руки мужа, то почувствовала, как в ладонь ткнулся сложенный листок бумаги. Крепко стиснув кулак, она быстро убрала листок в карман.

Уже у себя дома бабушка Кати достала послание деда. Он объяснял, где закопал семейную Библию. Было там и поручение выкопать ее, собрать всю семью вплоть до дальних родственников и прочитать письмо, которое он написал, сложил и спрятал за обложкой. Так бабушка и поступила. «Собралось, наверное, десятка три родственников, – рассказывала Катя, – когда бабушка открыла письмо деда и прочла его последнее напутствие».

Катя описала письмо деда как некое духовное завещание и выражение последней воли. «А в самом конце, – сказала Катя, – он написал, что нам всем следует прочитать и на всю жизнь запомнить десятый стих второй главы Книги Откровения: и того Я требую от вас, чтобы были вы „верны до смерти“».

Семьдесят лет спустя не только Катя помнила последние слова деда. Другие в ее общине подходили к ней на улице, говорили, что все еще вспоминают ее деда-пастора, восхищаются им и благодарят Катю и ее семью за такой пример веры.

Катя завершила рассказ, и дочь с зятем поднялись и обняли ее. «Мама! – сказал дочь. – Мы ведь ничего об этом не знали!» Внуки сгрудились вокруг Кати, обняли ее за шею, расцеловали и все говорили ей, какой смелой девочкой она была.

Для меня то был священный миг – присутствовать при столь знаменательной семейной сцене. Я видел, как передают веру в поколениях. И это начал дед Кати еще семьдесят лет тому назад. А теперь все делалось для того, чтобы в четвертом и пятом поколениях этой семьи вера стала еще сильнее.

* * *

Когда я улетал, московский аэропорт выглядел не более приветливым, чем прежде. Почти все русские, мимо которых я проходил, имели тот же самый вид, усталый и угнетенный, и опускали глаза.

Но я был словно окрылен. Я не знал, как это объяснить. Сейчас понимаю, что мое пребывание в России и встречи с верующими изменили меня. Или, по меньшей мере, впечатления начали меня изменять.

Я осознал: мне всю жизнь охватывать умом то, что я услышал, сопоставлять факты и понимать, чему я научился. Я пустился в путешествие с длинным перечнем четких вопросов. Ко времени встречи с Дмитрием, то есть к пятой беседе, я понял, что мои вопросы мне ничем не помогут.

Я не найду истину в прямых ответах. Мудрость, наставления, озарения – все это пришло в красиво упакованных, словно подарок, личных историях, которыми верующие делились со мной и до вопросов, и после них.

Я прибыл в Москву с большими надеждами, вот только ждал неведомо чего.

Я покидал ее, уверенный в одном: я был на правильном пути, хотя и в самом его начале.

Следующей остановкой была Украина – и она отличалась от России, как весна от зимы.

Учиться жить, учиться умирать

Дух украинского народа столь ярко отличался от всего, что я видел в России, что я заметил это, как только вышел из самолета в Киеве. В аэропорту и в гостинице все были предусмотрительны и искренне любезны. Там, где русских еще сковывало прошлое, уже ушедшее навсегда, украинцы наслаждались новой свободой и надеждами на лучшее будущее. Их походка была легка, они не отводили глаз и улыбались. Те, с кем я беседовал, не просто желали поговорить, а страстно стремились рассказать мне о натиске коммунизма на их веру и поделиться грезами и мечтами.

Одним из первых украинских верующих, с которым я поговорил, был пастор, глава деноминации, почти разменявший седьмой десяток. Он с восторгом вспоминал недавнее событие, ставшее символом стремительных перемен в духовной атмосфере республики бывшего Советского Союза. «Только на прошлой неделе, – сказал он мне, – руководство украинской армии пригласило меня вознести за них молитвы на публичной военной церемонии. Я согласился. Перед тем как помолиться, я напомнил этим воякам, что не так давно они и правительство признали меня врагом государства, а несколько месяцев назад даже пытались меня арестовать. А сейчас просят меня помолиться и поблагодарить Бога за огромные перемены, которые Он принес на нашу землю!»

Оптимизм и гордость киевлян, говоривших о новой, независимой Украине, все же не стерли их воспоминаний о тяготах, испытанных в течение долгих десятилетий коммунистического правления. Эти воспоминания и питали нынешние надежды на лучшее, а все перемены воспринимались с радостью.

Истории украинцев о вере очень походили на русские. Многие из этих историй и вдохновляли, и повергали в скорбь. Не знаю, угнетали ли украинских верующих сильнее, нежели русских, но украинцы казались более откровенными в ужасных описаниях страданий.

Я встретился с одним украинцем по имени Константин. Еще он хотел, чтобы я встретился с его сыном Алексием, тоже известным деятелем в деноминации. Сын вызывался переводить, чтобы престарелому отцу было легче поделиться историей. Я узнал, что при коммунистах Константина за веру на много лет посадили в тюрьму.

Он не был священником. Но в своей церкви он был настолько деятельным мирянином, что местные власти, очевидно, решили: ему и еще двум мирянам из общины пойдет на пользу перевоспитание в советском трудовом лагере. Во время его заключения власти прошлись огнем и мечом по церквям области, арестовали более двух сотен пасторов и отправили их в тот же лагерь. Вскоре там пошел слух, что пасторы – угроза государству и их будут содержать отдельно от других заключенных. Охранникам лагеря велели обращаться с пасторами как можно жестче, и шансы выжить у тех резко падали.

Нет, власти не хотели их казнить. Но то, что власти делали, было, вероятно, еще хуже. Священникам выдали самый примитивный инструмент – сломанные лопаты и ломы, – и велели копать канаву в мерзлой земле. Каждый день, если не выполняли норму, их наказывали.

Выполнить норму не мог никто. Когда пасторы вечером, под охраной, возвращались в барак, их раздевали до исподнего, окатывали ледяной водой, швыряли черствую корку, ставили плошку мути, а затем гнали, как отару овец, в стылые камеры, где те и спали.

Формально это не было пыткой. Избиений тоже не было. Но, по словам Константина, за три месяца более двух сотен пасторов умерло от болезней и других «естественных причин». Константин знал, что священников отослали в лагерь и, по сути, осудили на смерть, ибо те отказались предать свою веру. Их смелость и убежденность дали ему силы пройти через свое суровое испытание. И он был полон решимости никогда не забывать поданный ими пример стойкости в вере.

К тому времени, как из лагеря выпустили самого Константина, он уже знал, что его жена умерла, а десятилетний сын Алексий несколько лет живет с родственниками. Сына он забрал к себе, и они вместе пошли на могилу жены. В следующее воскресенье отец взял сына в церковь. То был день, когда Константин понял, что не все священники последовали за храбрыми пасторами, погибшими в лагере.

Новый пастор в старой общине Константина пошел на уступки властям и сохранил свое место. И в то первое свободное воскресенье после долгих лет в трудовом лагере, когда Константин привел своего сына в церковь, пастор был готов пойти на еще один компромисс.

Он стоял на амвоне и грустно смотрел на своих прихожан. В замешательстве, едва ли не виновато, он объявил, что правительство приняло новый закон: никого моложе двадцати шести лет не допускали к церковным богослужениям. Голос священника сорвался. Он сказал, что ему не по себе от таких правил, но если община хочет, чтобы двери церкви остались открытыми, нужно следовать этому закону – и настоятельно попросил каждого, кому не исполнилось двадцати шести, тотчас же выйти.

Зная, что кое-кто из присутствующих в то утро в церкви тут же сообщит властям, Константин встал вместе с сыном, когда тот поднялся, чтобы уйти. Как только двое вышли на улицу, Константин поклялся больше не переступать порог этой церкви. «То была не та церковь, которую я знал раньше. И не из-за такой “Благой вести” я сел в тюрьму!»

Когда он закончил рассказ, его взрослый сын заплакал и встал перед ним на колени, а тот погладил его по волосам, как мальчонку. Сын взглянул отцу в глаза и сказал: «Отец, я так тобой горжусь! Я и не знал, через что ты прошел».

Старик грустно улыбнулся: «Не думал, что тебе это нужно. Мы не знали, не вернутся ли эти трудные дни, и я не хотел причинять тебе боль. Но я рад, что теперь ты знаешь».

Хотя Алексий никогда не знал, что именно выпало на долю Константина, он всегда знал достаточно о том, как веру передают в поколениях, и о том, что убеждения и смелость отца вдохновили его стать христианином и принять обращенный к нему призыв к священству и духовному водительству.

* * *

Константин понял: не все пасторы в противостоянии с коммунистическим режимом сохранили силу веры. И в России, и на Украине церковных иерархов склоняли к сотрудничеству по-разному. Порой, когда пастор попадал в тюрьму за отстаивание идеалов и за упорство в провозвестии Евангелия, местные власти, чтобы кафедра не пустовала, а община не потеряла руководителя, назначали другого, более сговорчивого священника. Но когда назначенный пастор появлялся на первой воскресной утренней службе, прихожане (зачастую престарелые женщины) демонстрировали презрение: брались за руки и перекрывали священнику путь на амвон. Если ему удавалось пробиться, женщины занимали привычные места на скамьях и пели гимны вместе с другими прихожанами. А когда новый пастор (которого эти женщины воспринимали как предателя веры, не пожелавшего идти за нее в тюрьму) выходил к кафедре на проповедь, одобренную властями, те же самые женщины молча вставали и поворачивались к нему спиной – пока тот не заканчивал проповедь и не приходило время петь завершающий гимн.

По всему бывшему Советскому Союзу многие церковные лидеры отказывались предавать веру. Такая убежденность настолько впечатляла и воодушевляла прихожан, что и сегодня верующие все еще помнят тех пасторов и воздают им честь. Сейчас в бывших странах СССР прихожане на службах встают всегда, когда священники входят в церковь – оказать почтение положению пастора. И пока пастор идет к солее, занять место за кафедрой, прихожане стоят в благоговейном молчании.

Так приветствовали и меня, когда приглашали выступить в церквях рядом с русскими и украинскими братьями по вере. Но я чувствовал, что не заслуживаю этого и мне следует спуститься с амвона, ибо мое присутствие словно профанировало обычай. Я чувствовал, что мне воздается честь, которой я никоим образом не заслужил и за которую ничем не заплатил.

* * *

История помнит и о пасторах, не имевших выбора, жить или умереть. Арестовывая их, власти, по существу, принимали решение о том, что эти священники погибнут. И тогда осужденным оставался единственный выбор: умереть, прославляя свою веру и Господа – или отвергнув Его имя. Сегодня церкви в России и на Украине помнят тех, кто выстоял. Воздавая честь их стойкости, верующие придают ценность горьким урокам гонений.

Часто мне приходил один вопрос: Как на протяжении десятилетий противостояния коммунистов и верующих русские и украинцы сохранили силу веры? Исследователь, скрытый в глубине моей души, хотел найти простые, практичные и объективные ответы.

Но я был не только исследователем. Я был еще и скорбящим отцом; был раненым с претензией на умение исцелять; был неудачливым работником гуманитарного агентства, беспомощно наблюдавшим смерть тысяч голодающих. Мне было сложно сохранять объективность. В беседах я часто выпаливал: «Как вы (ваша семья, церковь, народ) научились так жить? Как вы научились так умирать?»

Один из первых, кому я задавал эти вопросы, в ответ рассказал мне историю:

Ник, я помню все как вчера. Отец сгреб в охапку меня, сестру и брата, отвел на кухню и посадил за стол. Мама плакала, и я понял: случилось что-то плохое. На нее папа не смотрел, он обращался только к нам. Он сказал: «Дети, вы знаете, что я пастор в нашей церкви. Бог призвал меня рассказывать о Нем другим. Я узнал: завтра меня арестуют. Меня бросят в тюрьму: власти хотят, чтобы я прекратил проповедовать об Иисусе. Но я не могу прекратить. Я должен подчиняться Богу. Я буду очень по вам скучать, но я верю Богу в том, что Он присмотрит за вами, пока меня нет».

Он обнял каждого из нас и сказал: «По всей стране власти задерживают христиан и требуют отречься от веры. Иногда, когда верующие отказываются, власти казнят целые семьи. Я не хочу, чтобы так было с нами, и молюсь: пусть они упекут меня в тюрьму, но оставят в покое вас и мать».

«И все же, – тут он прервался и посмотрел каждому из нас в глаза, – если я буду в тюрьме и узнаю, что моя жена и мои дети были казнены, но не отреклись от Иисуса, я буду самым гордым человеком в той тюрьме!»

Я был поражен. Ни в своей церкви, ни в паломничестве я никогда не слышал такого. Я был уверен: никто и никогда не говорил мне, что отцу следует ценить веру превыше семьи.

Однако почти сразу же я вспомнил о библейских примерах. Я догадываюсь, что все это – часть и нашей истории. Таков был мой негласный вывод. Но эту часть мы держим глубоко под спудом.

Список «безумств» пополнился. Неужели это и есть та жизнь, какую Бог уготовил Своим людям? И настолько ли сильно я уверен в воскресении, что возжелаю так жить – и может быть, так умереть?

* * *

Когда я задал тот же вопрос другому: «Как вы научились так жить и умирать?» – он ответил мне:

Помню, родители собрали всю семью и отец сказал: «Дети! По всему району коммунисты доводят верующих, отказавшихся отречься, до голодной смерти. Если наша семья будет должна голодать ради Иисуса, сделаем это с радостью!»

И вот что я должен был делать с такими историями? Я лишь мог воображать, что эти слова отца значили для той семьи.

Мой вопрос получил ответ не только в этих двух историях, но и во многих свидетельствах, которые я слышал в России и на Украине. Задавал ли я именно его или нет, ответ звучал почти в каждом рассказе.

Он прозвучал даже в истории о престарелых женщинах – тех, что вставали за свою веру (в прямом смысле этого слова) и оборачивались спинами к священникам-соглашателям.

Как столь много русских и украинских верующих оставались стойкими в вере в почти столетнем гонении? Как они научились так жить и умирать? Раз за разом я слышал все те же слова: «Мы научились этому от наших отцов и матерей, от дедушек и бабушек, от прадедов и прабабок».

* * *

Мое пребывание на Украине близилось к завершению, и я вспоминал последние дни, проведенные в России, а особенно беседу, в которой услышал, что гонения столь же обыденны, как «солнце, встающее на востоке». Я все гадал, разделяют ли мои украинские друзья этот взгляд.

Я встретился с другой группой верующих и слушал их истории о тюрьме и гонениях, о том, как Бог заботится о Своих людях, и вновь я был поражен их силой. Когда наша встреча подходила к концу, я спросил: «Вот только одного не понимаю. Почему вы не собрали эти истории в книгу? Все верующие мира должны услышать их! Ваши истории удивительны! В них – воодушевляющие свидетельства! Я никогда ничего подобного не слышал!»

Один престарелый пастор подошел ко мне и взял за плечо. Другой рукой он крепко сжал мою, посмотрел мне прямо в глаза и сказал: «Сынок, когда ты перестал читать Библию? Все наши истории в ней. Бог их уже записал. Зачем нам тревожиться о книгах и историях, когда Бог уже изложил Свои? Читай Библию. Все уже там».

Он помолчал и снова спросил: «Когда ты перестал читать Библию?»

Не ожидая ответа, он повернулся и отошел. И не было ни дружеских улыбок, ни ободряющих похлопываний по спине, ни поцелуев в щеку.

И я до сих пор слышу эхо его обличений.

Свобода или страх?

Истории от верующих Восточной Европы, которые я услышал в следующие несколько дней, вторили рассказам русских и украинцев. Но самым унылым местом, называть которое здесь не стану, была одна страна бывшего коммунистического блока, где церковь почти не притесняли.

Казалось, это к лучшему, пока я не понял, почему все сложилось именно так. Из бесед я понял, что с самого начала правления коммунистов здешние церкви быстро и полностью приняли слова апостола Павла из тринадцатой главы Послания к Римлянам – о покорности земным властям. Церкви придали им особое значение, причем настолько сильно, что потом не смогли последовать многим другим отрывкам Священного Писания и даже некоторым из главных наставлений Христа.

Например, как только церкви этой страны приняли в качестве главной установки веры нацеленную на выживание стратегию «соглашайся и живи», они подвергли забвению последнее веление Иисуса: идите и находите учеников. Как только правители сочли, что церковь не представляет угрозы и, вероятно, вскоре увянет и умрет, необходимость гонений отпала. А церкви, пошедшие на уступки, сами себя заковали в кандалы.

Прихожане этих церквей упустили возможность делиться верой или говорить от своего лица. Они не смогли говорить и за других, когда евреев убивали тысячами лишь в нескольких кварталах от главных церковных зданий. Они позволили коммунистам занять место в управах конфессий. Так зачем им гонения? Они и сами почти все уступили.

* * *

Одна маленькая протестантская группа из другой страны за «железным занавесом» попала в ту же самую ловушку. На время. Свирепые гонения не прекращались десятилетиями, и все это время верующие позволяли правительству диктовать, как, когда и где им совершать богослужения. Они негодовали, ибо утратили религиозную свободу и подпали под власть коммунистов. Один из их пасторов подал в правительство прошение – разрешить ему изучать богословие в Англии. Чудесным образом (похоже, другого объяснения просто нет) ему дали добро.

После трех лет учебы пастор вернулся домой и на встрече с другими пасторами той же церкви рассказал о полученном опыте. «Я вынес только одно, – сказал он. – Мы свободны! Наша свобода от Бога, а не от правительства. И нам нужно действовать исходя из нее!»

Весь следующий год эти пасторы пытались понять смысл и практические следствия этой радикальной идеи. Весь год они держали пост и молились. Они пытались уяснить, как эта свобода соотносится с наставлениями из тринадцатой главы Послания к Римлянам. В конце концов почти половина пасторов подписали осторожное письмо и направили его коммунистическому правительству. Главная его идея была такой:

Библия завещает нам уважать и принимать вашу власть над нами и народом нашей страны. Мы делали это все эти годы. Но еще Библия учит нас проводить отличие между властью, которой наделено правительство, и властью, принадлежащей Богу.

И они попытались выразить это отличие в своем письме. Они заверяли власти в том, что у них нет намерений противостоять им или свергнуть правительство. Но они со всем уважением объясняли также, что будут повиноваться Богу и делать то, что Он в Своем Слове повелевает делать Своим последователям. Они объясняли, что Святой Дух дарует им свободу и силу так поступать. И впредь начиная с этого дня, как они заявляли, они будут полны решимости соответствовать библейской и исторической роли своей веры – провозглашать Благую весть, учреждать церкви, свидетельствовать о своих верованиях прилюдно, обращать новых верующих и совершать богослужения там и тогда, где и когда они посчитают нужным.

Они отправили это письмо – и ждали, в страхе и беспокойстве. К их удивлению, правительство ничего не сделало. Провозглашение свободы вызвало только одно: пасторы получили возможность ей пользоваться и снова стали частью Тела Христова.

В разговоре с несколькими духовными предводителями, подписавшими ту декларацию свободы, в том числе и с престарелым пастором, уехавшим изучать теологию тремя десятилетиями раньше, я поделился историями от верующих из бывшего СССР. Я рассказал о Дмитрии, певшем в тюрьме каждое утро «Песнь сердца», и они тут же разволновались. Они сказали, что у них есть другой верующий, с которым мне нужно переговорить прежде, чем я покину их страну. «Вы просто должны побеседовать с ним!» – настаивали они. А жил он прямо на той же улице – чуть поодаль от церкви, где шла наша беседа.

* * *

Четыре пролета вверх по скрипучей лестнице – и мы оказались на пороге крохотной квартирки. Открыл нам седой, сгорбленный старик: казалось, от человека остался лишь высохший кокон. Да, он повидал немало страданий. Его жилище, обставленное древней мебелью, походило на музей. Он пригласил нас войти.

Его звали Тавьян. История его началась в далеком прошлом. Он сказал, что в первое десятилетие после Второй мировой войны, еще до того, как его государство учредило собственное коммунистическое правительство, он состоял в подпольном харизматическом движении, выросшем из традиционной для этой страны Православной Церкви. Себя они называли «Армией Бога». В Библии они встретили слова Иисуса о том, что Святой Дух послан на то, дабы христиане воплотили на земле волю Божью. И они поняли, что тот же самый Святой Дух даст им силу творить дела Тела Христова вне зависимости от того, получат ли они благословление Православной Церкви или правительства – или же нет.

Когда они начали претворять эти верования в жизнь, то, ясное дело, привлекли внимание. Государственная Церковь им препятствовала, советские законодатели объявили о том, что те опасны, а новое правительство страны обвинило верующих в государственной измене. Тавьяна и многих других бросили в тюрьму. К заточению приложила руку и местная церковь, имевшая господдержку.

Советский Союз слал в страну своих идеологов: те обучали тюремных чиновников и местных стражей порядка. Тавьян вспомнил, как его много раз пытали и «ломали». Пытки были просты, но действенны. Пленникам пересаливали еду и почти не давали воду. Иной раз заключенных подвешивали за запястья над полом. Часто лишали сна – могли и на несколько дней подряд. Били каждый раз, когда пленники начинали дремать или сваливались со стула.

Как и в других странах соцлагеря, власти этой страны пытались убить душу или по крайней мере личность тех, в ком видели угрозу. Чтобы сохранить хоть остатки своего «я» в тюрьме, требовались огромные силы. Многие не выдержали. Иных держали годами в камерах-одиночках, но могли и набить пятьдесят человек в камеру на четверых.

О перенесенных оскорблениях Тавьян говорил просто, словно о факте, но с явной болью в голосе вспоминал о том, как иерархи его традиционной церкви предали подпольное обновленческое движение и сообщили о нем властям. Еще мучительней ему было говорить о бессильном горе, постигшем его после известия о смерти жены.

Но совершенно другим голосом он рассказывал о том, что помогло ему оставаться твердым в своей вере.

«Я написал много песен, – сказал он мне. – Бог дал мне слова и мелодии, чтобы укрепить и утешить мою душу».

«Сколько?» – спросил я.

Он улыбнулся и ответил: «Сотен шесть».

Эти слова подтвердили то, что мне сказали верующие, когда настаивали на нашей с ним встрече. Они сказали, имя Тавьяна знают по всей стране. До прихода коммунистов Православная Церковь использовала на богослужениях древнюю музыку. Верующие протестанты перекладывали западные гимны и песнопения. Однако с того времени, как Тавьяна освободили, они каждое воскресенье на утренних службах исполняли его песни.

Естественно, я спросил, не споет ли он хоть одну. Он спел две, и я понял, почему замолкли его тюремщики и гонители: он музыкой и словами ввел силу Божью в их жизнь.

Уходя из дома, где была квартира Тавьяна, я представил, как его на небесах встретит хор ангелов, – одной из его «Песен сердца», сочиненной в тюрьме во славу Христа.

* * *

В другой стране Восточной Европы я услышал иную историю.

Моего собеседника звали Евген. Он рассказал, что еще при коммунистах дал интервью одному западному журналисту для христианской организации, поддерживавшей гонимых за веру. Когда этот репортер спросил Евгена, как с ним обращались коммунисты, тот сказал: пытали и травили, а иногда старались запугать – останавливались на улице прямо перед ним и, не отводя взгляда, смотрели ему в глаза, пока он не уступал дорогу.

Еще он рассказал, как кто-то (он подозревает, что тот же милиционер) проколол отверткой шины его автомобиля и разбил молотком лобовое стекло. Его детей ставили перед классом и осмеивали за то, что те из семьи верующих. После уроков их оставляли в школе, и руководители говорили: «Ваш отец – священник, вот вас и стыдят перед одноклассниками. И друзей у вас поэтому нет». Видимо, коммунисты верили: если принизить и опорочить религиозные идеалы родителей, они смогут направить детей против отцов и матерей, а когда это удастся, церкви умрут за одно поколение.

Тот западный репортер, услышав историю Евгена, пришел в ужас и сказал: «Это ненормально! Нам нужно опубликовать вашу историю, и мы сможем поднять людей на молитву за вас!»

«Нет, прошу, не надо! – воскликнул Евген. – Здесь это в порядке вещей – все, что случилось со мной и моей семьей. Мы несем лишь маленький крест. Если услышите, что я в тюрьме, что меня пытают и мне грозит смерть, можете все обнародовать. Тогда, может быть, ваше правительство за нас вступится, а люди смогут молиться. Но не сейчас! Мы не хотим мешать гонителям и поднимать шум из ничего».

Репортер и его исполненная благих намерений организация услышали эти слова, но пренебрегли ими. Они верили, что могут помочь и им следует поступить именно так. Историю опубликовали. А для защиты Евгена и его семьи от возмездия властей журнал дал оговорку о случайном характере совпадений: «Имена людей в этой статье, равно как и название и местоположение города изменены. Но детали правдивы. Вот как к верующим относится правительство…» (И удивительно, но сам край в оговорке назвали настоящим именем!)

Журнал придумал имя главному герою истории. Редакция придумала имена его жене и детям. Совершенно произвольно выбрали название города из тех, что есть в той стране – причем никому в редакции и в голову не пришло спросить себя, а нет ли верующих там. Журналисты решили, что случайные имена – это и так достаточно безопасно.

Экземпляр журнала попал к властям той страны. Они ознакомились с оговоркой, но все же направили в указанный город следователей, и те почти сразу выявили более десятка незаконных домашних церквей и арестовали прихожан из каждой.

Для Евгена, чьи слова косвенно привели к этой трагедии, наступил ад. Его душевная боль была невыносима. Лишь спустя годы он, пытаясь не допустить повторения, поделился этой историей со мной.

Отчасти поэтому я ждал пятнадцать с лишним лет и лишь теперь печатаю рассказ.

Предупреждение от Евгена было жизненно важным. На самом деле я еще тогда, в Восточной Европе, решил рассказать эту историю другим, тем, кто желает активно поддержать братьев по вере в тех уголках мира, где их преследуют. Надеюсь, эта история ярко покажет кое-что важное: если мы рассказываем о ныне гонимых верующих и если мы неосторожны, то можем сделать так, что гонения станут сильнее. Библия наставляет нас молиться за наших духовно угнетенных братьев и сестер. Порой неразумно и бесполезно нарушать это указание и делиться этими историями – даже с самыми благими намерениями: мы не всегда знаем, каким будет итог.

В гонениях, претерпеваемых во имя Иисуса, есть одно обстоятельство. И мой опыт, полученный в Сомали, и все эти удивительные и впечатляющие истории убедили меня: Бог способен обратить гонения во славу Себе и желает этого. Но обрекать людей, пусть и невольно, на преследования по нашей глупости или легкомыслию – это совершенно другое. Если гонения ни к чему не ведут, это трагедия!

Когда я покинул Сомали, то решился: я этого не сделаю. Иисус говорил, что Его ученики будут «овцами среди волков». Но Его «овцам» незачем непременно быть глупыми или легкомысленными. И это одна из причин, по которым я предпринял свое путешествие. Я хотел набраться мудрости из опыта других. И насколько сильно я был воодушевлен тем, что услышал, настолько же твердо я понимал: мне предстоит узнать еще очень и очень много.

Отказ молчать

Своего следующего рассказчика я назову Стоян. Это имя означает «стоять на своем», или просто «стоять», и очень распространено в Восточной Европе. Стояну было примерно шестьдесят, но он был дружелюбен и полон сил. Повстречались мы в столице его страны, я объяснил, кто я и что делаю, и он поведал мне свою историю.

Начал он с родителей. По окончании Второй мировой войны коммунисты постепенно сосредоточили власть в своих руках и обрели контроль над правительством. Десятилетиями власть давила верующих. Когда Стояну было двенадцать, его отец, бывший протестантский пастор, оказался в тюрьме. В заключении он провел десять лет.

«Сначала, – рассказывал Стоян, – его держали в нашем городе, в здании тайной полиции. Каждое утро ему давали корку хлеба, и каждое утро один из охранников мазал этот хлеб дерьмом».

Стоян говорил, что это ранило душу сильней и оставило на ней более глубокие шрамы, нежели любые телесные пытки. Прошло девять месяцев, пронизанных тревогой и страхом, и он ничего не знал об отце. В конце концов мать получила уведомление: ее мужа переводили в далекий трудовой лагерь вместе с группой других заключенных.

Тюремщики разрешили семьям повидаться с пленниками до отправки – на час. В назначенный день Стоян с матерью приехали к зданию тайной полиции. Все знали: там пытают. Вместе с другими семьями, пришедшими к своим любимым мужьям, отцам и сыновьям, их вывели на поле размером с футбольное.

«Многие из заключенных выбежали на поле – поговорить с родными, стоявшими по другую сторону от длинного ряда столов, призванных отделить посетителей от заключенных, – вспоминал Стоян. – Но отца не было. Мы с матерью сидели и ждали. Ждали долго. Наконец, когда час свидания почти истек, другой заключенный, видно, получивший доверие охраны, вышел через дверь комнаты для свиданий, вынес нечто, похожее на охапку тряпок, прошел к нам и положил ее на стол».

«Мать взяла меня за руку, и мы подошли ближе. Только там и только благодаря пронзительному взгляду голубых глаз я признал в этом ворохе тряпок и иссохшей фигуре своего отца».

«Я взял его руку, приблизил лицо к его лицу и прошептал: “Пап, я так горжусь тобой!” Мне тогда было тринадцать».

«Мама знала, что отец захочет получить на свидании больше всего, и украдкой запихнула под его шерстяную кепку карманный экземпляр Нового Завета. Тюремщик это заметил, подскочил к нам, вытащил книжицу и позвал командира. Тот лишь мельком взглянул на книгу и со злобой швырнул ее на землю. Нас окружало много людей, но он орал только на мою мать: “Ты что, не понимаешь, отчего он здесь? Из-за этой книги! Из-за вашего бога! И я могу убить его, тебя, вашего сына – и меня только хвалить будут!”».

Стоян вспоминал то, что произошло десятилетия тому назад, но он приводил слова так, будто те прозвучали вчера. «Мать посмотрела на офицера и сказала: “Господин, вы правы. Вы можете убить моего мужа. Можете убить меня. Я знаю, вы даже можете убить нашего сына. Но вы не можете отдалить нас от любви, имя которой Иисус Христос”».

И Стоян сказал мне: «Я так гордился мамой!»

Коммунисты перевели отца Стояна в лагерь на окраине города и выслали семью в далекую цыганскую деревню на задворках страны. Той поздней ночью пришли стражи порядка, дав Стояну, его матери и трем младшим братьям час на сборы. Им позволили взять с собой по два чемодана, а затем всю семью посадили на ночной поезд, идущий неведомо куда.

В какой-то миг, в безлюдном вагоне, запуганные, потерявшие все, младшие братья Стояна начали плакать. Они спрашивали мать: «Что теперь будет с нашим домом? Мама, где мы будем жить? А как папа узнает, где мы? А что мы там будем делать? Что с нами станет?»

У нее не было ответа для своей истерзанной семьи, и она могла лишь заверять: «Бог позаботится о нас, маленькие мои!»

А затем она запела гимн, и дети запели вслед за ней. Когда она закончила петь, поезд уже приближался к пункту назначения, и вдруг к испуганной семье, прижавшейся друг к дружке, подошел незнакомец. «Вы семья пастора, брошенного в тюрьму?», – обратился он к матери. (Спросив, он назвал пастора по имени.)

«Да, это мы», – ответила она.

«Прошлой ночью была встреча нашей церкви, – сказал мужчина. – И пока мы молились, Святой Дух повелел нам собрать пожертвование, а мне – пронести его в этот поезд, отдать вам и проводить вашу семью в новый дом». Он передал ей маленький тряпичный мешочек и тихо сказал: «Здесь деньги на полгода. Когда закончатся, мы принесем еще».

* * *

На протяжении тех лет, что осталось провести его отцу в заключении, семье Стояна разрешили повидаться с ним лишь дважды, и каждое свидание длилось по часу. Пастору и его семье удалось выжить, но это было нелегко.

Трижды в день Стоян был обязан отмечаться в местном отделении милиции. В 1955 году власти отчислили его из университета. Отца Стояна, как и любого попавшего в тюрьму пастора-евангелиста, обвинили в шпионаже в пользу Америки и Великобритании, и он был «политзаключенным». Из-за родственных связей органы госбезопасности поставили штамп «Враг народа» в университетскую характеристику Стояна и объявили, что тот лишен права на высшее образование. Затем его призвали на военную службу, где он не мог рассчитывать на повышение и трудился чернорабочим в тыловой части.

В те годы в стране погибло более десяти тысяч «политзаключенных». Надежда на то, что отец вернется живым из выпавшего на его долю жестокого испытания, была крайне мала. Ближе к концу тюремного срока охранники пастора предприняли еще одну попытку его сломить – сказали, что его внесли список приговоренных к смертной казни, вывели на улицу, привязали к столбу и предложили последнюю возможность отречься от веры. Если нет – расстрел.

Он выпрямился и сказал: «Не отрекусь от Христа». Охранники взбесились. У них явно не было полномочий привести угрозу в исполнение, и им дали совершенно иной приказ. Но они все оскорбляли пастора и проклинали его даже тогда, когда стали развязывать. А потом, к его великому изумлению, вместо того чтобы препроводить обратно в камеру, они подвели его к тюремной стене, открыли ворота и буквально вышвырнули наружу без объяснений. Он был так потрясен, что не знал, как быть дальше.

Наконец его осенило: его отпустили на свободу. И он пошел. Много позже он нашел дорогу к новому дому семьи. Он добрался туда в субботу, и дома никого не было. Затем он нашел церковь и увидел, что семья и прихожане молятся за него у алтаря. Он снова был с родными и близкими – и снова мог проповедовать.

Несколько месяцев спустя, в воскресный день, одна престарелая женщина, которой пастор не знал, попросила его о помощи. Она сказала, ее сын болен диабетом, а недавно ослеп и уже близок к смерти, и чтобы справиться с мучительными болями, ему нужно лекарство. К сожалению, она верующая, и препарата ей не достать. Отец Стояна пообещал, что попытается помочь с лекарством, и ему удалось.

Когда он принес лекарство в квартиру старушки, та провела его в спальню, к сыну. Она была благодарна за препарат и попросила пастора помолиться за больного.

Отец Стояна вошел в комнату и остолбенел.

Слепец, беспомощно лежавший на кровати, был тем самым тюремным охранником, который когда-то давно, в первые девять месяцев пребывания пастора за решеткой, каждое утро мазал дерьмом завтрак пленника – черствую корку.

«О, Господи! Не дай мне обмануть Твои ожидания!» – шепотом взмолился отец Стояна. Не сказав, кто он, не сказав ничего, что могло бы раскрыть их связь, – пастор в сердце своем простил бывшего мучителя, помог женщине вколоть лекарство, облегчив боли сына, и вернулся домой в благоговейном страхе, вызванном новым и более глубоким пониманием Божьей милости. Отец Стояна был настолько ею ошеломлен, что это переживание изменило всю его жизнь – и жизнь его родных.

* * *

К тому времени, как его отец освободился из тюрьмы, у Стояна подходил к концу срок службы. Он нашел работу в литейном цеху и начал изучать богословие в заочной школе, поставив перед собой цель тоже стать пастором. Однако планы пришлось отложить, когда в его квартиру вломилась милиция и уничтожила книги и проповеди.

К 1962 году Стоян завершил учебу, получил богословскую степень и стал пастором. Его уволили с работы, а он, также заочно, получил еще одну степень.

К 1966 году у него уже было две незаконно полученные Библии на родном языке. Это навело его на идею открыть дома подпольный центр по распространению религиозных материалов, доставленных в страну контрабандой. За двадцать лет он перевел более двадцати христианских книг. Их авторов прекрасно знали: то были Корри тен Бом, Давид Вилкерсон и Билли Грэм. Стоян наладил сеть распространения подпольного самиздата. Летом 1998 года, когда мы повстречались, детали его работы и методы издания и распространения тысяч книг по всей Восточной Европе все еще хранились в тайне.

Стоян рассказал, что служба госбезопасности его подозревала. Однажды его даже арестовали и бросили в тюрьму, но он, в отличие от отца, пробыл там не годы, а лишь несколько месяцев. Власти держали бы его и дольше, если бы смогли поймать на обладании незаконными религиозными материалами, но им не удалось.

Стоян поведал мне и о том, как чудом спасался от преследований. От этих историй у меня волосы вставали дыбом. Однажды в последний момент его предупредили о том, что полиция устроила у него дома засаду. Тогда он на ночь оставил жену в лесу с партией книг и смог вернуться домой с невинным видом и пустыми руками. В другой раз полицейский сидел на Библиях, завернутых в оберточную бумагу, и руководил подчиненными, которые несколько часов тщетно обыскивали дом Стояна. Он два дня рассказывал мне свои истории, а я уже хотел, чтобы у нас впереди был еще месяц.

* * *

Перемены, представшие передо мной по мере поездки, поражали.

В России я встретил недоверчивых, уставших людей, все еще таящих свои истории, – не только от мира, но и друг от друга.

На Украине я нашел верующих, празднующих наступление свободы, похожей на весну. Они были откровенны и радостны.

И вот теперь, в Восточной Европе, где рухнули стены, завеса открылась так широко, что граждане снова могли переходить границы государств. Здесь верующие, такие как Стоян, словно наслаждались ласковым солнцем и размышляли об ушедших временах.

Несмотря на десятилетия жесточайших тягот, истории Стояна полнились радостью и надеждой. Он был убежден: люди в те дни гонений стекались ко Христу полноводной рекой, ибо именно тогда они смогли понять, как Бог поддерживает Своих последователей и как придает им сил во времена, исполненные бед. Стоян сказал, что понял: семья для верующего – самая богатая сокровищница веры и способности противиться гонениям. И к его удивлению, свобода принесла с собой множество проблем, затуманивших фронт духовной брани.

Наш разговор близился к завершению, и я уже знал, что еще долго буду осмыслять мудрость, озарения и выводы, которые он вынес из своей сокровищницы веры.

Когда я упомянул об этом и поблагодарил Стояна за потраченное время, он скромно улыбнулся и отозвался: «Я благодарю Бога и нахожу огромную радость в том, что страдал в тюрьме в своей стране – ради того, чтобы ты, Ник, мог свободно говорить об Иисусе в Кентукки».

Эти слова пронзили мою душу. Я посмотрел ему прямо в глаза.

«О, нет! – разразился я потоком возражений. – Нет! Не надо! Вы не возложите на меня этот долг! Он так тяжел, что мне никогда его не выплатить!»

Стоян не отвел взгляда и сказал: «Сынок, это долг креста!» Он подался вперед и ткнул меня в грудь пальцем. «Не кради у меня радость! Я рад тому, что страдал в моей стране, а ты в своей мог вольно свидетельствовать о Христе».

Он возвысил голос, словно пророк, и изрек повеление, требующее напряжения всех сил и которое – я знаю – будет жить со мной всегда: «В свободе никогда не предавай того, чего не предал бы в гонении! Это наше свидетельство о власти воскресения Иисуса Христа!»

* * *

Эти слова преследовали меня и тогда, когда я прилетел обратно в Штаты. Не предал ли я, будучи свободным, того, что он и другие отказались предавать в условиях жесточайших гонений? Не предал ли?

Я все еще слышал голоса тех людей. Все еще видел их лица. Так много историй за столь краткий миг. Меньше месяца. Как такое возможно? Мое сознание было заполнено всем тем, что я нашел – всем тем, что я видел, слышал, испытал…

Я открыл сердце семье, затем коллегам и партнерам, а затем, в конце концов, студентам, составившим нашу новую семью.

Студенты собрались в нашем доме всего несколько недель спустя после моего возвращения. Я попытался кратко обрисовать, где побывал, но вскоре они захотели услышать истории. И я начал рассказывать.

Я рассказал им про Дмитрия и его «Песни сердца». Про Катю и наставление ее деда – «будь верной до смерти». Рассказал о диаконе, проявившем верность, когда запряг лошадь в сани, чтобы в метель доставить еду. О русском пасторе, объяснившем мне, что гонения «подобны солнцу, встающему на востоке». О том, как начал понимать, что «гонения – обычное дело» для миллионов верующих по всему свету.

И я во многом признавался. «Не знаю, как я прожил сорок пять лет, – сказал я им, – не понимая следствий. Вы можете решить, что я уже все понял, ведь я прожил пятнадцать лет в Африке и изучал Священное Писание. Но я знаю только одно: Иисус сказал ученикам, что им придется претерпеть ради Него. И ничто не должно нас удивлять».

«Но, тем не менее, почему-то удивляет». Последние слова я произнес медленно.

Затем я рассказал им об украинском пасторе, отчитавшем меня одним вопросом о том, когда я перестал читать Библию.

Студенты устыдились, услышав о русских юношах и девушках, которые на съезде баптистов в Москве, проведенном в 1950-х годах, воссоздали по памяти первые четыре книги Нового Завета. Когда я грустно заметил, «как русская церковь потеряла за первое десятилетие „свободы“ то, что верующим удавалось хранить в Советском Союзе, под властью коммунистов, почти все столетие», думаю, многие из студентов тут же примерили ситуацию на себя.

Уже было поздно, и пришло время заканчивать – но оказалось, никто и не собирался уходить, и я продолжил.

Я рассказал им о Тавьяне и шести сотнях песен, которые он написал в тюрьме, – песен, которые сейчас по всей его стране распевали в церквях на каждой утренней воскресной службе. Я говорил о «Песнях сердца», посвященных нашей вере, и отметил, что многие называли любимую музыку и Писание мощными источниками духовной силы в трудные времена испытаний.

Я воспроизвел записи «Песен сердца» Дмитрия и Тавьяна, и студенты плакали вместе со мной.

Я рассказал студентам историю Стояна и его семьи, и я рассказал, как страдания его отца и отважная вера матери передали веру сквозь поколения, создав его впечатляющий жизненный путь. Рассказал о последней беседе со Стояном и признался, что должен просить у Бога прощения за то, что «в свободе предал то, что Стоян и многие-многие другие никогда не предавали в гонениях».

Время шло, но студенты не уходили, и мы с женой поднялись наверх, спать, оставив студентов внизу. Те пели, молились и плакали.

На следующей неделе они вернулись, привели друзей и попросили меня снова рассказать истории, те же самые, что они уже слышали неделю назад. Очевидно, Бог дал нам нечто священное.

Нет, я не нашел ответов на все вопросы, что ставил до поездки. И я вернулся с другими, новыми вопросами. Но в России и Восточной Европе я нашел и новую надежду. Она была маленькой – но она была.

* * *

Африку я покинул после смерти Тима, терзаясь вопросом, как моя вера нашла применение – если нашла вообще, – в таких исполненных жестокости местах, как Могадишо. Мы с женой направлялись в Сомали, повинуясь наставлению Христа: «Идите и научите все народы». Мы делали это, твердо веря в то, что Библия возвещает о силе воскресения Христа. Шесть лет, и я прилетел домой, сомневаясь в этой силе и гадая: а может, зло сильнее Бога?

Если силу воскресения сегодня не найти нигде, то у меня возникала проблема. Если ее нет в мире, если она не жива, то возникали вопросы, которые требовали ответа и потрясли меня до самых глубин души: Какой был смысл в последних пятнадцати годах моей жизни? И что делать с оставшейся?

Мы создали нашу группу «Гонения» и составили перечень задач – понять, как «учить народы» в тех уголках мира, где с христианами все, как говорится, «на ножах». Такова была наша заявленная цель. Но я уже тогда знал: у меня была еще и более личная задача. Я отправился в Россию, отчаянно желая ответить на вопрос: А что, если то, чему учит Библия о силе веры, сегодня – уже неправда?

Однако по возвращении домой из России в моем сердце поселился другой вопрос. Он родился из тех замечательных, животворных бесед. Он хранил намек на надежду: А что, если сила воскресения, бывшая у последователей Христа, сила, о которой говорится в Новом Завете, так же реальна для верующих и в нашем мире?

Правда ли это – вот что меня интересовало. И в стремлении найти ответ я продолжил путь.

Свидание тайком

С первых же бесед с людьми, пережившими гонения, мы поняли: хотим узнать, как вера могла выжить в трудное время среди врагов – значит, нам просто необходимо побывать в материковом Китае. Мы легко решились, но спланировать поездку и воплотить ее в жизнь было куда сложнее.

В Китае мы не работали никогда. Мы и в той части света не бывали. А лично я там не знал ни единой души. Мы обратились в организации и агентства, в надежде связаться с кем-то, кто знает кого-то с личными знакомствами в КНР. Нам требовалась группа, которую бы уважали и которой бы доверяли китайские верующие. А не группа, так хоть один человек – тот, кто мог бы открыть нам двери.

Поиски наши были трудны, и мы часто бились в закрытые двери. Порой те, на кого мы рассчитывали, говорили, что не могут помочь – или просто не будут. Мы не могли даже донести своих целей, не говоря уж о том, чтобы распланировать обеспечение поездки и наладить связи. И Рут, и я неделями слали электронные письма, обрывали телефоны и просили о помощи.

В конце концов нам сказали о человеке по имени Дэвид Чен. Уроженец Китая, образование он получил в Северной Америке, затем стал пастором и профессором семинарии. Больше всего нас радовало то, что он лично совершил более ста поездок в Китай, где проводил для глав домашних церквей занятия по богословию и изучению Библии. Еще он очень долго исследовал феномен роста численности христиан в условиях коммунистического режима КНР.

Дэвид рассказал, что следующий визит в Китай планирует будущей осенью, что поручится за меня там и поможет чем сможет, – и если все сложится удачно, то мы с ним сможем поехать в Китай вместе.

Старый принцип «Дело не в том, что ты знаешь, а в том – кого» доказал свою истинность. Дэвид рассказал обо мне, поддержал, и это открыло мне доступ к раскинувшейся по всему Китаю широкой сети верующих. Дэвид сказал, мне можно доверять, и верующие согласились открыться, а иногда – и пустить меня к себе домой и в домашние церкви. Несколько дней – и подробный план моей семинедельной поездки по стране сложился в единую картину.

* * *

Мое первое знакомство с Китаем и китайской культурой состоялось в Гонконге. Перед вылетом из Америки Дэвид Чен, собиравшийся встретить меня на территории континентального Китая, провел мне экспресс-курс по китайскому культурному наследию и истории христианства на его родине и свел меня с несколькими верующими из Гонконга: те согласились рассказать о том, как повлияла на местные церкви смена правления за год до моего приезда. Теперь Гонконг находился под контролем КНР – после полутора веков в статусе британской колонии.

Те гонконгские верующие, с которыми я встретился, говорили, что до перехода власти было много разговоров, домыслов и тревог. События ждали давно, и многих оно пугало. Страх перед будущим был так велик, что за несколько лет до 1997 года, когда к власти пришли коммунисты, из Гонконга эмигрировало 75 % протестантских пасторов. Многие из них, получив статус беженца по политическим или религиозным мотивам, отправились или на Тайвань, или в страны Запада.

Оставшиеся в Гонконге наставники мирян и верующие говорили: к настоящему времени китайским властям удается держать обещания. Гонконгу позволили существовать под управлением весьма специфичного правительства, чей политический стиль был скорее более «западным», капиталистическим, менее авторитарным и в какой-то мере даже демократическим. По словам гонконгских верующих, самой большой их проблемой теперь оказался вопрос о том, как городским церквям справиться с внезапной утратой обученных и опытных духовных лидеров. Меня эта проблема взволновала и даже встревожила.

Никогда прежде я не чувствовал себя столь заметным, столь иным, столь чужеродным, как в закоулках Гонконга. Это обеспокоило меня так, что я даже удивился. И я задумался о том, что для меня еще припасено в те несколько недель, которые мне предстояло провести в различных частях материкового Китая – ни одна из которых и близко не была «вестернизирована» так, как Гонконг.

* * *

Неожиданный культурный шок усилил мою тревогу. Она родилась, когда Дэвид Чен впервые сказал, что добраться до континентального Китая порознь – хорошая идея. Он знал, что с каждой новой поездкой рис-кует попасть под подозрение и арест за сотрудничество с домашними церквями. Я никогда не был в Китае, и меня, уверял он, вряд ли задержат. Но если поймают его, а я буду его попутчиком, или если власти решат взять его в разработку, ибо он путешествует вместе с американцем, они выведают истинную цель его поездки, меня заловят в ту же сеть – и, возможно, вышлют из страны, закрыв доступ. «Я вас скоро догоню, – сказал Дэвид. – А до того безопасней без меня. Те, кто вас встретит в первых двух пунктах, прекрасно владеют английским. Смогут переводить, если те, с кем решите побеседовать, по-английски не говорят. В первом городе на вокзале вас встретит молодая пара. Они обо всем позаботятся. Там будете три дня, и они расскажут, как связаться с верными людьми во втором пункте».

«Но как я их узнаю?» – спросил я.

Дэвид усмехнулся: «Не беспокойтесь. Они сами вас найдут».

Но я хотел уверенности и продолжал настаивать: «А как они…»

Он засмеялся, перебив: «Не беспокойтесь, Ник. Вас узнают!»

* * *

На платформе главного вокзала Гонконга, ожидая посадки на поезд в материковый Китай, я подумал: видимо, пол-Китая были тут на празднике, а сейчас едут домой, таща сумки с товарами.

Я тут же понял, почему Дэвид смеялся, когда я спросил, как меня узнают. Возвышаясь над толпой со своим ростом в метр восемьдесят два, я поймал себя на мысли, что вижу только макушки тысяч черноволосых голов. Ни африканца, ни европейца, ни латиноамериканца. Только я и китайцы, заполнившие вокзал.

Внезапно толпа хлынула к открывшимся дверям ближайшего вагона. К счастью, я находился среди первых пассажиров, втиснутых в поезд, и мне удалось занять место в купе – забитом гораздо плотнее, нежели предполагали инженеры.

* * *

Когда мы прибыли в конечный пункт – город в южном Китае, – поезд опустел так быстро, что мне просто не у кого было спросить, где я и куда мне, и людская река просто повлекла меня через вокзал. Я мог лишь верить словам Дэвида Чена и молиться, чтобы его друзья оказались настолько же надежными. И да, несколько мгновений – и я почувствовал, как кто-то задел меня плечом и слегка похлопал по руке, когда я проходил мимо. Обернувшись, я заметил молодую китайскую пару: те посмотрели мне прямо в глаза и молча показали: следуй за нами. Мы вышли в город, они поймали такси, сунули мою сумку в багажник и указали мне на заднее сиденье.

Они назвали водителю адрес; ехали мы довольно спокойно минут сорок пять. Потом мы вышли, провожатые мои дождались, пока таксист уедет, и повели меня в лабиринт переулков. Несколько кварталов, и они замедлили шаг, внимательно осмотрели пустынные улицы, а потом спешно проскочили в незапертую дверь в маленький вестибюль какого-то жилого дома. И лишь после того, как они провели меня наверх через три лестничных пролета, в квартиру, и закрыли за собой дверь, они наконец-то расслабились настолько, что смогли спокойно говорить.

Дэниел и Лидия Вонг объяснили: вечером, когда стемнеет, они проводят меня в центр города, в одну из государственных «официальных» гостиниц, где предписано регистрироваться и останавливаться всем иностранным туристам. А пока же, как они объяснили, намного безопаснее поговорить у них. Лидия поставила на стол чайник и чашки, предложила печенье, и беседа началась.

Чета Вонг возглавляла местную домашнюю церковь, входящую в районную сеть объединенных общин. Так они познакомились с Дэвидом Ченом.

Я сказал, сколь я ему признателен, и пояснил, что он – очень ценный консультант в моем деле. А потом в общих чертах объяснил, зачем прибыл в Китай, и рассказал несколько историй из тех, что собрал в России и Восточной Европе, и немного о себе и о моем пребывании в Африке – о трудностях, с которыми столкнулся в Сомали, и о том, как эти самые трудности привели меня в Китай.

Пытаясь проявить чуткость, я сказал, что принимаю во внимание и понимаю причины их тревоги. В Сомали верующих могли просто убить за подозрение в связи с иностранцами. И я заверил: я последую любым мерам предосторожности и не хочу подвергать их лишней опасности.

В свою очередь они объяснили, чем было вызвано сохранение в тайне нашей утренней поездки: в последние месяцы власти ужесточили надзор, и некоторые из прихожан их домашней церкви сообщали, что за ними следят.

«Думаете, и за нами следили?» – спросил я.

«Нет, не думаем, – ответила Лидия. – Но уверены будем лишь через несколько дней».

«Это как?»

«Если сегодня кто и следил, они продолжат, пока вы в городе. Выяснят, что вы можете и что происходит, – пояснил Дэниел. – Будут спокойно собирать улики, пока вы не уедете. А если что случится, вернутся и арестуют нас».

Я встревожился. Лидия увидела это, улыбнулась и попыталась меня успокоить: «Не переживайте. Мы с Дэниелом были очень осторожны. И мы никого не заметили. Мы уверены, за нами никто не следил».

«И даже если бы следили и нашли, – добавил Дэниел, – вряд ли это бы стало делом жизни и смерти, как с вашими друзьями в Сомали. Так что не волнуйтесь. Здесь даже наших странствующих проповедников, которых обвиняют в создании незаконных домашних церквей, сажают года на три, не больше».

Я был поражен тем, как обыденно он произнес эти слова. И я был не просто встревожен – я боялся. Не только за себя, но и при мысли, что мой приезд повлечет их арест.

«Что же вы просто не сказали, чтобы я не приезжал, раз это так опасно?» – спросил я.

«Мы захотели принять этот риск», – заверил Дэниел.

«Знал бы, не уверен, что принял», – сказал я.

Казалось, ответ их удивил. Я рассказал об уроках в Сомали и о том, как важно быть уверенным, что любые гонения последовали ради Христа.

«Я вот о чем, – продолжил я. – Если власти напали на вас за богослужения или свидетельство об Иисусе, Бог может воздать вам честь и сделает это. Когда близкие вам люди – ваша семья, ваши друзья, ваши соседи и даже власти, знакомые с вашим делом – увидят и поймут, что вы сделали и как это произошло из вашей верности Иисусу, Бог обратит это к Своей славе – и может, другие тоже задумаются о Боге.

Но если вас арестуют за связь со мной или любым другим иностранцем просто потому, что кто-то увидел, как вы встречаете меня на вокзале, или идете со мной по улице, или приглашаете меня в свой дом, не уверен, что Бог благословит это.

Ваши знакомые могут не понять, что вас преследовали ради Иисуса. Если вас арестуют за богослужение, причина ясна. Но может быть много мотивов для связи с иностранцем. Например, людям могут сказать, что вы хотели денег. Или люди могут подумать, что вы хотели эмигрировать. Они могут даже подумать, что вас вовлекли в какую-то политическую деятельность.

И как тогда Господу направить людей к Иисусу? Библия убеждает нас, что Бог может все что угодно обернуть к добру, но не думаю, что Он хочет награждать нас, когда мы сами затрудняем Ему это. Чему я на-учился в Сомали, так это желать того, чтобы ни мои слова, ни мои дела, ни моя работа не принесли никому страданий. Гонения из-за меня – это не гонения ради Иисуса. Навлекать страдания из-за меня, особенно если они стали следствием моих бездумных, невежественных или явно глупых решений или действий – это печально и никому не нужно. И это неправильно. Возможно, здесь даже кроется грех».

Казалось, им очень интересно, но еще они тревожились.

Сначала заговорила Лидия: «Я понимаю и ценю все ваши слова. В них есть смысл. Но Дэниел вам не сказал, почему мы пожелали принять этот риск. Мы никогда не скажем гостю: не приезжай. Мы просто не можем! И не сделаем этого!»

Я не был уверен, что правильно понял.

«Почему нет?»

«Потому что не оказать радушия гостю – это против всего, во что мы верим. Это против всего того, что мы есть!» Она продолжила объяснять, что гостеприимство – очень высокая ценность, одна из самых высоких в китайской культуре. Сказать кому-то «не приходи» – немыслимо. Любой китаец сочтет такое поведение и постыдным, и неправильным. Лидия пояснила: «Отказать в просьбе приезжему или гостю – неприемлемо!»

Внезапно я понял суть. Меня учили осознавать различные ценности в культурах и сообществах. Китайцы явно крайне ценили гостеприимство (равно как и арабы, да и вообще мусульмане). Неуважение к нему – глубочайшее оскорбление.

И меня осенило: это не уникально. Я вдруг понял, что думаю об уроках детства, о впечатлениях, вынесенных из жизни в Сомали, об историях, которыми со мной делились в России и Восточной Европе. Вот бы собрать их всех вместе в одно время! А можно ли перенести эти уроки и озарения из одной культуры в другую? Подозреваю, да.

Лидия говорила о важности гостеприимства, а я вспомнил об одном случае в Сомали – уроке насчет разных ценностей.

В Африке, южнее Сахары, отношения между людьми ценятся так высоко, что для многих племен они зачастую превыше искренности, которую многие выходцы из западных стран обычно ставят более высоко. Это может вызвать недопонимания, конфликты и даже трагедии. Африканец, не желая оскорбить, может солгать, затушевать правду, умолчать о важном. Может вообще ничего не сказать, если решит, что его слов кто-то не хочет слышать.

Когда так происходит, американец склонен видеть в африканце лжеца, недостойного доверия, или вообще человека, не имеющего понятий о нравственности. Однако африканец, возможно, сочтет, что придерживался важнейшей ценности своей культуры, явил достойный пример и заслуживает доверия. Для него осознанно произнести нечто такое, что может разрушить или испортить отношения, – намного хуже.

Я столкнулся с этим вскоре после того, как мы начали работать в Сомали. Мне требовался совет насчет безопасности, и попросил я его у недавно принятого на работу Омара Азиза. Я спросил, благоразумно ли мне пойти в определенный район города на встречу? Или там небезопасно и лучше отказаться от планов?

Омар сказал, что со мной все будет замечательно.

Я отправился, и уже приближался к назначенному месту, как вдруг начался обстрел. Палили и справа, и слева. Со всех ног я бросился обратно, и когда я добрался в наш укромный уголок и рассказал, что со мной произошло, другие сотрудники-сомалийцы сказали, что мне ни в коем случае не стоило ходить в ту часть города одному. «Все знают, это один из самых опасных районов Могадишо!»

Я был вне себя. Увидев Омара, я обвинил его, едва ли не сказав, что он послал меня на верную смерть. Я требовал ответить, почему он солгал и подверг меня такому риску.

На мои обвинения он полыхнул гневом – и тем поставил меня в тупик. Он верил, что полностью себя оправдал, когда сказал: «Я не так хорошо вас знаю, чтобы быть перед вами в долгу говорить правду!»

Для него искренность зарабатывалась отношениями и из них же проистекала. В моем воспитании искренность служила необходимой основой для построения любых отношений. Мы оба видели связь этих явлений, но представляли ее совершенно по-разному.

Как только мы поняли и приняли это различие в ценностях наших культур, мы начали осознавать, что оба желаем одного и того же. Омар хотел, чтобы отношения были тесными и достаточно близкими, чтобы выдержать самую суровую правду. Для меня искренность была почвой, на которой возрастают отношения.

Как только мы воздали должное ценностям друг друга, между нами возникла такая крепкая дружба, какой у меня не было никогда. Я знал, что могу доверить ему свою жизнь – и часто ее доверял. Он знал, что я забочусь о нем до глубины души, и я не раз доказал это. Мы увидели, что отношения и искренность важны одновременно и им незачем противостоять друг другу, мы получили то, чего хотели, и от этого только обогатились.

Этим воспоминанием я поделился с Лидией и Дэниелом. Я рассказал им, что верю в то, что при искреннем стремлении к честному общению, при малой толике понимания разницы в культурах и при чуткости к нашим ценностям можно разрешить любые конфликты.

И я продолжил: «Позвольте предложить, как вам сохранить приверженность гостеприимству и воздать ему должное – но не подвергать риску ни себя, ни других в движении домашних церквей. Когда к вам обратится иностранец…»

«Стойте! – прервала меня Лидия. – Нашим друзьям нужно это услышать! Мы позвоним им, пригласим сюда. Скажете всем!»

Они стали обзванивать друзей и говорили: «У нас в гостях человек с Запада, приехал сегодня вечером. Рассказывает столько интересного! Вам нужно это слышать!»

Вскоре в их крохотной квартирке собрались пятнадцать прихожан домашней церкви. Дэниел кратко представил меня друзьям, рассказал, кто я и зачем приехал в Китай – узнать, как их вера не только выжила, но и вспыхнула, преумножилась и распространилась повсюду, несмотря на десятилетия коммунистического правления и безжалостного подавления со стороны как национальных, так и местных властей.

Так быстро, как это только было возможно, я постарался подвести группу к тому, о чем мы говорили, когда прервали беседу. Я сказал, что боюсь подвергнуть опасности их самих и все их движение. Признал, что делаю это одним своим присутствием. Упомянул о том, что счел позволение приехать сюда неразумным со стороны Дэниела и Лидии, а они объяснили мне, почему никогда не откажут гостю. Провел различие между гонениями ради Иисуса – и гонениями, претерпеваемыми из-за меня.

А предложил я вот что. В следующий раз, когда иностранец спросит, можно ли посетить их или их домашнюю церковь, а положение будет сложным, опасным или время не будет удобным, они могут поступить просто и честно: сказать, что примут его с удовольствием и будут с нетерпением ждать встречи, но не сейчас, ибо время не самое подходящее, а лучше спросить о визите попозже, когда сложатся более благоприятные условия. Когда же такие времена наступят, они вольны сделать все возможное для того, чтобы его приезд был полезен и плодотворен, а до того могут молиться, чтобы Бог направил каждого, кто вовлечен в уяснение этих времен и разработку плана визита.

Такой подход уважал бы ценности китайской и христианской культур и позволял поддерживать дух гостеприимства. Принимающая сторона могла представить план и ничем не оскорбить любого здравомыслящего гостя, не подвергая риску себя и не создавая проблем для общины. Не нужно говорить «нет». Можно просто сказать: «Не сегодня».

* * *

Три дня я словно летал, понимая, чему могут на-учить меня прихожане этой домашней церкви. Я слушал прекрасные истории о том, как они обратились ко Христу, и о том, как Бог явил Себя в их дви-жении.

Но превыше всего я оценил их рассказ о жизни верующих в коммунистическом Китае. Несколько человек уверяли меня, что коммунистов не волнует, во что люди верят. Власти долго и жестоко давили религию не из-за веры, а ради контроля.

Разумеется, я знал о китайской политике «одна семья – один ребенок». Мои новые друзья объяснили: применение закона через практику принудительных абортов – лишь один из бесчисленных способов, каким правительство намеревалось контролировать любую сторону личной жизни. Власти предписывали, где людям жить и смогут ли они переехать в другую часть страны. Власти определяли, где детям идти в школу. Руководство школ решало, может ли ученик учиться дальше – и где именно он будет это делать. Власти установили путь каждого человека – где ему работать и даже какую зарплату ему получать.

До свадьбы молодые люди должны были получить разрешение у куратора. Использовать разрешение можно было лишь после одобрения свадьбы со стороны правительства. Если пара хотела создать семью, на нее тоже требовалось разрешение от руководства по месту работы и от местных властей.

О беременности требовали сообщать; кроме того, предполагалось, что она одобрена заранее. Неожиданные беременности, даже первую, иногда приходилось прерывать. Как только женщина рождала положенного ребенка, любая последующая беременность влекла принудительный аборт по распоряжению властей. На предприятиях регулярно обследовали всех женщин детородного возраста, чтобы выявить беременность, не получившую одобрения, еще на ранних стадиях.

Если женщина обращалась за разрешением на переезд из одной провинции Китая в другую и за оформлением необходимых бумаг, ей сперва предстояло заплатить за обследование на предмет беременности и представить доказательство того, что она не едет бог весть куда, чтобы тайком родить не одобренного ребенка. Стоимость теста на беременность по личной инициативе могла превышать заработок за месяц.

Если беременной удавалось избежать внимания надзорной инстанции или если семья отказывалась следовать «политике одного ребенка», им приходилось платить жуткую цену. Власти выдавали лишь одно свидетельство о рождении ребенка на семью, и никакой иной ребенок такого свидетельства получить не мог. Ребенка, рожденного не по разрешению, для властей не существовало. Он не мог ходить в школу. И работу он тоже не мог найти.

И власть, желающая поставить под тотальный контроль своих граждан, не могла признать всемогущего Бога! Любая религия, призывающая к послушанию и верности Кому-то (видимому или невидимому), бывшему над властями земными и вне их, подрывала их опору. Это была угроза, ее нельзя было допустить, – вот ее и не допускали.

И я понял, как опасно было в Китае просто сказать: «Иисус есть Господь». Вера била в самое сердце власти.

* * *

Из других бесед я начал усваивать еще один назидательный урок.

Власти бросили в тюрьму пастора домашней церкви, отца семи детей, и заключили его жену под домашний арест. Ей дозволили покидать дом только для того, чтобы выйти в магазин или на местный рынок. Но для нее это большого значения не имело: денег на еду все равно не было. Чтобы раздобыть пищу, ей пришлось полагаться на верных прихожан.

Когда она выходила на деревенский рынок, на ней поверх одежды был мешковатый холщовый халат с большими карманами. Она медленно шла сквозь толпу, будто прохаживалась между прилавками, и ее то слегка толкали, то дергали за одежду и так до тех пор, пока она не уходила. И к тому времени как она добиралась домой, ее карманы были полны помидоров, луковиц и всякой другой еды. Иногда там были деньги. И когда она приходила домой, еды хватало точно на восьмерых.

Временами, когда ее семеро детей голодали, мать порой с удивлением находила на пороге своего дома цыпленка. Как-то раз ее старшему сыну предложили работу в близлежащем городе – и так случилось, что у парадного входа в дом стоял прислоненный велосипед. Он словно с неба свалился, а юноша теперь мог ездить на работу и обратно.

У сети домашних церквей не было ни зданий, где могли бы собираться верующие, ни скамей, где те могли бы сидеть на воскресных утренних службах. Но прихожане совершенно точно знали, что значит любить и заботиться о своих.

Они знали, что значит быть церковью друг для друга.

Их пример мог вдохновить других верующих и бросить им вызов. Так и случилось – и намного раньше, чем я смел того ожидать.

Только сменная пара белья

Из южного Китая я перелетел в крупный город другой провинции. В аэропорту меня встретили двое друзей Дэвида. Как только я проскользнул на заднее сиденье их автомобиля и спрятался от посторонних глаз, один достал сотовый, позвонил и коротко сказал: «Гость прибыл. Везем. Место четыре, время семь».

Он завершил звонок и пояснил, что в целях безопасности их движение разработало систему числовых кодов, которой они пользуются, когда нужно обсудить по телефону вопросы перевозок и передвижений. Они не называли ни имен, ни адресов, разве что при абсолютной необходимости. Даже если власти прослушивали в тот день его телефон, они не могли разгадать наши планы. Друг моих провожатых работал с теми же кодами и точно знал, куда и когда мы приедем.

Ближе к вечеру, как только мы влились в плотный поток машин, заполнивший главную транспортную артерию города, водитель замедлил движение и совершенно перестал торопиться. До поздней ночи мы словно бесцельно петляли по городу и округе, и мне хватило времени познакомиться с попутчиками. Наконец мы остановились в центре города, у комплекса административных зданий: вдаль тянулись целые акры коробок, маячивших на фоне звездного неба.

Я держался рядом с проводниками, пока те поспешно шли сквозь ночь к задворкам многоквартирного дома. Они впустили меня через заднюю дверь и направили вверх, по темной лестнице, а потом тихо постучались в дверь одной из квартир.

Та отворилась, и меня радушно пригласили в компанию семи пасторов и странствующих проповедников. Четверых, как я вскоре узнал, только-только выпустили из тюрьмы, где они отбывали срок за веру. Чтобы переговорить со мной, они на несколько дней задержались в городе, но после нашей встречи им предстояло отправиться домой, к семьям. Один из них изъяснялся на сносном английском и переводил. Наши встречи длились несколько дней.

* * *

В эту часть города иностранцам входить не позволяли, и я сидел в четырех стенах. Китайцы свободно входили, выходили и гуляли на свежем воздухе. Еду готовили на газовой плите с одной конфоркой; за продуктами ходили в ближайший магазин.

Четверка недавних пленников явно наслаждалась свободой, а истории их были примечательны.

Особенно меня заинтересовал пастор Чанг. Ему было восемьдесят три, и он уже три дня как был на свободе. Всю свою взрослую жизнь он проповедовал Евангелие и наставлял в нем, но за эту привилегию платил высокую цену. Он помнил еще первые дни коммунизма, когда новое правительство Председателя Мао попыталось очистить страну от христиан и западного влияния в целом.

Миссионеров выдворили из Китая в одночасье. Здания церквей заколотили или превратили в бордели и кабаки. Арестовали тысячи верующих и основателей церквей – таких как пастор Чанг. Их отправляли в трудовые лагеря или на программы перевоспитания.

Пастора Чанга сажали в тюрьму трижды. Первый раз он попал туда, когда стал верующим. Второй раз – за приведение других людей к вере в Иисуса и за основание церкви. В третий раз – за то, что возглавил движение домашних церквей.

В Китае это было в порядке вещей. Если честно, арест для верующих был делом обыденным: в тюрьме их тоже окружали христиане, и они сходились в маленькие группы, стремясь общаться и учиться. Они поддерживали друг друга, разделяли веру, обращали в нее других заключенных, создавали малые церкви в разных частях тюрьмы… Удивительно, но церкви насаждались внутри китайских тюрем!

В тюрьмах к вере приходило бесчисленное множество людей, и когда их освобождали, те возвращались в родные общины, рассеянные по всем районам и провинциям Китая, а там либо присоединялись к местной домашней церкви, либо помогали образовать еще одну. Домашние церкви распространялись по Китаю, как степной пожар.

Дэвид Чен уже дал мне великолепный обзор истории и влияния христианства в Китае. А я провел дополнительное исследование. Мне казалось, я достаточно хорошо понял главные исторические тенденции и познал вехи развития христианской веры в Китае. А возможность выслушать историю деятельного участника самого стремительного распространения христианства за всю историю – это была поистине прекрасная привилегия.

Пастор Чанг не только выжил во времена жестких гонений, сводящих на нет плоды Евангелия. Он видел, как за годы его служения число верующих китайцев увеличилось во много раз. В какой-то момент, когда пасторов стало слишком много, чтобы всех их пересажать, компартия сменила стратегию и создала официально разрешенную Церковь Трех Автономий – регулировать распространение того, что власти называли «иноземной религией».

Это стратегия оказалась слишком слабой и слишком запоздалой. К началу 1960-х годов незаконное движение домашних церквей распространилось так широко и так быстро, что официальной церкви не досталось «сосудов Духа Святого». Даже новые аресты и тюремные сроки для влиятельных глав движения, таких как пастор Чанг, не могли погасить разгорающееся пламя веры.

После Второй мировой войны, когда христианство в Китае объявили вне закона, численность китайских верующих оценивалась в сотни тысяч человек. (Таков был итог почти что векового труда западных миссионеров, которым не позволяли въезжать в страну до второй половины XIX века.) Ко времени культурной революции Мао Цзэдуна, после более чем двадцати пяти лет коммунистических гонений, в КНР проживали миллионы верующих, втайне совершавших богослужения по всей стране. (К 1993 году в Китае насчитывалось десять миллионов христиан.)

В 1998 году, когда я приехал сюда впервые, после пятидесяти лет противостояния властей и христианства, никто не знал доподлинно, сколько верующих китайцев в стране. Многие эксперты полагали, что их более ста миллионов и с каждым днем все больше.

Прежде чем я покинул Китай, мне устроили встречу с главами четырех групп объединенных домашних церквей. Каждая, как считалось, объединяла более десяти миллионов человек. Те семеро, с которыми я встретился в квартире, принадлежали к одной из групп и были ее пасторами или странствующими проповедниками.

Казалось, пастор Чанг пережил все эти вехи. Как апостол Павел, он научился быть «довольным тем, что есть, и в обилии, и в недостатке». И в тюрьме, и вне ее он проповедовал евангельскую весть и обращал каждого, кто хотел стать христианином. Пастор Чанг был похож на апостола Павла и в другом: он посвятил жизнь воспитанию и обучению молодых верующих, как апостол Павел воспитал юного Тимофея.

И действительно, шестерых в той квартире, которым было где-то от двадцати до сорока, он привел ко Христу и годами их наставлял. Ясно, он ликовал, когда говорил о своем духовном странствии, и радовался тому, что его жизнь переплелась с их жизнью. Два дня я слушал, как пастор Чанг тихо вспоминает истории о верности Бога Своему завету и о защите и заботе, которые Бог проявил в жизни пастора за долгие годы духовного паломничества.

Но даже больше, чем подробности его замечательной жизни, меня поразила его манера поведения, когда он слушал, как я говорю с его духовными детьми. Когда те делились со мной свидетельствами о вере, старик сидел на корточках в углу с закрытыми глазами и слушал. Время от времени я замечал, что он тихо напевает хвалебную песнь. И даже тогда он внимательно слушал других. Снова и снова он довольно улыбался и гордо кивал, когда к тому располагали рассказы его молодых друзей.

Я словно видел, как ветхозаветный Илия передает мантию молодому Елисею. Этот старец, лишь несколько дней назад покинувший тюрьму, не имевший и гроша за душой, не обладал ничем, кроме одежды, что была на нем, да сменной пары белья. У него не было дома, его не ждала семья. Остаток дней он собирался прожить как новозаветный апостол, странствуя по стране, от одной домашней церкви за другой, и ободрять верующих, предав себя в заботливые руки Господа и Тела Христова, воплощенного в местных домашних церквях. Он собирался делать это, если не арестуют. Или пока не арестуют.

По любым меркам пастор Чанг прожил тяжелую жизнь. И у него не было осязаемого итога трудов, но он казался благостнее, спокойнее, радостнее всех, кого я встречал.

Те двое, что встретили меня в аэропорту и договорились о беседах, наведывались в квартиру каждый день. Каждый раз я благодарил их за возможность. Я пытался передать все восхищение, которое чувствовал, выслушивая их истории и извлекая из них уроки.

Четыре дня я говорил с пастором Чангом и тремя его духовными сыновьями. Для меня это было сродни восхождению на гору. Впрочем, мои китайские друзья понимали, что заточение меня утомляет. Этого я отрицать не мог – четыре почти бессонных ночи, и я чувствовал, будто дошел до точки.

Меня успокоили двое друзей Дэвида Чена: «Мы хотим, чтобы вы поговорили с тремя из наших. Они только что из тюрьмы. Но не здесь. Поселим вас в одной из гостиниц для туристов, в центре города. Там и поговорите». За смену обстановки и за возможность нормально поспать я был им очень благодарен.

* * *

При заселении в гостиницу я заметил бдительного сотрудника за стойкой регистрации туристов. Казалось, единственная его обязанность – обращать внимание на всех, кто переступает порог, и особенный интерес он проявлял к китайцам, вступавшим в беседу с иностранными постояльцами.

Я спросил друзей, будет ли безопасным для трех бывших заключенных – их освободили условно, под честное слово, – прийти в мою комнату. Те заверили: в городе ни одна душа не знает этих людей и не сможет их опознать, а сами они вскоре отправятся домой, в провинции, и не вызовут никакой тревоги у местных властей. Их ответ был решительным и ясным: мы будем «в достаточной безопасности» ближайшие пару дней. Я был рад: новое место мне подходило намного больше, чем прежнее.

Трех проповедников, которым было слегка за тридцать, многое сближало, и они решили беседовать вместе. Оказалось, превыше всего они благодарили за то, что всю троицу арестовали одновременно, всем дали одинаковые сроки и всех направили в одну тюрьму. Они уверяли, что совместное пребывание в тюрьме обернулось чудесным благословением Божьим. Выпустили их тоже в одно время, менее чем за неделю до нашей встречи.

Когда я задавал вопрос одному, двое других уточняли ответ. Иногда кто-то завершал ответ, начатый другим. И они вполне свободно передразнивали друг друга, дополняли воспоминания и смеялись.

Их истории напомнили мне о Сомали и снова подтвердили то, что я вынес из некоторых бесед в России и странах Восточной Европы, прежде скрытых за «железным занавесом»: в гонениях сильней страдает раненая душа, и шрамы на ней глубже, чем на истерзанном теле.

Бывшие пленники свидетельствовали: их истязали и физически, и морально. Они сумели не сломаться, во многом благодаря силе их дружеских уз. До ареста они подвизались в насаждении церквей, и их ждали годы тюрьмы и жестокости. За решеткой они привели сотни узников ко Христу. И сейчас, меньше чем через неделю после выхода на свободу, они сидели в моем гостиничном номере и разыгрывали для меня сцены пыток, выпавших на их долю. Их ужимки были непринужденными и даже веселыми. Они сказали, чувство юмора помогает пережить насилие. Но было ясно: за их улыбками где-то глубоко скрывается боль.

Самый их памятный скетч был таким: они попросили меня представить, что посреди комнаты – уборная в азиатском стиле. (Учитывая мой недавний опыт, это было несложно). Затем двое грубо схватили третьего за локти и запястья, вывернули ему за спину руки, потянули их вверх и заставили жертву склониться, опуская лицо к «туалету». Руки они выкручивали так, будто настраивали «рогатую» антенну на старом телевизоре.

«Посмотрим, какой сигнал ты сегодня примешь!» – издевались они. Выворачивая «узнику» руки, они показывали, как действовали охранники, и все ниже и ниже склоняли его к «очку». Если там было дерьмо, охранники язвили: «Сегодня твой день! Прием хороший, телик цветной!»

Если была одна моча, надзиратели смеялись: «Плохо! Очень плохо! Черно-белая картинка!» Они настраивали «антенну», пока «заключенный» не падал на колени, и макали его голову в унитаз, не прекращая злобствовать.

Сцена была ужасна. Я едва мог представить себе, что с ними там творили. Но сейчас они над этим смеялись, – особенно если учесть, что из тюрьмы они вышли на днях, – и это успокаивало. Странно, что посреди всего этого ужаса мы юморили, но юмор – ясный показатель здоровой психики.

А один из самых явных тревожных сигналов чрезмерного психического напряжения – утрата чувства юмора, и мы видели это у наших сотрудников в Сомали. Когда «наши» сомалийцы переставали воспринимать юмор и шутить, было ясно: им нужно развеяться, а может, и подлечиться – и приходило время отдыха и восстановления сил.

И мне пришла мысль: а ведь этим китайцам, несмотря на ужасные многолетние страдания, не давали и минуты отдыха. Над ними издевались постоянно. Три долгих года их притесняли и давили. С ними обходились как с отбросами, не давая даже продохнуть. Но когда у них появилась возможность рассказать об этом испытании, они смогли сделать это с исцеляющим юмором. Гонения, призванные сломить их дух, не достигли цели и не заглушили их голос и веру. Сейчас в них, только что вышедших на свободу, дух был силен, а вера – жива.

После нескольких лет жестокого гнета трое друзей пили воздух свободы и по-прежнему могли радоваться. Их радость заражала. Их свидетельства были сотканы из юмора и надежды. И жизнью своей они доказывали, что силу обретают лишь в общности, братстве и вере.

Власть тюрьмы

Я покинул эту провинцию и полетел дальше, в другой большой город, административную столицу округа. Было ясно: куда бы я ни отправился, я доверял китайским связным (и Господу) заботу о любых мерах предосторожности. С этой культурой я был совершенно незнаком и решил, что лучший и, вероятно, единственный способ избежать нечаянных и опасных промахов – это доверие к тем, кто мне помогал. А больше всего я боялся невольно навлечь неприятности на местных верующих. Я не мог вынести и мысли о преследованиях, которые могли бы последовать из-за моих ошибок. И, тем не менее, иногда доверие к другим стоило мне немалых усилий.

В свете всего того, что уже произошло со мной в Китае, я был удивлен, когда в следующем городе связной позвонил в мой гостиничный номер и дал указания, как встретиться с ним и его друзьями в ресторане, в нескольких кварталах от моего отеля. В Китае я еще ни разу не встречался с другими на людях. Если честно, я прятался с первого дня приезда в страну.

После недолгой прогулки я добрался до места, назвал свое имя человеку, встретившему меня в ресторане, и меня тут же проводили вверх по лестнице, затем вниз, в небольшой холл, а оттуда к двойным дверям – очевидно, в кабинет для посетителей, не желавших оставаться на виду. Там уже было человек десять, а может, и больше. Они еще не сели за стол и болтали, разбившись на две-три группки.

Когда я зашел, меня приветствовал мужчина, в котором я признал организатора приема. Он объяснил, что запланировал этот вечер как знакомство с маленькой группой странствующих проповедников и основателей церквей, входящих в общину другого округа. Он попросил немного рассказать о том, кто я и зачем прибыл в Китай, и пояснил: у меня будет время задать вопросы всей группе и сегодня же договориться о личных беседах с любым, у кого будет такая возможность. Но я должен был отправиться в Пекин через сорок восемь часов, и времени у нас было мало.

Мне показалось, его план прекрасен. Прежде чем мы сели за стол, он провел меня по комнате и представил каждому. Одному из молодых людей – вероятно, ему было лет двадцать пять, – уже не терпелось договориться о времени нашей беседы. Мы условились, что встретимся сегодня, но ближе к ночи.

Как только мы с организатором отдалились от юного пастора и тот не мог нас слышать, сопровождающий склонился ко мне и прошептал: «Когда-нибудь Бог сделает этого человека великим служителем, но не верьте тому, что он говорит сейчас. Он еще не побывал в тюрьме!»

В Китае я не раз сталкивался с таким. Личное доверие и уважение к духовной зрелости напрямую зависели от страданий за веру. Если кто-либо еще не познал гонений и не прошел через горнило собственных мук, такому в доверии отказывали, пока он не испытает всего. Возможно, самым примечательным здесь было допущение, что мучения и преследования неизбежно наступят!

Человек, пригласивший нас в ресторан, сказал несколько приветственных слов, поблагодарил каждого за участие в вечерней встрече и кратко описал ее повестку. Они двадцать минут обсуждали, стоит ли группе помолиться перед трапезой. Один упорно настаивал на том, что стоит. Мы склонили головы и закрыли глаза, пока он стоял, обратив лицо к небесам и возвысив голос, – будто думал, что Бог немного туговат на ухо, – и возглашал молитву.

После нескольких фраз я услышал шум в стороне, мельком взглянул туда и увидел, как наш официант исчез в холле и, судя по звуку шагов, понесся чуть ли не сломя голову, а вскоре я услышал, что кто-то шел к нашему кабинету – спокойно и уверенно, но быстро.

Молитва продолжалась. Возносивший ее молился со страстью, но также было ясно, что до конца еще далеко. Внезапно шаги стихли. Я взглянул снова и увидел мужчину, явно из руководства, – вероятнее всего, то был владелец ресторана. Он стоял в дверях, наблюдал и прислушивался. Он был очень удивлен и встревожен. Но прежде чем мы приблизились к завершению молитвы, он закрыл двери в холл, оставив охранника. Двери оставались закрытыми весь вечер, за исключением тех моментов, когда входили и выходили официанты.

Следующие полчаса все яростно спорили, стоит ли верующим всегда молиться перед трапезой, будь то в частной обстановке или на людях. И тут я понял, что мне страшно: это движение стояло на грани раскола по вопросу освящения еды. В конце концов сотрапезники обратились ко мне и спросили: «Что думаете?»

Я спросил, могут ли власти устроить травлю из-за молитвы в ресторане, где есть иная публика, и станет ли подобная травля гонениями ради Иисуса (из-за того, кем является Иисус) или ее учинят просто потому, что кто-то нарушил покой в общественном месте. Мои сотрапезники долго спорили на китайском, но наконец, как мне показалось, примирились: дискуссия становилась все менее и менее горячей – видимо, все же пришли к согласию.

К сожалению, мне так и не сказали, к какому выводу они пришли!

После ужина настал мой черед сказать несколько слов, вот я и сказал – и о себе, и о своих духовных странствиях.

Как всегда, стремясь задать ориентиры и заложить основу для бесед, я подвел итог своей жизни в Сомали, кратко рассказал о недовольстве, которое пытался преодолеть, и о вопросах, над которыми бился. Я объяснил, почему мой «сомалийский» опыт привел меня в дальнейшие страны и почему я захотел встретиться с присутствующими здесь людьми. Я искал мудрости, способной поддержать верующих из самых разных стран во времена гонений, и, желая показать, чему учился в паломничестве, поделился небольшой выборкой историй.

Затем я дал каждому пару минут – выразить главное в их истории, – и предложил им спрашивать обо всем, о чем хотят.

У нас состоялась очень живая и полезная беседа, а некоторые темы были особенно интересны.

Из их рассказов мне показалось, что почти все здесь отсидели за веру как минимум года три. Я видел то же самое в первых двух китайских городах. Поразительно, но никто из них не казался как-то по-особенному удрученным. А верующие, которые еще не побывали за решеткой, не испытывали страха перед тюрьмой.

Нет, они не искали гонений, но спокойно принимали опасность и риск. Их спокойствие было не столько из разряда «если доведется», сколько из разряда «когда доведется». И так мыслили многие. Мне вспомнился старый русский пастор: здесь тоже все выглядело так, будто «гонения похожи на солнце, встающее на востоке».

Каждый верующий китаец, которого я встретил, либо сам сидел за веру, либо знал кого-то, кто сидел. Эти люди знали о духовных братьях и сестрах, которым гонения даровали зрелую веру и духовные корни и позволили осознать более высокую цену братства с другими верующими. И их связь с Господом тоже стала теснее. Один из глав домашней церкви даже спросил меня: «Знаете, что для нас тюрьма? Это как получить богословское образование. В Китае тюрьма – как у вас семинария».

Какое же у меня было в тот момент озарение! И оно объяснило многое в мудрости пастора Чанга. Он закончил с отличием три такие «семинарии»!

И я уже не мог не думать о своем обучении – и о том, как оно соотносится с тем, что я слышу.

* * *

В тот вечер мы говорили и о другом. Я задал один вопрос – крайне действенный триггер для споров: «Если бы я спросил у неверующих, что живут вблизи от ваших домашних церквей, о том, кто вы, что бы они ответили?»

Все заговорили наперебой, но я запомнил такой ответ: «Те, кто воскрешает мертвых!»

Я невольно выпалил: «Что?»

Несколько человек, особенно старики, улыбнулись и закивали.

Я был поражен.

И будто подтверждая, они начали вспоминать истории из жизни их церквей. Истории об исцелениях, о чудесных ответах на молитвы, о сверхъестественных событиях, – те истории, какие можно объяснить лишь действием Бога. Для них все эти чудеса были вехами на пути веры. И эти истории влекли неверующих к Царствию Христа.

А мне они напомнили о том, кем на самом деле является Бог, и помогли мне связать воедино еще кое-какие факты. Здесь, в Китае, я обрел еще одно доказательство догадки, возникшей у меня в странах бывшего Советского Союза. И сейчас она прямо на глазах становилась уверенностью.

Мне казалось, Бог сегодня являет Свою силу в таких местах, как Россия и Китай, и использует здесь те же самые чудесные и сверхъестественные средства, что и в новозаветной Церкви I века.

Этому меня научили гонимые верующие. И я осознал, что мне еще учиться и учиться. Тогда я и представить не мог, как далеко должен буду пройти.

По китайским дорогам

В следующем городе я заметил, что за мной следят. Ну, я думал, что следят. Я не был уверен. Следивший лишь пару раз, мельком, он взглянул в мою сторону и, казалось, смотрел, как я иду вдоль ряда машин. Но больше он не проявлял ни знаков приветствия, ни того, что я ему знаком. Из тех, кто стоял рядом с ним, никто ко мне даже не обернулся. Может, они ждали кого-то еще?

Да и с чего я взял, будто он подавал мне знаки?

Здесь, в аэропорту, я не чувствовал опасности. Но внезапно меня накрыла волна тревоги. А смогу ли я найти связного?

Я только что прилетел в крупный китайский город, названия которого не мог ни выговорить, ни произнести по буквам. Вероятно, сегодня я даже не найду этот город на карте. Я не знал там ни одного человека. Я даже не знал, кого послали меня встретить. Затем мне пришло в голову, что ни одна душа в целом мире не в курсе, где я в этот момент нахожусь. Я сам не был уверен, что знаю.

Хуже того, я не знал, как выйти на связь с женой или кем-нибудь еще в Штатах. Думал, меня примут в местной домашней церкви. И где ее найти, эту местную домашнюю церковь? С другой стороны, я понимал, что в стране с населением в 1,3 миллиарда человек вероятность долгого одиночества крайне мала.

Я набрался смелости и подошел к группе у микроавтобуса. Не то чтобы я был насторожен, но я точно испытывал любопытство, и меня наполняло предчувствие.

Мужчина, которого я заметил первым, наконец повернулся ко мне. «Доктор Рипкен?» – тихо спросил он. Другие обошли микроавтобус, открыли двери и начали загружаться. Я подумал: «Точно! Вот тот самый связной, которого прислал Дэвид. Кто же еще может знать мое имя?» Я решил больше не любопытствовать – в тот миг точка невозврата была пройдена.

Я кивнул и протянул ему руку. Мужчина кивнул в ответ и вежливо улыбнулся. Мы наскоро пожали друг другу руки, и он, успев представиться, быстро оглядел парковку, а затем протянул руку за моей сумкой. «Сядете в машину, передам, – сказал он мне, жестом пригласив во все еще открытый микроавтобус. – Зад-нее сиденье ваше».

Как только я стал на подножку, пассажиры заулыбались. Все пожимали мне руки и представлялись, пока я медленно протискивался к заднему сиденью микроавтобуса, рассчитанного на двенадцать пассажиров. Сейчас они казались вполне дружелюбными, а я все еще надеялся, что они не из службы безопасности.

Сумку вернули почти сразу. Но даже тогда я все еще не был уверен, среди друзей я или нет. Несколько мгновений, и я почувствовал себя намного лучше, когда руководитель группы втиснулся на водительское сиденье, держа телефон у самого уха. Я слышал, как он сказал: «Гость прибыл. Всех остальных я забрал. Покидаем место два. Прибываем на место одиннадцать, время семь». Тот же протокол. Дышать стало чуть легче.

Впрочем, спокойствие длилось недолго. Водитель обернулся ко мне и слегка виновато сказал: «Нам ехать восемнадцать часов. Вам нужно лечь и не показываться. Мы не можем допустить, чтобы власти увидели вас. Пока едем, отдыхайте. Можете даже поспать».

«Хорошо», – ответил я так беззаботно, как только мог. Я попытался, пока мы выезжали с парковки, устроиться в наименее неудобной позе. И я все не мог перестать думать: «Вот те раз! Восемнадцать часов сутулиться на заднем сиденье в пути через пол-Китая, которого я и не увижу! Нищенское турне!»

В нашей последней беседе Дэвид Чен обещал, что будет ждать в новом пункте – и что этот пункт будет сильно отличаться от больших городов и находится в «очень сельской, но и очень живописной части Китая».

«Придется поверить на слово», – подумал я. Втиснувшись в заднее сиденье, я мог видеть только небо и верхние этажи зданий, фонарные столбы и деревья, мимо которых мы проезжали. Эти частичные намеки, дрожь дороги под колесами, рев клаксонов и другие звуки транспорта, а также наш медленный и рваный темп перемещения говорили мне, что мы все еще в городе. Но больше я ничего не знал.

Обыкновенно в пути я знакомился поближе с кем-нибудь из попутчиков. Но сейчас содержательной беседы не стоило и ожидать. Ее следовало дождаться, и я коротал время в размышлениях.

Я думал о тех местах в Китае, где уже побывал, и пытался вспомнить всех, с кем встречался и беседовал. У меня было слишком много воспоминаний.

Поездка в Китай уже стала самым изнуряющим путешествием в моей жизни. И я пришел к кое-каким новым и неожиданным заключениям насчет культурного шока. Возможно, эти истины и были очевидными, но я познавал их день за днем. Во-первых, чем глубже различие между культурами, тем более сильный шок испытает путешественник. А во-вторых, чем сильнее культурный шок, тем больше сил тратится только на то, чтобы прожить еще один день.

Еще раз скажу: возможно, эти выводы тривиальны. Но ни в одной из поездок я не испытывал такого культурного потрясения, какое испытал в Китае. Я был в Западной Европе, в Восточной Европе, в Африке и во многих других местах, но Китай мне показался совершенно иным миром.

Даже с моим опытом и способностью к языкам я лишь изредка мог понять какое-нибудь слово. Слова и иероглифы, используемые в Китае на дорожных знаках, в наружной рекламе, в заголовках газет и даже в меню, для меня были… вот именно, «китайской грамотой»! Мне всегда нравились самые разные национальные кухни, но здесь я не мог понять, что именно я ем – ни по виду, ни по запаху, ни по вкусу, ни на ощупь!

Мне пришлось ко многому приноравливаться, причем все время, и каждый день казался нескончаемым. Плата была огромной: сил почти не оставалось. Но в то же время я был настолько ошеломлен и взволнован увиденным и услышанным, что каждый день сновал туда-сюда между восторгом и истощением. В иные дни я выживал на чистом адреналине. К вечеру я часто чувствовал себя так, будто у меня на исходе топливо и мой внутренний двигатель едва тарахтит выхлопами газов.

А если по-библейски: дух жаждал, плоть была слаба.

Сейчас же, в начале восемнадцатичасовой поездки, на заднем сиденье микроавтобуса, забитого незнакомцами, я осознавал, что мы ошиблись, оценивая стресс от культурного шока. В стремлении сберечь время мы жестоко просчитались, когда решали, куда я могу добраться, с кем могу встретиться и чего могу достичь за одну командировку. Мы недооценили расстояния, климат, перепады высот и массу других логистических и физических факторов, с которыми мне предстояло столкнуться в Китае.

Легко было рисовать линии на карте. Чуть сложнее – бронировать билеты на автобус, поезд и самолет. И мы упустили из виду, что Китай по размерам почти как Соединенные Штаты.

* * *

Мои попутчики часто шутили и смеялись: я понял, что они были давно знакомы – и явно счастливы тем, что им представилась возможность провести время вместе. И сама поездка тоже доставляла им радость. Ясно, что я был чужаком и потому не мог ей насладиться.

Я снова ощутил одиночество и неприкаянность: иностранец на чужбине. Так же я чувствовал себя, когда впервые ступил на китайскую землю, и это чувство не покидало. Мне никак не удавалось избавиться от ощущения, будто кто-то постоянно наблюдает за всем, что я делаю и куда иду. Может, за мной наблюдал не просто кто-то, а каждый! Не отпускал и почти неуловимый, но неизбывный стресс: если хоть одну мою встречу раскроют власти, люди отправятся в тюрьму просто за то, что были со мной вместе. За себя я не тревожился: меня-то просто препроводят в ближайший аэропорт и велят отправляться домой. Но груз тревоги за этих людей я нес будто очень тяжелую ношу.

* * *

Наконец мы набрали скорость, а я начал различать только верхушки деревьев. Домов и уличных фонарей было немного. Я понял, что мы покинули город, и приподнялся посмотреть, где мы – ведь никто не может ждать от человека, что тот пролежит, скрывшись от чужих взоров, восемнадцать часов. Если водитель и видел в зеркало заднего вида, что я сел, он не особо этим озаботился и ничего не сказал. И думаю, я знаю причину.

Ведя машину на маленькой скорости по запруженным улицам большого города, он был очень осторожен. Сейчас, на более высоких скоростях, среди бела дня, вряд ли кто-либо мог заглянуть сквозь тонированное стекло и различить мои этнические признаки. Я все же оставался начеку и был готов спрятаться в любую минуту, но в конце концов слегка расслабился. Стало легче от простой мысли, что я могу сидеть и видеть, что происходит снаружи (и внутри) микроавтобуса.

К сожалению, снаружи было не так приятно, как я ожидал. Взглянув в окно, я скорее встревожился. Мне показалось, что китайское понимание личного пространства на скоростных шоссе этой страны ничем не отличается от того, что наблюдается на забитых пешеходами тротуарах и в столпотворениях на рынках. Кажется, китайцы полагают, что им с лихвой хватает личного пространства – лишь бы не пихали и не трогали.

И то же самое творится на дорогах. Сперва я этого не понял, но по нашей двухрядке в обе стороны непрерывным потоком текли машины на скорости более ста километров в час. Каждый раз, когда мы сходились с шедшим навстречу грузовиком или другим микроавтобусом, расстояние между боковыми зеркалами машин сокращалось до сантиметров. Мои компаньоны, включая водителя, смеялись и болтали. Казалось, они не обращают вообще никакого внимания на эту поездку, которая для меня стала самой жуткой в жизни. Внезапно выяснилось, что лежать на заднем сиденье намного безопаснее – не на деле, так по ощущениям.

Чуть позже я почувствовал, что машина набирает скорость, приподнял голову и огляделся. Мы ехали по четырехрядному шоссе, похожему на американские федеральные трассы. Мы ехали со скоростью по меньшей мере в сто сорок километров в час. Дорога выглядела новой, гладкой и безопасной. Я откинулся на спинку сиденья, думая, что теперь-то смогу немного подремать. Но прежде чем я успел клюнуть носом, мы вильнули настолько резко, что мне пришлось схватиться за спинку сиденья, дабы не скатиться на пол. Я даже не стал оборачиваться: возможно, о причинах маневра лучше было не знать.

Когда мы вильнули второй раз, через минуту, я приподнялся достаточно высоко, увидел дорогу, убегавшую прочь, и понял: мы ловко избежали столкновения с двухколесной фермерской повозкой, запряженной ослом. Фермер был одет в традиционный крестьянский наряд, а на повозке громоздилась груда каких-то продуктов. Наш водитель все смеялся и очень быстро говорил – так же быстро, как ехала наша машина. Казалось, с такой же стремительностью растет в Китае число домашних церквей.

Наконец мы сменили «скоростную магистраль» на проселочные дороги. Когда стемнело, мы проехали несколько километров по грунтовке, свернули на длинный скотопрогонный проселок, съехали и с него, потом остановились за двухэтажным жилым домом, чтобы нас не видели с дороги, и водитель объяснил: «Друзья позволили нам переночевать здесь. Дальше поедем завтра утром. Надо добраться до места засветло».

Нам открыла женщина средних лет. Казалось, она ждала. Она пригласила нас в дом, накрыла на стол, угостила нас чаем, а потом отвела на второй этаж дома – вне всяких сомнений, самого уютного и большого из тех, что я видел в Китае.

Утром, незадолго до рассвета, я тихонечко выскользнул из кровати, умылся, оделся и приготовился провести еще один день в пути. Я не хотел мешаться под ногами у попутчиков, когда те проснутся, и на цыпочках спустился по лестнице в кухню. Ее озаряло рассветное солнце, и я увидел мужчину в униформе. Мы оба застыли. У меня не было никакого понятия о китайских чинах, но осанка выдавала в нем обладателя большой власти. Я стоял и не сводил с него глаз. Он же, казалось, смотрел сквозь меня, на что-то за моей спиной, так, словно меня вообще не было. А я и правда хотел исчезнуть.

Мы не произнесли ни слова и никак не показали, что знаем о присутствии друг друга. Он резко развернулся, взял что-то в углу кухни и исчез за дверью. Мое сердце колотилось как затравленный зверь, а колени дрожали еще долго после того, как я услышал звук заведенного двигателя и шорох гравия: тяжелый автомобиль медленно выезжал на дорогу перед домом.

Через несколько минут в кухню вошел наш водитель, я рассказал ему обо всем и спросил, не знает ли он, кем был этот мужчина. Тот не ответил, а сказал, что ему следовало предупредить меня не спускаться со второго этажа в одиночку рано утром. Я извинился. Я не собирался навлекать опасность ни на него, ни на других. Но казалось, он сильнее переживал за мужчину, с которым я столкнулся.

А затем он объяснил, почему офицер решил не говорить со мной и даже не замечать моего присутствия. Если когда-нибудь возникнет такой вопрос, он всегда сможет честно ответить, что в своем доме он никогда не встречал, никогда не разговаривал и никогда не видел кого-либо похожего на меня. «Это наш очень хороший друг. И он поддерживает наше движение, – сказал водитель. – У него нам ничего не грозит. Властям и в голову не придет, что столь высокопоставленный военный – верующий. Но и он, и его семья очень сильно рискуют, когда разрешают нам укрыться у них».

* * *

Второй день нашего путешествия был во многом схож с первым, но с единственным отличием. Примерно в полдень, проезжая через большой город, мы увидели так много иностранных туристов, гулявших по тротуарам, что мои попутчики решили: я вполне могу пойти в ресторан на ланч.

Я был настолько истощен, что ближе к вечеру заснул и не просыпался почти до самого заката, пока не почувствовал, что машина идет по-другому. Я привстал и выглянул в окно. Мы ехали по длинной грунтовой двухрядке. Сочная зелень деревьев плотно окружала машину с обочин. Ветви порой сплетались в балдахин, почти закрывавший небо.

После десяти километров пути, на котором нам не встречалось ничего, кроме деревьев, мы неожиданно выехали к небольшим участкам распаханной земли, разделенным на десятки полей вокруг фермы, огороженной трехметровым беленым забором.

Наш микроавтобус тащился по двухрядке, шедшей между полями. Когда мы добрались до фермы, старые ржавые ворота распахнулись, и водитель подъехал к сельскому домику. На деле то был не дом, а обиталище из отдельных «комнат», обустроенных вдоль ограды и рядом с ней. Стены выглядели грубым, но эффективным барьером из булыжников и валунов. Через каждые несколько метров в земле торчали высокие деревянные столбы, призванные удерживать ограду в вертикальном положении. Всю эту конструкцию покрывал слой белой известки. Здесь не веял зловещий дух сомалийских лагерей, походивших на тюрьму строгого режима. Место казалось приятным и дружелюбным: словно в гости пришел.

Дэвид Чен меня встретил. И он был не один: с ним приехали сто семьдесят его ближайших друзей из домашних церквей! Они сидели или стояли по всему двору, разбившись на маленькие группы, непринужденно болтали и с любопытством смотрели на нас.

Дэвид представил меня двум главам движения и составил нам компанию. Хозяева быстро провели меня по территории, а Дэвид переводил. Огороженная площадь покрывала примерно четверть акра утоптанной земли и примятой травы. Против внешней стены находились открытая кухня и несколько «комнат». Проходов между ними не было, и из одной в другую проходили через двор.

Я посмотрел на размеры маленьких комнатушек, быстро оглядел двор, полный народу, и спросил: «А где им спать?» Один из хозяев ответил: «А кто где стоит, прямо там и уснет».

Вероятно, они заметили мое удивление, ибо тут же заверили: «Но вы будете спать вот здесь, в этой комнате. И сможете там беседовать, а мы будем учить во дворе». Они провели меня к одной из крытых комнат, крохотной, в которой я, впрочем, смог бы расположиться с удобством.

«А сейчас просим с нами, – сказали они. – Представим вас трем нашим старшим. Они будут жить тут с вами».

Я был очень рад, что их только трое.

* * *

Дэвид Чен рассказал мне, что именно это движение домашних церквей было одним из самых больших и самых разнородных в стране. Многие из его общин находились в городах. Их лидеры, в числе которых были и мои попутчики, проживали там же, имели образование и были относительно сведущи в «путях мира сего». Или по крайней мере в пути современного Китая.

В то же самое время значительная ветвь движения развивалась на периферии и охватывала людей, живших в такой глухой провинции, что большая часть ХХ века прошла мимо них. Некоторые главы домашних церквей из сельских районов вообще не представляли внешнего мира.

В свете того, что рассказал Дэвид мне, я подготовился к тому, как изумленно смотрели на меня в тот вечер. Но я был удивлен до глубины души, когда меня формально представили группе. Один из местных пасторов поднял руку и спросил: «Знают ли об Иисусе люди в других странах? Или он по-прежнему известен только в Китае?»

До этого мне такой вопрос никогда не задавали. Мне такое и в голову не могло прийти. Несколько секунд я собирался с мыслями, пытаясь сообразить, как получше ответить. Затем, с помощью Дэвида, я рассказал группе, что миллионы американцев и еще больше людей по всему миру знают об Иисусе и следуют за Ним. Рассказал, что верующие мира знают и о них и об их движении домашних церквей – и молятся за них и за их церкви.

«Погодите, погодите!» – закричали люди. Они с трудом могли поверить в то, что я говорил. Один спросил: «Хотите сказать, в вашей стране знают, что мы верим в Иисуса? Они знают, как мы страдаем за веру? Они не забыли нас? Они молятся за нас?»

Я заверил: «Конечно! Мы всегда любили вас. И мы никогда вас не забывали. И уже долго молимся за вас».

То был священный миг – они вдруг осознали, что их признают, что о них помнят и молятся их братья по вере во всем огромном мире.

* * *

Одна из девушек спросила: «Раз об Иисусе знают в других странах, преследуют ли там верующих, как у нас?» Я рассказал им о жизни верующих в двух деспотичных странах ислама. Главы церквей как-то странно замерли. Минуту назад они хлопали в ладоши, кричали и задавали вопросы, сейчас же были совершенно тихи и неподвижны и сидели, не выражая никаких эмоций.

Я попытался оживить группу рассказом о близких нам верующих, имеющих исламские корни, – о тех, кто проявил вдохновенную веру под жестоким гнетом. Но они все так же молчали. Я рассказал ряд историй и почувствовал, что сил больше нет.

Я тихо сказал Дэвиду: «Ну вот и всё. Хватит. Я выжат как лимон, и мне больше нечего сказать». Я сошел с небольшой площадки в центре фермы и направился в комнату, спать.

В шесть утра меня разбудили вопли и крики. Первая мысль: служба госбезопасности!

Когда глаза привыкли к свету, я увидел, что никаких агентов тайной полиции нет. Я видел лишь глав домашних церквей и странствующих проповедников. Те разбрелись по двору, лежали или сидели прямо на земле, плакали, визжали и истерично вопили. Многие рвали на себе волосы или разрывали одежду.

Я заметил Дэвида у комнаты на другой стороне двора, ринулся к нему и потребовал ответа: «Да что здесь происходит?»

Он велел мне замолчать и слушать.

«Я же ни слова не знаю по-китайски! – сказал я. – В смысле „просто слушай“?»

Он снова сказал: «Да помолчи, Ник!» Прежде, чем я смог снова возразить, он взял меня за руку и повел между плачущими людьми. Я молчал – и начал улавливать названия тех двух мусульманских стран, о которых рассказывал накануне вечером. Их повторяли снова и снова в страстной, рвущей сердце молитве.

Дэвид остановился и обернулся ко мне. По его лицу текли слезы. Он сказал: «Они были так тронуты тем, что ты вчера рассказал о верующих, на самом деле гонимых, что поклялись перед Богом каждое утро вставать на час раньше и молиться за тех, кто отказался от ислама (и он назвал те две страны[1]), пока там все не познают Иисуса».

В тот момент я смог понять, почему численность верующих в Китае выросла с нескольких сотен тысяч до миллионов!

Что делать в ожидании гонений?

В Китае почти все мои встречи с верующими и беседы с ними проходили с глазу на глаз. Зная о политике компартии, о непрестанных и жестоких гонениях на верных, о проблемах с безопасностью, с которыми я мог столкнуться в своей поездке, я никогда и в самых своих смелых фантазиях не мог представить, что передо мной откроется такая возможность.

Более ста семидесяти глав домашних церквей собрались в одном месте. И каждый из них желал поговорить со мной. Меня от ликования била дрожь!

Странно, но возможности, предоставленные той встречей, были, по всей вероятности, даже более волнительными для других ее участников, нежели для меня. При планировании поездки Дэвид Чен объяснял: все верующие из домашних церквей, разбросанных по стране, придерживаются нескольких строгих правил, когда дело доходит до обеспечения безопасности. Гонения, длившиеся десятки лет, научили верующих тому, что они могли избежать внимания, если не встречались группами более чем в тридцать человек и не проводили встречи чаще, чем трижды в неделю. Мне объяснили, что местные общины встречаются время от времени, но в разные часы недели. И потому, когда общая численность группы превышает тридцать человек, ту делят на подгруппы по пятнадцать. Правило «тридцать человек и три дня» соблюдается так строго, как только возможно. Группы большего размера или более частые встречи повышают риск попасть под око властей.

Конечно, я заверил, что охотно буду придерживаться всех требований безопасности, которые он и его связные сочтут необходимыми. Тогда-то он и сказал мне, что уже назначен помощником на встрече глав домашних церквей и эта встреча может стать моим лучшим и самым безопасным шансом побыть в группе верующих, собранных в одном месте и в одно время. Эта возможность так манила, что я от лица нашей рабочей группы выразил готовность вложиться в покупку еды и в расходы на транспорт.

Чего я не знал до недавнего времени, так это того, что нежданный приток ресурсов побудил организаторов продлить встречу на срок до недели. Естественно, они приняли самые строгие меры предосторожности (провели ее на укромной ферме), а также решили, что встреча откроет небывалые возможности для обучения, подготовки и поддержки глав церквей, и риск оправдан. По словам Дэвида, никогда ранее в истории движения домашних церквей столь много глав никогда не собирались вместе для учебы, совершения служб и братского общения. Участие в таком событии я воспринимал как особую честь – и с нетерпением ждал первого дня.

Когда чуть позже в то утро на дворе началось групповое занятие, я ушел в «спальную комнату». Со мной ушли восемь глав церквей. Они знали, что я буду говорить с каждым один на один, но другие выразили желание послушать. Меня это вполне устраивало.

* * *

Первые же три истории о жизни и вере зарядили меня силой. Во мне проснулся искатель, и я был вдохновлен так же сильно, как и в любой другой беседе с верующими. Каждый из троих рассказчиков побывал в тюрьме как минимум раз. Каждый из них, пока претерпевал лишения за веру, преодолел суровые тяготы. И тем не менее все трое проявляли куда больший интерес к тому, чтобы вспомнить, когда они видели силу Бога, действовавшую в их движении домашних церквей. Бог возрастил их многократно, и вот об этом они и хотели говорить прежде всего, ведь число верующих выросло с сотен до миллионов.

Слушая их рассказы, я ощутил духовную важность того, что происходит в Китае. Об этом вряд ли знают христиане в других странах, но оно представляет собой нечто небывалое. Лидеры китайского движения домашних церквей родились во время гонений. Они прожили «под пятой» всю жизнь. И более того: и они, и их соратники за пределами фермы стали свидетелями величайшего духовного пробуждения, которое когда-либо знал мир. И они сыграли в нем свою роль. Бог через этих верных и отважных христиан и через несчетное множество их братьев и сестер донес Благую весть Евангелия дальше, быстрее и до много большего числа людей, нежели когда-либо случалось в истории. За пятьдесят лет правления компартии Церковь в Китае возросла сильнее, чем за первые несколько веков после Христа.

Многие из нас жили в то время – и, похоже, просто ничего не знали.

Каждая беседа была волнующей, показательной, поучительной. Каждая длилась часа три, и этого и близко не хватало. Я ненавидел подводить их к завершению, но с трудом мог дождаться, когда начнется следующий рассказ. Истории были удивительны, и в них почти нельзя было поверить.

Как и в странах бывшего СССР, все выглядело так, будто открылись страницы Библии и святые древних времен снова пошли по планете. Я вдруг неожиданно понял, что они – вокруг меня.

Я был настолько поглощен историями, что никак не мог прекратить спрашивать себя: «Что я буду делать после того, как выслушаю эти поразительные свидетельства о силе Божьей?» Мое сердце исстрадалось по Сомали. «Да, это нужно там, в Сомали, – молился я безгласно. – Как же там нужна такая пламенная вера! О, Сомали, Сомали! Как же Бог хочет привлечь тебя к Себе – как наседка собирает своих цыплят под крылья!»

Ближе к концу того первого дня я испытал потрясение. За плечами у меня уже было девять долгих часов бесед и три невероятные истории. Главы церквей посовещались, и один на ломаном английском сказал: «Мы очень сожалеем, доктор Рипкен, но мы переговорили и решили, что больше не будем вот так беседовать с вами».

Мое сердце чуть не остановилось. Я был в смятении. «Но вы не можете… – залепетал я. – Я ведь так много от вас узнаю».

Слова подвели меня. Я пытался понять, что сделал не так, что оскорбило моих собеседников, какую бестактность я мог допустить? «Я очень сожалею, – сказал я, полагая, что мудрее всего извиниться и лишь потом говорить о проблеме, – но эти истории очень вдохновенны и важны. Разумеется, здесь есть и другие люди, с которыми я могу поговорить…» Я не собирался сдаваться вот так легко. Я просто не мог упустить эту возможность.

Представитель группы улыбнулся, обернулся к Дэвиду, выступавшему как переводчик, и обратился к нему. Тот улыбнулся в ответ и перевел: «Вы не понимаете. Они думают, эти беседы – очень хорошая вещь. Вы вытягиваете из них так много, так много деталей и впечатлений… они никогда раньше такого не слышали. Они думают, в них много пользы, и хотят беседовать вне комнаты, перед всей группой. Тогда послушать смогут все».

Они проводили меня наружу и усадили на возвышении. Один из глав кое-что рассказал группе о цели моей поездки и о том, почему беседы, которые мы проводили весь день, вдохновляют и служат для размышления, а еще о том, что руководители движения решили: послушать стоит каждому. (Дэвид шепотом перевел мне эти слова.)

Для первой беседы на людях глава церкви позвал двух братьев, недавно назначенных на руководящие должности после освобождения из тюрьмы, где те отбывали трехлетний срок за «религиозные преступления».

Там, в тихой комнате, я только-только выслушал три удивительных истории, и каждую будто взяли со страниц Книги Деяний. Но сейчас, перед лицом ста семидесяти свидетелей Божьих дел, я вдруг осознал, что не понимаю, о чем говорят эти двое. Прежде меня впечатляла мудрость и зрелость собеседников. Но эта пара разочаровала. Они не казались духовно зрелыми – а напротив, самыми поверхностными верующими из всех, кого я встречал в Китае.

Неловко признавать, но я быстро понял, что они – духовные неудачники. Казалось, они даже не знали, кем был Иисус. Мы поговорили минут десять, и я стал думать, как свернуть беседу. И то, что я поступил так на людях, было еще хуже. Это было унизительно. Я задал несколько бессмысленных вопросов и выпроводил обоих с площадки. Они побрели через толпу и сели под деревом в далеком углу фермы.

Затем мне достались брат с сестрой (он был пастором, она – странствующей проповедницей). К счастью, эта беседа пошла намного лучше, но не дотягивала до любой из тех, какие я провел в маленькой комнате. Опять разочарование!

Я тратил силы уже пятнадцать часов и был на грани. Закончив с братом и сестрой, я был готов на этом и завершить. Мне просто нужен был отдых. Я всех поблагодарил, сошел с помоста, но пока я шел в комнату, один из глав церкви подошел и спросил: «Куда же вы, доктор Рипкен?» Я нерешительно огляделся и сказал: «Ну… видимо, никуда».

Он продолжил: «Вы сегодня так много от нас узнали! А теперь ваша очередь. Мы хотим, чтобы вы научили нас!»

«Как это?» – спросил я.

«Ну, вы же учились в семинарии, так?»

Я кивнул.

«И вы путешествуете по миру и говорите с людьми о гонениях».

Я кивнул еще раз.

«Ну вот, – продолжил он. – Здесь сто семьдесят глав церквей. В основном – странствующие проповедники, основатели церквей и даже пасторы. Но лишь четверо из каждого десятка сидели в тюрьмах за веру. Не могли бы вы поделиться с нами тем, как это – готовиться к тюрьме? Что нужно сделать, чтобы быть готовым пострадать там за веру?»

Я всегда считал себя образованным человеком. Я годами учился и неплохо начитан. Но у меня никогда не было учебного курса по предмету подготовки к тюрьме. Я о таком и не слышал. Я молча, в отчаянии, взмолился: Господи! Я гневался на то, как шли беседы. Пожалуйста, прости меня. Мне правда нужно, чтобы Ты явил Себя. Господи! Мне нечему научить этих людей. Что я скажу им про тюрьму? Ничего – если только Ты не подскажешь мне слов!»

Я прошел на помост и просто начал рассказывать те истории, которые Господь привел мне на память, – свидетельства верующих, встреченных мною в России, на Украине, в Восточной Европе и в других частях Китая. Я рассказал им о другом тайном собрании – той самой встрече молодежи в Москве в 1950-х, – и поведал, что узнал от верующих, сохранивших Слово Божье в своих сердцах. О Дмитрии и его семнадцатилетнем заключении, о том, как он подносил Иисусу все, что мог припомнить из Священного Писания, и как пел Господу хвалебные «Песни сердца» и так служил Ему каждое утро.

Пока я вновь рассказывал эти истории, я глядел на лица слушателей. Они жадно внимали, и я чувствовал, что над фермой веет и трудится Святой Дух. Я чувствовал, что они берут из этих историй истинные библейские законы.

Затем, посреди последней истории, я услышал ка-кой-то шум, огляделся и в дальнем углу увидел движение.

То были два брата, с которыми я пытался беседовать чуть раньше. Они стояли и махали руками. Я не мог их понять и пытался не обращать на них внимания, надеясь, что никто и не заметит.

Но они ринулись вперед, протолкались через толпу и устремились к площадке. Я тщетно пытался придумать, как удержать их от выхода на сцену. Но они подошли ближе, я увидел, что оба плачут, невольно отшатнулся и пропустил их. Они вышли на помост, их трясло, они задыхались от рыданий и выкрикнули: «Слушайте его! Слушайте! Все эти истории – правда! В гонениях вы сможете взрастить только то, что у вас было до них!»

Они открыли сердца своим братьям и сестрам во Христе. Их слова звучали как исповедь: «Вы оказали нам честь и сделали нас главами лишь потому, что мы три года просидели в тюрьме! Но вы ни разу, ни разу не спросили о нашей истории!»

«Мы знаем: в тюрьме все делятся верой с другими, проповедуют Слово Божье и приводят к Иисусу сотни, а то и тысячи людей. Вы основали десятки церквей, вы заложили движение, выросшее из тюрем. Господь через вас явил Свою власть!

Но когда нас арестовали, мы и знать не знали, кто такой Иисус! Мы не знали, как молиться! Мы не знали Библии! Не знали песен веры! Мы должны признаться в этом сегодня и попросить у вас прощения! За три года в тюрьме мы не разделили веру ни с одним человеком. Мы скрыли ее! И когда мы вышли на свободу, вы сделали нас главами, потому что мы отсидели в тюрьме! Но правда в том, что мы подвели Иисуса! Пожалуйста, простите нас!

Слушайте этого человека! Слушайте! Все, чему он учит – правда! В тюрьме вы можете взрастить лишь то, что принесли туда с собой! В гонениях – лишь то, чем обладали до них!»

Казалось, мне нечего добавить. Я просто молча просил у Бога прощения. Беседа с братьями меня расстроила – но Бог, приведя их на площадку, преследовал Свою цель.

* * *

После всего, что я воспринял, услышал и усвоил, дух мой воспарил к небесам и в корне изменился, но изнурительные недели поездок по Китаю лишили меня сил. Я летал самолетами, ездил на автобусах и поездах, предпринимал тайные автомобильные вояжи. Меня перевозили, как контрабанду, через границы провинций и скрывали в домах-убежищах. Ради бесед я много дней вставал до рассвета и ложился далеко за полночь.

К завершению первого дня встречи я был измотан. Тем не менее я знал: в ней для меня открывается освященная свыше возможность. Каким-то образом в тот день мне удалось провести несколько хороших бесед еще до ужина. Главы церквей сказал: поскольку они провели целый день в беседах со мной, им нужно вернуться к ранее запланированным учебным занятиям. А кстати, спросили они, не поможете нам? И мы, я и Дэвид, с того дня проводили все вечерние занятия по изучению Библии. Дэвид выбрал послания апостола Павла к Римлянам, я – Евангелие от Луки.

Задача преподносить евангельские истории и уроки, исходящие от Слова Божьего, смелым и верным главам церквей, казалась мне честью. Их жизни и служение воодушевили меня и многому научили. Но еще более меня отрезвила меня и взволновала сцена, свидетелем которой я стал чуть позже.

Как-то рано утром я вышел из комнаты и увидел небольшую группу: те ходили между участниками, заполнившими двор. Издали я смог разобрать, что они разрывают какие-то книги на части и передают странички тем, кто сидит на земле. Когда я подошел поближе, я был потрясен, когда понял, что они рвут Библию.

Заметив мои чувства, Дэвид поспешил объяснить: «Здесь только у семерых глав церквей есть собственные экземпляры Библии. И вот, ночью мы собрались и решили, что по завершении встречи каждый глава отправится в свой город, в деревню или на ферму по крайней мере с одной библейской книгой. Вот этим-то мы и занимаемся. Мы спросили каждого, в каких книгах он не мог до сих пор наставлять, и теперь даем каждому хотя бы одну новую».

Я был не только восхищен их верой и жизнью. Мне было стыдно за себя. Даже сегодня, когда с тех событий прошло пятнадцать лет, я считаю всю ту поездку, а в особенности ту последнюю неделю, одним из самых значительных поворотных событий на моем духовном и личном пути.

Уже тогда я ощутил, что эта недельная встреча навсегда изменит мою жизнь и мое дело. А ведь она еще не закончилась – как и мои приключения в Китае.

Упрек, полученный от Бога

Женщины на встрече составляли где-то десятую часть. Меня они заинтересовали. Я осознавал, что любой глава домашней церкви принимает на себя серьезный риск, но меня удивляли женщины, добровольно идущие на опасность. И как они возглавили группы? Я хотел выслушать их истории. Как они познали Иисуса? Как пришли к тому, чтобы принять руководящие роли?

Публичные беседы продолжались, как и дивные истории. Но я считал, что должен говорить не только на них, но и в перерывах, и во время трапез – с маленькими группами. Весьма скоро я выяснил, что все главы церквей – сильные личности, духовно зрелые, необычайно способные четко излагать свои мысли о вере. Женщины были преимущественно страстными проповедницами – в их сердцах горел духовный огонь. Каждая могла по три часа, на одном дыхании, свидетельствовать об Иисусе. Их пыл и рвение были ни с чем не сравнимы.

На встрече я узнал, что женщины насаждали церкви по всей этой провинции, как и на территории близлежащих. Когда я спросил их о том, что сложнее всего для глав церквей и пасторов, они объяснили: у них нет таких титулов. «Здесь все женщины – странствующие проповедницы и основатели церквей», – сказали они. И я начал понимать, что значат звания. Я полагал, что опасней всего быть пастором или главой домашней церкви. Но, послушав этих женщин, я начал в этом сомневаться.

Если судить по их историям, то проповедничество или насаждение церквей было, вероятно, куда более опасным, чем управление общиной верующих. Роль проповедника или основателя церкви требовала свидетельствовать о Христе перед неверующими. В этом таилась немалая опасность: приходилось решать, можно ли доверять людям. И в этом проповедницы полагались на водительство Духа Святого. Рассказывали они о своей вере страстно, но знали, как велик сопряженный с исповеданием риск.

Я спросил их, как они стали проповедницами и основательницами церквей.

«О, да обычное дело!» – был их ответ.

«Что вы имеете в виду?» – задал я вопрос.

«Стоит основать церкви, и их главы зачастую попадают в тюрьму, – объяснили они. – Когда глав нет, руководить начинают другие. Их тоже забирают в тюрьму. Но каждый раз появляются третьи – занять их место. Мы просто делаем то, чему обучены: берем Слово Божье и делимся им с людьми. Когда люди слышат весть, возникают новые церкви. Вот так Бог и растит Свою церковь».

Я был изумлен этой ясной и простой стратегией и тем, как они ей привержены. Казалось, их не интересовали ни титулы, ни иерархия, ни формальная структура: они были полны решимости рассказывать историю Иисуса, и ничто иное не имело значения.

Я подумал о многих американских деноминациях, внутри которых бушуют распри из-за власти и права руководить. А китайцы понимали: значение имело только одно – братство во Христе. И я был уверен: если в домашних церквях возникнет несогласие в том, кому руководить, спор быстро зайдет о том, кто быстрее всех и безоглядно отважится выйти во враждебный мир и нести грешникам Благую весть об Иисусе. Казалось, проповедницам просто некогда обсуждать должностные обязанности или церковные титулы.

* * *

В конце недели, закончив последнюю серию публичных бесед и историй, я ощутил прилив благодарности за все, что услышал и чему научился у глав домашних церквей. Да, наши культуры и религиозный поиск могли разниться, но я испытал глубокое духовное единство с этими братьями и сестрами. Я хотел открыть им свое сердце так, чтобы они увидели, как я их уважаю и ценю.

Я хотел сказать им что-то вроде: «Как мы можем действовать совместно? Как нам учиться друг у друга? Как мне и другим из церкви Запада пойти с вами по одной дороге и, может, даже вместе служить и проповедовать?»

Я хотел это спросить. Мне следовало это спросить. Я уже собирался это спросить. Но…

Я утомился, я очень долго не спал, я был истощен и просто сказал: «Как вам помочь?»

Я еще не услышал ответа, а уже знал, как воспримут мои слова. Они поняли вопрос как предложение материальной помощи. И, естественно, один из глав предположил, как использовать «предложенные» деньги.

«Доктор Рипкен, – сказал он, – прямо сейчас четыреста наших предводителей в тюрьмах. Их семьи страдают. Многим из них нечем платить за школу, за жилье, за еду и одежду. У них нет ничего. Вы знаете наши истории. Может быть, вы расскажете о нас в вашей стране? Сможете собрать пожертвования? Тогда мы позаботимся об этих бедных семьях, пока их мужья и отцы сидят по тюрьмам».

То была отрезвляющая просьба. После всего того, что я слышал и видел, я чувствовал вдохновенное желание сказать им, что готов превратить это в дело своей жизни. Я готов был поклясться, что, где бы я ни оказался, я буду рассказывать о них – верных главах домашних церквей. Конечно же, в мире не было никого, кому бы помощь требовалась больше, чем семьям верующих, томящихся в застенках. В мире не было более благой цели, чем объединить западную церковь на оказание помощи другим церквям, переживающим гонения. И конечно, возьму на себя обязательство и помогу им позаботиться о бедных семьях китайских верующих, столь многое отдавших Богу.

Я оглядел отважных верующих. Я был готов пообещать им, что по возвращении непременно поведаю их истории.

Я хотел все это сказать – но вдруг лишился дара речи.

Я попытался еще раз, желая заверить, что приложу все усилия и сделаю их дело своим.

Но вновь не смог произнести ни слова.

Третья попытка – и ничего.

Я онемел. Ничего подобного раньше не случалось, а теперь Дух Святой лишил меня речи.

Я беззвучно молился: Господи! Говори! Твои слуги хотят слышать!

И Бог дал мне откровение, которым я должен был поделиться с главами домашних церквей.

Я узнал Его голос. Уже не первый раз я слышал его. Я чувствовал то откровение, которое должен был донести, но хранил молчание и спорил с Богом. Я пытался сказать Ему, почему именно это послание – неправильно! Но я понимал, что мне велено сказать именно так.

Глядя на них, моих дорогих друзей, я спросил: «Сколько вас?»

Это было немного странно, ведь мы уже не раз повторяли число. Один из глав терпеливо ответил: «Как мы уже говорили, нас почти десять миллионов».

«Мы недолго вместе, – медленно произнес я. – Вы, на самом деле, не знаете меня. И у меня нет никакой власти над вашими жизнями или церквями. Я не ваш пастор и не один из ваших глав…»

«Знаю, что у меня нет права… нет власти говорить это, – продолжил я, – но чувствую, что Бог только что говорил со мной в моем сердце… и удержал меня от того, что я намеревался сказать. Я чувствую, что Бог велит мне сказать нечто иное. И если я прав, если это поистине Слово Божье, вам следует его выслушать».

Я остановился, глубоко вздохнул и с силой, словно плуг, врезавшийся в землю, сказал: «Если десять миллионов верующих не могут позаботиться о четырех сотнях семей, как вы смеете зваться христианами, Церковью, Телом Христовым?»

Они остались неподвижны. Я взглянул на них и увидел, как сто семьдесят лиц в леденящей тишине смотрят на меня в упор.

Больше сказать мне было нечего. И я надеялся, что Бог больше не положит мне на сердце никаких речений.

Я не знал, что еще сделать, и отступил вглубь маленькой площадки. Я боялся, что оскорбил людей, которых уже начинал любить.

Я тяжело опустился на лавку и сидел там один. Прошло уже несколько минут, когда Дэвид, исполненный сочувствия, подошел и сел рядом со мной.

Я не представлял, сколько времени прошло – для меня оно превратилось в вечность. И я услышал плач. Плакала женщина. Вслед за ней заплакали еще несколько человек. Потом рыдали все, вся группа – примерно с полчаса. Наконец один из глав церквей встал и вытер слезы.

Он подошел, встал на площадке предо мною и обратился ко мне:

«Вы правы, доктор Рипкен! Когда приедете домой, занимайтесь с супругой тем, к чему вас призвал Бог. А мы будем делать то, к чему Он призвал нас. Вы были правы. Если мы, десять миллионов, не можем позаботиться о четырех сотнях семей, мы не смеем зваться ни христианами, ни Церковью. Вы правы. Мы принимаем это как слово от Бога. Езжайте домой и делайте свое дело, а мы останемся здесь и будем делать наше. Мы обязательно позаботимся об этих семьях!»

То был благодатный исход. Главы домашних церквей не отвергли ни посланника, ни послание. Они приняли мои жесткие слова как откровение Божье – и, отвечая на него, посвятили себя заботе о страдальцах.

* * *

В Китае, как и в Восточной Европе, я мало размышлял о том, что слышал день за днем. Не было времени думать над пережитым. Мне хватало и того, что я просто выжил. И я задавал себе вопрос, как смогу понять смысл увиденного, если такое вообще случится.

Лишь в малой степени предвидев эти трудности, мы запланировали недолгую остановку в одном китайском городе, где находилась достопримечательность, популярная у туристов. Но к тому времени я был слишком утомлен для экскурсий. Я просто хотел отдохнуть.

Передышка позволила мне отдохнуть, и я стал разбирать зашифрованные записи, сделанные с момента прибытия в Гонконг. Для меня то был подарок – время на то, чтобы разобраться во впечатлениях, поискать скрытые мотивы, пересмотреть первые наблюдения и свести воедино все, что я узнал о людях и местах на моем пути.

Я обратил внимание на несколько существенных культурных отличий – и больших, и малых – между верующими и церквями в Восточной Европе и в Китае. И этого я ожидал. Но помимо очевидных различий я ощутил и почти неуловимую разницу в отношении, которую не мог вполне ясно выразить. Было нечто, чего я никак не мог понять.

Я был вдохновлен непоколебимой преданностью верующих, вытерпевших десятилетия угнетений в бывшем Советском Союзе. Страдания, пережитые при коммунистах, все еще тяжелым бременем лежали на многих выживших. Даже спустя много лет те оставались подозрительными и духовно усталыми, и их раны не проходили. Боль мучений все еще оставалась, хоть коммунизм и пал десять лет тому назад. Но китайцы, которых я встретил позже, в том же 1998 году, были на удивление умиротворенными, бодрыми, а мир вокруг них словно бурлил.

Они по-прежнему жили под угрозой ареста и заключения в тюрьму за исповедание веры. Эта угроза требовала постоянной бдительности и внимания к мерам предосторожности. Каждый раз, когда верующие собирались на службу или встречались с братом по вере – как, например, со мной, – они очень рисковали. И даже в этом случае верующие из Китая непрестанно радовались в самые тяжкие дни. Я никогда не слышал, чтобы они отрицали опасность или не придавали ей значения. Нет, они никогда не относились к ней легкомысленно. Они прекрасно понимали, где живут – но проявляли несомненную, неукротимую радость.

Ее я видел на лице пастора Чанга, когда тот сидел на корточках в углу маленькой комнаты, напевал себе под нос и улыбался, слушая, как я беседую с его молодыми воспитанниками. Ее я ощущал в азарте и жизненной силе юных студентов, с которыми встретился в Пекине: они не просто соглашались на возможную цену их приверженности Христу, но и добровольно избрали то, что считали риском следования за Христом. Ее я слышал в голосах проповедниц, благодаривших Бога за то, что Он призвал их к служению. И ее же я видел, когда трое пасторов смеялись, вспоминая перенесенные пытки, и смешили ими меня.

* * *

Помню, как мои первые связные в Китае, еще на юге, объясняли мне основную причину, по которой правительство преследует верующих. Коммунисты не выступали против того, чему учил Иисус. Их это не волновало. Им было все равно, во что верят христиане. Но их тревожило иное. Любая приверженность чему-то или Кому-то, а не государству – угроза власти и контролю. Больше всего коммунистов заботила политическая лояльность. И они ясно понимали, какая опасность исходит от тех, кто заявляет о владычестве Христа, о Его предводительстве, несовместимом ни с государством, ни с иной властью.

К концу моего пребывания в Китае я лучше понял все это – а еще лучше понял после того, как в последнем городе встретился с еще одной группой религиозных лидеров, представляющих другое крупное движение домашних церквей.

Я спросил, как угнетаемые могут представлять угрозу для угнетателей, и они предложили такой вариант:

Министерство безопасности узнает о верующем, у которого дома проводятся встречи домашней церкви. Они говорят: «Прекрати! Эти встречи незаконны! Не прекратишь – заберем дом и выбросим тебя на улицу!»

Тогда он ответит: «Вам нужен мой дом? Моя ферма? Ну, если так, то вам надо поговорить с Иисусом: я отдал все Ему».

Что им делать с таким ответом? Они скажут: «Нам не добраться до твоего Иисуса, но мы можем добраться до тебя! Когда заберем твой дом, тебе и твоей семье будет негде жить».

И верующие из этой домашней церкви скажут: «Тогда мы доверимся Богу, и Он даст нам кров, как дает нам каждый день хлеб наш насущный».

«Продолжите – будем вас бить!» – скажут гонители.

«Тогда мы доверимся Богу, и Он исцелит нас», – ответят верующие.

«Бросим в тюрьму!» – пригрозят им.

Ответ почти предсказуем: «Тогда мы будем вольны нести Благую весть Иисуса невольникам, дабы освободить их, и насадим церкви в тюрьме!»

«Только попытайтесь, и мы убьем вас!» – поклянутся озлобленные в своем бессилии власти.

И верующие стойко скажут: «Тогда мы будем вольны отправиться на небеса, где всегда пребудем с Иисусом!»

* * *

Я летел домой из Восточной Европы, задаваясь вопросом: Доступна ли та новозаветная сила воскресения верующим нашего мира?

Китай я покидал, убежденный в том, что она реальна и доступна! Я узнал о миллионах китайских верующих, нашедших ее и живущих с нею. Я услышал эту силу в их словах. Я ощутил ее в жизни и служении многих и многих, по-прежнему терпящих гонения по всей стране.

Я хотел лучше понять ее. А еще – испытать ее сам.

Сны и видения

По совету нашей рабочей группы «Гонения», на основе всего, что уже знали, мы с женой составили список из сорока пяти стран, где притесняли верующих. К тому времени, как мы закончили составлять маршрут моих первых двух поездок на лето и начало осени 1998 года, мы набросали вроде как стройный план охвата мира.

После поездок в Россию, Восточную Европу и Китай по плану мне предстоял визит в Юго-Восточную Азию, на Индийский полуостров и в близлежащие страны, далее – в Среднюю Азию, а в завершение – туда, откуда для нас все и началось, в царство ислама: Персидский залив, Ближний Восток, Африканский Рог и Северная Африка.

Когда мы согласовали условия, выстроили встречи и запланировали последнюю остановку моей поездки из Китая домой, я провел несколько дней в одной большой мусульманской стране, где религиозные требования были весьма суровы. Наш первоначальный план вел нас в мусульманские страны в следующем году, но возможность появилась сама собой, и мы решили, что стоим перед открытой дверью.

И там один христианин сорока трех лет, прежде воспитанный в исламе, каким-то образом через сеть слухов проведал о том, что некий выходец с Запада прибыл на его родину, желая выяснить, как мусульмане обретают Иисуса и с какими проблемами сталкиваются новообращенные, живя среди врагов. Я и понятия не имел, как он узнал, что я прибыл и где меня найти.

Оказалось, Прамана шел ко мне двадцать девять часов. Всю жизнь он провел в той стране третьего мира, в глухой деревушке в джунглях. Он раньше даже не ездил на автобусе. Он никогда не ходил по мощеной улице. И все же он как-то нашел меня в одном из крупных городов и прозаично сообщил: «Я слышал, что вы приезжаете. Вы должны меня выслушать».

В его народе насчитывалось двадцать четыре миллиона человек. Христианами там были трое. Ни одной церкви там не было. Единственной религией, которой он следовал или о которой знал, пока взрослел, была некая разновидность народного ислама. Прамана знал Коран наизусть. Он даже не знал арабского языка, писать его тоже никто не учил, ибо было некому, и он просто запомнил слова книги, как часть некой магической формулы. Разумеется, он знал историю Мухаммеда, но никогда не слышал об Иисусе, никогда не встречал верующего христианина и не имел ни малейшего представления о том, что такое Библия.

«Пять лет назад, – рассказал он мне, – моя жизнь была разбита. Мы с женой постоянно дрались, я был готов развестись с ней. Моих детей презирали. Мои животные не росли и не давали приплода. Мои злаки умирали в полях. И я пошел за помощью в ближайшую мечеть, к имаму».

Имам, бывший еще и местным медиумом, сказал ему: «Хорошо. Вот что тебе нужно сделать. Купи белого цыпленка. Принеси его мне, и я принесу его в жертву за тебя. Затем вернись в свою деревню, а потом три дня и три ночи молись и постись. На третий день ты получишь ответ на все свои проблемы с женой, детьми, зверями и злаками».

Прамана в точности все исполнил: вернулся в деревню, молился, постился и ждал, а потом… «На третью ночь, и я никогда этого не забуду, бестелесный голос сказал мне в полночь: „Найди Иисуса! Найди Евангелие!“».

Этот мусульманин не имел ни одной зацепки, чтобы понять, что это значит. Кто такой Иисус? Фрукт? Камень? Дерево? Прамана поведал мне, что еще бестелесный голос сказал: «Встань с кровати, взойди на гору, спустись по ее склону в город ________________ (в том городе он никогда не был). Доберешься на рассвете, увидишь двух мужчин. Спроси их, где улица __________. Они укажут путь. Там ищи дом номер ___. Когда найдешь, постучи в дверь. Тому, кто тебе откроет, скажи, зачем ты пришел».

Прамана не знал, что был волен ослушаться Святого Духа. Он просто принял, что от него требовалось покорно исполнить все, что велено, и пошел. Он даже не сказал жене, что уходит, – не говоря уже о том, куда. Оказалось, он ушел на целых две недели, и все это время семья и понятия не имела, где он.

Прамана просто встал с кровати, взошел на гору, спустился по склону и прибыл в город утром, на заре. Он увидел двух мужчин, которые сказали ему, где найти нужную улицу, и он ходил по ней, пока не нашел здание с нужным номером. Он постучал в дверь. Мгновение, и ему открыл благообразный старик и спросил: «Могу вам помочь?»

Гость прямо с порога заявил: «Я пришел найти Иисуса и Евангелие!» В мгновение ока старик, застывший в темном проеме, ухватил Праману за рубашку, затащил в дом и захлопнул дверь. Ослабив хватку, он воскликнул: «Вы что, мусульмане, решили, я такой дурак и попаду в столь нелепую ловушку?»

Совершенно оцепеневший и смущенный путник ответил: «Я не знаю, дурак вы или нет, господин. Я только что вас увидел. Но пришел я вот почему». И Прамана поведал старцу, как оказался там.

Святой Дух Бога живого привел этого молодого мусульманина через сны и видения, а также благодаря его покорности, к дому одного из троих верующих, живших среди двадцати четырех миллионов в том народе. Изумленный старик объяснил тому, что такое Евангелие, привел его ко Христу и две недели наставлял новообращенного в вере.

Это случилось пять лет тому назад. Теперь Прамана совершил другое путешествие, нашел меня и рассказал свою невероятную историю. Он пробыл в пути двадцать девять часов, чтобы поделиться тем, как его жизнь изменилась с тех пор, как он обрел Иисуса. Пять лет были и подарки судьбы, и испытания, и невзгоды – но теперь все было по-другому.

Я снял для него комнату в той же гостинице, где остановился сам, три дня мы провели вместе, и то была одна из самых памятных моих бесед. Мы старались ободрить его, и он, без сомнения, ободрял нас. Мы были тронуты его глубокой и растущей верой, и удивлялись, что она выросла в этом враждебном мире, где почти не было возможности поддерживать братские отношения с христианами.

* * *

Еще до встречи с Праманой и немногими другими верующими выходцами из других народов той страны у меня был огромный массив данных из Китая: имена, места, даты, воспоминания, рисунки, истории, записи на пленках, заметки, сведения, фотографии, мысли, детали, наблюдения… И это если не упоминать о чувствах, которые я нес в сердце. Теперь, пока я летел домой, я гадал, как это просеять и выявить главный смысл всего, что я слышал и видел.

Но даже тогда, осенью 1998 года, у меня нарастала убежденность в том, что самые важные уроки моего паломничества будут касаться не фактов и не деталей, а именно историй. Я чувствовал, что в предстоящих поездках еще услышу яркие рассказы, и знал, что уже услышал так много, что они изменили мою душу.

Они уже стали частью меня. Я проживал их. Они говорили со мной. И впечатляли настолько, что возродили надежду в утомившейся душе, потрепанной годами «овечьей» жизни в мире волков – в мире, помеченном смертью, разрушениями, сомнениями и обманом.

* * *

После моего возвращения домой Рут, студенты и я собрались снова. Мы говорили. Мы разобрали мой отчет о поездке и попытались осмыслить все, что я увидел. Мы общались уже более года, и студенты стали частью нашей семьи.

Наша местная церковь, община колледжа и близкие люди стали Божьим даром, и через них Бог неспешно исцелял наши раны после работы в Сомали и смерти Тима. И то, как студенты впустили нас в свою жизнь, окружили теплом, приняли, полюбили и стали нашей «церковью», спасло нам жизнь.

Наиболее насыщенно время текло тогда, когда мы просто делились друг с другом всем, что было на сердце. Мы непрестанно говорили о жизни и молились. Мы рассказывали свои истории и приглашали студентов отвечать тем же. Неделя за неделей они дарили нам возможность честно говорить о том, как действовал в нашей жизни Господь. И нам нравилось слушать, как Он действовал в их жизни.

За первый год в кампусе мы поделились многими историями и ответили на много вопросов о нашем долгом пребывании в Африке. Мы говорили о духовной жажде малавийцев. О вызовах, с которыми столкнулись в условиях апартеида в ЮАР. И о страданиях, свидетелями которых стали среди засухи, голода и насилия гражданской войны в Сомали. Мы честно и открыто рассказывали о своей боли, ударившей по нам вслед за смертью Тима.

Наши отношения со студентами стали глубже, и было вполне естественно, что на втором году я делился с ними впечатлениями и рассказывал истории о верующих, которых повстречал в поездках по миру.

С такой неравнодушной аудиторией я получил шанс разобраться с ворохом воспоминаний. Более того, пересказ помог мне осмыслить впечатления. Пока я говорил со студентами и пытался более четко выразить то, что видел и слышал, я раскрывал более глубокий смысл этих историй. И я был убежден: они способны невероятно сильно воздействовать на других.

Скоро слух о наших еженедельных встречах распространился. Студенты начали приглашать друзей, и в конечном итоге у нас собиралось человек девяносто. Мы вынесли всю мебель из большой комнаты и отвели гостям каждый квадратный дюйм. Я рассказывал истории, и мы вместе делали выводы и решали, как их применить.

Я рассказал студентам о верующих китайцах и объяснил, почему там стало так много домашних церквей за два поколения под правлением коммунистов, Тело Христово росло быстрее, чем за первые века после смерти и воскресения Иисуса.

Я поделился историей Праманы о голосе Святого Духа, повелевшего ему «найти Иисуса, найти Евангелие». Пока я рассказывал студентам о том, как Прамана послушался голоса, который направил его в определенный город, назвал улицу и точный номер дома, а также о том, как он нашел учителя в вере, студенты заметили, что история эта во многом напоминает историю Савла из Тарса, нашедшего Ананию, который и наставил его в учении Иисуса – Книга Деяний, девятая глава.

Эта связь дала мне возможность признаться студентам: меня всю жизнь преследовала одна мысль – она впервые пришла, когда я был студентом в этом же самом кампусе; потом – в семинарии; потом – когда я служил пастором, и осталась и тогда, когда мне довелось отправиться по свету, чтобы нести любовь и учение Иисуса. Я все время изучал Священное Писание и учил ему. И я верил библейским историям о Боге, говорившем с людьми в их снах и видениях. Я знал, что Бог совершал удивительные чудеса, исцелял больных, воскрешал мертвых. Я верил, что все это произошло. Я был в этом уверен. Проблема крылась в том, что я всегда рассматривал слово Божье, а в особенности Ветхий Завет, как книгу по Священной Истории. В моем представлении она была собранием древних рассказов о том, что Бог совершил в прошлом.

Догадываюсь, почему недавние беседы столь глубоко на меня повлияли. Знания верующих, вынесенные из самой жизни и гонений, всецело изобличали меня. В свете того, что я услышал, я не мог не понять: Бог и сегодня делает все то же самое, что делал в библейские времена! Свидетельства принуждали признать это. По крайней мере, среди людей, верно следующих за Ним в самых мрачных местах, Он продолжает делать то, что делал с самого начала.

Интересно, что страны, в которых я побывал, часто очень походили на «места Ветхого Завета». Там многие не знали об Иисусе, не слышали о Его Евангелии любви и милости, и не имели возможности даже увидеть Тело Христово или испытать Его действие.

И, тем не менее, Бог все еще неким образом открывается ищущим Его людям, таким как Прамана! Взрывной рост числа верующих, описанный в Новом Завете, нашел свое отражение в Китае и во многих других враждебных к вере местах.

Перед лицом своих братьев по миссии я искренне признал: увидев в Сомали ужас всеохватного зла, я порой задавал себе вопрос, понимает ли Бог на самом деле истинную природу человеческой боли? Знает ли Бог об этой боли? А может, мои любимые библейские рассказы – всего лишь истории?

Тогда, после Сомали, я особенно нуждался в подтверждении того, что Бог знает о сомалийцах нашего времени. Мне нужно было знать, что Он заботится о них. Я хотел верить, что Он может хоть что-то сделать с болью Сомали. И я отчаянно хотел убедиться в том, что Он не просто Бог прошлого, живший и действовавший там-то и тогда-то, – но все еще являет Свою силу и Свою любовь здесь и сейчас.

Истории, которые я услышал, спасли мою жизнь. Бог по-прежнему здесь, в этом испорченном мире. И Он действует. Он делает то, что делал всегда. И благодаря тем историям моя надежда и вера снова воспламенились.

* * *

Другое важное прозрение, возникшее из нашего дружеского общения о миссии, касалось гонений. Мне стало ясно, что верующие в разных странах смотрят на преследования по-разному. Американцы видят гонения совершенно иначе, чем верующие из китайских домашних церквей. Мысль о равенстве тюрьмы и семинарии у американских верующих вызовет только тревогу, – но эта тревога вызвана тем, что сама мысль в глубине своей истинна. Верующие китайцы усвоили кое-что из того, чему Иисус учил ясно и просто: гонения могут изменить веру. До них вера одна, после них может стать другой. Может быть, после гонений верующий даже станет совершенно иным человеком. И, что интересно, эта перемена может повлечь торжество.

Все это не должно бы нас удивлять. Вспомнив новозаветные истории об учениках Иисуса, мы увидим, что их жизнь и вера изменились. Вот перед нами напуганная, дрожащая горстка, готовая сбежать. Но после Пятидесятницы все совершенно иначе. Их полнит отвага, они готовы отстаивать свои слова публично, готовы претерпеть страдания за имя Христа. Поворотным моментом между калечащим страхом и этой новообретенной смелой свободой стало воскресение Иисуса. В каком-то смысле все изменилось вмиг. В один миг первые последователи Иисуса стали совершенно другими.

И в историях я услышал этот рассказ о вере первого века. Вера тех, кто испытал и претерпел гонения, стала стойкой, глубокой, более зрелой. Они изменились.

Я не знал этого, но вскоре открыл еще больше подтверждений.

* * *

Я ехал в новый путь: в Юго-Восточную Азию.

Я навсегда запомнил, как во время первой остановки на маршруте прогуливался по улицам крупного города и разговорился с одним местным верующим. Как бывало уже много раз, меня так захватила история, что я просто-напросто стал рассеянным из-за того, что пытался впитать ее всю. Спустя какое-то время я осознал, что спутник все еще говорит, а я и понятия не имею, о чем. Я извинился и признался новому другу, что не обращал на его слова внимания.

Он сказал мне: «Все в порядке, Ник. Я заметил. Но я не с тобой говорил. Я говорил с Господом, чтобы он показал мне, где мы и что нам сегодня делать».

В тот миг, именно там, я решил, что именно так хочу знать Иисуса – и именно так идти вместе с Ним.

* * *

В то последнее утро в той южноазиатской стране мне позвонил человек, с которым мы договорились о беседе. Он сказал: «Думаю, за мной следят. Я не смогу встретиться с вами сегодня».

Раз возможности встретиться больше не было, мне предложили поехать в аэропорт на несколько часов раньше. Мы ехали через город. Внезапно водитель повел машину агрессивно и резко и вильнул в лабиринт узких проулков.

Я был напуган. Что происходит?

В конце концов водитель объяснил: «Простите, доктор Рипкен, но сегодня утром я услышал, что один из наших церковных глав, испытавший гонения и много проповедовавший об Иисусе, вернулся из поездки к горным племенам раньше, чем планировал. Просто мы недалеко от его дома, и я решил ненадолго заехать к нему, чтобы вы могли с ним переговорить. Если он дома, конечно».

Вскоре мы остановились, вышли из машины и поднялись по шаткой лестнице внутрь обветшалого здания в квартиру на четвертом этаже. Еще до того, как мы постучали в дверь, она открылась: перед нами стоял мужчина, к которому мы и приехали.

Он приветствовал нас словами: «Святой Дух сказал мне, что вы приедете утром». И когда он пригласил нас пройти в его крохотное жилище, мы увидели, что он уже накрыл стол на четверых. Завтракали мы вместе.

* * *

Я не могу начать перечислять истории о таких случаях, когда происходили подобного рода вещи. Как этот мужчина узнал, что за завтраком нас будет четверо? Если бы вы спросили его, – а я это сделал, – он бы просто ответил: «Господь сказал мне».

Бог явно по-прежнему весьма немало трудится в Своем мире. И явно по-прежнему говорит с теми, кто идет вместе с Ним. Этот мужчина был уверен в том, что мы приедем – Бог четко дал ему понять это. В ответ же он заранее приготовил завтрак на четверых.

Я изголодался по таким отношениям с Богом. Я жаждал таких молитв.

Неистовый

Еще прежде, чем я добрался до моего первого пункта назначения поездки по Юго-Восточной Азии, я получил электронное письмо от одного доктора-европейца. Тот жил и работал на границе двух среднеазиатских государств, страдавших от непомерного насилия и беспорядков. Письмо было сдержанным, слова подбирались тщательно. Послание гласило: «Доктор Рипкен! Я услышал о проводимом Вами исследовании от друга, который несколько лет тому назад работал недалеко от Сомали. Я верю: Господу нужно, чтобы Вы приехали в… (далее шло название приграничного города)».

Рут уже забронировала и выкупила мои билеты на все перелеты. График поездки был очень плотным. В ответе я объяснил, что мой маршрутный лист включал не только Вьетнам и Таиланд, но и Камбоджу, Лаос и Мьянму, и закончил так: «Это последние страны, которые я уже запланировал посетить в этом году. В ваших краях, возможно, буду во второй половине следующего года, поэтому, пожалуйста, запаситесь терпением. Я обязательно свяжусь с Вами снова и охотно рассмотрю Ваше приглашение».

После другой остановки и осмотра «Полей смерти», где очень немногие верующие пережили террор «красных кхмеров», я приземлился в Бангкоке, оттуда отправился в район Золотого треугольника, где сходятся границы Таиланда и Лаоса – пожить в народе каренов, – а потом поехал в бывшую Бирму (ныне Мьянму), и несколько дней спустя вернулся в Бангкок, где получил еще одно электронное письмо от того же самого доктора.

Второе письмо было более настойчивым. «Я правда считаю, что Вам следует приехать», – писал этот человек.

Тогда и я ответил чуть менее любезно: «Сожалею, но я не приеду в вашу страну до следующего года». В тот момент я летел в другое государство. Но перед самым прибытием мне позвонили. Все восемнадцать пасторов, с которыми я запланировал ряд бесед, были брошены в тюрьму. Мой основной связной сказал: «Сейчас не очень удачное время для вашего визита. Разве что вы захотите остаться на подольше». Я хотел посетить ту страну, но сидеть в тюрьме не испытывал никакого желания.

Странный поворот событий заставил меня задуматься. Более того, я спросил себя: а может, это знак? Я сразу же изменил планы и вернулся в Бангкок. Не помню, был ли я удивлен или нет, но там я получил еще одно электронное письмо от того же настойчивого доктора.

На этот раз я ответил более резко. Я не хотел грубить, но был намерен держаться плана, и сказал: «Пожалуйста, прекратите меня приглашать! Сейчас я не приеду!»

Несколько дней спустя я уезжал из Бангкока. После отъезда, но до того, как я прибыл в следующий пункт, мне позвонил связной. Некоторые из пасторов, с которыми я собирался переговорить, попали в автокатастрофу, другие слегли в госпиталь, третьи находились под пристальным надзором.

«Сожалею, – сказал связной, – но сейчас не лучшее время для визита. Мы свяжемся с вами, когда можно будет попытаться снова».

Я вернулся в Бангкок – и поразился: меня ждало еще одно письмо от доктора-европейца.

И опять он упрямо настаивал: «Я действительно считаю: Бог хочет, чтобы вы приехали».

Принимая во внимание недавние события и глядя на явно закрытые передо мной двери, я в мгновение ока переменил отношение к его просьбе. Я сбил свою спесь, смирил гордыню, перезвонил доктору, представился и кротко признал: «Так вышло, что мне нечего больше делать в ближайшие пару недель. Полагаю, могу появиться у вас».

Я вылетел в столицу страны, где он находился, затем поехал в другой, меньший город, там сел на маленький самолет и позже приземлился на короткую гравийную полосу у небольшого приграничного городка. Выйдя из самолета, я заметил мужчину, который явно и был тем самым доктором. Невдалеке стояли пятеро мужчин в мусульманских одеждах. Они, похоже, тоже ждали, пока на этой пустынной полосе приземлится мой самолет.

Мы с доктором обменялись приветствиями, и я спросил: «Кто ваши друзья?»

«Вы их не знаете?» – ответил он удивленно.

«Я и вас-то полминуты как знаю», – сказал я.

«Ладно, доктор Рипкен, – сказал он, украдкой взглянув через плечо. – Вы их не знаете, я тоже, а значит, мы в беде. Они сказали, что пришли встретить вас. А я вас покину, – продолжил он более резко. – Вот мой номер. Если все обернется к лучшему, позвоните, и я вернусь и заберу вас».

Он развернулся и ушел.

Я был поражен и вдруг понял, что невольно начал молиться. Я полагал, что уже научился быть начеку – столько времени среди опасностей! – а значит, и речи не могло быть о том, чтобы я покинул аэродром вместе с этой пятеркой. Я тащил сумку к маленькому терминалу и уже думал, как быстро смогу улететь. Они пошли за мной и стали тянуть за одежду, пытаясь остановить. Я изо всех сил старался не подать виду, что замечаю это, и в конце концов один из них сказал на ломаном английском: «Сэр, остановитесь! Пожалуйста! Мы последователи Иисуса!»

Я вмиг остановился и повернулся к ним. Их история, изложенная быстро, в общих чертах, казалась правдивой. Против воли, но чувствуя, что Бог приложил Свою десницу к нашей встрече, я пошел с моими безымянными новыми «друзьями» в комнату, которую они сняли в городе.

Мы добрались туда, вошли и присели на пол. Мебели не было. Мужчины просто смотрели на меня и улыбались. Казалось, они вполне согласны ждать. Я понятия не имел, чего они ждут, и кратко рассказал о себе, хотя слова подбирал более тщательно, чем обычно, – поведал о том, где побывал и как поездил по миру, о моем исследовании, о том, почему я хотел говорить с верующими, проживающими в разных частях света. Я даже немного порассуждал о том, почему смог оказаться в этом крохотном уголке мира.

Один говорил по-английски. Он перевел мои слова другим участникам встречи, и, когда он закончил, все пятеро засмеялись.

Я был сбит с толку. Что их так позабавило?

Они покачали головами и с улыбкой ответили: «Вам кажется, вы знаете, почему приехали сюда. Но нам хотелось бы сказать, почему вы здесь на самом деле».

Они коротко рассказали о том, что случилось с ними. У каждого были сны или видения, после которых они стали искать ответы на духовные вопросы. Искали долго. Каждый из них чудесным образом обрел Библию и начал ее изучать. Они прочли книги по нескольку раз, и каждый принял решение следовать за Иисусом. Их всех выгнали из семьи. У них все отобрали. Каждому пришлось бежать из страны. В этот маленький город они все пробрались через границу. Каким-то образом они нашли здесь друг друга и поняли, что их объединяет новообретенная вера в Иисуса.

Она действительно не знали, что делать дальше, и по наитию начали встречаться в этой маленькой квартирке на третьем этаже. Каждый раз они встречались в полночь и оставались здесь до трех утра в надежде, что никто их не заметит. Они тайно читали Слово Божье и пытались подбодрить друг друга и поддержать.

Два месяца тому назад они начали возносить такую молитву: «О Боже! Мы не знаем, как нам быть! Мы выросли мусульманами, нас учили в исламе. Мы знаем, как быть мусульманами среди мусульман. Мы даже знаем, как быть коммунистами среди мусульман. Но мы не знаем, как следовать за Иисусом среди мусульман. Пожалуйста, Господи, пришли к нам кого-нибудь. Пришли того, кто знает о гонениях; того, кто знает, что делают верующие в таком положении; того, кто ободрит и научит нас».

Меня била дрожь, пока они объясняли, что произошло, когда они собрались вместе в этой же верхней горнице сегодня спозаранку: «В полвторого ночи мы молились, и Дух Святой велел нам идти в аэропорт. Сказал, мы должны подойти к первому белому человеку, вышедшему из самолета. Дух Святой сказал, что Он послал нам этого человека, и тот на все нам ответит».

«Итак, – сказали они, снова сверкнув улыбками, – вот почему вы здесь. Теперь вы можете делать то, к чему призвал вас Бог. А прежде чем начнете нас учить, у нас еще один вопрос: где вы были и что делали последние два месяца?»

В смущении я помотал головой и признался: «Ну… похоже, я вел себя непослушно. Неделями я пытался не приезжать сюда вообще. Пожалуйста, простите меня».

И они простили. А затем настало прекрасное время. Несколько дней мы учили друг друга. Я слушал их свидетельства и расспрашивал о том, как и когда они повстречали Иисуса и стали Его последователями.

Один рассказывал мне: «Мне снилась синяя книга. Сон увлекал меня. Я был им одержим. “Ищи эту книгу, – говорил мне сон, – читай Библию!” Я втайне искал, но нигде в своей стране не мог найти такую книгу. А однажды я зашел в магазин, где продавались Кораны, и увидел на полках море зеленых книг, а в глубине магазина – книгу другого цвета. Я пошел туда, взял этот толстый синий том и узнал, что это и есть Библия. Она была на моем языке. Я и правда купил Библию в исламском книжном магазине, принес ее домой и прочитал пять раз. Вот как я узнал об Иисусе!»

Другой поведал: «Мне снилось, что надо найти Иисуса, но я даже не знал, как или где искать. Как-то я шел по рынку, и ко мне в толпе подошел незнакомец и сказал: „Святой Дух сказал мне дать тебе эту книгу“. Он вручил мне Библию и растворился в толпе. Я его больше не видел. Но я прочитал Библию три раза, от корки до корки, и вот так я познал Иисуса и последовал за Ним».

Каждый из них рассказывал мне различные версии одной и той же истории. Каждый обрел Библию необычайным, чудесным образом. Каждый прочел евангельскую историю об Иисусе. И каждый решил последовать за Ним.

После их историй я вдруг в каком-то порыве открыл Книгу Деяний – и совершенно иначе прочел рассказ об эфиопском евнухе, а потом впервые в жизни задал себе вопрос: Как эфиопский евнух, инородец, чужеземец, обрел копию свитка с Книгой пророка Исаии?

В дни Нового Завета даже частичные копии Священного Писания представляли собой рукописи на свитках. Они были редки и весьма дороги. И более того, иудеи установили жесткие правила и ограничения на то, кому дозволялось даже просто дотрагиваться до Священного Писания, и на то, где можно было раскрывать и читать свитки.

Судя по всему, этот эфиопский сановник не мог попасть в число тех, кому дозволялось дотрагиваться до Священного Писания, открывать его, читать его или владеть им. И все же Филипп, апостол от семидесяти, встретил его в пустыне, на пути в Газу, и тот сидел в повозке и внимательно изучал пятьдесят третью главу Книги пророка Исаии. Когда в ту ночь я прочитал эту историю, меня вдруг поразило, что эфиоп ехал домой с копией части иудейской Библии. Невероятно!

Это было так невероятно, так необычно, что я выпалил: Где он достал копию Твоего Слова?

И Святой Дух сказал моему сердцу: Я делал подобное долгое время. Если понесешь Мое Слово в мир, я вложу Его в нужные руки.

Дивное, волшебное, непостижимое сотрудничество! Нам неведомо, почему придворный эфиопской царицы отправился в духовное паломничество в Израиль. Что его побудило? Или Кто-то его побудил? Каким чудом этот человек завладел частью Слова Божьего? И почему оказался на том безлюдном участке дороги через пустыню именно в тот самый миг? Почему он читал именно ту главу из Исаии?

Должен признать, я не знаю ответа.

И тем не менее тогда, среди верующих, претерпевающих гонения, я был совершенно убежден: Бог, должно быть, потрудился над множеством маленьких чудес ради той встречи эфиопа и апостола Филиппа. По замыслу Бога она произошла точно в нужном месте и в нужное время. Почти две тысячи лет спустя то же случилось, когда я вышел из самолета и встретил пятерых мусульман, чудесным образом обретших Иисуса. Я никогда не намеревался быть ответом на вознесенную молитву, – но так вышло, что я им стал.

В тот вечер я прочел Книгу Деяний совершенно по-новому, и ко мне пришли две четких мысли: Бог делал это тогда – и делает это сейчас. И мой современный мир перестал выглядеть столь уж отличным от мира Библии.

Много-много позже, когда со времени тех историй минули годы, я понял, что рассказы той пятерки моих друзей были до боли прозаичны. Снова и снова люди, выросшие среди мусульман в самых разных странах и культурах, рассказывали мне о том, что во снах и видениях получали руководство к действию. Они рассказывали, как чудом находили Библии. Упоминали, что читали Библию по нескольку раз и через само чтение чувствовали, что тянутся к Иисусу. Говорили о личном решении последовать за Ним. Среди множества этих духовных паломничеств было и деяние Филиппа, который чудом оказался в нужном месте, в нужное время и единственно верными словами указал ищущему на Иисуса Христа.

* * *

Пока я был в той части света, доктор-европеец помог мне организовать еще несколько бесед. Некоторые встречи прошли в крупных городах в соседних странах.

Один мужчина согласился поговорить со мной, если мы встретимся в укромном месте, где я не увижу его лица и не буду пытаться узнать его имя. Условия я принял. К тому времени я уже усвоил: требования к безопасности устанавливают те, кто в опасности.

По его указаниям я поехал в другой город. Найдя указанный многоквартирный дом, я поднялся на третий этаж, постучал в дверь и вошел в маленькую комнату без мебели. Я видел только его силуэт. Он стоял в дальнем углу, в тени, за большим растением в кадке. Нас разделяла неприкрытая абажуром лампа, свисавшая с потолка. Ее слепящий свет, бивший мне в лицо, еще сильней мешал видеть.

Такими были правила встречи.

По правде, я вообще не мог его видеть, но слышал хорошо, и проблем с пометками не возникало, а он сказал мне, что записывать нашу беседу я могу, – но напомнил, чтобы я не пытался выяснить его имя и не спрашивал, где он живет.

Я слушал его часов шесть. И я сразу же понял: передо мной стоял, вероятно, самый неистовый человек в моей жизни.

Он поведал, что в дни первого вторжения в его страну командовал отрядом из пятнадцати человек. У него была одна задача – отбросить иностранных захватчиков. Свой опыт он вспоминал спокойно: «Я был в восторге, когда удавалось ночью подобраться к вражескому солдату, тихо перерезать ему горло во имя Аллаха и дать его крови омыть мои руки. Я приносил его в жертву Всемогущему».

Его описания были столь образны и все же столь прозаичны, что настал миг, и у меня просто вырвалось: «А скольких вы убили?»

«После сотни я перестал считать, – признался он. – Это только те, кого я убил сам, не в бою».

Меня сковал ужас. А он сказал, ему вскоре начал сниться сон. Он повторялся снова и снова. Ему снились пятна крови на руках. Ночь за ночью. Со временем крови стало больше. Наконец ему уже снилось, что кровь стекает по рукам и льется вниз.

Он еще в начале понял, что видит кровь всех тех, кого убил. Сны были настолько яркими и тревожными, что он возненавидел ночь. «Я думал, что схожу с ума, – рассказывал он мне. – Я начал видеть кровь наяву. Я развалился на части. Я мыл руки, я драл их скребком, но ничто не могло ее смыть».

«Вскоре я решил, что точно лишился рассудка, – он продолжил. – Потом, в одну из ночей, сон изменился. Я стоял, беспомощно глядя, как кровь стекает с рук, и увидел перед собой человека. Он был в белом, и его голову покрывали шрамы. Шрамы были и на руках, и на ногах, и на боку. Он сказал: „Я – Иисус, Мессия, и могу смыть с тебя кровь, только если ты найдешь Меня и поверишь в Меня“».

Сон велел ему найти Иисуса. У него не было и мысли, как это сделать, но начал искать. Год ушел на поиски копии Священного Писания. Еще больше – на то, чтобы понять, что он читает. Время от времени он находил людей, способных ответить ему на вопросы. И, наконец, он сказал, что обрел Иисуса, пригласил Его в свое сердце, и тогда… «Я очистился от крови. Иисус взял ее на Себя».

Тут же его сновидения прекратились.

В то время у него не было наставника в вере. В его стране не было церкви, не было классов изучения Библии. Он сам продолжил читать и постигать Библию, и делал все, в чем его наставляло Священное Писание.

В конечном итоге он контрабандой провез в страну Библии, части Библии, другие христианские материалы и даже фильм «Иисус». Он ходил через горы два года. И как-то раз он шел через перевал и столкнулся со своим прежним отрядом. С тех самых пор, как он исчез, ополченцы выслеживали предавшего их командира. Говорили даже, что теперь он – изменник исламу.

И вот они его нашли, сбили наземь и начали избивать, желая забить до смерти.

Но в их отряде был и другой христианин. Он уверовал недавно, и об этом никто не знал. И он смело вышел вперед и предостерег их: «Стойте! Что мы творим? Это же глупо! Убьем его, и что? Так мы никогда не узнаем, с кем он работает! Мы не найдем изменников ни здесь, ни по ту сторону границы!»

«Дайте его мне, я отведу его в город у горы, – сказал он. – Подлечу, а там пусть сидит в темнице. Когда поправится и сможет говорить, будем допрашивать, а если надо, пытать, пока не скажет все, что мы хотим знать. Терпение и верный подход – и он все нам расскажет!»

Он их убедил. Другие решили, что план разумен, и оставили бывшего командира с этим тайно верующим добрым самаритянином. Тот закинул командира на осла, спустил вниз и вывел из гор, вылечил и тем спас ему жизнь, позволив еще и возобновить контрабандную доставку христианских книг.

Пока я слушал эту невероятную историю, я знал, что ее рассказчик навсегда останется для меня лишь тенью и голосом. И меня это вполне устраивало.

Но я беседовал со столь многими людьми, что иногда мог слышать то, о чем они молчали, – то, о чем им было неприятно говорить. Я слушал его шесть часов. Я сказал, как уважаю его, как признателен за желание переговорить, как сильно воодушевило меня его свидетельство о вере, и мы вместе вознесли хвалу Богу за то, что Он с ним сделал, и за то, как Он его изменил. Благодаря этому свидетельству моя жизнь и моя вера уже никогда не стали бы прежними. Об этом я тоже сказал.

Но я слушал очень внимательно и спросил: «Вы говорили, что женаты, что у вас есть сыновья, что вы привели свою жену и детей ко Христу и даже окрестили их. А что об их роли в служении? Вы не сказали. Как они помогают вам? Что с вашей семьей?»

Того, что случилось потом, я совершенно не ожидал.

Он выскочил из тени, оказался со мной лицом к лицу, схватил меня за плечи своими изодранными руками; его лютый взгляд словно прожег мне глаза, и невольно я вспомнил, скольких убил этот человек.

Несколько часов я слушал его вдохновенную историю, но сейчас я был в ужасе. Он тряс меня и требовал ответа: «Как может Бог просить о таком? Говори! Как?»

Наверное, именно в тот момент мое сердце забилось вновь. Я понял: он, видимо, злился не на меня, а на Бога. Мое замешательство развеялось еще больше, когда он воскликнул: «Я отдал Ему все! Мне поломали кости! Я сидел в тюрьме! Я голодал! Меня избивали! Я умирал один!» Словно апостол Павел, он перечислял все то, что претерпел, служа Христу.

«Я даже был готов умереть за Иисуса! – едва ли не кричал он. – Но знаешь, чего я боюсь? Когда я засыпаю, меня пугает мысль о том, что Бог попросит меня добровольно отдать Ему жену и детей!»

«Как Он может просить о таком? Скажи! Как Он может просить о таком от моих жены и детей?»

Я несколько мгновений молчал и молился, чтобы Господь направил меня, пока я буду говорить.

«Брат! Моя жена в мирном Кентукки, – сказал я. – Двое моих детей ходят в школу, и у них все хорошо». Я немного рассказал ему и о Тиме, хотя мы уже говорили о Сомали.

И наконец я сказал: «Я не могу тебе ответить. Но я задам другой вопрос, тот, что должен был задать себе: „Стоит ли Иисус всего этого? Стоит ли Он твоей жизни? Стоит ли Он жизни твоей жены? Жизни твоих детей?“».

Без сомнения, мой собеседник был неистовее всех, кого я встречал. И он зарыдал. Он обхватил меня руками, уткнул лицо мне в плечо и плакал навзрыд. Наконец он перестал, чуть отступил и вытер слезы. Казалось, он зол на себя за такое проявление чувств.

Он снова посмотрел мне в глаза, кивнул и сказал: «Иисус стоит всего. Моей жизни, жизни моей жены и жизни моих детей! Мне нужно вовлечь их в то, что Бог делает со мной!»

Сказав это, самый неистовый человек в моей жизни простился со мной, развернулся и вышел[2].

Песни сердца

Вернувшись домой, я вновь подивился тому, что истории, рассказанные в беседах, словно сошли со страниц Нового Завета. Когда поделился ими с семьей, со студентами и с нашей группой «Гонения», они и сами пришли к тому же. Уже одно это стало чудесным подтверждением. Когда я рассказывал истории тех, кто пережил гнет гонений, неизменно начинались споры о том, какие выводы сделать и как их применить.

Кажется, особенно людей взволновала история о «неистовом». К тому времени я пришел еще к одному выводу. Я осознал: он хотел еще сильней пострадать за веру по двум причинам. Он понимал природу гонений и намерения гонителей. И он знал Единого, за которого страдал. Он не только знал Иисуса, он был уверен в том, что Иисус стоил всего, чего могла потребовать вера в Него. Все это было истинным для многих верующих во всех уголках мира, и это, несомненно, было истинным и для того, с кем я не так давно беседовал. Эти мысли снова и снова порождали споры о том, сколь много мы готовы претерпеть за Иисуса и чего стоит наша вера.

* * *

Я часто рассказывал, как Бог через настойчивого доктора помог мне обратить внимание на действительно божественную встречу. Мне было стыдно: доктору пришлось направить четыре электронных письма, дабы привлечь мое внимание. Мне было неловко: такие усилия ушли на то, чтобы я мог добраться до того места, где Бог явно хотел меня видеть. Чудом в том забытом краю я повстречал пятерых христиан, ушедших из ислама, и будь на то лишь моя воля, я бы лишился ценного опыта. Они молились, чтобы Бог послал им помощника, утешителя и наставника. Ответом на их молитвы оказался я. Печально было то, что я шел против целей Бога. Уже потом, на домашних встречах, мы говорили о том, как распознать Божье водительство – и как мы можем с легкостью не заметить того, что Он может свершить. Мы воспевали величайшую изобретательность Бога в достижении Его целей, но и смиренно признавали, как часто мы не можем – или не хотим – услышать Его указания.

* * *

Время, проведенное дома, было плодотворным и спокойным. Я с радостью делился рассказами, но, опять же, поймал себя на том, что с нетерпением жду, когда возобновлю путешествие, чтобы снова услышать и собрать истории, которые смогу привезти домой.

К тому времени я уже был уверен, что услышу еще немало – и получу еще больше уроков из них. Я должен был вернуться в Юго-Восточную Азию и посетить несколько стран, где прежде не был. Я хотел побывать в странах, где господствовали буддизм и индуизм, потом поехать в Бангладеш и Пакистан, а дальше – к сердцу ислама, сперва в Среднюю Азию, а после в страны Персидского залива и на Ближний Восток, и закончить там, откуда начал – в странах Северной и Восточной Африки.

* * *

За прошедшие годы мы повстречали так много людей и услышали так много историй, что на них потребовалось бы очень много книг. Изначально мы представляли нашу задачу как двухлетнее путешествие. Теперь она превратилась в страсть всей нашей жизни. Пятнадцать лет назад мы все еще учились тому, как найти и выразить правильные вопросы, как правильно спросить и как получить самые полезные наставления в вере.

* * *

Ясно, что только Божье водительство сделало возможной мою встречу с верующими в Юго-Восточной Азии. Только Господь мог ее организовать. Те пять верующих из Средней Азии ожидали и молились неделями, чтобы кто-то пришел в их приграничный городок. Вспоминая прошлое, я вижу, как десница Божья заботливо направляла весь наш проект от начала до конца.

Начни мы не с России и Китая, а с исламского мира, и наше паломничество могло бы превратиться в пустую трату времени и средств, а то и в трагедию. То, что мы начали оттуда, откуда начали, и действовали так, как действовали, вовсе не было плодом нашей стратегической мудрости (хотя мы порой так и считали).

Во этом явно прослеживалась деятельность Святого Духа. Бог не только устраивал наши встречи, но вовлекался в саму разработку схемы.

Если бы мы изначально отправились в мир ислама, мы добрались бы до горстки верующих, с которыми могли бы побеседовать в безопасности, и, скорее всего, мы бы сильно разочаровались. Объем выборки там был бы слишком мал для сколь-либо значимых выводов, моделей и тенденций. Несколько бесед в таких условиях не дали бы нам никаких полезных или применимых уроков.

Но начав с России и Восточной Европы, мы получили возможность узнать, что может помочь или помешать выживанию и росту освященной временем Церкви Христовой, подвергнутой десятилетиям преследований. Там мы наговорились вдосталь. Я поймал себя на мысли том, что разговариваю с людьми, со многими людьми, которых гонения духовно преобразили. Мое пребывание в Китае было по большей части таким же. В прямом смысле взрыв веры по всей стране, воплотившийся в движении домашних церквей, дал нам доступ к сокровищнице верующих, получивших возможность говорить о том, что с ними произошло. Многие, очень многие страстно желали выразить свое свидетельство о вере, не только выжившей в преследованиях, но и расцветшей благодаря им.

Имея за плечами такое начало, мы были готовы вой-ти в мир ислама. К тому времени мы выявили значимые мотивы и тенденции – и положительные, и отрицательные. Мы отбросили почти все изначальные вопросы. Вместо этого мы стали просто просить: расскажите нам свои истории. Слушая их тысячи часов, мы лучше сводили факты, различали модели и извлекали практические знания, полезные как для нас, так и для верующих всего мира.

Изначально мы надеялись разработать руководства для тех, кто живет и работает в самых жутких условиях на всей планете. Итог кое в чем отличался. Вместо разработки учебной программы мы сами учились у верующих, переживших гонения, – тому, как следовать за Иисусом, как любить Его и как день за днем идти с Ним.

Где-то в глубине души мы уже знали это. Но нас заново познакомили с такими отношениями с Иисусом, какие можно найти на страницах Нового Завета. И они даже сейчас могут менять жизнь.

* * *

Много лет одна западная религиозная организация руководила клиникой в одном из городов крупного исламского государства. Местным нравился беспрепятственный доступ к качественной медпомощи. Как правило, они не обращали внимания на религию сотрудников. Что религия! Главное – медпомощь!

Однако немногих мусульманских радикалов заботила как раз религия. А самый воинственный и ярый противник клиники жил на той же улице, прямо напротив главного входа. В том же районе он владел лавкой – через несколько домов от местной мечети.

Каждую пятницу владелец лавки (назовем его Махмуд) стоял перед дверью и подстрекал толпу мусульман, рекой текущих на богослужение. Позже, в мечети, он обвинял злобных неверных из клиники в том, что те охотятся на добрых мусульман, травят их ядами и безбожно дерут с народа деньги. Он проклинал и обвинял работников клиники, всех поименно. Это был очень злой человек, словно пропитанный ненавистью; его ярость хлестала через край, и он извергал потоки враждебности на любого, кто был связан с той клиникой.

Позже у Махмуда обнаружили неизлечимый рак. Члены суеверной мусульманской общины, к которой он принадлежал, решили, что он заразен, и перестали захаживать в его лавку. Теперь он, умирающий, не только ослабел, но и не мог кормить своих жен и детей. О его печальном положении узнали в госпитале, и многие из работников клиники стали заходить в его магазин по дороге на работу и домой.

Они покупали товары у своего самого яростного врага. Общались с ним и спрашивали о его семье. Постоянно интересовались его здоровьем и выражали озабоченность. Давали ему знать, что молятся за него. В конце концов они начали снимать ему боль и даже омывали его тело. Христиане любили своего гонителя и давнего врага, и каменное сердце Махмуда смягчилось. Со временем его отношение изменилось: он стал благодарным и дружелюбным.

Он и в последние дни принимал профессиональную медпомощь со стороны сострадавших ему «злых неверных». Он доверился бывшим врагам, и те помогли ему отойти в мир иной достойно и мирно. И в пятьдесят семь лет, перед тем, как уснуть последним сном, Махмуд принял решение – он принял христианство.

Аиша, его младшая жена, в одночасье стала вдовой с четырьмя детьми. Ей было двадцать четыре. Она видела, как сотрудники клиники любили ее мужа и заботились о нем, хотя тот много лет проклинал их и поливал грязью. В последние дни Махмуда она тоже стала христианкой, а после его смерти – искренней свидетельницей о своей новой вере и, возможно, самой успешной проповедницей в тех краях.

Ни ее мусульманская семья, ни подруги не могли заставить Аишу замолчать. В конечном счете дело заметили власти. И хотя в ее стране женщин в тюрьму не сажали, полиция все же арестовала ее.

Аишу «вразумляли». Стращали всевозможными наказаниями. Тюремщики бросили ее не в камеру, а в промозглый и темный подвал полицейского участка, где не было вообще никакого света, а пол был земляным. Вокруг нее сновали пауки, жуки и крысы.

Аиша рассказала нам, что запуганная, почти готовая сдаться, она хотела взмолиться Господу и сказать Ему, что больше не может выдерживать муки. Но, когда она в отчаянии взмолилась, из ее души полилась лишь мелодичная хвала.

Аиша пела.

Удивленная и ободренная звуками собственного голоса, изумленная новым ощущением от присутствия Бога рядом с ней и внутри нее, она еще громче воспела хвалу Иисусу и прославила Его. А потом она заметила, что весь полицейский участок над ней как-то странно затих.

Позже в ту ночь откидная дверца в подвал открылась, и сквозь тьму пробился свет. Сам начальник полиции спустился вниз, вытащил Аишу и сказал ей: «Все, иди домой! Ты свободна!»

Она возразила: «Пожалуйста, не надо! Нельзя! Уже за полночь, я не могу допустить, чтобы меня одну увидели на улице!» Конечно, он знал, что женщине по закону нельзя находиться вне дома ночью, а она гадала, не уловка ли это, призванная причинить ей еще больше бед.

«Ты не понимаешь, – сказал ей начальник. – Не волнуйся. Я сам тебя провожу… но при одном условии».

Аиша тут же предположила, какие у него намерения, но оказалось, ничего дурного тот не замышлял.

Начальник полиции, один из самых могущественных людей в городе, смотрел на юную Аишу и в недоумении качал головой. «Не понимаю, – признался он. – Ты же ничего не боишься!»

Он вздохнул и снова потряс головой. «Моя жена, дочери, все женщины в моей семье боятся всего до дрожи. А ты не боишься ничего! И я доставлю тебя домой целой и невредимой. А через три дня приду к тебе и отвезу в свой дом. И ты всем в моей семье расскажешь, почему ничего не боишься. Да, вот еще. Песню свою споешь».

* * *

По правде говоря, я уверен, что Аиша боялась. Просто она, как и многие верующие, живущие в гонениях, отвергла власть страха. В вере она нашла способ его преодолеть.

Благодаря свидетельствам, которые я уже слышал, я смог сразу же выявить и понять роль, которую сыграли музыка и «Песнь сердца» в возрастании и укреплении веры молодой мусульманки. Все это я уже видел у других верующих – у тех же Дмитрия и Тавьяна с их совершенно разными культурами.

И я вновь подумал о Книге Деяний и вспомнил случившуюся почти две тысячи лет назад историю Павла и Силы и их пребывания в тюрьме.

Там Павел и Сила пели.

Мне было ясно: вера, полная жизненных сил, подобная вере Аиши, могла пустить корни, выжить и расцвести среди врагов. Это несомненно. В духовном пути Аиши были черты, которые я не раз видел во многих других местах, это вдохновляло и словно придавало сил. Я никогда прежде не замечал этой связи, но сейчас она была неоспорима. И в России, и в Китае, и в Восточной Европе, и в Юго-Восточной Азии, и в исламском мире, и в библейские времена верующие страдальцы рассказывали одни и те же истории, делали одни и те же вещи, чтобы выжить, и ощущали присутствие одного и того же Бога.

* * *

В 1992 году, в один из самых мрачных дней, что я провел в Сомали во время второй поездки в Могадишо, я шел со своими охранниками-сомалийцами по изрытой воронками улице. Мы осматривали округу в поисках тех, кому могли бы помочь.

Проблема крылась в том, что таких было очень много. Так много, что вся затея казалась смехотворной. Люди там ничего не имели, кроме нужды! С чего мне было начинать помощь, если я сталкивался со смертью и разрухой на каждом углу?

И пока я шел по тем улицам, я чувствовал присутствие такого зла, какого не знал никогда раньше. Это было осязаемое, ощутимое зло. Оно воспринималось как тиски, туго сжимающие сердце и выдавливающие всякую надежду на помощь. Оставались лишь упадок духа и отчаяние.

И вдруг эту духовную тьму пронзил звук. Он привел меня в замешательство, затем потряс, а потом я поразился. Он был совершенно здесь неуместен, но приятен, как звук водопада в пустыне.

Там, в худшем месте на планете, я словно услышал ангельское пение. На миг пришла мысль, что у меня галлюцинации. Я остановился как вкопанный и попытался определить источник. Мои охранники тоже остановились: слышали и они.

«Туда!» – скомандовал я, и мы пошли в сторону, противоположную нашему пути. Пение стало громче. На повороте я прислушался, и мы снова повернули. Мы подбирались все ближе и наконец остановились у небольшого домовладения.

Я громко постучал в ворота – выглянул охранник и попытался нас отослать. Я настаивал и объяснял. Наконец он разрешил нам зайти на территорию, как выяснилось, маленького сиротского приюта. Пел детский хор – фальшиво, но старательно. Дети и от всего сердца выводили мелодию под оживленным руководством молодой сомалийки. Ее звали София.

В то время я не знал, что София, Рут и я еще не раз удивительным образом встретимся и вместе переживем немало веры и отчаяния, радости и боли, обретений и потерь в трех странах за десять лет.

Когда я в тот день впервые повстречал Софию в приюте, она уже потеряла работу, дом, семью в жутком хаосе и разрухе – их вызвала долгая и жестокая гражданская война в Сомали. Даже те, кто много лет тому назад рассказывал ей об Иисусе, уже сбежали. Истощенная, она выглядела изнуренной и невероятно худой. В ней и роста было метра полтора – ну, может, чуть больше.

Но в ее оболочке еще остались силы собрать тридцать сирот в том разбитом в прах районе Могадишо. Казалось, только сила ее воли поддерживает в сиротах жизнь и надежду на то, что помощь придет. Они смотрели на нее, а она ждала кого-нибудь, кто станет ответом на ее молитвы.

И вот в эти времена она пела и учила этому детей.

Когда я подошел, она прошептала: «Вы христианин, правда? Я молилась, чтобы вы пришли».

Но даже прежде, чем она это сказала, я знал, что София – верующая. В ее глазах я увидел свет Божьей любви, и ее же я услышал в детской песне. Я попросил Софию рассказать мне ее историю. К моему удивлению, я узнал, что эта улыбчивая и жизнерадостная женщина прошла обычный для Сомали трагический путь. Ее мужа убили во время гражданской войны, а две ее дочери несколько месяцев тому назад пропали. Она думала, что они тоже мертвы.

Семью она потеряла, утратила все, что любила, и все равно там, в приюте, она пыталась облегчить долю сирот, потерявших семьи. Она была путеводной звездой, сияющей во мраке этого места. Ее песни сердца свидетельствовали о вере. И они усиливали веру. Они вкладывали в души сирот надежду и счастье. И именно они в тот день разнеслись по улицам столицы и усилили решимость одного западного работника гуманитарной миссии, временно скованного всепоглощающим отчаянием.

Я искал нуждающихся. Я пытался вычислить, с чего начать работу. Но теперь уже не имело значения, что еще мы сможем сделать в Сомали, ибо я в тот момент понял: сперва мы поможем Софии и ее сиротам. И мы начали.

Это был один из многих случаев, когда наши жизни и истории переплелись. Несколько лет спустя мне довелось случайно узнать и передать Софии радостные известия о том, что обе ее дочери живы. Они были в лагере для сомалийских беженцев в Эфиопии.

Но затем, уже позже, мне пришлось успокаивать Софию, когда ее родственники со стороны мужа разбили ей сердце, лишив ее права опекать дочерей и даже просто видеться с ними. Они применили правовую меру, ибо отвергли саму возможность того, что их внучек будет воспитывать неверная христианка.

В один прекрасный миг в соседней с Сомали стране мы праздновали брак Софии с другим сомалийским беженцем, тоже христианином. А какое-то время спустя, спасая жизнь ей и ее новорожденному младенцу, мы смогли задействовать связи и устроить ей срочный перелет в другую страну, где Софии оказали медицинскую помощь, – после того, как доктора и медсестры в местном роддоме пригрозили, что оставят умирать и ее, и ребенка, но не примут роды у бывшей мусульманки.

Какое чудо, что наше общение и участие в жизни этой женщины началось с песни!

* * *

Сейчас мне уже совершенно ясно, что я иногда с трудом усваиваю уроки. Не знаю, почему мне потребовался еще один пример для того, чтобы все прояснить. Но как бы то ни было, нуждался ли я в нем или нет, мне еще раз напомнили о силе песен веры.

Я находился в ближневосточной мусульманской стране и слушал историю христианина, отбывшего тюремный срок за веру. Несмотря на смену охранников, наблюдавших за ним сутки напролет, этот человек каждый день в своей камере выполнял ежедневное молитвенное правило. Однажды двое тюремщиков по тревоге ворвались в его камеру и потребовали: прекрати петь! «И тогда твои песни не обратят нас в твою веру!»

Очевидно, эти надзиратели-мусульмане намного быстрее, чем я, осознали, какая мощь заключена в «Песнях сердца». И им не потребовались сотни бесед.

Когда я наконец увязал воедино все факты, я осознал значение музыки как фактора веры и уловил ее мощь, уже действовавшую в мире ислама. Только тогда я начал понимать то, что тогда стало для меня новым, глубоким и преображающим уроком.

Я всегда верил, что Иисус не шутил, когда дал ученикам свое последнее земное наставление. Я всегда верил: Он на самом деле хотел, чтобы мы шли по миру с Его посланием. Я был уверен: Он искал нашей помощи в достижении этой великой цели. Если честно, одной из причин моего уныния в Сомали было сомнение. Я все гадал: а правда ли Бог действовал в таких местах? А затем меня начал преследовать вопрос: если Бог не являет Себя в местах, подобных Сомали, то чего Он ожидает от Своих последователей, оставшихся там без Него?

Постепенно в паломничестве по миру гонений я начал понимать, что даже без нас Бог не беспомощен. Он желает нашей помощи, дорожит ею и призывает нас к тому, чтобы мы ее оказали, стремясь изменить мир, но наш всемогущий Бог не беспомощен – даже без нас.

А еще я понял, что наш всеведущий Бог ведает обо всем, что происходит в Его мире, – даже в тех местах, где зло будто бы цветет пышным цветом. Даже в этих мрачных местах наш вездесущий Бог не отсутствует и не ждет, пока туда заявимся мы, готовые оказать Ему помощь.

Очень важно понимать: Бог дорожит нашей помощью. Но еще важнее помнить, что наш всемогущий Бог способен действовать и с нами, и без нас, и что Он видит зло, присутствующее в Его мире, и являет Себя… и неважно, где мы, там или нет.

На самом деле один из самых восхитительных и вдохновенных уроков моего путешествия был таким: Бог всегда присутствует и действует даже в самых неблагоприятных местах на всем белом свете. Я понял: Он действовал в Сомали задолго до того, как там оказались я и Рут. Думать, что в стране «волков» мы одиноки и нам приходится начинать все с нуля – плохая стратегия. Если мы хотим исполнить Великое поручение, возложенное Богом, особенно там, где царит отчаяние, намного лучше и действеннее понять, что Бог уже там, что Он уже действует, а потом воссоединиться с Ним и вместе постигать то, как нам опереться на плоды Его деяний.

Как только мы осознали, что делает Бог, являя Себя, мы должны всего лишь указать на Него другим.

Во мне эта мысль возродила надежду. И я спросил себя: а может, время снова запеть?

А если Он жив?

За полтора десятилетия мы с женой провели, записали, документально оформили и проанализировали более семисот бесед с верующими из семидесяти двух стран, где христиан гнали за веру или преследуют и по сей день. Каждый месяц число возрастало.

* * *

Я и Рут путешествовали вместе с самого начала. Наша жизнь и работа – давно уже часть совместного рискованного предприятия, которое началось не в Сомали и которое там не закончится. Наше паломничество по миру гонений всегда было совместным (а сейчас – даже в большей мере), и мы стремились к открытиям. Оно привело нас в такие места и части света, где мы и не рассчитывали оказаться; мы пришли к таким духовным высотам и глубинам, о существовании которых и не подозревали.

Рут окуналась в атмосферу каждой моей поездки, даже если я ехал в путь в одиночестве. По возвращении домой о выполненном задании я всегда сперва рассказывал ей. Она была моим самым ценным критиком, моим рационализаторским комитетом во всем, начиная с планирования поездки и заканчивая отчетом о ней. Она расшифровала тысячи часов бесед, записанных на пленку, она помогла мне привести находки в порядок и проанализировать их.

В последнее время Рут принимала участие во многих беседах, да и сама провела немало встреч, когда обычаи и культура не позволяли мне совершить это. Например, она могла беседовать с женщинами в мусульманских странах, где законы ислама запрещают им общаться с посторонними мужчинами.

С той огромной группой студентов мы больше не встречаемся. Шестьдесят человек из нее вышли на собственный путь и понесли свет и любовь Иисуса заблудшим душам в самые мрачные места этого мира. Но мы основали куда более многочисленную и более обширную семью, к которой теперь принадлежим сами, – всемирную семью Бога. Думаю, я всегда знал, как огромна наша семья, хотя беседы и познакомили меня со многими братьями и сестрами, о родстве с которыми я даже не ведал.

* * *

Чтобы помочь западным церквям и многим из их общин усвоить новый и, возможно, более библейский подход к страданиям и гонениям за веру, мы часто делимся историями и уроками и рассказываем о том, какое отношение страдания и гонения имеют к вере. Мы очень хотим, чтобы наши западные братья и сестры во Христе поняли: величайший враг нашей веры сегодня – не коммунизм, не буддизм, не индуизм, не атеизм и даже не ислам. Наш величайший враг – потерянность заблудших душ. Именно ее Иисус заповедал сразить Своим последователям, а стратегия для битвы выражена Им в Евангелии от Матфея (Мф. 28:18–20). Он указал на врага, когда четко прояснил цель Своего пришествия: «Я пришел взыскать и спасти погибшее».

Мы надеемся, что верующие во всем мире приблизятся к сердцу Бога настолько, чтобы, услышав слово «мусульманин», мы не представляли сомалийских пиратов, ожесточенных ревнителей джихада и террористов, – а видели каждого мусульманина как заблудшую душу, любимую Богом, и думали так о нем. Нам нужно видеть в мусульманах людей, которым нужны милость Божья и прощение; тех людей, за кого умер Христос.

Больше всего мы любим приводить примеры, рассказывать истории, делиться опытом верующих в гонениях и передавать их духовную мудрость другим христианам, притесняемым в иных местах. Представьте, как на христианина, выросшего среди мусульман, повлияет рассказ о том, что главы десяти миллионов верующих в Китае призывают своих прихожан вставать рано утром и возносить молитвы за тех братьев и сестер, кого в странах ислама преследуют по-настоящему!

Когда мы донесли до христиан, ушедших от ислама, эту невероятную весть, они плакали. Они взывали: «Боже, пожалуйста, даруй нам столько лет жизни, чтобы мы могли поехать в Китай и поблагодарить наших братьев и сестер, не забывших нас и молившихся за нас каждое утро!»

* * *

Как много нас, современных христиан, хоть раз желали своими глазами увидеть ту веру, что меняла мир? Ту веру, вдохновленную силой воскресения, что была у верующих Нового Завета? И мы можем ее увидеть. Нам не нужна машина времени. Нам нужно лишь взглянуть на наших братьев и сестер, которые сегодня живут в самых суровых местах мира, исполненные веры во Христа, и послушать их.

Когда почти тридцать лет назад я и Рут с нашими мальчиками впервые отправились в Африку, я был молодым, наивным сельским парнем из Кентукки и верил, что Бог устроил нам приключение и отправил путешествовать по всему миру – рассказывать людям, кем был Иисус, и объяснять им, о чем говорится в Библии. Сегодня я осознаю, что Бог позволил нам выйти в мир, чтобы мы смогли узнать, кем был Иисус, от людей, действительно знавших Его и на самом деле живших по Слову Божьему.

Я в большей мере научился, чем научил сам.

Сейчас я знаю: когда пятнадцать лет назад Рут и я отправились в это паломничество по миру гонений, мы задавали неправильные вопросы и искали неверные ответы. То, что мы открыли по милости Божьей и благодаря помощи тысяч преданных людей, не было ни стратегией, ни методом, ни планом. Скорее, это была Личность. Мы обрели Иисуса и поняли, что Иисус в XXI веке очень даже жив и здравствует. Он являет Себя и в вере в воскресение, и в жизнях тех, кто гоним, и в их словах.

Верующие не просто живут ради Христа, они каждый день живут вместе с Христом.

А еще они научили меня совершенно новому взгляду на гонения. Десятки лет обеспокоенные верующие из западных стран искали, как освободить своих духовных братьев и сестер, страдающих по всему миру, ибо выбрали следовать за Иисусом. Но гонимые церкви убедили нас: может быть, Бог через них спасает нас от истощающих и духовно пагубных последствий нашей выхолощенной и бессильной западной веры.

* * *

Меня за веру гнали редко. Да нет, вообще не гнали. Как и почти всех американцев. А если учитывать мое происхождение и воспитание, то можно сказать, что я с трудом подбирался к пониманию сути духовного угнетения. В начале пути это и отражалось в моих вопросах.

Больше всего я хотел знать: почему?

Почему во всем мире так гонят христиан?

Почему в других странах их лишают домов и наследства, избивают, бросают в тюрьму и даже предают смерти?

Почему девушку, пришедшую к Иисусу из ислама, выдают замуж за мусульманина, заглушая ей голос и сажая в клетку?

Снова и снова я хотел знать: почему…

Часто нам кажется, будто мы уже знаем ответы. Например, можно ответить так: «Там живут невежды. Те, кто заставляет верующих так страдать, просто невежественны, а невежество подстрекает гонения».

Или так: «Решением является лучшее правительство. Если там примут западную демократию, это послужит гарантией гражданских прав и прав человека. Тогда гонения станут противозаконными и прекратятся».

Или так: «Будь люди всего лишь терпимее друг к другу, мы все вместе могли бы жить в мире. Стоит поднять терпимость, и гонения исчезнут».

Но ни один из этих ответов даже и близко не подходит к глубинной причине гонений в их отношении к христианской вере. После почти тридцати лет странствий по миру преследований, после разговоров с сотнями людей, страдающих за веру, мы можем без тени сомнения сказать: главная причина «религиозных преследований» в сегодняшнем мире заключается в людях, жертвующих свои сердца и жизни Иисусу.

Подумайте, к чему ведет эта истина…

Десятилетиями западные церкви учили молиться и бороться за то, чтобы преследования наших верующих единомышленников во всем мире прекратились. Мы привлекаем наши общины, деноминации и даже правительства, дабы те высказались и оказали давление на деспотические режимы враждебных государств, положив конец гонениям. Иногда мы даже требуем наказать самих гонителей!

И, кажется, мы забываем, как Иисус Сам обещал, что мир будет отвергать и поносить Его верных последователей – так же, как отверг Его. Возможно ли, что единственный способ, каким всемогущий Бог мог бы действительно ответить на молитвы о прекращении гонений, – это удержание людей от принятия Христа как Господа и Спасителя? Вот стоит людям не принять Христа как Господа и Спасителя – и гонения тут же прекратятся. Видимо, это единственный способ положить им конец.

Вопрос прозвучит смешно, но стоит ли нам на самом деле просить Бога положить конец гонениям? Ведь так мы просим людей не верить в Христа!

Ни я, ни Рут никогда не встречали зрелых верующих, живущих посреди гонений, которые попросили бы нас помолиться за то, чтобы гонения прекратились. Мы никогда не слышали такой просьбы. Нет! Верующие просили молиться за то, чтобы «они сохранили преданность вере и страх Божий благодаря гонениям и страданиям!»

А это уже совершенно иная молитва.

Почему миллионы христиан, деятельно исповедующих свою веру, живут там, где гонения – это норма? Первый и главный ответ: они вручили свои жизни Иисусу. Второй ответ: они решили, что не будут хранить Иисуса только для себя. Обретя веру во Христа, они возгорелись такой страстью по Нему, что отныне должны были делиться Благой вестью о Его жертвенной любви и прощении со своими семьями, друзьями и соседями. И именно так они выбрали, что будут гонимы.

Значит, для большинства верующих преследования совершенно излишни. Если кто-то оставляет Иисуса, не ищет Его или не следует за Ним, никаких гонений просто не будет. И даже если кто-то станет христианином, гонений, вероятно, не будет, пока вера остается частным делом. Если человек молчит о своей вере в Иисуса, шанс попасть под гонения ничтожно мал.

И если наша цель – ослабление гонений, задача решается легко. Надо просто оставить Иисуса. А если вам довелось Его обрести, сохраните Его лично для себя. Гонения мгновенно прекращаются там, где нет веры или свидетельства о ней.

Значит, причина гонений в том, что люди хранят веру в Иисуса и, более того, отказываются оставлять Его только себе.

Преследуемые верующие научили нас и еще одной истине. Свобода верить и свидетельствовать о вере не имеет ничего общего ни с формой правления, ни с политической системой, ни с гражданскими и политическими правами – или их отсутствием.

Вот самый важный урок, усвоенный нами от преследуемых верующих: они (и вы, и я) настолько же свободны в том, чтобы рассказывать об Иисусе в своих странах – в Сомали, Пакистане или Китае, – насколько вы и я свободны говорить о Нем в Америке или в любом демократическом западном государстве. Это не вопрос политической свободы. Это вопрос послушания, цена за которое может отличаться в разных местах, но повиновение призыву Христа обращать в веру возможно при любых обстоятельствах. Каждый верующий – везде – при любых обстоятельствах волен сделать такой выбор.

Последнее наставление Иисуса, которое Он дал ученикам, было таким: свидетельствуйте о вере всем народам. Он не ограничил Свое поручение западными, демократическими или «свободными» странами. Это наставление – заповедь безоговорочная. Это не предположение, не рекомендация, не выбор. Это приказ всем христианам – разделить Его послание со всеми людьми.

В точном соответствии со Священным Писанием гонимые верующие непрестанно напоминали нам, что мы одинаково свободны и одинаково ответственны в том, чтобы нести весть об Иисусе во все уголки планеты. Вопрос никогда не ставится так: «Волен ли я сделать это?» Скорее так: «Буду ли я послушен?» Верующие в мире гонений уже нашли ответ на этот главный вопрос.

Некоторые из нас, возможно, все еще не определились. Тогда мы должны ответить: есть ли у нас смелость добровольно посвятить свою свободу на то, чтобы стать «солью и светом» всем народам, где бы те ни жили? Последствиями за покорность могут стать страдания и гонения. Но и в этом случае мы вольны быть такими. Снова и снова гонимые христиане являли нам силу решительной и отважной веры. Они по собственной воле приняли итог своей покорности. И даже в самых угнетающих условиях они поняли, что совершенно вольны быть послушными Иисусу.

Но многие из нас живут не там, где бушуют гонения. Наш самый большой страх, сопряженный с верой, вероятно, сводится лишь к тому, что нас отвергнут или стеснят. И мы можем даже дойти до вопроса: а что нам те гонимые христиане?

Ответ прост: беспокоясь о них, мы с ними едины.

Не так давно я и Рут побывали частью оперативной группы – помогали работникам в одной мусульманской стране после того, как троих христиан предали мучительной смерти исламские фундаменталисты. Да, то было горестное, скорбное и тягостное время.

Но даже так многие из нас сохранили с тех дней воспоминание о радости. Да, там было глубочайшее горе, огромное, неохватное. Но радость была совершенно ясной, явной, ощутимой. Мы словно соединялись с чем-то небесным и неземным. Те Божьи слуги в смерти воссоединись с нашим небесным Владыкой и Его Крестом. Ради Иисуса и свидетельства о Нем они подъяли собственный крест.

В скорби мы получили один важный духовный урок: прежде чем уяснить полное значение воскресения Христова, мы сначала должны стать свидетелями крестной муки или претерпеть ее. Если мы проводим жизнь в страхе перед страданием и питаем сильнейшее отвращение к жертвенности, то избегаем даже риска быть гонимыми и даже шанса нести свой крест. И тогда мы никогда не увидим настоящее чудо, радость и силу веры в воскресение Христово. Забавно, но, может быть, именно попытки избежать страданий и не дают нам содействовать Воскресшему Христу.

* * *

Везде в мире мы встречали преданных христиан, верящих даже в самые суровые наставления Иисуса. Они понимают, что любой, желающий спасти свою жизнь, сначала должен захотеть ее потерять.

И они хотят принять такой риск, ибо верят, что в конечном итоге добро восторжествует над злом, любовь обязательно возьмет верх над ненавистью, а жизнь навсегда преодолеет смерть силой нашей веры в воскресение. Они знают, что последняя глава величайшей истории уже написана. И они знают, что в конце концов и на все времена Бог добьется Своего.

Здесь и сейчас битва продолжается. Это та же духовная битва, о которой говорил апостол Павел, когда описывал героическую брань «не против крови и плоти, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесной» (Еф. 6:12). Гонимые христиане прекрасно знают эту борьбу.

Сегодня каждый, кто заявляет о том, что он христианин, принимает в этой битве участие. Преданные верующие, в боли и гонениях платящие личную цену за дело Христа, понимают суть дела и последствия своей веры. Их свидетельство о ней, их жизни, их примеры должны воодушевить и наставить нас. Их опыт открывает нам, что стоит на кону, и он же многое говорит о зле и его силе.

Те верующие, которые знают, что такое страдать за убеждения, помогают нам увидеть и понять, в чем состоит тактика зла и его окончательные цели. Дьявол в худшем своем виде, зло в своей сердцевине и преследования в самой своей сущности не стремятся заставить христиан страдать от голода, и гонители не пытаются избивать их, кидать за решетку, пытать или убивать. Стратегия дьявола проще и злобнее. В чем главное намерение дьявола? Да все просто. Вот оно: закрыть миру дорогу к Иисусу!

Величайшее желание дьявола в том, чтобы люди на всей этой планете оставили Иисуса. Дьявол желает, чтобы мы отвернулись от Него и никогда не ставили Его превыше всего. Если дьяволу не удается достичь успеха, он желает сделать так, чтобы верующие молчали, желает умалить или заглушить наше свидетельство об Иисусе и удержать нас от того, чтобы мы приводили ко Христу и других.

Вот так все просто.

Раз мы понимаем природу этой духовной брани и стратегии зла, мы ясно видим роль, к которой призваны верующие. И мы понимаем важность нашего выбора в отношении свидетельства о вере, преданности ей и покорности.

И каждое утро мы делаем выбор. Это просто вопрос, с кем мы. С гонимыми верующими – или с гонителями?

Мы делаем этот выбор, когда принимаем решение, поделимся ли мы Иисусом с другими или оставим Его для себя.

Мы определяем себя как верующих, когда следуем примеру тех, кто претерпевает гонения. Или отождествляем себя с гонителями, когда не свидетельствуем об Иисусе нашей семье, друзьям, врагам. Те, кто числит себя среди христиан, но не свидетельствует об Иисусе, на деле встают на сторону Талибана; на сторону жестокого северокорейского режима; на сторону Министерства госбезопасности в коммунистическом Китае; на сторону «истинных сомалийцев» и «верных саудитов». Верующие, не разделяющие свою веру, помогают дьяволу и содействуют его конечной цели – лишить других людей доступа к Иисусу. Наше молчание делает нас со-участниками.

Когда я и Рут общаемся с западными церквями, разделяем с ними веру и передаем свой опыт, нас часто спрашивают, верим ли мы в то, что гонения придут в Америку?

Как правило, я даю на это резкий ответ. Я совершенно искренне говорю: «Зачем дьяволу нас будить, когда он уже заставил нас замолчать?» Зачем ему возиться с нами, когда мы уже достигли его цели? Скорее ему лучше, если мы останемся спящими.

Наша проблема не просто в недостатке обеспокоенности. И не в том, что мы не осведомлены или безучастны. Безусловно, в свете того, с чем мы повстречались на страницах этой книги, мы знаем о жертвах, принесенных за веру. Сегодня мы больше, чем когда-либо ранее, знаем о жизни других христиан.

Но этого недостаточно, чтобы испытывать благодарность за благословенные обстоятельства, в которых мы живем. Этого недостаточно, чтобы, помня о верующих страдальцах мира и молясь за них, выполнять свою задачу лучше. Этого недостаточно даже для того, чтобы считать себя христианином наравне с другими.

В конечном итоге проблема – в акценте и фокусе. Вместо того чтобы замечать страдания братьев по вере во всем мире, думать о них, помнить о них, молиться за них, отождествлять себя с ними и сосредотачивать на них все духовные силы, нам стоит сместить фокус. Все просто. Нам следует спросить себя: послушны мы Иисусу или нет? Он просит нас, Он ждет, Он велит нам рассказывать о Нем везде, куда бы мы ни шли. Он велит нам так поступать, где бы мы сегодня ни находились.

Это просто вопрос покорности. Если Он – наш Господь, мы будем Ему послушны. Если мы Ему не послушны, то Он – не наш Господь.

Вероятно, не стоит спрашивать: «Почему гонят других?» Лучше спросить: «Почему не гонят нас?»

Я не могу забыть слова моего друга Стояна. Он понимал и духовную брань, и значение решений. И он сказал: «Я очень рад, что страдал в моей стране, а ты в своей мог вольно свидетельствовать о Христе». А затем он возвысил голос и сказал: «В свободе никогда не предавай того, чего не предал бы в гонении! Это наше свидетельство о власти воскресения Иисуса Христа!»

Свое решение Стоян принял очень давно. Он пошел на это.

Мы с вами решаем каждое утро: а я сегодня воспользуюсь свободой, чтобы свидетельствовать об Иисусе – или промолчу?

Чудесно все… и новый путь не за горами

Я уже признался, что начал дело своей жизни, наив-но веря в то, что Бог, как в великое приключение, послал меня и Рут в поездки по миру – рассказывать заблудшим душам об Иисусе и наставлять их в том, как применить Библию в жизни. Сейчас я понимаю, что Бог позволил мне выйти в мир и найти тех, кто знает, кем на самом деле был Иисус и как мне применить Библию в моей жизни. Он захотел, чтобы я научился этому у тех, кто знал Его куда лучше меня; у тех, кто уже день за днем претворял Его учение в жизнь.

Многие из тех, кого я встретил, не только стали моими личными наставниками и друзьями в вере, но и духовными героями. Их жизнь вдохновляет меня и учит смирению. Никто из христиан ни в одной другой стране мира не поставил меня на место доходчивее, не воодушевил и не научил большему, нежели верующие китайцы с их домашними церквями.

Сельское движение домашних церквей было столь скрытым от посторонних глаз и столь обособленным, что иные из их лидеров спрашивали, стало ли Слово Иисуса уже известно за пределами Китая? Знают ли о Нем люди в других странах? Поклоняются ли Ему?

Но в той беседе было еще кое-что, о чем я не рассказал.

Я сказал, что у них по всему миру сотни миллионов братьев по вере, что верующие есть почти в каждой стране на планете. Услышав это, они захлопали в ладоши и закричали от восторга.

Они спросили о моей стране. Я ответил, что в Соединенных Штатах – десятки миллионов убежденных христиан и богослужения совершаются в десятках тысяч общин, больших и малых, в каждом городе и деревне по всей стране. Слушая это, главы домашних церквей оживились и плакали от радости, воспевая милость, которой Бог одарил их американских братьев и сестер, а затем взволнованно засыпали меня другими вопросами. Как в моей стране люди узнали об Иисусе? Есть ли в Америке Библии? На что похожи богослужения? Где учат пасторов? Казалось, вопросам не будет конца.

Я попытался рассказать, как исповедуют христианство у меня на родине, и они поражались.

Какое-то время…

А затем восторг медленно, исподволь начал меняться. Один затих, а потом заплакал. И это были не слезы радости. Он казался грустным и словно страдал. Вслед за ним затихли и другие.

Я испугался, что сказал нечто оскорбительное для их культуры, и спросил, в чем дело.

Явно расстроенный китайский пастор объяснил: «Нам интересно, почему Бог любит вас, американских верующих, так сильно, что одаривает вас милостью больше, нежели нас? Почему Он сделал для вас столько удивительных вещей?»

Этот вопрос ошеломил меня, поверг в смятение и привел в ужас.

Я тут же напомнил моим новым друзьям о множестве чудесных историй про милость Божью, проявленную в их жизни – тех историй, которыми сами китайцы делились со мной. Ведь они уже рассказали мне о том, как Бог даровал силу и смелость пленникам; о том, как он неизменно защищал верующих от нападений властей; о молитвах, на которые Он ответил. Были и рассказы о сверхъестественных явлениях во снах и видениях, через которые Бог руководил верующими. Были цифры, отразившие невиданную в истории вспышку веры благодаря движению домашних церквей – по крайней мере сто миллионов китайцев пришли ко Христу, несмотря на пятьдесят лет коммунистического гнета.

А их невероятные истории об исцелениях? И как мне хотелось бы увидеть хоть одного, способного воскресить! Я настаивал: все это – неоспоримое и чудесное подтверждение присутствия Бога и Его силы, не-опровержимое свидетельство Его удивительной милости и Его щедрой любви к Китаю и его народу.

Друзья слушали мои слова и объяснения, а затем пришел их черед учить меня, и вот что они сказали:

«Видите, доктор Рипкен, как мы с вами встречаемся? Тайком. Наши домашние церкви ночами переезжают с фермы на ферму, из дома в дом. А вы говорите нам, что в вашей стране пасторы могут во всеуслышание проповедовать Евангелие, и еще – что верующие в Америке вольны совершать богослужения где и когда захотят».

«Вы видели, как наши предводители разрывали на части Библию и делились ее страничками, чтобы каждый пастор мог взять хоть какой-то фрагмент Писания и поделиться им с людьми. А вы говорите, что лично у вас на книжной полке в кабинете семь разных версий Библии, что у вас много христианских книг, что вы постоянно читаете христианские журналы и газеты…»

«Ни у кого из нас нет даже своего сборника гимнов или хоровых песнопений. А вы говорите, что в ваших церквях такие сборники есть у каждого, что вы можете купить их в книжных магазинах или заказать у издателей оптом, что христианская музыка звучит на радио и в телепередачах».

«Вы сказали, в вашей стране каждый, даже неверующие, отмечает рождение Иисуса как государственный праздник, а бывает, в церквях разыгрывают сценки рождения Иисуса, чтобы привлечь и развлечь публику».

«Наши предводители изучают свое богословие в тюрьмах. А у вас есть школы, где учат именно христиан».

«Да, мы рассказали о молитвах за больных и о том, как многие чудом исцелились. Но, может, только один из тысячи исцеленных воздаст Богу должное или даже обретет Иисуса. А у вас верующие, если пожелают, могут пойти к доктору-христианину или даже лечь в христианскую клинику».

«Так скажите, доктор Рипкен, в чем большее чудо?»

Когда мне задали этот вопрос, заплакал уже я. Я начал сознавать, сколь многое в своей жизни принимаю как данность. Я внезапно увидел все то, чему позволил стать обыденным, все то, что сочли бы чудом миллионы гонимых христиан.

Правда в том, что все, принимаемое нами как должное, на самом деле чудесно!

Этому меня научили верующие из китайских домашних церквей. Их целительные уроки дали мне новый взгляд, способный видеть и ценить чудесную силу Бога, которая все еще есть в нашем мире и все еще действует в нем. На моем долгом пути и мои китайские братья и сестры, и другие гонимые христиане по всему миру вернули мне мою церковь, мое почитание Бога, мою Библию, мою веру и много чего еще.

И теперь…

Я никогда не праздную вечерю Господню, не подумав о том, как в Могадишо четверо моих друзей-сомалийцев, позже преданные мучительной смерти, принимали вместе со мной свое последнее причастие. Никогда не преломляю хлеб и не делаю глотка из чаши, не отдавая себе отчета в том, что делаю это не только для себя, но и ради моих братьев и сестер во всем мире, у которых нет и, возможно, никогда больше не будет доступа к Телу и Крови нашего Господа в таинстве Святого Причастия.

Каждый раз, когда я открываю книгу гимнов, я думаю о Тавьяне – том старом певце-святом, сочинившем в своей тюремной камере шесть сотен хвалебных и богослужебных песен, которые ныне каждую неделю поют в церквях по всей его стране.

Когда в воскресное утро я участвую в богослужении с американскими церковными общинами и мы вместе встаем, чтобы возвысить наши голоса и дух в общем пении, мне вспоминается одна из самых враждебных к христианству стран на Земле. В той стране верующие встречаются тайно, каждую неделю в разных местах, по трое, вчетвером, впятером, делятся верой, чтят Бога и «поют» любимые хвалебные песни беззвучно, дабы соседи не предали их в руки тайной полиции.

Когда мое сердце трогает некая особая музыка – будь то офферторий или возвышающий душу хоровой гимн, – я думаю о смелом голосе Аиши, вознесшемся из темного карцера в полицейском участке, или о том великом хоре из пятнадцати сотен заключенных, обратившихся к востоку и с воздетыми руками певших для Дмитрия его «Песню сердца».

Когда я во время занятий протягиваю руку к книжной полке за одной из Библий и раздумываю, какая версия мне лучше всего пригодится для подборки цитат, я вспоминаю тех китайских пасторов, уходящих с тайной встречи с горсткой страничек из Священного Писания, прижатых к груди. Они будут проповедовать лишь на основе этих страниц – пока не получат очередную часть Библии.

Еще я думаю о той молодежной встрече, что прошла в Москве пятьдесят лет назад, когда юные русские верующие воссоздали по памяти все четыре Евангелия.

Я думаю о сотнях верующих, с которыми беседовал и которые могли продекламировать мне вслух «их стих» – тот отрывок из Библии, который на протяжении долгих лет страданий и преследований даровал им спокойствие, силу выжить и сохранить веру, живую и полную сил.

* * *

Мы покидали Сомали сломленными, побежденными, лишенными духа. После смерти Тима в Найроби мы упаковали пожитки, поджали хвост и устремились домой в Америку. У нас не было ничего, лишь несколько чемоданов, небольшой контейнер со скарбом и целый вагон душевной боли и духовных вопросов – свидетельство нашей пятнадцатилетней жизни и работы за границей.

Если посмотреть на последние пятнадцать лет, то я уверен: останься мы с Рут в Кентукки, с нашей старой компанией из колледжа, с друзьями и семьей, мы бы, наверное, нашли лекарство от горя и в конечном итоге возродили бы в себе надежду. Наверное. Откровенно говоря, подозреваю, что надежда эта была бы не столь глубокой, а лекарство – не столь целебным. Однако все вышло совсем по-другому. Люди, которых мы повстречали в нашем долгом паломничестве среди гонимых верующих, не только дали нам новое и более полное понимание того, что мы были призваны делать. Они научили нас тому, кем мы призваны быть.

И примеры, которые они явили в своей жизни, и истории, которые они рассказали, не только восстановили нашу надежду и излечили наши раны, но и изменили наш взгляд на мир, придали иное направление нашей работе, воскресили нашу веру и изменили нашу жизнь. Навсегда.

* * *

Самира – одна из самых сильных и самых отважных христианок, ушедших от ислама, каких когда-либо знали я и Рут. Молодая, незамужняя, образованная, Самира посвятила свою жизнь Иисусу после неоднократных видений и снов. Чудесным образом она обрела Библию и начала ее читать. Возникавшие у нее вопросы и сомнения в вере она обсуждала с консервативно настроенным имамом. Совершив под водительством Бога это духовное странствие, Самира отдала сердце Иисусу.

Когда я встретил Самиру, ее принуждали уехать из родной страны. Она работала в ООН адвокатом по делам женщин, которых содержали в лагерях для беженцев, на границе между двумя государствами в Центральной Азии. Первый раз она меня удивила, когда пришла в комнату для бесед, с головы до пят закутанная в наряд, шикарный по самым консервативным нормам шариата. Но еще больший сюрприз ждал меня, когда она, закрыв дверь, тут же сбросила мусульманское облачение – сперва хиджаб, покрывавший голову и лицо, а затем – темную, ниспадавшую волнами паранджу. Мгновение, и она уже с легкой улыбкой сидела напротив меня в повседневной одежде – яркой, но скромной блузке и синих джинсах, – словно современная западная женщина. Эту одежду она носила под паранджой.

Ее преображение было таким внезапным, абсолютным и удивительным, что лучший, а возможно, и единственный способ выразить его – сравнить с рождением бабочки из кокона.

На хорошем английском Самира объяснила, что ее нынешняя работа в ООН – представлять интересы женщин, изнасилованных «талибами». В суде ООН она пыталась выставить предводителей «талибов» ответственными за преступления, и те хотели ее убить. Она лично привела более тридцати женщин к Христу, крестила их и с того времени наставляла в вере – там, где почти не было верующих мужчин, способных ее защитить.

Я в изумлении слушал историю ее духовного паломничества. Да, Господь явил через нее Свою славу.

К тому времени, когда мы с Самирой повстречались, ее начальство уже искало возможность отправить ее в Соединенные Штаты – для ее же безопасности. Я умолял Самиру остаться среди ее народа, ибо не видел, кем Бог заменит эту истинно верующую девушку в столь мрачном для христиан месте.

Однако жернова международной дипломатии уже медленно, но неумолимо вращались. Самиру быстро перевезли из Центральной Азии на американский Средний Запад, где она начала новую жизнь.

Когда я вернулся домой, я рассказал Рут об этой замечательной девушке, и мы устроили ее перелет к нам в Кентукки.

Она гостила у нас неделю. Мы взяли ее на воскресную утреннюю службу в довольно большой церкви в центральной части штата. Так случилось, что в то утро в церкви проводили крещение – таинство принимала целая семья: отец, мать и двое детей.

Пока шло таинство, а наша молодая верующая леди сидела на скамье между мною и Рут, я обратил внимание на то, что она начала суетиться: она то крутилась, то вертелась, то раскачивалась взад и вперед, словно у нее начался панический приступ. Я шепотом спросил: «Эй, все в порядке?»

Самира вцепилась в рукав моей куртки и прошептала мне на ухо: «Я не могу поверить! Я не могу поверить, что дожила и вижу, как людей крестят у всех на виду. Вся семья, вместе! Никто на них не кричит, никто не угрожает, никого не бросят в тюрьму, не предадут пыткам, не убьют! И они принимают крещение открыто и свободно, как семья! Я и не мечтала о том, что Бог сможет сотворить такое! Я никогда не верила, что увижу подобное чудо!»

Я не мог сдержать радостной улыбки, когда вновь обернулся на крестившихся, стоявших в передней части церкви. Но несколько мгновений – и я заметил, как Самира, смущенная и слегка озадаченная, оглядывает собравшихся прихожан. Встретив мой взгляд, она склонилась ко мне и спросила: «Почему эти люди не встают?»

Я шепнул в ответ: «Ты о чем?»

«Почему они не встают, не радуются, не хлопают в ладоши, видя такое чудо, дарованное Богом? Мне кажется, меня сейчас разорвет от радости! Мне кажется, я сейчас закричу!»

Я чуть ли не засмеялся в голос: «А давай, сестра! Если хочешь закричать, я крикну вместе с тобой!»

На мгновение показалось, будто она вот-вот закричит. Но нет, не закричала. Как и я.

Но и я, и Рут плакали, не сводя глаз с крестившейся семьи и восторженного лица Самиры – бывшей мусульманки, призвавшей нас увидеть в крещении чудо.

Ведь это и есть чудо!

Верующие во всем мире, в странах, где преследуют христиан, открыли мне истину: Нет никого, подобного Иисусу! И ничто не сравнится с силой нашей веры в воскресение!

* * *

Совершая это долгое паломничество по миру гонений, я и Рут имели честь сидеть у ног многих верных христиан. Мы сидели у ног Самиры, Тавьяна, Дмитрия, Стояна, Аиши, Праманы, старого пастора Чанга и многих-многих других. Мы слышали их удивительные истории. Казалось, наша Библия распахнулась и ее герои сошли со страниц.

И сейчас я смиренно задаю Богу вопрос, совершенно иной по сравнению с тем, какой задавал в самом начале нашего путешествия. Ныне он звучит так:

Что мне теперь делать, Господи? Казалось, познать и укротить Тебя легко, да и вера была удобнее, когда я изучал древнее Писание и просто чувствовал, что Ты – в прошлом. Но теперь, впустив в настоящее и Тебя, и Твою силу воскресения, и Твою славу, и Твое Слово, я увидел: все изменилось! И Благая весть Евангелия зазвучала для всего нашего нынешнего мира!

Так что мне делать, уверовав в воскресение? Куда мне идти? Чего Ты желаешь?

* * *

Для Рипкенов приключения продолжаются…

Хотите ли с нами? Хотите узнать, с чего начать?

Последуйте наставлению, которое голос Святого Духа дал Прамане в полночном видении: «Найди Иисуса! Найди Евангелие!»

И, сделав это, знайте, что бессчетное число верующих, прежде воспитанных в самых разных религиях, напомнили нам: «Нет никого, подобного Иисусу! Никто иной не предложит вам веру, подобную Его вере!»

Не бойтесь цены риска, не переживайте из-за него. Помните: самый неистовый человек из всех, кого я встречал, сказал мне: «Иисус стоит всего!» Всего!

Начните свое духовное странствие! Познайте невероятный покой и силу: они придут, когда вы станете жить возрожденной верой. Вера изменит всю вашу жизнь – и да, с ней весь ваш мир перевернется вверх тормашками.

Знаю, звучит безумно. Но уверяю, это не так. Это просто…

Безумие Божье

Примечания

1

Даже сегодня, по истечении более десяти лет, ради защиты верующих я не называю те страны. Если эти строки прочтут радикалы, будь то Аль-Каида или иные ревнители джихада, они начнут выискивать верующих или используют мое упоминание названий стран как оправдание для убийства противостоящих им людей.

2

Со дня нашей встречи прошло уже более десяти лет. Он и его семья по-прежнему трудятся для Царствия Небесного – это последнее, что я слышал. И он по-прежнему неистовее всех, кого я встречал!

Content

Ник Рипкен, Грегг Льюис
Безумие Божье. Путешествие по миру гонений

Пролог… а вы готовы?

Сошествие во ад

Я рос от города вдали

Лик зла

Но я хотел быть ветврачом!

Сокрушенный улыбкой

Божий дар: Рут

Заберите мою малютку!

Твоя победа, анофелес!

Ну что же я не промолчал?

Просто появись

Песнь Буббы

Слезы по Сомали

Я сокрушен и изливаю душу

Неподъемная цена

Когда твоих стараний не хватает

Смерть гонится за мной и дома

Новый путь

В Советский Союз за ответами

Песнь Господу, звучащая в застенках

Нить веры в поколениях

Учиться жить, учиться умирать

Свобода или страх?

Отказ молчать

Свидание тайком

Только сменная пара белья

Власть тюрьмы

По китайским дорогам

Что делать в ожидании гонений?

Упрек, полученный от Бога

Сны и видения

Неистовый

Песни сердца

А если Он жив?

Чудесно все… и новый путь не за горами

Примечания