Снимая маски псевдонимов

Пять поэтов-однофамильцев

Автор-составитель А. Айзенштадт

Автор-составитель Р. Айзенштат

ISBN 978-5-0051-6897-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Снимая маски псевдонимов

Пять поэтов-однофамильцев

Книга, которую ты открываешь, дорогой читатель, является некоммерческим проектом, в котором представлены пять очень разных поэтов — хороших, отличных и даже гениальных. Всех их объединяет одно, — если не считать принадлежности к поэтическому цеху и преданности своему дару, — фамилия. В своё время четверо из них были вынуждены скрываться под псевдонимами, теперь пришло время раскрыть их. Пятый поэт — один из авторов-составителей этой книги. Таким образом, читатель познакомится с жизнью и творчеством Михаила Железнова-Аргуса, Вениамина Блаженного, Марка Азова, Льва Дановского, Романа Айзенштата. В работе над книгой принял активное участие шестой однофамилец — Александр Айзенштадт.

О фамилии АЙЗЕНШТАДТ

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Каждому нормальному человеку свойственно интересоваться предками, происхождением своей фамилии. Все больше людей начинают заниматься изучением своей родословной, вкладом родственников, предков, однофамильцев (которые в конечном счете тоже родственники) в историю, развитие общества.

«Какая у вас необычная и редкая фамилия!» — часто говорили мне. «Действительно, необычная, — думал я в детстве, — не Иванов, Петров или Сидоров, а Айзенштадт! И редкая, на полумиллионный Гомель мы с папой единственные Айзенштадты!» Со временем выяснилось, правда, что моя фамилия — не такая уж редкая. Пришлось мне узнать и то, что фамилия может быть источником не только гордости, но и серьезных проблем, но об этом как — нибудь отдельно.

Откуда же «есть пошли» Айзенштадты? Специалисты полагают, что фамилия Айзенштадт принадлежит к одной из самых старых групп ашкеназских так называемых «топонимических» фамилий, образованных от названия города или места, в котором проживали их первые носители. Первые еврейские топонимические фамилии часто принадлежали представителям авторитетных раввинских династий, известных еще со времен средневековья. Причиной тому была необходимость уточняющей идентификации раввинов. К имени того или иного ребе (а имена зачастую совпадали) добавляли уточняющее прозвище, указывающее, откуда родом его владелец, например, раби Шломо бен Ицхак из Майнца.

Фамилия Айзенштадт произошла от названия населенного пункта Eisenstadt — города в Австрии, центра федеральной земли Бургенланд. Город известен с раннего средневековья и всегда жил насыщенной экономической, политической и культурной жизнью. Достаточно указать в качестве примера на назначение в Айзенштадт Йозефа Гайдна на роль княжеского придворного капельмейстера в 1760-е годы. Сейчас в городе проживает около 15 тысяч человек. Среди достопримечательностей Айзенштадта — Соборная церковь Св. Мартина, замок Эстерхази, мавзолей Гайдна, ратуша, еврейский музей и синагога.

Евреи поселились в Айзенштадте еще в конце 14-го века. Большинство из них, предположительно, были выходцами из Португалии. Когда жители по тем или иным причинам покидали город, они стали называть себя Айзенштадтами. Надо заметить, что при переселении в другую местность истинное происхождение топонимических фамилий через три — четыре поколения нередко забывалось, и фамилия уже воспринималась просто как «орнаментальная» или «украшательная», в соответствии с буквальным значением соответствующих немецких слов. Такое, возможно, произошло и с фамилией Айзенштадт (Eisenstadt), что в переводе с немецкого языка означает «железный город». Следует отметить, что в процессе миграции некоторые носители фамилии утратили одну букву в ее написании, и поэтому наряду с Айзенштадтами существуют и Айзенштаты. Варианты написания фамилии в различных языках: Aizenshtadt, Aizenstadt, Ajzensztadt, Eisenshtat, Eisenstaedt, Eisenstat, איזנשטדטאייזנשטט

Долгое время Айзенштадты были известны своей деятельностью в качестве религиозных авторитетов, раввинов. Вот некоторые из них.

Старейшим из известных сегодня представителей рода Айзенштадтов был живший в конце 16—го века Авигдор Софер бен-Моше Айзенштадт. Он выехал из родного города в Краков, где, по всей видимости, и стал называться Айзенштадтом. Он был автором и переводчиком с польского на немецкий «Праздничных Молитв и Сидура» (Краков 1591).

В 16-м—17-м веках представители рода Айзенштадтов мигрировали как на восток (в Польшу), так и на запад (в Англию).

Меир бен-Исаак Айзенштадт был раввином в городах Польши и Моравии. Раввин Меир Айзенштадт считается одним из величайших учителей своего времени. Его наследие приобрело широкую известность во всем еврейском мире, а его работы изучаются в религиозных учебных заведениях и по сей день. Являясь одним из самых авторитетных учителей начала 18-го века, рав Айзенштадт помогал в разрешении споров раввинам Германии, Италии, Польши и даже Османской империи. Его труды объединены в сборнике «Паним Мейрот» («Тот, кто излучает свет»). Недавно торжественно отмечалось 300—летие с начала деятельности Меира бен-Исаака в качестве раввина родного города Айзенштадт.

Известным религиозным деятелем был Яков Айзенштадт, живший в Лондоне в 18-м веке. Он издал комментарии к книге «Толдот Яаков». Это была первая еврейская книга, напечатанная для евреев в Англии.

В конце 18-го века евреи стали расселяться по территории Российской империи в Литве, Латвии и Белоруссии. В 19-м веке носители фамилии Айзенштадт жили в таких городах как Рига, Вильно, Брест, Слоним, Слуцк, Бобруйск, Борисов, Витебск, Гомель, Смоленск.

Историкам известен Михель Гиршевич Айзенштадт — шкловский житель, избранный в 1818 году одним из «депутатов еврейского народа», приглашенных при Александре I в Петербург для участия в совещаниях по еврейским делам. Он дольше других нес свои обязанности, оставаясь с 1822-го до начала 1825 года единственным еврейским депутатом. Сохранилась записка, представленная М. Г. Айзенштадтом государственному деятелю Мордвинову по поводу выселения белорусских евреев из уездных поселений в города.

Выдающимся законоучителем был раби Авраам — Цви — Гирш бар Яаков Айзенштадт (1812–1868), правнук раби Меера Айзенштадта. В восемнадцатилетнем возрасте р. Айзенштадт начал работу над сборником, получившем название «Питхей тшува» («Врата ответов»). Он обобщил труды еврейских мудрецов прошлого и систематизировал заповеди ритуального характера, нормы, регулирующие имущественные отношения, и постулаты семейного права, а также составил книгу собственных аналитических заметок на кодекс «Шульхан арух».

Еще одним незаурядным религиозным и общественным деятелем был Моисей Гиршевич Айзенштадт (1870–1943). Он родился в Несвиже, окончил знаменитую Воложинскую йешиву, учился в Берлине, где получил степень доктора философии. Наиболее ярко М. Г. Айзенштадт проявил себя в качестве казенного раввина Петербурга с 1909 по 1918 гг. Вместе с З. Жаботинским он возглавлял общество любителей еврейского языка, организовал курсы иврита, изучения еврейской истории, входил в состав еврейского научного общества, участвовал в помощи евреям — беженцам. После Октябрьской революции М. Г. Айзенштадт отказался сотрудничать с большевиками и эмигрировал из России, долгое время возглавлял еврейскую общину Парижа; умер в Нью — Йорке.

По мере развития капитализма в Российской империи в конце 19-го и начале 20-го века евреи все больше вовлекались в социально-экономическую жизнь; в еврейской среде происходила дифференциация. Многие Айзенштадты вышли из круга привычной религиозной деятельности, занялись бизнесом. В исторических документах можно найти свидетельства об Айзенштадтах лесопромышленниках, владельцах кирпичных заводов, типографий, страховых компаний, аптек и др.

Среди представителей рода Айзенштадтов многие сочетали успешную коммерческую деятельность с активной общественной и политической. Например, Менахем Айзенштадт из Софиевки (Могилевской губернии) владел стекольной фабрикой и одновременно активно участвовал в движении «Ховевей Цион» («Возлюбившие Сион», одно из первых сионистских движений в России). Его брат Пинхас Айзенштадт — Коэн был раввином в Ломже. Сын Менахема Айзенштадта (и племянник Пинхаса) Йосеф Дов Ардон (Айзенштадт) — сионист, получивший не только традиционное образование, но и инженерное. Он был организатором отряда еврейской самообороны, а после гражданской войны основал одну из крупнейших радиотехнических фабрик в Польше.

Далеко не все Айзенштадты преуспели в бизнесе. Многие были заняты тяжелым поденным трудом. Среди Айзенштадтов можно найти типографских и железнодорожных рабочих, портных, сапожников, уличных торговцев, прачек. Моя троюродная сестра Наташа Криваксина рассказывала о своей бабушке Хае Дворкиной (Айзенштадт). Она жила в многодетной семье в Гомеле. Религиозная и благочестивая мать семейства содержала прачечную для тонкого дамского белья и нарядных платьев. Многочисленные дочери стирали, крахмалили и плоили юбки, платья, складочки и бантики всех девиц в городе. Потом каждый заказ бережно укладывался в корзинку, и самая красивая из дочерей — Хая относила корзинку по адресу.

Евреи всегда были народом Книги и, вопреки существовавшим тогда процентным нормам, стремились к образованию, в том числе высшему. Появились Айзенштадты — врачи, учителя, юристы, преподаватели, инженеры. Вот и Хаю Дворкину как — то увидел Шимон Айзенштадт, который к тому времени закончил университет в Германии и вернулся в Россию инженером — теплотехником. Шимон и Хая поженились, и родилась новая еврейская семья. Врачами стали, окончив Харьковский университет, и мои дедушка и бабушка Сергей Моисеевич Айзенштадт и Клара Львовна Левенштейн. Кстати, мой прадед Моисей, по семейной легенде, был раввином.

Ввиду того, что евреи подвергались в царской России дискриминации, многие из них приняли участие в революционном движении. Одним из первых лидеров еврейского социалистического рабочего движения в России был Иешаяху (Исай) А́йзенштадт (псевдоним Виталий Юдин; 1867–1937). Он родился в Вильно, революционную деятельность начал в народовольческой группе студентов Демидовского лицея в Ярославле, был арестован. В 1889 г. Айзенштадт вступил в РСДРП; в 1896–1901 гг. находился в заключении в Сибири. После освобождения он стал одним из главных деятелей Бунда и членом его центрального комитета. Некоторое время Исай Айзенштадт был близок к большевикам, однако после революции 1917 г. был арестован новой властью, в 1922 г. выехал за границу, где продолжил политическую деятельность в эмигрантской среде. Моя бабушка Клара тоже студенткой участвовала в распространении революционных прокламаций и даже провела несколько месяцев в царской тюрьме.

В 20 веке евреям пришлось пережить и страшную трагедию Холокоста. Человеконенавистническая политика нацистов привела к уничтожению шести миллионов евреев. Пострадали от фашистского геноцида и Айзенштадты. «Центральная База данных имен жертв Шоа» мемориального комплекса истории Холокоста Яд-Вашем насчитывает 1732 представителей рода Айзенштадтов, уничтоженных нацистами. И это далеко не полные данные.

Вот лишь судьба одной семьи. Известный польский композитор Довид Айзенштадт, оказавшись в Варшавском гетто со своей семьей, несмотря на тяжелейшие условия, продолжал сочинять музыку, создал еврейский симфонический оркестр, выступал с концертами, аккомпанировал своей дочери Мириам (Марысе). Марыся Айзенштадт, прозванная «соловьем гетто», была любимицей публики. Чудесным лирическим сопрано с огромным диапазоном и необычным тембром Марыся исполняла труднейшие партии. Когда немецкие солдаты на сборном пункте отправки в Треблинку погрузили Довида Айзенштадта с женой в вагон, Марыся бросилась к родителям и была расстреляна эсесовским офицером. Довид с женой погибли в газовой камере. Марысе был 21 год.

Есть точка зрения, что у евреев был «комплекс жертвы» и они безропотно шли на заклание. Это совершенно не соответствует действительности. Если мы откроем крупнейший в мире интернет — портал документов о Великой Отечественной войне, то увидим 977 документов об участии представителей фамилии Айзенштадт в боевых действиях. Среди участников Великой Отечественной был и мой папа Лев Сергеевич Айзенштадт — старший техник — лейтенант 20-й артиллерийской дивизии прорыва. Военную часть бросали на самые опасные участки фронта. Артиллеристы месяцами не выходили из боев, неделями не ели горячей пищи, ночевали на земле, на снегу (спать на кровати за годы войны отцу довелось два раза). За проявленный героизм Лев Айзенштадт был награжден орденом боевого Красного Знамени.

Всего на фронтах Великой Отечественной сражалось полмиллиона евреев, 135 из которых были удостоены звания Героев Советского Союза. Эти данные были впервые опубликованы Миррой Железновой (Айзенштадт) в советской газете на идиш «Эйникайт» в 1945 г. и были перепечатаны в ведущих западных изданиях. Мирра (между прочим, моя двоюродная тетя) — блестящая журналистка, член Еврейского антифашистского комитета. Публикация Железновой входила в противоречие с шовинистической национальной концепцией Сталина, политикой государственного антисемитизма. Получалось, что евреи — не «безродные космополиты», как стала представлять их официальная пропаганда, а патриоты своей страны, среди которых было много героев войны. В апреле 1950 г. Мирра Айзенштадт была арестована, после единственного допроса — «за шпионаж и враждебную националистическую деятельность» приговорена к высшей мере наказания и расстреляна.

В последние полвека в мире произошли разительные изменения. В постиндустриальном обществе на первый план выходят личные качества людей, их квалификация, изобретательность, предприимчивость. В этих условиях проявили себя и представители рода Айзенштадтов. Один из них — Бенджамен Эйзенштадт (1906–1996) родился в Нью — Йорке в семье эмигрантов из Беларуси. Бен прославился тем, что изобрел бумажный пакетик для сахара. Он рассказал о своей идее большим компаниям, продававшим сахар, и те просто использовали ее, не заплатив изобретателю, который не запатентовал свое изобретение, ни цента. Но Бенджамен не успокоился. Вместе со своим сыном Марвином он разработал способ производства гранулированного сахарозаменителя, и на этот раз запатентовал его. Созданная Эйзенштадтом компания Sweet’N Low сейчас выпускает заменители не только сахара, но и соли, и даже сливочного масла, а также машины по упаковке продуктов, от кетчупа до муки.

Внесли Айзенштадты свой вклад и в развитие науки. Всемирно известным социологом был, в частности, Шмуэль Ной Эйзенштадт (1923–2010). Он родился в семье Михаила Айзенштадта и Розы Борухин в Варшаве. В начале 1930—х с овдовевшей матерью Шмуэль переселился в Иерусалим, в 1940 году поступил в Еврейский университет, окончил факультет социологии.

Вскоре он стал профессором в alma mater. Эйзенштадт преподавал также в Чикаго, Гарварде, Стэнфорде, Цюрихе, Берне, Вене, Гейдельберге. Он был специалистом в области сравнительных исследований цивилизаций и общетеоретических проблем развития, революции и модернизации. Благодаря трудам Эйзенштадта было преодолено черно — белое противопоставление Востока и Запада, традиционного и современного общества, установлены закономерности распространения демократии в различных культурах.

Проявили себя Айзенштадты и в сфере изобразительного искусства. «Непризнанным гением авангарда» называют скульптора Меера Айзенштадта (1895–1961). Он родился в Клецке Минской губернии, с детства познал нужду. После окончания ремесленного училища в Минске юноша трудился «у частных предпринимателей по слесарной части и электротехнике». Затем служба в царской армии, дезертирство с фронта Первой мировой войны, суд и заключение, освобождение, скитания, плен у белополяков, тюрьма в Вильно… В его пестрой жизни не было возможностей для сколько-нибудь последовательного художественного образования, но все же он окончил рабфак, Высшие художественные курсы, учился у Веры Мухиной. Скульптуры Айзенштадта новаторски синтезируют элементы архаики, Возрождения, барокко и модерна. К сожалению, многие работы Меера Айзенштадта утеряны, он умер в нищете и одиночестве, а первая персональная выставка состоялась через 30 лет после его смерти.

Выдающимся фотографом 20-го века называют Альфреда Эйзенштадта (1898–1995). Альфред родился в Тчеве (Пруссия), вскоре переехал вместе с семьей в Берлин. Фотографией он увлекался с детства, и в 14 лет получил свою первую камеру. В конце 1920—х годов Эйзенштадт начал профессионально заниматься фотографией. Первым заданием для Альфреда стал фотоотчет с церемонии награждения Нобелевской премией Томаса Манна в 1929 году. Одной из самых известных его фотографий довоенного периода стала фотография Йозефа Геббельса на конференции Лиги наций в Женеве в 1933 году. В 1935 году Эйзенштадт эмигрировал из Германии в США, где жил в Нью-Йорке до конца жизни. В США он начал работать для журналов Harper’s Bazaar, Vogue, а также для журнала Town and Country. С 1936 по 1972 год Эйзенштадт работал фотографом в журнале Life; его фотографии появлялись на обложках журнала 90 раз. Он также выполнил для издания более 2500 заданий. Самая знаменитая фотография Эйзенштадта — «День Победы над Японией на Таймс — сквер», которой посвящены специальные исследования. Он снимал многих знаменитостей: Мэрилин Монро, Софи Лорен, Сальвадора Дали, Альберта Эйнштейна, семью Клинтон. Именно снимки людей помогли Альфреду вписать свое имя в историю фотографии. Он считается «отцом фотожурналистики».

Один из наиболее интересных современных художников Александр Айзенштат родился в Москве 2 декабря 1951 года. Здесь в конце 1960—х Александр учился живописи в мастерской художника С. П. Скульского. В 1974 году он покинул СССР. А. Айзенштат — гражданин Франции, в настоящее время проживающий в Израиле и России. Картины художника находятся во многих музеях мира и частных коллекциях в Лондоне, Париже, Нью — Йорке, Антверпене, Цюрихе. Выставки его работ проходили, в частности, в Третьяковской галерее и ГМИИ им. А. С. Пушкина. Поклонницей таланта художника является знаменитая Ирина Александровна Антонова. Не так давно в Москве открылась картинная галерея А. Айзенштата. Художник создал свое направление в живописи — метафизический экспрессионизм. Картины А. Айзенштата отличаются философской глубиной, психологизмом, драматически ярким колоритом. Он известен не только как художник, но и как религиозный деятель ортодоксального иудаизма — основатель и руководитель Центра Изучения Торы в Москве.

Осталась только одна, не затронутая нами, сфера социально-культурной жизни, в которой проявили себя представители фамилии Айзенштадт. Это — поэзия. Фамилию Айзенштадт можно встретить рядом с фамилиями многих выдающихся поэтов. Так, например, другом Есенина был Давид Самойлович Айзенштадт — библиофил, книгоиздатель, основатель и директор «Книжной лавки писателей» в Москве. А Мандельштам дружил с музыкантом Александром Герцевичем Айзенштадтом.

Но среди Айзенштадтов тоже были поэты: незаурядные, отличные и даже гениальные. Многие из них известны под псевдонимами, потому что еврейская фамилия, к сожалению, зачастую была источником проблем для ее владельцев. Но сейчас все маски будут сняты. Итак, герои нашей книги: Михаил Константинович Айзенштадт — Железнов (Аргус), 1900–1970; Вениамин Михайлович Айзенштадт (Блаженный), 1921–1999; Марк Яковлевич Айзенштадт (Азов), 1925–2011; Лев Абрамович Айзенштат (Дановский), 1947–2004; Роман Ефимович Айзенштат, 1946 г. р.

А. Л. Айзенштадт

Александр Львович Айзенштадт — кандидат исторических наук, доцент, родился в Гомеле 15 января 1956 года. Сфера научных интересов: философия, социология, история повседневности. Автор более 300 научных работ, в том числе 7 книг. Последние 20 лет работал заведующим кафедрой социально — гуманитарных дисциплин, профессором Гомельского филиала Международного университета «МИТСО». Сейчас на пенсии, живет в Минске.

Глава 1. Михаил Константинович Айзенштадт-Железнов (Аргус)

Михаил Константинович Айзенштадт — Железнов (Аргус) — русский американский журналист, сатирик, писатель, поэт родился на стыке двух веков, в 1900 году.

«У будущего моего биографа, если он действительно захочет написать мое жизнеописание, будет немало возни со мной. Интересных материалов обо мне он не найдет; их нет, ибо я в высшей степени неинтересный человек», — писал Айзенштадт. Однако, Михаил Константинович, — мы в этом убедимся, — лукавил. Хотя материалов о его жизни действительно немного.

Разнятся даже данные о месте рождения нашего героя: одни источники указывают на Новгород, другие — на Минск, третьи — на Щедрин Могилевской губернии (что наиболее вероятно). Отец его был врачом, мать, судя о всему, — домохозяйкой. «Мне не везло с самого детства, — писал Айзенштадт не без юмора. — Мое детство было нормальное. Для человека, хотящего, чтобы о нем когда — нибудь писали биографии, нормальное детство — непреодолимое препятствие. Мои родители меня любили. Я любил своих родителей. Отец меня никогда не порол. В школе я учился очень хорошо. Учителя ко мне относились чутко и внимательно. С товарищами никогда не дрался. После того, как я отпраздновал пятнадцатый год своего рождения, я не попытался напиться вдрызг. Я окончил среднюю школу, не став курильщиком. Сами видите, что детство мое было неважное. К жизни в двадцатом столетии оно меня не подготовило. Юность была не лучше».

Юность была не лучшей уже по более серьезным обстоятельствам, так как пришлась на Октябрьскую революцию и гражданскую войну. Революцию семья Айзенштадт не приняла. Жили они тогда в Новгороде. Михаил позже вспоминал, как родители обменивали свое имущество на продукты, как стоял ночами в очередях за хлебом, как уводили знакомых в ЧК… В 1919 году ему удалось эмигрировал в Латвию. Родители вскоре умерли, а Михаил поселился в Риге, где жил газетной работой. Он был знаком с Игорем Северянином, они обменялись стихотворными посвящениями.

В 1923 году Айзенштадт перебрался в США, где стал постоянным сотрудником знаменитой эмигрантской газеты «Новое русское слово», много лет вел авторскую колонку «О чем говорят слухи — факты» под псевдонимами Железнов и Аргус. Он опубликовал бесчисленное количество сатирических фельетонов, рассказов, политических комментариев. Валентина Синкевич писала: «Некоей отдушиной от далеко не легкой и безоблачной жизни на новом месте была газетная рубрика „Слухи и факты“, которую вел знаменитый юморист Аргус (настоящие имя и фамилия — Михаил Айзенштадт), родившийcя еще в 1900 году в России и покинувший ее после революции. Его веселые фельетоны любили все эмигранты — и „старыe“, и „новые“, включая таких знаменитостей, как Бунин и Адамович».

Перу Аргуса принадлежит ряд книг:

«Восточный герой». Поэма. Нью-Йорк, 1948.

«Полусерьёзно, полушутя». Сатира, юмор, лирика. Нью-Йорк, 1959.

«Другая жизнь и берег дальний». Проза и стихи. Нью-Йорк, 1969.

В 1951 году вышел сборник юмористических рассказов Аргуса на английском языке — «Moscow on the Hudson» о жизни русских эмигрантов в США. В 1953 году была опубликована его книга «A Rogue With Ease» о приключениях обедневшего русского беженца, выдававшего себя за князя.

М. К. Айзенштадт умер в 1970 году в Нью-Йорке. «Нью-Йорк таймс» писала об Аргусе: «Этот невысокий человек в массивных очках отличался незаурядным умом и чувством юмора… Его книги гуманистичны и несут доброту, несмотря на колючки сатиры».

Георгий Адамович отмечал: «Все русские юмористы — ученики или потомки Гоголя, и Аргус в этом смысле исключения не представляет. Нам, его современникам, писания его дают умственный отдых, позволяют забыться, нас они развлекают, и лишь в редких случаях мы отдаем себе отчет, что за этими обманчиво — поверхностными, легкими, быстрыми зарисовками таится острая психологическая проницательность. Мысленно соглашаюсь с Буниным, который утверждал, что „блестящие строки“ рассыпаны у Аргуса повсюду».

Михаил Константинович был не только журналистом и юмористом, но и настоящим поэтом. Стихи Михаил стал писать подростком, а в 17 лет был уже автором нескольких публикаций. Поэт писал: «Я бежал из России с томиком стихов Блока. Ничего почти не успел захватить с собой, кроме тоненькой книжечки стихов. Мы все такие. Удивительные. Мне кажется, что в мире нет другого такого народа, для которого поэзия была бы так важна, как для нас. Поэзия для нас делала политику и творила жизнь. Мы дышали поэзией и, по-видимому, продолжаем дышать». Кстати, последней напечатанной работой Аргуса была рецензия на первый авторский сборник стихов И, Бродского.

Г. Адамович писал о стихах Железнова: «Внимательный читатель заметит в них борьбу автора с самим собой: борьбу, т. е. затаенное, более настойчивое, чем на первый взгляд кажется, влечение к лиризму и наперекор ему, вошедшее в привычку, неодолимое стремление иронизировать. Примирить одно с другим трудно. Изменить себе, изменить своему творческому стилю Аргус не пожелал, и одинаково пристрастившись и к лиризму, и к иронии, он был и остался в нашей здешней литературе явлением оригинальнейшим». Л. Гатова, в свою очередь, отмечала: «Поэзия М. К. Айзенштадта напоминает мне пастушескую свирель своей искренностью и музыкальностью».

Ирина Чайковская, рецензируя первый том недавно вышедшей в США антологии «Русские поэты Америки», писала: «Хороша подборка стихов Аргуса (Михаил Айзенштадт), 40 лет писавшего очень смешные фельетоны для «Нового русского слова», ежедневной нью — йоркской газеты, основанной в 1910 году и не так давно, увы, прекратившей свое существование. Стихи же Аргуса далеки от веселости. В их названиях часто встречаем императив: «Не спрашивай…», «Замолчи…», «Не грусти…». Стихи обращены к верной и чуткой подруге, с кем поэт делит «невменяемую тяжесть тупой, неповоротливой судьбы». Конец одного из стихотворений трагически парадоксален: «И молить, упрашивать Бога, /Чтобы Он позабыл про нас». Не потому ли оставленность Богом воспринимается как благо, что из — за выпавших на долю горестей возникает желание уйти из-под наблюдения, спрятаться даже от Всевышнего, тем более, что он «не спас», как сказала поэтесса, оставшаяся по ту сторону занавеса?».

Что же, пора познакомиться с поэзией Михаила Константиновича Айзенштадта-Железнова (Аргуса).

Стихи

«Сядь, мой друг, и терпеливо слушай…»

Сядь, мой друг, и терпеливо слушай,

То, что я хочу тебе сказать.

Наши заблудившиеся души

В этом мире встретились опять.

Стали мы теперь на перепутьи

И не смеем повернуть назад.

Перед нами раскаленной ртутью

Мечется неистовый закат.

Падая все ниже, ниже, ниже —

В светопреставленье, в бездну бед,

Солнце языком кровавым лижет

Огненные раны на себе,

И встает пред нами в атмосфере,

Опираясь на воздушный кряж,

Наше вероломное преддверье

В апокалипсический мираж.

Сядь, мой друг, и слушай терпеливо.

Где слова? И почему их нет?

Я ведь их так страстно и ревниво

Собирал в теченье стольких лет.

Судороги кончились заката.

Небосвод давно уже потух.

Все слова, которым нет возврата,

Ты, быть может, повторишь мне вслух.

Медленно мое сгорает тело.

Ты меня обратно не зови.

От любви, которой нет предела,

За предел, в котором нет любви.

Мой старый друг Кихот

Мне суждено уйти, потом вернуться,

Уйти не радуясь, вернуться не скорбя.

Я чуть устал от войн, от революций

И, может быть, от самого себя.

Уйти, от жизни милостыню клянча,

Вернуться, не познав ее щедрот,

Как возвращался рыцарь из Ламанча,

Наивный дон, мой старый друг Кихот.

Нет ничего любви великолепней

Нет ничего любви великолепней.

Любви последней. Выпустим стрелу,

Пронзим глаза друг другу и ослепнем,

И побредем, нащупывая мглу.

Запомни: там, где вход, всегда есть выход,

И там, где смерть, всегда надежда есть,

И вдоль дороги есть скамья, где тихо

И незаметно можно будет сесть,

И отдохнуть, и с мыслями собраться,

Поговорить наедине с собой

И поиграть одну из вариаций

На скрипке жизни лопнувшей струной.

А впрочем, нет. Нам оставаться не с кем.

Игра бездарна и не стоит свеч.

Потушим свет одним движеньем резким,

Хоть сроку не дано еще истечь.

Таков закон любви потусторонней:

Умчался поезд, скрылся за гудком,

Но кто-то остается на перроне

И машет безнадежности платком.

Не спеши, не уходи…

Не спеши, не уходи, не надо.

Может быть, у нас возможность есть

Обменяться словом или взглядом,

Где-нибудь поблизости присесть,

Где-нибудь под тень воспоминаний,

Где-нибудь в тени ушедших дней,

Там, где время неподвижно станет,

Чтобы уступить дорогу мне,

Чтобы дать дорогу нам обоим,

Чтоб открыть, ликуя и скорбя,

То, что впредь мы никогда не скроем

Друг от друга или от себя.

Петрополис

Окно — вы помните? — на целый мир, в Европу ли,

Бушует ветер финский, ледяной

Над темною громадою Петрополя,

Над всадником с простертою рукой.

В окно — вы помните? — глаза глядели всякие

На снег, на острова и на метель,

На мощные колонны Исаакия,

На мелкого чиновника Акакия

Почти что легендарную шинель.

На западных дворцов великолепие,

На благолепье византийских риз

И на судьбу трагически-нелепую

Отверженных, столичных бедных Лиз,

Орлов надменных, вскормленных победами,

И славу прошлых и грядущих лет,

На серый домик, где сгорал неведомый

И до сих пор непонятый поэт.

Замолчи, слова нам не помогут

Замолчи, слова нам не помогут.

Все равно мы нужных не найдем.

Все равно, какой дорогой к Богу

Мы придем когда-нибудь потом.

Все равно Он нам простит молчание

Даже если гнев Его жесток,

Остроту библейскую страданья

Наших судеб спутанный клубок.

Все равно, нам больше слов не надо,

Все равно, истлеет все в золе.

Все равно, мы не боимся ада

После этой жизни на земле.

В этот час, когда проснется спящий

В этот час, когда проснется спящий,

Вылился, иссяк водоворот.

Очень часто соль разлуки слаще,

Чем любви невыносимый мед.

Очень часто горечь жизни лучше.

Чем бессмертья выспренная гладь.

Такова, по-видимому, участь

Всех, кому дано существовать.

Такова, по-видимому, воля

Тех, кто нас в тоскливый свет привел —

Ласковость медоточивой боли

И любви свирепый произвол.

Не грусти, не грусти, не надо

Не грусти, не грусти, не надо,

Все вконец зарастает травой,

Только б мне оставаться рядом,

Оставаться рядом с тобой,

Оставаться с синей тревогой

До сих пор неразгаданных глаз

И молить, упрашивать Бога,

Чтобы Он позабыл про нас,

Чтобы Он нас пока не тронул,

Чтобы там, где была эта синь,

Вопреки природы закону,

Никогда не росла полынь.

Не грусти, дорогая, не надо,

Постарайся себя превозмочь,

Там, за нашим окном, за оградой,

Умирает бессонная ночь.

Там, за нашим окном, невидимкой

В темноту, в неизвестность, в обман

Извивается гиблою дымкой

Вероломный и горький туман.

Там, за нашим окном, в исступлении

Отгоняя слезливый рассвет,

Две чужие уносятся тени

В беспросветную оторопь лет.

Не грусти, дорогая, не надо.

Я за грустью не вижу лица.

Это ж только оскомина яда,

Это ж только начало конца.

Это ж только закон притяженья,

Неизбежность любви и разлук.

Дай погладить еще на мгновенье

Золотистую бархатность рук.

Это все, что мне в жизни осталось.

Это все. Это весь мой итог.

Мне от жизни нужна только малость,

Только ласковый взгляд да кивок.

Ты прости. Я тебя не расслышал.

Голос твой как-то странно притих,

Будто Бог на мгновение вышел

И оставил нас в мире одних.

Гудзон

Над Гудзоном висит

Беспредельная тяжесть гранита,

По Гудзону идут

Корабли из тропических стран.

Вспомню всё, что ушло и забыто,

Сладость ласковых губ,

Горечь ласковых глаз, чуть закрытых,

И над Волховом низкий туман.

Не спрашивай, кому все это надо

Не спрашивай, кому все это надо.

Кому-то надо. И не все равно ль,

Кто дал нам мимолетную отраду,

Кто дал неиссякаемую боль.

Да разве все. что было, перескажешь?

Ведь все это могло бы и не быть —

Вся эта невменяемая тяжесть

Тупой, неповоротливой судьбы,

Вся эта неуклюжая нелепость

Окаменевших в памяти годов,

И оба мы, блуждающие слепо

Среди ненужных, незабытых снов.

Не спрашивай, кому все это надо.

Не все ли нам равно, кому? Смирись.

И я смирюсь. Покорно, у заграды

В забаррикадированную высь.

Предпоследняя черта

Ты ли это, дорогая, ты ли?

Та ли, что была, или не та?

Наши обессиленные крылья

Давит предпоследняя черта.

Наши окровавленные перья

(Это наших жизней листопад)

Стелются у черного преддверья,

Там, где наши души догорят.

Ты ли это, дорогая, ты ли?

Оба мы как будто бы не те.

Оба мы как будто заблудились

В этой нелюдимой темноте,

В мороке непрошеных разлук,

И впотьмах прошли друг друга мимо,

Каждый в заколдованный свой круг,

Чтобы там, у предпоследней грани,

Там, где мир спокоен, светел, пуст

Я опять прильнул к твоим страданьям

И коснулся незабвенных уст.

Последние итоги

1.

Это ли последние итоги,

Точка. Многоточие… Тире —

Это ли мой выигрыш убогий

В глупой и бессмысленной игре?

Что теперь осталось от азарта,

Что теперь осталось от огня?

Ловко передергивая карты,

Рок всегда обыгрывал меня.

Может быть, не знал игры я правил,

Может быть, я не узнал примет.

Что мне рок из жалости оставил?

Мелкую монету бренной славы

И любви потрепанный билет.

2.

Что же будет? Разве только эта

Страшная, как совесть, тишина,

Разве только судороги света

На стекле потухшего окна,

Разве только промах отчужденья

Или неизвестности размах,

Разве только эти злые тени

В потускневших и чужих глазах,

Разве только лишняя минута,

Лишней седины осенней прядь,

Разве только то, что нам, как будто,

Никогда не свидеться опять.

В селе Михайловском

Было все одновременно как-то

Радостнее, ближе и теплей —

Домик у Михайловского тракта

На убогой северной земле.

Дважды в месяц приходила почта,

Гости наезжали иногда,

Тяжело писалось, оттого что

Это были трудные года.

Небо слепло предвесенним блеском,

Снег лежал как синеватый пух,

И хотелось, только было не с кем,

Говорить о солнце южных бухт.

И хотелось, только было нечем,

Отплатить за этот странный быт,

Удивляться всем противоречьям

Страшной николаевской судьбы.

И когда предвестником зловещим

В ночь врывался африканский день,

Знал, что возвращаться будет не с чем,

Разве с грустью русских деревень.

В Петрограде

Уезжая, знал, что он вернется[1].

Возвращаясь, знал, что навсегда.

Утоляя жажду из колодца,

Знал, что в нем отравлена вода.

Сон приснился: по колейке узкой

Беспричинно как-то, невзначай,

Мчался ржавый, тряский, чисто русский,

Громыхая на весь мир, трамвай.

Он проснулся. Марка на конверте

Возродила запах пышных трав,

Африку, где в судорогах смерти

Корчился изысканный жираф.

Памяти Андреева

Путь, которым ты шел, стал проклятым.

Наступил неминуемый час

Боже мой! Сколько страшных Анатэм

Красным смехом приветствуют нас[2].

Мы подходим к незамкнутым дверям.

Мы устали. Хотим отдохнуть.

Но и здесь, как везде, Некто в Сером.

Преграждает нам беженский путь.

Что же дальше? В какой мы отсюда

Снова ринемся водоворот?

И кому нас предаст новый Иуда,

Большевистский Искариот.

Неизбежна минута развязки.

Ты, Андреев, как все мы — один.

О, когда же сорвет свои Маски,

Маски Лжи, Человеческий Сын.

Отпеваем еще одну тризну.

Проклинаем еще один Брест.

Таковы эти Дни нашей жизни

И таков наш страдальческий крест!

Октавы

1.

Как я смогу себя преодолеть?

Как я смогу перекричать молчанье?

Я ведь не знаю, я не знаю ведь,

Когда подточит рок мое сознанье,

Когда он скажет: «И тебе сгореть

Пришла пора у этой самой грани

Закончился твой беспримерный круг

Отчаяний и чаяний, и мук».

2.

Как я измерю высоту высот?

Как я измерю беспредельность эту?

Душа застыла, превратилась в лед,

Но только руки к небесам воздеты,

И кто-то, вне меня, чего-то ждет,

Покорно ждет какого-то ответа.

Ответа на вопрос воздетых рук

В безвыходность непрошенных разлук.

3.

Как я измерю глубину глубин?

И чем? Каким неведомым мерилом?

Над пропастью я здесь стою один,

С которой мне равняться не по силам,

Над пропастью меж яслей и седин,

В которые глаза свои вперила

Усталая безвольная судьба,

Моя хозяйка и моя раба.

4.

Как я измерю широту широт,

Раздувшееся в бесконечность время?

Медлителен тяжелый поворот.

Я изнемог. И остаюсь ни с чем я.

А впереди, разинув хищно рот,

Таится кровожадным зверем темень,

Как будто требуя с меня оброк,

Которого я уплатить не мог.

5.

Я перед страшной теменью ослеп.

Перед молчаньем страшным онемел я.

И глубина, как замогильный склеп,

Дохнула затхлым воздухом ущелья.

И высота стянулась, словно цепь,

И я остановился на пределе,

Остановился, чтобы не попасть

В звериную зияющую пасть.

6.

Стою и жду. Меня любой толчок

Низринет вглубь иль вынесет наружу,

И я прозрею на короткий срок,

В себе дар речи снова обнаружу,

И я увижу, что мой путь далек,

Что он ведет в арктическую стужу,

Где, как холодный памятник, встает

Моей любви окаменевший лед.

7.

Таков закон томлений и разлук,

Таков закон, тяжелый, нерушимый,

Слепой закон воздетых к небу рук,

Закон любви незрячей и незримой,

Короткой вечности, что подлетает вдруг

И без задержки пролетает мимо,

И разбивает, душу цепеня,

Последний горький круг вокруг меня.

О недоступных и коварных снах

Космическая даль меня не манит.

Чем больше мир, тем меньше человек,

Тем тяжелее путь к последней грани,

Страшнее все, на что меня обрек

Вот этот мир. Чем мирозданье шире,

Тем недоступней и коварней сны.

Пусть светит мне в подлунном этом мире

Лишь лицевая сторона луны.

Пусть светит мне в подлунном мире этом,

Где я ничтожен, жалок, одинок,

Внезапно засиявшая комета,

Внезапно замелькавший огонек.

Что нужно мне в пространственных просторах

Среди автоматических ракет?

Пускай мне светят звезды, о которых

Я сочинял стихи в шестнадцать лет.

Золушка

Все повествование смешное

Можно написать в один присест —

Повесть о каком-нибудь герое

Из каких-то тридесятых мест.

Сказку о какой-нибудь царевне,

Золушке, которой повезло,

Глуповатой девке из деревни,

Покорившей красотою зло.

О бандитах, вроде Робин Гуда,

Грабивших лишь тех, кто был богат;

Об арабе, что каким-то чудом

Получил в наследство халифат;

О каком-то попрошайке нищем,

Ставшем главной шишкой при царе —

Это, други, выдумал Поприщин

В сумасшедшем доме в мартобре.

Песня о песнях

Вы просите песен? Их нет у меня.

Никто и не просит их, впрочем.

Какой идиот среди белого дня

Меня вдруг послушать захочет?

Хотелось бы спеть, да я петь не могу.

Мой слух притупился немного.

Мой голос звучит, как звучал бы чугун,

Ударив о рог носорога.

— —

Хотелось бы спеть хоть единственный раз

Примерно, как спел бы Карузо,

Как бас-баритон, или тенор, иль бас —

Всем сердцем, всей глоткой, всем пузом.

— —

Я хотел бы песню спеть о Стеньке Разине,

О красавице-княжне, к нему привязанной,

О девчатах у колодцев, о подойниках,

О двенадцати чувствительных разбойниках,

О коровах и о вдовах и лучинушках,

О разгульных и удалых сиротинушках,

О торговцах коробейиыми товарами,

О бабенках с мужиками их поджарыми,

Очень злыми, малохольными и старыми,

О молодчиках, манящих девок сказками,

Молодицах, что всегда моргают глазками,

Обо всех свою клянущих долю-долюшку,

О буденовцах, застрявших в поле-полюшке,

И о яблочке, что постоянно катится,

Обо всех рассейских муках и сумятицах.

— —

Вы просите песен? Возможно, что есть.

Но как я спою их, однако?

Мне так бы хотелось вокально зацвесть,

Бренчать на гитаре и плакать.

— —

О цыганах я хотел бы спеть с цыганками,

О несчастных итальянцах с их шарманками,

О каминах, где сгорают меж угольями

Чувства всех сердец, пронзенных болями,

О Неве с ее миазмами туманными,

Об обманутых Марусями и Аннами,

О Марусеньках и Аннушках обманутых,

В непролазное болото жизни втянутых,

О полетах неудачных бедных птенчиков,

О ночной немой тоске под звон бубенчиков,

Обо всех, кто напивается за стойкою,

Заливается потоком слез над Мойкою,

Утешается лихой и быстрой тройкою,

И о юношах, чьи похоти бесцельные

В кабинеты завлекают их отдельные,

О купчишках с кошельками многозначными,

И о девах с душами прозрачными.

— —

Вы просите песен? Извольте! Даю!

Я в хоре был певчим когда-то.

Но только теперь, к сожаленью пою,

Благим героическим матом.

Хвала невежеству

Не обращать внимания на то, что

Вкруг происходит. Не читать газет.

Жить без друзей, без недругов, без почты,

Захлопнуть дверь на весь кромешный свет.

Существовать без смысла, без причины.

Не откликаться на культуры зов.

Жить где-нибудь на острове пустынном,

На острове безлюдном, как Крузо.

Спокойно жить, без социальной цели,

Жить без пилюль для отдыха и сна,

И знать, что у тебя на всей неделе

1 лишь Пятница (один или одна?)

Жить без журналов и без телефона,

Без лифтов, без театров, без кино.

Без всей противной толчеи зловонной,

Приевшейся и въевшейся давно.

Жить без прогресса, без аэропланов,

Без витаминов, вирусов, проблем.

Невежественно жить, питаться манной,

И ни о чем не спорить, и ни с кем.

Как хорошо на свете жить, не зная

Названий афро-азиатских мест,

И сколько армий красного Китая

Вскарабкаться хотят на Эверест.

Как хорошо, отторгнувшись от света,

Забыть о нем, нисколько не скорбя,

Не зная, что над головой ракета

Летит, фотографируя тебя.

Не зная, что внезапно где-то некто

В тебе запас энергии открыл

И выделил тебя своим объектом

Для опытов по излученью сил.

Как хорошо жить с Пятницею вместе,

Вдвоем, без всяких посторонних лиц,

И не читать ни «Правды», ни «Известий»,

Ни их статей, ни их передовиц.

Не знать, что в Гане делают студенты

И есть ли, вообще, студенты в ней,

Кто будет в Конго избран президентом

На сколько лет, иль месяцев, иль дней?

Не знать, какой процент отсталых наций

Поддерживает бедный мой карман,

И сколько миллионов ассигнаций

Дается на устройство демонстраций

Москвою прогрессистам разных стран.

Да, жить на свете стало очень трудно,

Трудней, чем многим кажется. Так вот,

Поедемте на островок безлюдный,

Где нету регистраций или квот.

Что может быть невежества чудесней?

Как сладостно не думать ни о чем!

Споем же мы неграмотности песню

И славу одиночеству споем.

Русский интеллигент

Своей интеллигентской русской музе

С укором горьким я сказал на днях:

— Пора нам отказаться от иллюзий.

Смотри, как нас разносят в пух и прах.

Я мнил себя интеллигентом гордо.

Выпячивал самодовольно грудь,

Считая, что своей унылой мордой

Я тоже украшал России путь.

О Боборыкин! Телешев! О, Горький,

Который близок нам как сват, как друг!

О, Розанов, который с оговоркой

Допущен был в интеллигентский круг!

Я был, конечно, ярым либералом, —

Интеллигент иным и быть не мог, —

За рубежом слонялся по вокзалам,

А дома постоянно лез в острог.

Я увлекался сразу ж Аввакумом,

Зосимой, Саниным и Пугачом,

И через жизнь прошел с немалым шумом,

Оставшись, как известно, не при чем.

Читал усердно Писарева, Бокля,

Не зная, как идти, куда и с кем —

Вперед, назад, на Запад, на Восток ли,

За Гостомыслом или Монтескье.

Читал статьи скучнейшие в журналах,

Глубокомысленный впивал елей,

(Я до сих пор читать не перестал их,

И чем скучнее, тем они милей!)

За многое боролся очень пылко.

Бесстрашно и отважно — на словах.

И даже, как известно, в Учредилку

Я тоже верил. Ох, как верил! Ах!

Я бегал на собрания и сходки

Эсэров и эсдеков, и кадет.

(Какие замечательные глотки

Произвела Россия на сей свет!)

Одновременно, как это ни странно

(Интеллигентский нрав весьма игрив),

Я увлекался Блоком, Русью пьяной,

Рыча на мир: «Я скиф! Гар-гар! Я скиф!»

Я копия, мой друг, живого трупа —

Меня хоронят пять десятков лет, —

Сказал я музе, и себя пощупал,

Чтоб убедиться: жив ли я, иль нет.

Праздник

Да, да! Он тридцать лет живет средь нас,

И нет его на свете благородней.

Сегодня юбиляр — герой на час,

И всем он очень нравится сегодня.

Еще вчера он был совсем дурак,

Вор, только лишь не пойманный с поличным.

По мнению друзей, большой пошляк,

Общение с которым неприлично.

Отчаяннейший лгун. Хвастун при том.

Таким он был и при режиме старом.

Вдов обирает. У одной взял дом.

Хапун, который тянется к долларам.

Но тридцать лет! Поймите, это стаж!

Какая жертвенность и верность идеалу!

И лазят люди на шестой этаж

В какую-то таинственную залу

У чёрта на куличках. Тусклый свет.

Вход неуютен и довольно смраден.

(Со скидкой юбилейный комитет

Снял этот зал у казначея дяди).

Парадный стол из четырех складных,

Почти что белой скатертью покрытый.

За ним — сам юбиляр, два-три родных,

Все члены комитета, вся элита

И никому не ведомый субъект,

Американец, кем-то приглашенный,

Чтобы придать особенный эффект

Банкета доморощенному фону.

Оратор первый произносит речь.

Он обещает коротко и просто

Сказать, что полагается, — сиречь,

Минут возьмет на это девяносто.

Он говорит о том, что юбиляр

Внес в быт наш эмигрантский вклад огромный.

Он настоящий гений. Божий дар.

Отзывчивый, приветливый и скромный.

Ораторов по счету двадцать пять,

И речи все в одном и том же духе:

Такого человека не сыскать,

Добряк, который не обидит мухи.

Он вдовам помогает с детских лет,

Им помогал и при режиме царском.

Знаток литературы. Сам поэт

И, в общем, помесь Минина с Пожарским.

Приятно действуют подобные слова

Под стук ножей и вилок на желудки.

Кружится юбиляра голова.

Он так сидеть и слушать мог бы сутки.

Все съедено. Окончился банкет.

— Давно банкета не было такого!

А юбиляр вернуться должен в свет,

Где все его возненавидят снова.

Глава 2. Вениамин Михайлович Айзенштадт (Блаженный)

Будущий поэт родился 15 октября 1921 года в семье щетинщика в селе Копысь Оршанского уезда Витебской губерния. Семья Михла Айзенштадта была одной из самых бедных в местечке Родители назвали сына Вениамином (дословно: «в муках рожденный»).

Вскоре семья переехала в Витебск. Отец грустно произнес, когда узнал, что его странноватый сынишка пишет стихи: «Значит, по нищим на всю жизнь пойдет…». И действительно, пришлось Веничке познать все тяготы жизни. Еще совсем ребенком мальчишка торговал «сельтерской» водой, не забывая при этом упорно учиться.

«Мое детство было очень голодным. Мать давала мне на целый день кусок черного хлеба, намазанного повидлом. В школе я сидел на задней парте, хотя был маленьким. Меня нещадно кусали блохи. Ощущение, что я — лишний в жизни человек, возникло с самого детства…», — писал впоследствии поэт. Сохранилось несколько фотографий того времени, с которых на нас смотрит красивый кудрявый ангелочек. Дело в том, что местные фотографы бесплатно снимали Веню в обмен на согласие украсить снимком витрины своих ателье. Это, пожалуй, единственные фотографии Вениамина, на которых он выглядит безмятежным.

Подростком Айзенштадт пережил семейную трагедию. Старший брат, студент Коммунистического института журналистики, ожидая после убийства Кирова ареста по разнарядке на «врагов народа», покончил жизнь самоубийством. Узнав об этом, Вениамин совершенно потерял интерес к жизни, пережил нервный срыв, и в итоге в 13 лет очутился в психиатрической лечебнице…

Прожив несколько тяжелых лет, когда он часто бедствовал, даже бродяжничал, Айзенштадт все — таки сумел поступить в Витебский учительский институт и проучиться в нем один курс.

Началась война. Вениамина не взяли в армию, хотя он рвался на фронт. Он был эвакуирован в Горьковскую область, где учительствовал в начальной школе, преподавая историю, географию и Конституцию. Заработок — колхозные 400 граммов хлеба и пол — литра молока. Единственным утешением была местная библиотека, с книгами А. Белого, Ф. Сологуба, Т. Манна, которые долгими вечерами поэт переписывал своим бисерным почерком. Привыкнув к одиночеству, он любил бродить по окрестным дорогам, размышляя и сочиняя стихи.

После войны Айзенштадт вернулся в Белоруссию, жил в Минске. Ни в школу, ни даже на завод его не брали. Вениамин работал переплетчиком, художником комбината бытовых услуг, фотографом — лаборантом в артели инвалидов, и продолжал писать стихи. Это были странные для советской реальности стихи о Боге, смерти, юродивых. Странным, блаженным считали и самого Айзенштадта, и его надолго заталкивали в психушку, где медики ставили диагноз «вялотекущая шизофрения». Хочется и смеяться, и плакать: в качестве симптомов заболевания в истории болезни значилось: «Больной считает себя поэтом…». В сумасшедшем доме Вениамин окончательно подорвал здоровье и официально был признан «убогим» с соответствующим заключением ВТЭКа. Ну, а прозвище «блаженный» превратилось в псевдоним.

Несмотря на то, что Айзенштадта не печатали, он был известен узкому кругу поэтов. Еще в 1940—е годы он приезжал в Переделкино к Борису Пастернаку. Существует по этому поводу несколько апокрифов. Во время их первой встречи Пастернак сказал Айзенштадту: «Некоторые ваши стихи мне понравились». Молодой автор якобы вежливо ответил: «Мне тоже нравятся некоторые ваши стихи». Апокриф представляется недостоверным, так как известно, что Блаженный боготворил Пастернака. Впрочем люди, знавшие позднего Блаженного, утверждают, что поэт был высокого мнения о себе. Гершон Трестман приводит его слова: «Вначале я хуже Блока писал, потом перерос Хлебникова, Есенина, Белого…».

Согласно другому апокрифу Пастернак понимал, что Вениамин очень беден, и как — то протянул ему пачку денег, рублей четыреста, огромные деньги по тем временам.

— Не ходите, ради Бога, голодным, берите, это не последнее.

— Я не могу есть на деньги Пастернака, — ответил Блаженный, но деньги взял. Купюры поэт положил в один из шекспировских томов, где они и пролежали всю жизнь, как реликвия.

«Действительно блаженный!» — скажет обыватель. Однако Г. Трестман приводит иное толкование этой истории, сделанное десятилетия спустя самим Блаженным: «Пастернак — не святой. Когда я у него в гостях оказался, он мне три рубля дал на пропитание. Я их до сих пор храню. И выпроводил из дома. Он как раз перевод „Фауста“ завершил и ждал гостей, богатый стол накрывали. А я кто такой?! Беспризорник. Не ко двору».

Высокого мнения о Вениамине Блаженном были и другие известные поэты. Арсений Тарковский в своем письме признавался: «Ваш диктат поэта мощен, подчиняешься ему беспрекословно». В другой раз Тарковский писал, что не знает, как бы дальше жила и творила Марина Цветаева, имей она возможность прочесть стихи Блаженного. «Много лет я не слышал, не читал стихов такой силы и красоты», — сообщал Блаженному Александр Межиров. Александр Кушнер после прочтения рукописи минского автора писал ему: «Это поразительные стихи». А Виктор Шкловский говорил Блаженному: «Вы — эпоха. Вас никто не знает. Но вас будут знать все». Однако даже столь значимые персоны не могли помочь Вениамину опубликовать хотя бы строчку. «Все же я держался от них на расстоянии, — вспоминает В. Блаженный в „Силуэте автобиографии“, — я знал, что поэтом меня можно назвать лишь условно — поэты не рождаются с кляпом во рту». Он остро переживал свою оторванность от общего литературного процесса.

Круг знакомых Блаженного в Минске был очень ограничен. Соседи (а проживал поэт на улице Короля, 47) характеризовали его как человека интеллигентного, доброго, но замкнутого и в бытовом плане беспомощного. Настоящим спасением для Вениамина Михайловича была его супруга Клавдия Тимофеевна, инвалид войны. Именно она получила для семьи двухкомнатную квартиру. Клавдия Тимофеевна имела твердый характер и старалась оградить мужа от житейских проблем; без конца перепечатывала его рукописи. Сам Вениамин Михайлович по болезни почти два десятка лет не выходил из квартиры, и мог проделать путь только от кресла до двери, чтобы впустить гостя, но гостей почти не было. Впрочем, и характер у поэта был не сахар. Вообще, изучая биографию поэта, приходишь к выводу, что она скупа на какие — то значимые, заметные внешние события, но чрезвычайно богата насыщенной духовной жизнью.

Между тем, в СССР началась перестройка, и отношение к Блаженному стало постепенно меняться. В 1990 году вышла в свет книга поэта в Москве, а в Минске издали сборник стихов, правда, в их подготовке автор не принимал участие…

Когда в Минск приехал с гастролями Юрий Шевчук, фронтмен знаменитой группы ДДТ, его познакомили с поэтом. Шевчук был настолько впечатлен встречей, что стал говорить друзьям: «Вы знаете, что в Минске живет гений?» Шевчук убедил своих продюсеров финансировать документальный фильм о поэте и издать большим тиражом книгу Блаженного. Потом, когда Вениамин Михайлович читал кому — нибудь свои стихи, он обязательно держал этот томик — «Сораспятье» — под рукой, хотя все помнил наизусть.

Стихи Блаженного стали открытием для читающей публики. Исследование его творчества опубликовал журнал «Вопросы литературы». Литературный критик Татьяна Бек в своем послесловии к одному из сборников поэта говорила о нем как о «грандиозном творческом феномене». Принят был Блаженный, наконец, и в белорусский Союз писателей, правда, с перевесом в один голос.

Умер Вениамин Михайлович Айзенштадт 31 июля 1999 года, пережив свою супругу на две недели… Началась посмертная жизнь поэта.

В чем же состоит феномен Блаженного, что позволило ему занять, свое, особенное место в русской поэзии? «Я до сих пор не знаю, что такое стихи и как они пишутся. Знаю только — рифмованный разговор с Богом, детством, братом, родителями затянулся надолго, на жизнь», — писал сам поэт. Для поэзии Блаженного характерно уникальное сочетание местечковой наивности с исповедальной религиозностью и глубокой философичностью. Религия для него — зеркало творчества, а поэзия — это исповедь, это плач, это — моление. Поэзия — это величайшая ответственность: моральная, духовная. Это — волевое явление, определяющее характер. Это становление духа.

Бог Вениамина Блаженного — это и грозный, даже жестокий Бог иудаизма, и кроткий, страдающий Христос. Отношение к Богу у поэта очень личное: он и осуждает Бога, и спорит с ним, и благоговеет перед Богом. «Мой отец не был религиозным человеком в традиционном смысле этого слова. Та сторона религии, которая связана с ритуалом, была для него вторична… Его общение с Богом было общением добрых друзей, общением на равных… — вспоминал Блаженный и продолжал, — Меня часто упрекают в фамильярном отношении к Богу. Но когда кошка трется о ноги хозяина — разве это фамильярность? Это полное доверие. Это родство».

Своеобразен и лирический герой поэта, его alter ego: нищий, путник, бродяга, скиталец, калека, пилигрим, юродивый, блаженный, изгой, убогий. Материальное и душевное благополучие для него несовместимы с миром творческой личности. Изгойство и нищета у Блаженного ассоциируются с достоинством и даже избранностью. Боль, мука, страдание — отличительные черты личности, отмеченной Богом, ведь и убогий — это тот, кто у Бога, рядом с ним. Страдание возвышает, а сострадание унижает, — утверждал Ф. Ницше. Блаженный был согласен только с первой частью этого тезиса. Он возвышал «маленького человека» и сострадал ему. Моделью общества, по Блаженному, является сумасшедший дом — система подавления с сатаной во главе. Жизнь в обществе, сошедшем с ума, основанном на лжи и насилии, приводит человека к мысли о смерти. М. Хайдеггер писал, что размышления о смерти делают бытие человека подлинным. Блаженный, соглашаясь с философом, говорил, что человеческая жизнь — это жизнь при свете смерти, причем реальность смерти обостряет чувство жизни. Поэт считал, что жизнь — это путь, а путь — это космический порядок, это судьба, это выбор и это свобода. И, наконец, жизнь — это любовь: к женщине (у Блаженного есть очень эротичные стихи), к родителям, к братьям нашим меньшим.

Основные публикации Вениамина Блаженного:

«Возвращение к душе». — Москва: «Советский писатель», 1990.

«Слух сердца». — Минск: «Тесей», 1990.

«Сораспятье». — Минск: «Итекс — олегран», 1995.

«Стихотворения. 1943–1997». — М.: РИК Русанова, «Арион», 1998.

«Скитальцы духа». — Минск: «Четыре четверти», 2000.

«Моими очами: Стихи последних лет». — М.: АРГО — РИСК; Тверь: «Колонна», 2005.

«Верлибры» — Минск: «Новые мехи», 2011.

В эти книги вошла лишь малая часть из написанного В. Блаженным, одно лишь рукописное наследие которого составляет свыше двадцати толстых, исписанных бисерным почерком общих тетрадей. И это только стихи. А ведь есть еще и рассказы, и дневники, и просто философские рассуждения. Все это еще ждет своего исследователя. Но уже сейчас ясно, что Вениамин Блаженный сумел занять свое особое, заметное место в русской поэзии, место, равнозначное, пожалуй, месту Марка Шагала в мировой живописи.

Стихи

«В калошах на босу ногу…»

В калошах на босу ногу,

В засаленном картузе

Отец торопился к Богу

На встречу былых друзей.

И чтобы найти дорожку

В неведомых небесах, —

С собой прихватил он кошку,

Окликнул в дороге пса…

А кошка была худою,

Едва волочился пес,

И грязною бородою

Отец утирал свой нос.

Робел он, робел немало,

И слезы тайком лились, —

Напутственными громами

Его провожала высь…

Процессия никудышных

Застыла у божьих врат…

И глянул тогда Всевышний,

И вещий потупил взгляд.

— Михоэл, — сказал он тихо, —

Ко мне ты пришел не зря…

Ты столько изведал лиха,

Что светишься, как заря.

Ты столько изведал бедствий,

Тщедушный мой богатырь…

Позволь же и мне согреться

В лучах твоей доброты.

Позволь же и мне с сумою

Брести за тобой, как слепцу,

А ты называйся Мною —

Величье тебе к лицу…

«Вот женщина — она встревожена…»

Вот женщина — она встревожена,

Что мужичонка захудалый

Не воздает ей как положено,

А ей нужны дворцы и залы,

И лесть и грубая и тонкая,

И даже царская корона,

Чтоб утверждать над мужичонкою

Свою гордыню непреклонно.

Вот женщина — она купается

И не таит своей отваги,

И все ей, грешнице, прощается,

Она ведь тоже вся из влаги, —

Текуче лоно плодоносное,

Текучи груди — два потока,

И все течет, и все уносится,

И все прекрасно и жестоко…

Вот женщина — она доверчиво

Стоит, как вечности порука…

Вселенная ведь тоже женщина

И, стало быть, ее подруга.

Она расчесывает волосы

И вся трепещет, как мембрана,

И вся, как вечность и как молодость,

Творит и гибнет неустанно.

«Душа, проснувшись, не узнает дома…»

Душа, проснувшись, не узнает дома,

Родимого земного шалаша,

И побредет, своим путем влекома…

Зачем ей дом, когда она — душа?

И все в пути бредя необратимом

Просторами небесной колеи,

Возьмет душа мое земное имя

И горести безмерные мои.

Возьмет не все их, но с собой в дорогу

Возьмет душа неодолимый путь,

Где шаг за шагом я молился Богу

И шаг за шагом изнывал от пут.

Какой — то свет таинственный прольется

На повороте времени крутом

Но цепь предвечная не разомкнется

Ни на юдольном свете, ни на том.

«Какое мне дело — живой или мертвый…»

Какое мне дело — я мальчик, и только…

Дм. Петровский

Какое мне дело — живой или мертвый

Со мною поет в этом дружном дуэте,

Уже разложил я волшебные ноты,

А Моцарт играет в саду на кларнете.

Играет в саду ли, играет в аду ли,

Играет в раю ли — какое мне дело,

Когда, словно пух тополиный в июле,

Куда — то в зенит поднимается тело.

Когда становлюсь я летающим пухом,

Прошитым иголками знойного света,

И слушаю, слушаю трепетным ухом

Мелодию непреходящего лета.

И Моцарта слушают даже пичуги,

И робко посвистывают в отдаленьи,

И вдруг замолкают в сладчайшем испуге,

В сладчайшем испуге, в сладчайшем томленьи…

Жизнь

Отдаешь свои волосы парикмахеру,

Отдаешь глаза — постыдным зрелищам,

Нос — скверным запахам,

Рот — дрянной пище, —

Отдаешь свое детство попечительству идиотов,

Лучшие часы отрочества — грязной казарме школы,

Отдаешь юность — спорам с прорвой микроцефалов,

И любовь — благородную любовь —

женщине, мечтающей… о следующем,

Отдаешь свою зрелость службе — этому серому чудовищу

с тусклыми глазами и механически закрывающимся ртом —

И гаснут глаза твои,

Седеют волосы,

Изощренный нос принимает форму дремлющего извозчика,

Грубеет рот,

И душу (печальницу — душу) погружаешь в омут будней —

Тьфу ты, черт, я, кажется, отдал всю свою жизнь?!

«— Мы здесь, — говорят мне скользнувшие легкою тенью…»

— Мы здесь, — говорят мне скользнувшие легкою тенью

Туда, где колышутся легкие тени, как перья, —

Теперь мы виденья, теперь мы порою растенья

И дикие звери, и в чаще лесные деревья.

— Я здесь, — говорит мне какой — то неведомый предок,

Какой — то скиталец безлюдных просторов России, —

Ведь все, что живущим сказать я хотел напоследок,

Теперь говорят за меня беспокойные листья осины.

— Мы вместе с тобою, — твердят мне ушедшие в камень,

Ушедшие в корни, ушедшие в выси и недра, —

Ты можешь ушедших потрогать своими руками, —

И грозы, и дождь на тебя опрокинутся щедро…

— Никто не ушел, не оставив следа во вселенной,

Порою он тверже гранита, порою он зыбок,

И все мы в какой — то отчизне живем сокровенной,

И все мы плывем в полутьме косяками, как рыбы…

«Пускай моя душа с сумой бредет по свету…»

Пускай моя душа с сумой бредет по свету,

Пускай она в пути шалеет от тоски:

— Подайте, мужики крещеные, поэту,

Беру я серебро, беру и медяки.

Беру я куличи, беру и оплеухи,

Беру у зверя шерсть, помет беру у птах…

Подайте, мужики, свихнувшемуся в Духе,

Зане меня в пути одолевает страх.

Но нет, не мужики пойдут за мною следом,

Крещен он или нет, мужик — мужик и есть,

Я трижды поклонюсь своим всесветным бедам,

Мне, смерду, одному такая в мире честь.

Один, один лишь я стоял под грозным небом,

Устав от суеты и горестных погонь,

И то, что в слепоте вы называли хлебом,

В худых моих руках клубилось, как огонь…

Родословная

Отец мой — Михл Айзенштадт — был всех глупей в местечке.

Он утверждал, что есть душа у волка и овечки.

Он утверждал, что есть душа у комара и мухи.

И не спеша он надевал потрепанные брюки.

Когда еврею в поле жаль подбитого галчонка,

Ему лавчонка не нужна, зачем ему лавчонка?..

И мой отец не торговал — не путал счета в сдаче…

Он черный хлеб свой добывал трудом рабочей клячи.

— О, эта черная страда бесценных хлебных крошек!..

…Отец стоит в углу двора и робко кормит кошек.

И незаметно он ногой выделывает танец.

И на него взирает гой, веселый оборванец.

— Ах, Мишка — «Михеледер нар» — какой же ты убогий!

Отец имел особый дар быть избранным у Бога.

Отец имел во всех делах одну примету — совесть.

…… ……

…Вот так она и родилась, моя святая повесть.

«Сколько лет нам, Господь?.. Век за веком с тобой мы стареем…»

Сколько лет нам, Господь?.. Век за веком с тобой мы стареем…

Помню, как на рассвете, на въезде в Иерусалим,

Я беседовал долго со странствующим иудеем,

А потом оказалось — беседовал с Богом самим.

Это было давно — я тогда был подростком безусым,

Был простым пастухом и овец по нагориям пас,

И таким мне казалось прекрасным лицо Иисуса,

Что не мог отвести от него я восторженных глаз.

А потом до меня доходили тревожные вести,

Что распят мой Господь, обучавший весь мир доброте,

Но из мертвых воскрес — и опять во вселенной мы вместе,

Те же камни и тропы, и овцы на взгорьях все те.

Вот и стали мы оба с тобой, мой Господь, стариками,

Мы познали судьбу, мы в гробу побывали не раз,

И устало садимся на тот же пастушеский камень,

И с тебя не свожу я, как прежде, восторженных глаз.

«Тоскую, тоскую, как будто на ветке кукую…»

Тоскую, тоскую, как будто на ветке кукую,

Как будто на лодке ушкую — тоскую, тоскую.

Тоскую по ветке, по лодке тоскую, по птице,

По жизни тоскую — приснившейся быль-небылице.

Тоскую, тоскую — я жил в шалаше камышовом,

Закаты и зори горели огнем кумачовым.

В лесу ночевал я, лежалой орешине веря,

Бок о бок с косматою шкурою хмурого зверя.

Бок о бок с душою — с медведицей дико-большою —

В лесу ночевал я; а вот я бреду отрешенно

По пыльной дороге — и кличу Христа на дороге,

И вяжут мне зори кровавыми путами ноги.

Христос о те поры бродил по дороге с сумою,

Да только побрезгал — чужим, неприкаянным — мною,

А дьявол легонько-легонько толкнул меня в плечи,

И вот я трещу в жерловине праматери-печи.

Исчез бы я вовсе, когда бы не тишь полевая,

Когда бы не пыль пылевая, не даль далевая!..

Из печи — вприпрыжку, что твой из пруда лягушонок…

«Ужо тебе, Боже! Опять побреду за душою…»

Избушка и мать-побирушка и кот на окошке.

Тоскую, тоскую, тоскую — тоскую о кошке.

О, вынь меня, зверь, из своей заколдованной шерсти,

Звериной тропой побредем-ка по полночи вместе.

Тоскую, тоскую — зачем я не малая птаха?

Я б — в бороду божью влетел, как разбойник, без страха, —

Да только зачем мне старик бородатый, седатый?..

Я лучше усядусь на гребень узорчатый хаты.

Тоскую, тоскую — о жизни, во мрак отошедшей.

Эй, где ты, лешиха, я твой залежавшийся леший,

Лежу на полатях и стар, и тверез, и недужен…

Давай — ка покружим, по старым лощинам покружим.

Тоскую, тоскую, душа не приемлет покоя.

Ах, что бы с тобою, душа, нам придумать такое?

— Плесни меня в душу Христову размашисто — жарко, —

А после об землю разбей покаянною чаркой!..

«Я поверю, что мертвых хоронят, хоть это нелепо…»

Я поверю, что мертвых хоронят, хоть это нелепо,

Я поверю, что жалкие кости истлеют во мгле,

Но глаза — голубые и карие отблески неба,

Разве можно поверить, что небо хоронят в земле?..

Было небо тех глаз грозовым или было безбурным,

Было радугой — небом или горемычным дождем, —

Но оно было небом, глазами, слезами — не урной,

И не верится мне, что я только на гибель рожден!..

…Я раскрою глаза из могильного темного склепа,

Ах, как дорог ей свет, как по небу душа извелась, —

И струится в глаза мои мертвые вечное небо,

И блуждает на небе огонь моих плачущих глаз…

«Их, волшебные перья однажды нашедших…»

Их, волшебные перья однажды нашедших

В поднебесных своих закромах, —

Хорошо, что их держат в домах сумасшедших,

Что нет места им в наших домах.

Эти перья они прикрепили к рассудку

И по резвости детской ума

Называют богинею проститутку,

А богиню — порочат весьма…

Хорошо, когда перья торчат на макушке,

Можно выбрать затем и лицо, —

Ты сегодня Кукушкин, а завтра ты Пушкин,

И в носу золотое кольцо.

И ты можешь теперь оседлать даже кошку

Или сесть на любого коня,

И найти даже в смерти лихую дорожку

На исходе безумного дня…

«…И есть язык у кошек и собак…»

…И есть язык у кошек и собак,

И был язык единственный у мамы,

Его не заменил мне Пастернак,

Не заменили песенные ямбы.

И был язык у мамы небогат,

Слова простонародные затерты,

Но, слыша маму, пробуждался брат —

И забывал на время, что он мертвый.

И кошка знала разумом зверья

(И уши шевелились осторожно),

Что мама, кошка тощая и я —

Мы все на небе будем непреложно…

«— Господь, — говорю я, и светлые лица…»

— Господь, — говорю я, и светлые лица

Стоят на пороге, как птицы в дозоре,

И вот уж отец мой — небесная птица,

И матери в небе развеяно горе…

И тот, кто дыханья лишился однажды,

По смерти становится трепетным духом,

И это есть миг утоления жажды,

Он в небе порхает блуждающим пухом.

— Господь, — говорят мне собака и кошка,

И обе они на себя не похожи, —

Мы тоже летаем, хотя и немножко,

Хотя и немножко, мы ангелы тоже…

— Господь, — говорит мне любая былинка,

Любая травинка возлюбленной тверди,

И я не пугаюсь господнего лика,

Когда прозреваю величие смерти…

«Когда бы я мог воскресить без опаски…»

Когда бы я мог воскресить без опаски

Всех тех, кто дороже мне собственной участи,

Я их поселил бы в счастливые сказки,

В прекрасные образы вечной везучести.

Я видел однажды, как мама смеялась,

И смех ее тихий запомнил я надолго, —

Она мне волшебною птицей казалась,

Когда ее крылышки пестует радуга…

И разве отец мой стыдливый — витязь?..

Ах, как он посматривает грозово,

И вы на него, храбреца, подивитесь,

Когда он с угрозой бранит кошколова.

Когда он ему говорит, что Всевышний

Огреет на небе разбойника плеткой,

И так говорит, что ни слова не слышно, —

Он все произносит в душе своей кроткой…

«Я вовсе не стыжусь рукопожатья…»

Я вовсе не стыжусь рукопожатья

Избранников скитальческих дорог,

И всех бродяг люблю я без изъятья,

И тех всего нежнее, кто убог.

Бродяга в поле утреннем — не просто

Обугленная веха на пути,

А птица человеческого роста

И ангел, чьих чудес не обойти.

А чудеса бродяги в том, что чудом

Он где-то обитает на земле,

Каким-то драгоценнейшим сосудом

Колеблясь на бродяжьей колее…

— Что в глубине таинственной сокрыто,

Какой бродягу окрыляет зов?..

Одной слезой душа его умыта,

Одною непорочною слезой…

«Я вспомню себя и живого, и мертвого…»

Я вспомню себя и живого, и мертвого,

Я вспомню свои грозовые пророчества,

В толпе себя вспомню я — сбродом затертого

И рыцаря — в замке седом одиночества.

Я вспомню себя и спрошу у Всевышнего,

Доволен ли он своим бедным воителем

И не совершил ли чего-то я лишнего,

Себя на земле возомнив небожителем?..

Ведь, если захочет Господь мой, я сызнова

Свой путь повторю по невзгодам и терниям,

И буду холопом кумира капризного,

Собакою буду его и растением.

Да, буду его я замызганным цветиком,

Себя отыщу на заброшенном облаке

И тихо отпраздную тысячелетие

Служения Господу в девственном облике.

«Мне хотелось когда-то взлететь в небеса…»

Мне хотелось когда-то взлететь в небеса,

Но не выше той ветхой избушки,

Где я видел в окошке и кошку, и пса

И где сиживал с трубкою Пушкин.

Мне хотелось когда-то чудес, но таких,

Чтобы чудо являло веселость,

И я сыпал стихами, как просом с руки, —

Созревай, мой метельчатый колос!..

Мне хотелось когда-то быть выше чуть-чуть

Всех чудес, что вершатся на свете,

И раздать всем попутчикам по калачу —

Пусть они веселятся, как дети…

И не страшен страдальческий визг палача,

И враждебного сброда улики,

Если есть у бродяги кусок калача

На виду у господней улыбки…

«Вы можете назвать ту грусть Шопеном…»

Вы можете назвать ту грусть Шопеном,

И Шубертом назвать ее вы можете,

Но слезы наполняют постепенно

Мои глаза, как у избитой лошади.

И эти слезы — музыка печали,

Печали давнишней, печали давешней…

Я бережно хранил ее ночами,

Лишь изредка притрагиваясь к клавишам.

И каждая слеза была аккордом

И песнею щемящею прощания…

О, приглядитесь к лошадиным мордам,

В них столько музыкального звучания!..

«Мне неизвестны библейские сроки…»

Мне неизвестны библейские сроки,

Знаю я только, что Господа рыжего

Ждет и затравленный кот на помойке,

Ждет и старик с застарелою грыжею.

Что же вините меня вы, враждуя,

Что обвиняете вы сумасшедшего

В том, что воскресшего Господа жду я,

Жду-ожидаю второго Пришествия.

Да и кого ожидал бы я в мире?..

Уж не того ли, кто в сфере палаческой

Лучшим убийцей бездомных и сирых

Продемонстрировал все свои качества?..

Господи, будь же повсюду со мною

Там, где тебя окликаю я горестно, —

Грозной увенчан ли ты рыжиною,

Русоволос ли, чернее ли ворона…

«Когда меня не будет…»

«Когда меня не будет»…

Что за чушь,

Как может быть, чтобы меня не стало,

Когда в себе храню я столько душ,

Что их бы на века всем вам хватало?..

Как это может быть, чтобы не я,

А кто-то, кто еще мне не известен,

Вдыхал в себя усладу бытия —

И задыхался от неспетых песен?..

Нет, не затем я прожил столько лет

И был своею сказкою кровавой,

Чтобы остаться тенью на земле, —

И если тень я, то с загробной арфой…

И вы мои услышите шаги,

И вас созвучья прежние коснутся, —

Я не ушел, не умер, не погиб, —

Ушел, но лишь затем, чтобы вернуться…

«Мне сказали, что слишком их много в стихах …»

Мне сказали, что слишком их много в стихах —

И собак бесприютных, и кошек,

И что мне бы покаяться лучше в грехах,

А не тешить собою прохожих.

Мне сказали, что нет у зверей божества, —

Кто накормит, тому они служат,

Но я знаю, что это пустые слова,

И что пес о хозяине тужит.

Мне сказали, что, если похож я на пса

И кошачьи во мне настроенья,

Мне бы лучше, изгою, не лезть в небеса

И умерить хвостатое рвенье…

Ничего я в ответ простакам не сказал,

Но в своей затаенной печали

Заглянул я, как прежде, в собачьи глаза —

И они обо всем мне сказали…

И я видел в таинственных этих глазах,

Что и ангелы плачут в загоне,

И что Бог на престоле томится в слезах,

Как в собачьем убойном фургоне.

И я понял, что звери собрата спасут

И в загробном пути не оставят…

Вот они — мое мертвое тело несут,

Мою душу бессмертную славят…

Каждый зверь — он и праведен и родовит,

И в душе своей знает об этом,

И играет на арфе, как древле Давид,

Перед всем расступившимся светом…

«Если Бог уничтожит людей, что же делать котенку?..»

Если Бог уничтожит людей, что же делать котенку?..

«Ну пожалуйста, — тронет котенок всевышний рукав, —

Ну пожалуйста, дай хоть пожить на земле негритенку, —

Он, как я, черномаз и, как я, беззаботно лукав…

На сожженной земле с черномазым играть буду в прятки,

Только грустно нам будет среди опустевших миров,

И пускай ребятишек со мною играют десятки,

Даже сотни играют — и стадо пасется коров.

А корова — она на лугу лишь разгуливать может,

Чтобы вымя ее наполнялось всегда молоком…

Ну пожалуйста, бешеный и опрометчивый Боже, —

Возроди этот мир для меня — целиком.

Даже если собаки откуда-то выбегут с лаем,

Будет весело мне убегать от клыкастых собак,

Ибо все мы друг с другом в веселые игры играем, —

Даже те, кто, как дети, попрятались в темных гробах…»

«Воскресшие из мертвых не брезгливы…»

Воскресшие из мертвых не брезгливы.

Свободные от помыслов и бед,

Они чуть-чуть, как в детстве, сиротливы

В своей переменившейся судьбе.

Вот мать; ее постигла та же участь —

Пропел ей смертный каменный рожок…

Испытанная бедами живучесть

В певучий рассыпается песок.

Вот мать; в ее улыбке меньше грусти;

Ведь тот, кто мертв, он сызнова дитя,

И в скучном местечковом захолустье

Мы разбрелись по дням, как по гостям.

Нас узнают, как узнавали б тени,

Как бы узнав и снова не узнав…

Как после маеты землетрясенья,

У нас у всех бездомные глаза.

Но почему отец во всем судейском?

На то и милость, Господи, твоя:

Он, облеченный даром чудодейства,

Кладет ладонь на кривду бытия.

А впрочем, он кладет ладонь на темя —

И я седею, голову клоня

В какое-то немыслимое время,

Где ни отца, ни мира, ни меня.

О, сухо каменеющие лики!

…Смятение под маской затая,

Воскресшие из мертвых безъязыки,

Как безъязыка тайна бытия.

«А те слова, что мне шептала кошка, …»

А те слова, что мне шептала кошка, —

Они дороже были, чем молва,

И я сложил в заветное лукошко

Пушистые и теплые слова.

Но это были вовсе не котята

И не утята; в каждом из словес

Топорщился чертенок виновато,

Зеленоглазый и когтистый бес.

…Они за мною шествовали робко —

Попутчики дороги без конца —

Собаки, бяки, божии коровки,

А сзади череп догонял отца.

На ножке тоненькой, как одуванчик,

Он догонял умершую судьбу,

И я подумал, что отец мой мальчик,

Свернувшийся калачиком в гробу.

Он спит на ворохе сухого сена,

И Бог, войдя в мальчишеский азарт,

Вращает карусель цветной вселенной

В его остановившихся глазах.

«Я прочту на лице своем мертвом…»

Я прочту на лице своем мертвом

Одичалых словес письмена,

Как на мраморе полустертом,

Что разрушили времена.

На лице моем, желтом от горя,

Все скрижали земных перемен, —

Здесь разрушена древняя Троя,

Здесь разграблен и пал Карфаген…

Любовь

Чресла мои не бесплодны,

Орган любви работает безотказно.

Работает, — пишу я,

Ибо утолить женщину — это тоже работа,

Приятная, грубая, божественная работа,

Мужчина и женщина принимают в ней равное участие,

— Ни с кем не сравнимая Анна принималась за работу

с ни с чем не сравнимым азартом,

За тысячу верст чуяла она мое хотенье,

Сбрасывала юбку, быстро ложилась

…… ……

Ибо она хотела.

«Я хочу!» — говорила Анна,

Птицы щебетали за окном: Анна хочет!

Ветки говорили цветам: Анна хочет!

Ветер ворошил рябь реки: Анна хочет!

Всей природе был понятен язык женщины, которая хочет,

Жеребец покрывал кобылу,

Кобыла понимала Анну полнее, чем Крейцерова соната.

Так насыщали мы друг друга.

Едва принималась Анна за самую приятную работу

(Едва принимался я за самую приятную работу),

Едва принимались мы, я и Анна, за самую приятную работу —

В мире начинались великие преобразованья,

Рожденье перевешивало смерть,

Учащались цветенья, волненья, стихотворенья,

А когда Анна говорила: «Знаешь, сегодня — особенно хорошо»,

Это пахло победой плоти — и нашей обоюдной гениальностью

(— Это пахло гениально —)

После совокупленья Анна играла на рояле (воображаемом)

легкую музыку утоленья.

Я следил за игрой ее тела и думал:

Орган любви — это тоже музыкальное произведение,

Пригодное для исполнения

на широко популярном женском инструменте.

— Чресла твои не бесплодны,

(Так барабанила Анна на рояле),

— Орган любви работает безотказно,

— Божественная работа,

— Мужчина и женщина принимают в ней равное участие.

Жеребец утолил горячку желанья,

Животные утомились божественной работой,

Они возвращались одним путем

(Зовите Природой — зовите Любовью),

Могучий круп жеребца нервно подрагивал,

Все кругом пахло музыкой.

Пели цветы.

Пела река.

Все это пахло гениально.

«Я мертвых за разлуку не корю…»

Я мертвых за разлуку не корю

И на кладбище не дрожу от страха, —

Но матери я тихо говорю,

Что снова в дырах нижняя рубаха.

И мать встает из гроба на часок,

Берет с собой иголку и моток,

И забывает горестные даты,

И отрывает савана кусок

На старые домашние заплаты.

Дурдом

…Тогда мне рваный выдали халат

И записали имя Айзенштадта.

Я сразу стал похож на арестанта.

А впрочем я и был им — арестант.

Окно в решетке, двери на ключе,

Убогость койки и убогий разум…

Свирепость отчужденная врачей,

Свирепость санитарок яроглазых.

Расталкивая шваброй и ведром

Понурых, словно обреченных казни,

Они на нас обрушивали гром

Своей исконной бабьей неприязни.

Обед с нехваткой места за столом…

Но удавалось сбоку примоститься,

А кто и стоя — этаким столбом —

Ладони обжигал горячей миской.

И каждый был и лишний, и ничей…

Мы были сыты — с голоду не пухли:

С капустой обмороженною щи

Казались блюдом королевской кухни.

«Налопались?.. Теперь айда во двор…»

Я пер, как все, зачем-то шагом скорым…

— О, Боже, как ужасен твой простор,

Темничным огороженный забором!..

«Мне приснился мальчишеский Витебск…»

Мне приснился мальчишеский Витебск,

Я по городу гордо шагал,

Словно мог меня в Витебске видеть

Мой земляк сумасшедший — Шагал.

У Шагала и краски и кисти,

И у красок доверчивый смех,

И такие веселые мысли,

Что земля закипает, как грех.

Бродят ангелов смутных улыбки,

Разноцветные крылья у кляч,

И наяривает на скрипке,

И висит над домами скрипач.

И Шагал опьянен от удачи,

Он клянется, что внешний мой вид

На какой-то свой холст присобачит,

Только лик мой слегка исказит.

И прибавит и блажи и сажи,

И каких-то загадочных чар, —

И я буду похож на себя же,

И на всех дорогих витебчан.

«Я, нищий и слепец, Вениамин Блаженный…»

Я, нищий и слепец, Вениамин Блаженный,

Я, отрок и старик семидесяти лет, —

Еще не пролил я свой свет благословенный,

Еще не пролил я на вас свой горний свет.

Те очи, что меня связали светом с Богом,

Еще их не раздал я нищим ходокам,

Но это я побрел с сумою по дорогам,

Но это я побрел с сумой по облакам.

И свет мой нерушим, и свет мой непреложен,

И будет этот свет сиять во все века,

И будет вся земля омыта светом божьим —

Сиянием очей слепого старика…

Дом

Прийти домой, чтоб запереть слезу

В какой-то необъятный сундучище,

Где все свои обиды прячет нищий,

А письма к Богу — где-то там, внизу…

Да, есть и у меня на свете дом,

Его сработали мне стаи птичьи,

И даже жук работал топором,

И приседал на лапы по-мужичьи.

Прийти домой и так сказать слезе:

— Вот мы одни в заброшенной лачуге,

И всех моих Господь прибрал друзей,

Убил котенка, смял крыло пичуге…

Но я не сетую и не ропщу,

Ведь мертвые меня не забывали,

И проходили парами, как в зале,

Не обходилось даже без причуд…

И я даю вам адрес на земле:

Мой дом везде, где нищему ночевка,

У птицы недобитой на крыле

Он машет Богу детскою ручонкой…

Мой дом везде, где побывала боль,

Где даже мошка мертвая кричала

Разнузданному Господу: — Доколь?..

…Но Бог-палач все начинал сначала.

«Айзенштадт — это город австрийский…»

Айзенштадт — это город австрийский,

И мне думать об этом занятно:

Может быть, продают в нем сосиски,

Может, слушают музыку Гайдна.

Может быть, в этом городе следом

За маэстро прославленным Гайдном

Проживал незаметный мой предок —

И судьбе был за то благодарен.

С отрешенною робкой улыбкой

И доверчивыми глазами

Проходил он неспешно со скрипкой —

И прислушивался к мирозданью.

И играл он в каком-то трактире,

Но, однако, он знал непреложно,

Что и я буду жить в этом мире

И печальную песню продолжу.

«Была ты музыкой, колеблемой слегка, …»

Была ты музыкой, колеблемой слегка, —

Так по воде плывет, ныряя в волны, парус, —

И уходил порой твой парус в облака,

В небесной синеве сверкая и купаясь.

Была ты музыкой прибрежных влажных трав,

И вот впервые я заговорил стихами,

Когда, в кустах тебя прекрасною застав,

Боготворил весь мир прерывистым дыханьем…

Вот груди, вот живот, а это вот пупок,

А это вот — моя сладчайшая химера…

Вокруг твоих красот клубилось столько строк,

Что даже жук жужжал гекзаметры Гомера.

«Когда бы так заплакать радостно…»

Когда бы так заплакать радостно,

Чтобы слеза моя запела

И, пребывая каплей в радуге,

Светилось маленькое тело.

Чтобы слеза моя горчайшая

Была кому-то исцеленьем,

Была кому-то сладкой чашею

И долгой муки утоленьем.

Когда бы так заплакать бедственно,

Чтобы смешались в этом плаче

Земные вздохи и небесные,

Следы молений и палачеств.

Заплакать с тайною надеждою,

Что Бог услышит эти звуки —

И сыну слабому и грешному

Протянет ласковые руки…

«Этот странный любовный недуг…»

Этот странный любовный недуг,

Когда женщина, вовсе чужая,

Самой близкою кажется вдруг —

И лицо полыхает от жара…

Как же мог я ее упустить,

Как я мог прозевать это чудо?..

Но ведь вся она — миг во плоти

И бог весть появилась откуда…

Я не видел таких никогда,

Словно мне на ладони упала

Замечтавшаяся звезда,

Неземного осколок металла…

Но она не бездушный металл,

А телесная жгучая тайна…

Я ее полстолетья искал,

А другой ее любит случайно.

Стихи ухода

Больше жизни любивший волшебную птицу — свободу,

Ту, которая мне примерещилась как-то во сне,

Одному научился я гордому шагу — уходу,

Ухожу, ухожу, не желайте хорошего мне.

Ухожу от бесед на желудок спокойный и сытый,

Где обширные плеши подсчитывают барыши…

Там, где каждый кивок осторожно и точно рассчитан,

Не страшит меня гром — шепоток ваш торгаший страшит.

Ухожу равнодушно от ваших возвышенных истин,

Корифеи искусства, мазурики средней руки,

Как похабный товар, продающие лиры и кисти,

У замызганных стоек считающие медяки.

Ухожу и от вас — продавщицы роскошного тела,

Мастерицы борщей и дарительницы услад,

На потребу мужей запустившие ревностно в дело

И капусту, и лук, и петрушку, и ляжки, и зад.

Ах, как вы дорожите подсчетом, почетом, покоем —

Скупердяи-юнцы и трясущиеся старички…

Я родился изгоем и прожил по-волчьи изгоем,

Ничего мне не надо из вашей поганой руки.

Не простит мне земля моей волчьей повадки сутулой,

Не простит мне гордыни домашний разбуженный скот…

Охромевшие версты меня загоняют под дула

И ружейный загон — мой последний из жизни уход.

Только ветер да воля моей верховодили долей,

Ни о чем не жалею — я жил, как хотелось душе,

Как дожди и как снег, я шатался с рассвета по полю,

Грозовые раскаты застряли в оврагах ушей.

Но не волк я, не зверь — никого я не тронул укусом;

Побродивший полвека по верстам и вехам судьбы,

Я собакам и кошкам казался дружком-Иисусом,

Каждой твари забитой я другом неназванным был.

…Если буду в раю и Господь мне покажется глупым,

Или слишком скупым, или, может, смешным стариком, —

Я, голодный как пес, откажусь и от райского супа —

Не такой это суп — этот рай — и Господь не такой!..

И уйду я из неба — престольного божьего града,

Как ушел от земли и как из дому как-то ушел…

Ухожу от всего… Ничего, ничего мне не надо…

Ах, как нищей душе на просторе вздохнуть хорошо!..

«Пока река не вспенится сурово…»

Пока река не вспенится сурово,

Не обернется ямою земля, —

С удилищем беспечным рыболова

Сиди, над бездной леску шевеля…

Как хорошо в прохладе деревенской

Курить свой одинокий табачок…

Но вздернет и тебя Рыбак Вселенский

На острый окровавленный крючок.

«Я буду двести лет брести тебе навстречу…»

Я буду двести лет брести тебе навстречу,

И сто и двести лет все так же прямиком,

И если я в пути однажды Бога встречу,

Скажу, что недосуг болтать со стариком…

Мне не о чем, Господь, с тобой в пути судачить,

Ступай-ка от меня, мой старческий дружок,

Ведь где-то ждет меня отчаявшийся мальчик,

Над буйной головой трепещет голубок…

Ведь где-то ждет меня моя былая доля…

О, мальчик, — все кругом считают барыши,

А нас с тобой давно развеял ветер в поле,

Вот так мы и живем с тобою — две души…

«Душа», — я говорю, а это слово — ветер,

И ветер, и душа блуждают наугад,

И ничего душе не надобно на свете, —

Шагать бы и шагать, куда глаза глядят…

«Это меня, самое хрупкое в мире существо…»

Это меня, самое хрупкое в мире существо,

Хотите вы заточить в клетку, прикрепить инвентарный номер…

А вы разве знаете, чем меня кормить, чем меня поить,

Может быть, я ем только звезды и пью материнские слезы,

К тому же вы меня не дотащите до вашей клетки,

Я растаю в ваших руках, как легкое облако,

Как трупик бабочки-однодневки.

«Постепенно и я превращаюсь в забвенье…»

Постепенно и я превращаюсь в забвенье,

В полуявь-полусказку времен Геродота,

И на горьком лице страстотерпца-еврея

Проступают сигнальные знаки отлета.

И лицо бесконечным становится полем,

И над полем летят журавли и синицы,

И летят облака, паруса моей боли,

Перелетных стихов голубые страницы.

…Где — то жил человек в ожидании чуда,

А пришло оно, чудо, — и нет человека,

И осталась свобода, осталась пичуга,

И бездомная ширь неизвестного века.

«Нет, это воля Бога и судеб…»

Нет, это воля Бога и судеб

И это не грешно и не нелепо:

Цветаева, ворующая хлеб,

Цветаева, ворующая небо.

«Я живу в нищете, как живут скоморохи и боги…»

Я живу в нищете, как живут скоморохи и боги,

Я посмешищем стал и недоброю притчей для всех,

И кружусь колесом по моей бесконечной дороге,

И лишь стужа скрипит в спотыкающемся колесе.

Через пустоши дней. По каким-то неведомым вехам.

По проезжей прямой. По какой-то забытой косой.

Было время, когда называл я себя человеком.

Это время прошло, и теперь я зовусь колесом.

Сколько комьев тоски, сколько грязи налипло на обод!

Поворот колеса, словно сердца тяжелый удар.

Словно вехи судьбы, эти пустоши, рвы и сугробы.

Эти вехи и рвы провожают меня в никуда.

Все, что было судьбою, уходит в следы от убоя.

Все, что было судьбою, скрипучим скрипит колесом.

Через вехи и рвы. Из беды — на рожон — за бедою.

Все уходит, как сон. И опять наплывает, как сон.

На исходе пути поджидает пути мои пропасть.

Поворот колеса. И уже невесомая смерть.

Разлетается в щепы моя бесконечная повесть.

Завершается срок. Завершает свой срок круговерть.

«Неправда, что Господь изгнал меня из рая, …»

Неправда, что Господь изгнал меня из рая, —

Он попросил меня на время выйти вон,

Чтобы, в свою дуду дурацкую играя,

Не потревожил я его блаженный сон.

Проснется мой Господь — и снова будет весел,

И бороду свою расчешет на ходу,

И спросит: — Где же тот, кто знает столько песен,

Кто знай себе дудит в дурацкую дуду?..

«Что же делать, коль мне не досталось от Господа Бога…»

Что же делать, коль мне не досталось от Господа Бога

Ни кола, ни двора, коли стар я и сед, как труха,

И по торной земле как блаженный бреду босоного,

И сморкаю в ладошку кровавую душу стиха?

Что же делать, коль мне тяжела и котомка без хлеба,

И не грешная мне примерещилась женская плоть,

А мерещится мне с чертовщиной потешною небо:

Он и скачет, и пляшет, и рожицы кажет — Господь.

Что же делать, коль я загляделся в овраги и в омут

И, как старого пса, приласкал притомившийся день,

Ну, а к вам подхожу словно к погребу пороховому:

До чего же разит и враждой, и бедой от людей!..

…Пусть устал я в пути, как убитая верстами лошадь,

Пусть похож я уже на свернувшийся жухлый плевок,

Пусть истерли меня равнодушные ваши подошвы, —

Не жалейте меня: мне когда-то пригрезился Бог.

Не жалейте меня: я и сам никого не жалею,

Этим праведным мыслям меня обучила трава,

И когда я в овраге на голой земле околею,

Что же, — с Господом Богом не страшно и околевать!..

Я на голой земле умираю, и стар, и безгрешен,

И травинку жую не спеша, как пшеничный пирог…

…А как вспомню Его — до чего же Он все же потешен:

Он и скачет, и пляшет, и рожицы кажет мне —  Бог.

«Это было такое далекое пенье…»

Это было такое далекое пенье,

Что его только слышали Бог и Каштанка,

Но Господь — он и вовсе лишен был уменья

Отличить сладкопевца от воя шакала.

А Каштанка заливисто лаяла долго,

Словно чудился ей дикой лошади топот,

Но когда и собака устало умолкла,

Стало тихо, как после большого потопа…

«Это я появился в неведомом виде …»

Это я появился в неведомом виде —

Столько птиц говорит на моем языке

И когда- то себя называл я Овидий,

И когда-то себя называл я Алкей.

Но убита та птица, чьи яркие перья

Я носил на своем поднебесном челе,

И воробышком робким скитаюсь теперь я

И скитаюсь не в небе — на грешной земле.

«Ты тоже женщина, мой мальчик, тоже женщина…»

Ты тоже женщина, мой мальчик, тоже женщина.

Ты тоже, как она, — творенье сна.

И каждым первым встречным обесчещена

Твоя доверчивость, печаль и белизна.

Ты тоже руки тонкие заламывал

И выходил грустить на бережок,

И плакал над романсами Варламова,

И поутру глотал сухой снежок.

Ты тоже женщина, мой друг. С такой же мукою

Держал цветочек в зябнущей руке,

И цепенел пред долгою разлукою

На остром, на перонном ветерке.

Как много близких в дальних путь отправлено.

Как хочется случайных новых встреч.

Ославлена ты всеми и прославлена,

И сбивчива твоя живая речь.

«Разыщите меня, как иголку пропавшую в сене…»

Разыщите меня, как иголку пропавшую в сене,

Разыщите меня — колосок на осенней стерне, —

Разыщите меня — и я вам обещаю спасенье:

Будет Богом спасен тот, кто руки протянет ко мне!..

Разыщите меня потому, что я вещее слово,

Потому, что я вечности рвущаяся строка,

И еще потому, что стезя меня мучит Христова,

Разыщите меня — нищеброда, слепца, старика…

Я не так уж и слеп, чтобы вас не увидеть, когда вы

Забредете в шалаш, где прикрыта дерюгою боль,

И где спрячу от вас я сияние раны кровавой, —

Я боюсь — я боюсь, что в руках ваших ласковых — соль…

«Нет, я не много знал о мире и о Боге…»

Нет, я не много знал о мире и о Боге,

Я даже из церквей порою был гоним,

И лишь худых собак встречал я на дороге,

Они большой толпой паломничали в Рим.

Тот Рим был за холмом, за полем и за далью,

Какой-то зыбкий свет мерещился вдали,

И тосковал и я звериною печалью

О берегах иной, неведомой земли.

Порою нас в пути сопровождали птицы,

Они летели в даль, как легкие умы,

Казалось, что летят сквозные вереницы

Туда, куда бредем без устали и мы.

И был я приобщен к одной звериной тайне:

Повсюду твой приют и твой родимый дом,

И вечен только путь, и вечно лишь скитанье,

И сирые хвалы на поле под кустом…

«Вечный мальчик седеет душой …»

Вечный мальчик седеет душой —

И бредет сквозь страданье и сон…

— Я из мира еще не ушел, —

Говорит мне страдальчески он. —

Я еще притаился во мгле,

Где собачьи мерцают глаза,

И мне столько же, мальчику, лет,

Сколько было полвека назад.

Я еще побираюсь, кляня

Тех, кто сытые ест калачи…

Подзаборный котенок меня

Окликает в голодной ночи.

Я еще не забыл про отца,

Не расстался с сокрытой слезой…

По замирной стезе мертвеца

Он ведет меня в ад за собой.

— Впрочем, — он говорит, — выбирай,

И по смерти не равны харчи…

Если хочешь, ступай себе в рай

И господние жри калачи…

«Это самая страшная тайна на свете…»

Это самая страшная тайна на свете

И она нестерпима для доброго взгляда:

Из греховных глубин появляются дети,

Появляются злобные выходцы ада.

Появляются дети — убийцы и воры,

Сутенеры, картежники и наркоманы, —

И пылают мамаш восхищенные взоры,

И папаши от радости бьют в барабаны…

«А ты забыл, что у тебя есть дом…»

А ты забыл, что у тебя есть дом

С его святою гордой нищетою,

Где даже кошка занята трудом

И точит когти с детской простотою.

В том доме бьются кроткие сердца

И утихает будняя тревога,

И чист и безнадежен взор отца —

Уж он-то знает все секреты Бога…

Он знает все, что позже будет с ним

И всеми обитателями дома,

Когда, господним промыслом храним,

Он вдруг воспламенится, как солома.

«Я напрасно молил о спасенье…»

Я напрасно молил о спасенье…

На мои бесконечные вопли

Отзывались лишь кошки в России,

А потом эти кошки издохли.

Уцелевшая старая кошка,

Я гляжу на помойную свалку,

Где и я пировал так роскошно

И обнюхивал мертвую галку.

…Был и я в этом мире не лишним,

Потому-то и верил я сказкам,

Потому-то и был я Всевышним

По — особому как-то обласкан.

Так ласкают детей обреченных

Сердобольные пальцы монахинь,

И на лбах их сухих и прощенных

Догорают последние страхи.

Блаженный

Как мужик с топором, побреду я по Божьему небу.

А зачем мне топор? А затем, чтобы бес не упер

Благодати моей — сатане-куманьку на потребу…

Вот зачем мужику, вот зачем старику мне топор!

Проберется бочком да состроит умильную рожу:

«Я — де тоже святой, я-де тоже добра захотел…»

Вот тогда-то его я топориком и огорошу —

По мужицкой своей, по святейшей своей простоте.

Не добра ты хотел, а вселенского скотского блуда,

Чтоб смердел сатана, чтобы имя святилось его,

Чтоб казался Христом казначей сатанинский — Иуда,

Чтобы рыжих иуд разнеслась сатанинская вонь…

А еще ты хотел, чтобы кланялись все понемногу

Незаметно, тишком — куманьку твоему сатане,

И уж так получалось, что молишься Господу Богу,

А на деле — псалом запеваешь распутной жене…

Сокрушу тебя враз, изрублю топором, укокошу,

Чтобы в ад ты исчез и в аду по старинке издох,

Чтобы дух — искуситель Христовых небес не тревожил,

Коли бес, так уж бес, коли Бог — так воистину Бог…

«У женщин не стареют голоса, …»

У женщин не стареют голоса, —

Или с тобой одной такое чудо?..

Откуда этот голос?.. Ниоткуда.

Но почему он свежий, как роса?

Мы столько лет не виделись с тобой,

Что впору говорить не о разлуке —

О смерти… Но растут из смерти звуки,

И даже звук становится судьбой…

«— Ослик Христов, терпеливый до трепета…»

— Ослик Христов, терпеливый до трепета,

Что ты прядешь беспокойно ушами?

Где та лужайка и синее небо то,

Что по Писанью тебе обещали?..

— Я побреду каменистыми тропами,

В кровь изотру на уступах колени,

Только бы, люди, Христа вы не трогали,

Всадника горестного пожалели…

Кроток мой всадник — и я увезу его

В синие горы, в мираж без возврата,

Чтобы его не настигло безумие,

Ваша его не настигла расплата.

*

— Ослик Христов, ты ступаешь задумчиво,

Дума твоя — как слеза на реснице,

Что же тебя на дороге измучило,

Сон ли тебе окровавленный снится?..

— Люди, молю: не губите Спасителя,

На душу грех не берите вселенский,

Лучше меня, образину, распните вы,

Ревом потешу я вас деревенским.

Лучше меня вы оплюйте, замучайте,

Лучше казните публично осла вы,

Я посмеюсь над своей невезучестью

Пастью оскаленной, пастью кровавой…

*

— Господи, вот я, ослино-выносливый,

И терпеливый, и вечно-усталый, —

Сколько я лет твоим маленьким осликом

Перемогаюсь, ступая по скалам?..

Выслушай, Господи, просьбу ослиную:

Езди на мне до скончания века

И не побрезгуй покорной скотиною

В образе праведного человека.

Сердце мое безгранично доверчиво,

Вот отчего мне порою так слепо

Хочется корма нездешнего вечности,

Хочется хлеба и хочется неба.

«В эту землю хотел бы сойти я живым…»

В эту землю хотел бы сойти я живым,

Я бы плыл под землей, как плывут океаном,

Созерцая глубокие корни травы

И дыша чем-то диким, и вольным, и пьяным.

Я бы плыл под землею в неведомой мгле,

Узнавал мертвецов неподвижные лица,

Тех, кто были живыми со мной на земле,

С кем тревогой своей я спешил поделиться.

Я бы плыл под землею, тревожно дыша,

Уходил в ее недра и тайные глуби,

Ибо только земное приемлет душа,

Ибо только земное душа моя любит.

«Боже, как хочется жить!.. Даже малым мышонком…»

Боже, как хочется жить!.. Даже малым мышонком

Жил бы я век и слезами кропил свою норку,

И разрывал на груди от восторга свою рубашонку,

И осторожно жевал прошлогоднюю корку.

Боже, как хочется жить даже жалкой букашкой!

Может, забытое солнце букашкой зовется?

Нет у букашки рубашки, душа нараспашку,

Солнце горит и букашка садится на солнце.

Боже, роди не букашкой — роди меня мошкой!

Как бы мне мошкою вольно в просторе леталось!

Дай погулять мне по свету еще хоть немножко,

Дай погулять мне по свету хоть самую малость.

Боже, когда уж не мошкою, — блошкою, тлею

Божьего мира хочу я чуть слышно касаться,

Чтоб никогда не расстаться с родимой землею,

С домом зеленым моим никогда не расстаться…

«Я стою, приготовившись к смерти…»

Я стою, приготовившись к смерти,

Слышу гул нестерпимый вдали…

Так береза, схватившись за ветер,

Отрывает себя от земли.

Возвращение к душе

Где б ни был ты, в толпе или в глуши,

Погряз ли в дрязгах грешного расчета,

Тебя пронзит звериный крик души,

Стучащей, словно нищенка, в ворота.

Ты жил, уйти от вечности спеша,

Греша в своей беспамятной дороге…

И вот она — стоит твоя душа

У смерти на затоптанном пороге.

«…И в кого же я должен теперь превратиться…»

…И в кого же я должен теперь превратиться,

Почему на исходе страдальческих лет

Должен я, как гороховый шут, нарядиться

В свой изношенный и неопрятный скелет?..

Я хотел бы по смерти остаться визгливым

И пронзительным голосом гробовщика,

Переливом рулад соловья торопливым

Или сливою сладкой в руке дурачка.

Дурачок я и есть, говоря откровенно,

Но я все же особых кровей дурачок:

Я нашел свое место на древе вселенной —

Неприметный такой и засохший сучок…

На сучке неприметном сидит воробьишка,

Он мгновенного мира мгновенный жилец,

И щебечут пичужки: «Плутишка, плутишка,

Мы теперь распознали тебя наконец…»

«Матушка вострит большой топор…»

Матушка вострит большой топор,

Говорит: «Грехов твоих не счесть…

Это ты и есть — всемирный вор,

Тать великий — это ты и есть».

— Матушка моя, — ей говорю, —

Не казни разбойного сынка…

Дай мне помолиться на зарю,

Дай мне помолиться на закат.

Это я и есть — небесный бес,

Это я и есть — предвечный срам…

Древнего изгнанника небес,

Звали меня некогда — Адам.

Матушка, шальная моя кровь

Красным безголовым петухом

Буйно зацветает вновь и вновь,

Вспыхивает яростно грехом…

Не губи же голову мою,

Не смущай, родимая, молвы…

…Я стою у смерти на краю, —

И не жалко буйной головы…

«Я к Богу подойду на расстоянье плача…»

Я к Богу подойду на расстоянье плача,

Но есть мышиный плач и есть рыданье льва,

И если для Христа я что-либо да значу, —

Он обретет, мой плач, библейские права…

Я к Богу подойду в самозабвенье стона,

Я подойду к нему, как разъяренный слон,

Весь в шрамах грозовых смятенья и урона, —

Я подойду к нему, как разъяренный стон…

Но есть и тишина такой вселенской муки,

Как будто вся душа горит в ее огне, —

И эта тишина заламывает руки,

Когда ничто, ничто ей не грозит извне.

«Сейчас мы, отец, свой отпразднуем праздник…»

Сейчас мы, отец, свой отпразднуем праздник,

Но только бы в наши дела не вмешался

Господь — одинокий и грустный проказник —

И спали спокойно в подполье мышата…

Но только б не стали ни дятел, ни петел

Мешать нам ни стуком, ни пеньем дурацким.

— Какое везенье, что я тебя встретил

Не где-то, а в нашем родном государстве.

В родном государстве мышей и помоек,

Где чешет разбойничью бороду нищий…

Но мы свои руки слезами омоем

И станем всех праведных постников чище.

Какое везенье, отец, что вдвоем мы

Похожи на облик, достойный мужчины,

И нас не пугают ни грозные громы,

Ни писки и визги ватаги мышиной.

«Я больше не буду с сумой побираться…»

Я больше не буду с сумой побираться

И прятать за пазухой крылья нелепо,

Пора мне поближе к себе перебраться,

Пора мне вернуться в господнее небо.

Пора мне на небо ступить осторожно,

Пора мне коснуться лазури устами…

Пускай мое сердце забьется тревожно, —

Я вновь на пороге своих испытаний.

И в небе разбуженного восторга

Шепну я, пришлец, обливаясь слезами:

— Ах, вот она, Бог мой, та черствая корка,

Что я для тебя сберегал в мирозданьи!..

«Так это меня называли вы птицей…»

Так это меня называли вы птицей,

Так это меня называли вы зверем,

И сам я казался себе небылицей,

И каждому слову недоброму верил.

Я верил и в то, что когда-нибудь в сани

Меня запрягут поднебесные духи,

И сердце томиться во мне перестанет,

И станет невзрачнее крылышка мухи.

Но где бы я не был и с кем бы я ни был,

Я где-то в раю обитал со святыми

И видел себя я в сиянье и нимбе, —

Отверженный всеми и всеми гонимый…

— И если рукою Господь меня тронет,

Он тронет рукою далекое эхо:

Я тоже когда-то был Богом на троне, —

Ах, то-то была мировая потеха!..

«Блеснет Господний свет во мраке преисподней…»

Блеснет Господний свет во мраке преисподней…

— Господь, — я вопрошу, — не тот ли это свет,

Что всюду разлился по милости Господней,

Которому нигде преграды в мире нет?..

Не тот ли это свет, что пронизает душу,

Всем горестным ее соблазнам вопреки,

И все ее грехи торчат в душе наружу,

Как у зверей торчат разбойные клыки…

«И не то, чтобы я высотой заколдован от гроба …»

И не то, чтобы я высотой заколдован от гроба —

Знаю, мне, как и всем, суждено на земле умереть,

Но и смертью я Господом буду помечен особо

И, быть может, умру я не весь, а всего лишь на треть.

Только руки умрут, только руки — приметы бессилья,

Что с бескрылою долей моею навеки сжились,

Но зато вместо рук из ключиц моих вырастут крылья —

Вот тогда-то меня не отвергнет вселенская высь…

Только высь! Только высь! Я о выси мечтал, как о небе,

Я о небе мечтал, как о Боге, — и вот высота

Заприметила мой одинокий скитальческий жребий, —

Где-то птицею стала земная моя суета…

«Какой-то тайный ход нашел он во вселенной…»

Какой-то тайный ход нашел он во вселенной,

Какой-то тайный ход, какой-то тайный лаз,

И вот рисует сны в пещере сокровенной,

Поскольку он теперь посмертный богомаз.

И вот рисует сны, где на горе высокой

Стоит высокий храм, а в храме стая птиц

Кружит вокруг чела иконы одинокой,

А купол так широк, что нет ему границ.

Во сне, не наяву взлетели в небо птицы,

И каждая из птиц свою избыла плоть,

Как будто их листал, как светлые страницы,

Какой-то вешний вихрь, а может, сам Господь…

«А я давно живу в том бесноватом граде…»

А я давно живу в том бесноватом граде,

Где даже у детей в руках тяжелый камень,

Где нищие слепцы не бродят Христа ради,

А ангелов-скопцов дубасят кулаками.

В том городе живут лихие горожане,

Чьи деды и отцы работали на бойнях,

Они поют псалмы и крестятся ножами,

И целят в лебедей из пушек дальнобойных.

И женщины живут в том городе беспечно,

Они творят убой, они всегда при деле,

Они в свои дома приводят первых встречных

И душат на своих предательских постелях…

«Опять я нарушил какую — то заповедь Божью…»

Опять я нарушил какую — то заповедь Божью,

Иначе бы я не молился вечерней звезде,

Иначе бы мне не пришлось с неприкаянной дрожью

Бродить по безлюдью, скитаться неведомо где.

Опять я в душе не услышал Господнее слово,

Господнее слово меня обошло стороной,

И я в глухоту и в безмолвие слепо закован,

Всевышняя милость сегодня побрезгала мной.

Господь, Твое имя наполнило воздухом детство

И крест Твой вселенский — моих утоление плеч,

И мне никуда от Твоих откровений не деться,

И даже в молчаньи слышна Твоя вещая речь.

«На каком языке мне беседовать с Богом?..»

На каком языке мне беседовать с Богом?..

Может быть, он знаком только зверям и детям,

Да еще тем худым погорельцам убогим,

Что с постылой сумою бредут на рассвете…

Может быть, только птицам знакомо то слово,

Что Христу — птицелюбу на душу ложится,

И тогда загорается сердце Христово —

И в беззвездной ночи полыхает зарница…

И я помню, что мама порой говорила

Те слова, что ребенку совсем непонятны,

А потом в поднебесьи стыдливо парила,

А я маму просил: — Возвращайся обратно…

«…Я так и не пойму, что значит быть известным…»

…Я так и не пойму, что значит быть известным.

Известны ль облака? Известна ли гроза?

Так почему и мне по тем стезям небесным,

Слезами изойдя, свой путь пройти нельзя?

Лесного соловья не кличут Евтушенко,

Не издают рулад в мильонном тираже,

Но все же соловей рифмует задушевно,

Чтоб в песне дать остыть взволнованной душе.

Зачем же мне стихи предать людской огласке?

«Ах, вот оно о чем!» «Ах, это неспроста!»

Пусть люди на меня взирают без опаски,

Я, в сущности, Аким, к тому же простота.

Я сроду не имел в запасе корки хлеба,

Мне нудный разговор житейский — не с руки…

Я из породы тех, кто сеял в землю… небо

И жил, «шалтай-болтай», как в поле сорняки.

Впритирку к облакам живу, не зная толка:

Дождем ли расшибусь, истаю ль в синеве…

И долго ль буду жить, иль буду жить недолго —

Об этом не грустит, не помнит соловей.

А слава… Но нигде — ни в чащах, ни в дубравах,

Ни в рощах, ни в полях, ни в зарослях болот

Я, право, не встречал такой пичуги — слава.

…Должно быть, этот вид пернатых не поёт.

Глава 3. Марк Яковлевич Айзенштадт (Азов)

Марк Айзенштадт — писатель, драматург, прозаик, поэт, сценарист — родился в Харькове 2 июля 1925 года. В начале Великой Отечественной войны семья Айзенштадта была эвакуирована в Туркмению. С начала 1940-х Марк увлекся литературой, состоял в кружке молодых поэтов, близких к Анне Ахматовой, руководила которым Надежда Яковлевна Мандельштам, вдова знаменитого поэта. В то время он читал свои стихи на всесоюзном радио, печатался в газете «Пионерская правда», и даже получил премию за свою «Казачью песню» (впоследствии она стала песней кубанских казаков Северо-Кавказского военного округа).

С конца 1943 года, после окончания офицерской школы в Ашхабаде, Марк в звании лейтенанта командовал взводом разведки, участвовал в боях на территории Белоруссии, Польши и Германии. Он был награжден 14 воинскими наградами, в том числе орденами «Красной звезды», «Отечественной войны», медалями «За взятие Берлина», «За взятие Кенигсберга», позднее — израильской памятной медалью «Борец с нацизмом».

После войны Марк продолжил учебу на факультете русской (славянской) филологии в Харьковском Государственном университете, в который поступил в 1942 году в Ташкенте (в эвакуации) и который закончил в 1949 году с дипломом филолога.

С 1951 года Айзенштадт работал учителем русского языка и литературы в средней школе — с перерывом на 195З год, когда, в связи с «делом врачей», был «изгнан» из школы.

В 1956 году Марк переехал в Москву и начал заниматься драматургией, причем очень удачно: сатирическая комедия «Говорящая кукла» послужила основой первой миниатюры для классика советского юмора Аркадия Исааковича Райкина. С 1959 года Айзенштадт стал работать в Ленинградском (затем и Московском) Театре миниатюр. Он был автором многих монологов и скетчей, а также ряда спектаклей для Райкина, писал сценарии «Голубых огоньков». Именно по просьбе Райкина, у которого в театре и так было много евреев, Марк Айзенштадт взял псевдоним Азов.

В «послерайкинский» период, с 1967 года, Марк Азов продолжил активно писать. «Я со своими соавторами — Владимиром Тихвинским и Валерием Михайловским — написал более 40 пьес для театра кукол, которые идут до сих пор по всей стране и за границей. Потом мы стали писать пьесы для „живого“ театра, сценарии для кино. Например, последний фильм Марка Донского „Супруги Орловы“ и другие. Много я сочинил песен для театральных спектаклей и фильмов, музыку к которым писали Максим Дунаевский, Журбин, Флярковский, мою песню исполняла Камбурова. Я работал во всех эстрадных жанрах, а их было множество. Это сейчас остался один монолог, а тогда были куплеты, фельетоны, конферанс, миниатюры, эстрадные обозрения, театрализованные программы. Работал я и для цирка — придумывал клоунады и антре, репризы, сценарии конных аттракционов, аттракционов со львами…».

Кроме юмористической прозы, Азов также известен рассказами о войне, лирико-философскими и фантастическими произведениями, сказками, притчами, баснями. Говорят, что известные в СССР анекдоты о Рабиновиче начал сочинять именно М. Азов. Ему же приписывают и авторство слова «совок» применительно к советской действительности. В 1970-е годы Марк Азов несколько отдалился от сатиры, его «серьезные» пьесы шли в театрах Москвы, Ленинграда и других городов Союза, а также за рубежом.

В 1994 году, уже будучи пенсионером, Марк Яковлевич эмигрировал в Израиль (это случилось 29 сентября) и поселился в городе Нацрат-Илит (Верхний Назарет). Там он продолжил заниматься творчеством. В периодической русскоязычной печати Израиля публиковались рассказы цикла «Рабинович жил, Рабинович жив, Рабинович будет жить», в журнале «Галилея» — повесть «Ицик Шрайбер в стране большевиков», в «Иерусалимском журнале» историко-фантастическая проза, рассказы на библейские темы. В театре «Галилея» шли пьесы Азова, в том числе историческая трилогия: «Весенний царь черноголовых», «Ифтах — однолюб» и «Последний день Содома» на русском и иврите, а также — мюзикл по мотивам Шолом Алейхема «Блуждающие звезды», получивший диплом фестиваля «Славянский Базар» в Витебске.

Марк Азов — член союзов писателей России и Израиля, председатель северного (Галилейского) отделения Союза русскоязычных писателей Израиля. Он являлся руководителем литературного объединения «Галилея», главным редактором «толстого» журнала «Галилея», автором девяти пьес и актером основанного в 1998 году театра «Галилея» в Нацрат-Илите.

Скончался Марк Яковлевич Айзенштадт (Азов) 12 июля 2011 года в хайфской больнице «Рамбам» в возрасте 86 лет. Похоронен в родном городе Нацрат-Илит.

Основные публикации:

«Точки над i» /В соавт. с Владимиром Тихвинским. — М.: «Советская Россия», 1966

«Плоский купол». Книга сатирических, юмористических рассказов, басен, фельетонов, монологов и диалогов. /В соавт. с Владимиром Тихвинским. — М.: «Искусство», 1967.

«Галактика в брикетах» — Израиль, 1996.

«И смех, и проза, и любовь.» — Хайфа, «Gutenberg», 2003.

«И обрушатся горы: Книга откровений и фантазмов». — М.: «Э. Ра»; Иерусалим, «Летний сад», 2009.

«Марк Азов был нетипичный юморист. Он был даже не вполне юмористом — так, писал смешные тексты для Райкина. Марк Азов был лириком. Этот свой лиризм он часто оставлял дома, как оставляют дома жену и детей, отправляясь зарабатывать деньги. Эпоха тогда была другая, и жизнь — тоже другая. Самые лучшие свои стихи и рассказы он написал дочери, и только под конец жизни что-то выкладывал в сеть», — отмечал Амиран Григоров.

В среде русскоязычных литераторов Израиля Марк Яковлевич носил негласное почетное звание Патриарха. «Горькие, сильные, прямые строки, возвышающиеся правотой достоверности. Художественное, эмоциональное свидетельство грозового времени. Настоящая Поэзия. — писал о фронтовых стихах Азова Борис Кушнир. — Творческая свобода Марка Азова абсолютна. И, кажется, нет такой немыслимой ситуации, невозможного сюжета, которые не ожили бы под его пером, в которые не поверил бы всем сердцем читатель. Такое доступно только высшим, от Бога талантам. По пальцам их можно пересчитать».

Cам же мастер скептически оценивал свой поэтический дар: «Я „расстрига из поэтов“, мне не бежать, задрав штаны за молодыми, просто вышел из прозы на крылечко поэзии — подышать вашим воздухом. И мои стихи — не стихи, писанные сейчас, а даты прошлой жизни».

Читателю предстоит убедиться, что Марк Яковлевич был чрезмерно самокритичен: мы имеем дело с незаурядным поэтом, которому подвластны все жанры и стили поэзии от любовной лирики и драматических военных стихов до юмористической поэзии.

Стихи

«Ты забыт, но ты не брошен …»

Ты забыт, но ты не брошен —

В сердце боль и в горле крик —

«Маме лошн», «маме лошн»,

Материнский мой язык.

«Маме лошн» — свет на веках,

Теплый дом и добрый Бог,

Мамин локон, бабин «леках» —

Детством пахнущий пирог.

Дом заброшен, луг не кошен,

И очаг забит золой…

«Маме лошн», «маме лошн» —

Рот, засыпанный землей…

Параллельная жизнь

Это не стихи — это даты.

1941. Улица

Я по жизни прошел немного,

Не изведал пинков и ударов,

Но судьба мне готовит дорогу

Непонятных тяжелых кошмаров.

В книге жизни чисты страницы,

Но рассудок уже исковеркало.

Я гляжу сквозь пустые глазницы

В запыленное, мутное зеркало.

Это мыслей обрывки рваные,

Искаженные и непонятные,

И виденья какие-то странные:

Перевернутые и обратные.

Вижу дыма клубы сизоватые,

А под ними змеится улица,

Поднимает мосты горбатые

И коробится и сутулится.

Чьи-то страхи чужие вмешаны

И вопросы свои нерешенные.

В галерее теней повешенных

Силуэты скользят казненные.

Привидения с серыми лицами

Переходят мосты горбатые.

Над домов тяжелыми шпицами

Неподвижно торчат распятые…

Если ты меня понимаешь

И не надо будить тебя,

Ты увидишь и сразу узнаешь

В этих трупах меня и себя.

Ты узнаешь улицу эту

И увидишь, что в ней живешь.

Ты поверишь, что выхода нету,

И его никогда не найдешь…

Так зачем же она сутулится,

Поднимает мосты горбатые?

И куда нас ведет эта улица?

И куда заведет, распроклятая?!..

31 декабря 1942

Год последний. За дымом пожарищ

Нам дорога уже не видна.

В этой жизни, веселый товарищ,

Пьем последнюю каплю вина.

Год последний. Мы больше не дети —

Жизнь к сырому концу подошла.

Приходи же ко мне, сорок третий,

Я тебя усажу у стола.

Будем кружкою пить — не бокалом,

Я не стану над песней рыдать,

У меня есть вопросов немало,

Но один лишь успею задать

Когда в окна стучит непогода

И вселенская битва идет,

Я спрошу у последнего года,

И ответа он мне не найдет:

Почему безнадежное время

Не дает нам по жизни идти?

Почему безмятежное племя

Умирает в начале пути?

1943

Чей-то плач и гармошка, и ропот колес,

Тихий шорох дождя за окном,

И тоска на плечах, и гудит паровоз

Бесконечным тоскливым гудком.

Убегает назад грязный брошенный мир,

С рваным дымом и мутной тоской…

Под ветлою краюху жует дезертир,

Мокрый хлеб прикрывая рукой…

Не облапила нас гробовая гроза,

Наши души еще не грубы,

А дорожная дрожь залепляет глаза

И угрюмо колышет чубы.

Ты, Россия, к вокзалу меня подвела,

Помахала костлявой рукой,

Ты овчинным туманом своим облекла

И своей изжевала тоской.

А в дверях часовые не спят у штыков,

Но не знают, кого убивать.

Мы погибнем, Россия, а ты без сынков

Где приклонишься, нищенка-мать?

Чей-то плач и гармошка, и ропот колес,

Тихий шорох дождя за окном,

И тоска на плечах, и гудит паровоз

Бесконечным тоскливым гудком…

«Мы горные звери, до дна лесорубы…»

Мы горные звери, до дна лесорубы,

Нам ветер верховий — отец.

Не верь нашим лицам, и ржавым, и грубым:

Нет жарче звериных сердец.

Где жизнь по ухабам и нет остановки,

Где каждый к обвалам готов,

Мы горные звери, хоть носим винтовки

И добрую сталь топоров.

Тут скалы ступенями служат недаром,

Тут в облаке тонет нога.

Мы горные волки, и черных архаров

Мы ломим к земле за рога.

Где горы, и солнцу не так одиноко,

Я хмель оставляю в следах.

Приникни ко мне — обними издалека,

Я ветреной хвоей пропах…

Ущелье Прохладное

1944. Генька

— Генька, спать! — и стала стужа

Беспросветной, небывалой,

А веселый подхорунжий —

Отуманенным и вялым.

— Генька, спать, — сказала матка,

Зло-боязнь ее тревожит.

Генька спать умеет сладко,

Как любить еще не может.

Подхорунжий дух свой грустный

Не вверял лукавой Польше,

А своим усталым чувствам

Верил он гораздо больше.

Он уехал в тот же вечер

И, в решениях неправый,

Утопил свой «студебеккер»

Под горящей переправой.

В водах Нарева остужен,

Охладел его талант.

Он ведь был не подхорунжий,

Он был младший лейтенант.

Нечувствителен к невзгодам,

Безупречен чистотой,

Он восточнее был родом

И грубее был душой.

И в заметках безыскусных

О делах обыкновенных

Он запомнил пару грустных

Нецелованных коленок…

— Генька, спать, —сказала матка,

Зло-боязнь ее тревожит.

Генька спать умеет сладко,

Как любить уже не может.

Генька, спи… А в эти стены

Пусть ворвется с мокрой стужей

Злая осень, год военный

И веселый подхорунжий.

с. Яворы Стары. Польша

1945

Визг колесный на уклоне.

Застывает переезд:

Приседающие кони,

И хвосты — из задних мест.

Неустанно, горько, жарко,

Перегарный жар струя,

Что ты смотришь, санитарка,

Подчиненная моя?

Льется песни хор хмельной,

Сотрясающий вагон,

Бьется в кружке жестяной

Неподдельный самогон…

Все забыто, шито-крыто,

Вся страна пьяным-пьяна…

И поэзия убита,

И окончилась война.

Камбал

Это мой конь, худой и понурый,

Досель неизвестной породы.

Один лишь глаз и на ребрах шкура —

Рыба мужского рода.

Один знаток, разобравшись и поняв,

Конской науке верен,

Сказал, что бывают кровные кони,

А ваш — малокровный мерин.

Затем, извинившись улыбкой умильной,

Засунул градусник глубже под хвост

И сделал вывод: «Медицина бессильна.

Спасителен только овес».

Я сам нуждаюсь в каше овсяной,

Да хоть бы и без заправки.

Я сам шатаюсь, от солнца пьяный,

Как лошадь на тощей травке.

Я слез не выдал. Разбитый, но гордый,

Я наш приговор прослушал…

А Камбал, приблизив горячую морду,

Сказал: — Не горюй, Маркуша!

Бежим, мой товарищ, туда, брат, туда,

Где высится сочного сена скирда.

Где нет ни побоев, ни брани, ни слез,

Где, словно песок, золотится овес.

Где нет ни вожжей, ни седелок, ни шлей,

Где нет ни ездовых, ни пут, ни цепей.

Из цикла «Развалины»

«Тебя, как уголь, черную…»

Тебя, как уголь, черную

И, как зола, холодную,

Душою непритворную,

А думою бесплодную,

Я отыскал в развалинах,

В убийствах и крушениях,

И непонятно стали мы

В разумных отношениях.

Теперь тебя, хранителя

От мира беспокойного,

Люблю как покровителя,

Как доброго конвойного.

Зачем же чувства гордые

В сомнениях истончены?

Слова мои нетвердые,

Стихи мои не кончены…

«Черные глазки, кислые…»

Черные глазки, кислые

Терпкие, как паслен,

Сегодня с первого выстрела

Тобою я поражен.

И только к утру догадкою,

Законно вслух зацелованный,

Я понял, какая ты сладкая,

Домашняя и садовая.

Городок

Неба лоскут забеленный,

Мокрый плащ, в дожди влюбленный,

Серым тесом крыты крыши,

В окнах пусто, в бревнах мыши,

Пожилой щербатый парк

И вороньи крики:

— Марк!..

г. Борисов, Белоруссия

Клопы

Пришел к постели поданный,

Большой, веселый, лакомый,

И мигом был обглодан я

Худыми вурдалаками.

Вскочил, глазами хлопаю,

Трясусь, запаразитенный:

— Смотри, как ловко лопают,

Ну просто поразительно!

Гляжу, глазам не верится,

И удивляюсь мысленно:

Сидит оно, шевелится

И смотрит так осмысленно.

Смотрю, склоняюсь ниже я…

Нет, так нельзя — галошею.

Ребята, хоть и рыжие,

Но все-таки хорошие.

Совсем далек от мести я.

Кричу, меня не слушают:

— Гляди, какие бестии —

Поэтов тоже кушают!

2 июля 1945

На грузной колее

вопросом нерешенным

И ныне я возник, как сотни лет назад.

Холодный острый взгляд храню

под капюшоном

И косопузым дождиком измят.

Речей не знаю я верней, чем речи эти,

Веков не ведаю, наглядней, чем двадцатый,

Я ваш пророк-расстрига из поэтов

На грузной колее возник теперь солдатом.

Пишите, гении, о нас тома и фолианты,

Но прячьте глубже их во тьме своих шкафов.

Быть может, бледные рахитики — таланты

Запляшут плесенью на скважинах замков.

Вы расскажите им о бывшем солнце,

Похожем на грядущую луну.

Вы ублажите их, склоните их ко сну…

Но упаси вас разума святая добродетель

Им обо мне напомнить хоть на миг.

Ведь я солдат,

ведь я живой свидетель —

Я с факелом стою у ваших книг.

Да, я солдат, из тех которых нет,

За мной во тьме их пропадают лица…

А мне

сегодня

двадцать лет.

Но этого могло бы не случиться.

Догнала меня война

Догнала меня война,

От нее бегу давно я

Вроде, кончилась она,

А всё дышит за спиною.

Догоняет, шепчет в уши

Возле Хайфы у Крайот:

— Позабыл ты о «катюше» —

Слушай, как она поёт.

Ты прополз по всей Европе,

Ты своё отвоевал,

Жил в аду и гнил в окопе,

Полезай теперь в подвал.

И зубами бей чечётку,

Вспоминай себя во сне.

Ты не тот уже, чтоб в глотку

Мог вцепиться той войне.

Не тебе с врагом сразиться

Тут на новом рубеже.

Порох есть в пороховницах,

Но он сыплется уже.

Был мужчина как мужчина:

И стрелял, и заряжал,

Строил дом, заделал сына,

Даже дерево сажал..

Где тот дом? Давно покинут,

Где тот сын? В какой стране?

А война всё дышит в спину,

Даже дерево в огне.

Внук — солдат, неробкий малый.

Он сразился бы с войной.

Но всё ждёт, чтоб генералы

Расхрабрились за спиной.

А страна у нас одна,

И надолго ли, кто знает?

Уж которая война

Нас сегодня догоняет!

— Обойдётся, пронесёт,

Рассосётся, может статься.

— Да? Но я уже не тот,

Чтоб лицом с войной встречаться.

— Не тушуйся, старина,

Контингент пришлет Европа…

………

Догнала меня война, —

Рано вылез из окопа.

Баллада о солдате

Если меня убьют, прошу считать

коммунистом… А если нет — так нет.

(анекдот)

Не помним, не знаем ни стари, ни нови:

Что было и кто виноват…

А по Тель-Авиву идет Рабинович —

В Израиле русский солдат.

И светлое небо, и теплое море,

И в доме удобный клозет.

И было б здоровье, и не было б горя,

А праздника все-таки нет.

«Корзину» ему и пособие дали,

Чтоб сытым он мог умереть…

Но те, что из русской латуни, медали

Ему неудобно надеть.

За родину бывшую шел он в атаку,

За Сталина — за сатану.

Неужто, неужто, неужто, однако,

Спасал он не эту страну?!

Нет, он не участник Войны Шестидневной,

И знал лишь неправду о ней,

Он был на другой, но зато ежедневно —

Все тыща четыреста дней.

Сквозь мрак большевистско-фашистского ада

Вошел он в израильский рай,

Не зная, что бился в стенах Сталинграда

За город Иерушалайм.

Он полз по усыпанной пеплом Европе

Сквозь дым и кровавый туман.

И фриц его как-то застукал в окопе

И крикнул: «Сдавайся, Иван!»

Плен тоже не жизнь, но он смерти замена,

Сдаваться бы, да поскорей…

«Спасибо, не надо мне вашего плена,

Ведь я, извините, еврей…»

О дружбе народов читал он в газетах

И, может быть, верил вполне,

Но все же еврей в нем проснулся на этой,

На антисемитской войне.

Вот если бы раньше, вот если б когда-то

Был занавес чуть приоткрыт,

Он, вместо отборного русского мата,

Учил бы высокий иврит.

И он бы сегодня не числился гоем,

Сидел толковал бы ТАНАХ,

И, может быть, что-то немножко другое

Имел бы в широких штанах.

А так… не в кипе, а в измятой пилотке,

Носатый, не русский — ничей,

Он полз, чтоб захлопнуть смердящую глотку

Хотя бы одной из печей…

Не надо медалей к Девятому Мая,

Ни льгот, ни щедрот — ничего,

Но ты, наш всевидящий Бог Адонаи,

Хотя бы взгляни на него.

9 мая 1995, Израиль

Убей или будешь убит

Война нас учила когда-то.

Он был повседневен, как быт,

Закон фронтового солдата:

«Убей или будешь убит!»

Что было, о том не жалею.

Но, жаль, позабыть не дано —

Иной был закон для еврея:

«Ты будешь убит все равно».

Нам это внушали с пеленок:

Так было и будет в веках,

Хоть вместо оружья — ребенок

Лежит у тебя на руках…..

Но вспорото небо войною,

И вот уже встал во весь рост

С ножом над еврейской страною,

Восточный, второй Холокост.

Мы стали трезвее и злее,

И входит в наш взорванный быт

Солдатский закон для еврея:

«Убей или будешь убит!»

2006 год.

Серые люди

Это короткое стихотворение

я писал 60 лет: начал в 1941-м в России

и окончил в 2006-м в Израиле.

Мы серые люди, безглазые люди,

Мы тихие жертвы орущих орудий,

Которые слепо мы сделали сами,

Которыми смерть расправляется с нами.

Мы серые люди, давно онемели.

Воздвигли мы идола в серой шинели,

Коричневой твари хвалу воздавали.

А кто наши боги, мы знали едва ли.

………

Мы серые люди из серого праха,

Мы серая пыль под ногами Аллаха.

Что было — то было, что будет — то будет…

Мы серые люди, безглазые люди.

«Посмотришь в окошко и правду напишешь …»

Посмотришь в окошко и правду напишешь —

Такой уж пасьянс разложила судьба —

Лиловое небо да черная крыша,

Черная крыша, печная труба…

Наверно придумал какой-то чудак,

Иль гений нагрезил в горячке тифозной,

Что мчится Земля сквозь космический мрак

В просторах Вселенной горошинкой звездной.

Что рядом громадное солнце плывет,

Купая в медовом подсолнечном свете

Счастливцев различных долгот и широт,

Прильнувших к возлюбленной теплой планете…

Но что нам за дело до этого? Помните:

В окне вашем света жила полоса,

И мы, как планета, в прокуренной комнате

Неслись, занавесок раздув паруса.

Мы думали, мир, что за окнами мечется,

Слепая туманность частиц-одиночек,

И два человека — скорей человечество,

Чем два миллиарда блуждающих точек.

По собственной воле мы дни назначали,

И гнали мы зиму, и звали мы лето,

Пластмассовой кнопкой мы солнце включали…

Но, может, я, попросту, выдумал это?

…Чужое окно и пустая квартира,

Окончилась сказка, а правда груба,

И в тесном квадрате лилового мира

Лишь черная крыша, печная труба.

Сомкнитесь, замкнитесь усталые веки,

Налитые ядом ночного труда.

Быть может, исчезнет нужда в человеке,

Обворовавшая сердце нужда.

Баллада о раненой птице

Ты была,

ты всегда надо мною плыла,

Злая сильная птица — два белых крыла.

И куда б я не шел,

было б небо окрест,

В небе ты, словно мелом начерченный крест.

Погоди,

на покатых камнях посиди.

Пусть взрывается пух у тебя на груди,

Ведь подобных преград не встречал на веку

Этот ветер, сверлящий воронки в пуху.

Я люблю

этот клюв, этот красный изгиб.

И, как ты, я ловлю ускользающих рыб,

Понимаю и радость, и гордость твою,

Пробивая их скользкую чешую.

Ты одна

мне нужна,

ты одна суждена.

Только ты почему-то везде пролетаешь одна,

И не нужен тебе ни ликующий птичий базар,

Ни семейный уют

на волне отдыхающих пар…

…Но куда же, куда же тебя отнесло?

Уронила перо — потеряла весло,

Подвернулось крыло — ты летишь наугад,

Только перья, ломаясь, трещат…

Ты мала,

до чего ты слаба и мала!

Почему на крыло так неловко легла?..

Я сейчас добегу, я тебе помогу.

И мы будем вдвоем

на моем берегу.

Хочешь — лодку вонзим

в этот скрученный туго прибой?

Хочешь — надвое море распашем с тобой,

Чтоб добыть из упруго качающих вод

Толстогубую рыбу — целующий рот?

А не хочешь —

так вместе слетим с вышины,

Чтоб упасть и разбиться о мрамор волны.

Ты моя, из меня.

Ты как вспышка в глубинах ума!

— Я сама.

Ты не сможешь сама:

Не твое, а чужое крыло

у стучащего сердца лежит,

И отец твоих белых птенцов над тобой не кружит,

Нет на скалах подруг

— они рыбу в далеких морях стерегут.

А к тебе по тропе

муравьи земляные бегут…

— Я сама.

Почему ты сама?

Разве руки мои,

эта грудь,

это сердце — тюрьма?

— Я сама. Все равно я сама…

Ты была так бела,

ты в себя вобрала

Белизну облаков и от солнца частицу тепла.

И твоя белизна от меня не ушла.

Белизна разбрелась по моим волосам —

И как белая птица я сам.

Острова

Я хотел увидеть в океане

За лиловой сеткою дождей

Острова Несбывшихся Желаний,

Острова Невстреченных Людей.

Там не надо хлеба и одежды,

Но зато для жизни там нужны

Наши ненадежные надежды,

Наши не приснившиеся сны.

Там живут не жившие на свете,

Потому они так далеки,

Наши не родившиеся дети,

Наши не прозревшие щенки.

Пароходы роются в тумане,

И гудки бессильны, как слова…

Острова не только в океане,

Мы с тобою — тоже острова.

Стихи о стихах

(наставления членам литобъединения)

«Юноша бледный со взором горящим»,

Дам тебе ряд подходящих советов.

Первый совет тебе: будь некурящим —

Кашляю я от курящих поэтов.

Юноша бедный, что лезет из кожи,

Дабы причислиться к лику великих,

Вот мой совет: не пиши, если можешь,

Если не можешь — сиди, не чирикай.

Юноша наглый со взором нахальным,

Знай — за стихи не дадут и полушки

(Разве что только сочтут ненормальным

И обеспечат питаньем в психушке).

Юноша странный, с поехавшей крышей,

Ты еще молод — ты жизнь начинаешь.

Так для чего ты все пишешь и пишешь,

Портишь глаза и штаны протираешь?

Если является Муза поэту,

Юноша умный стихов не валяет.

Может быть, Муза совсем не на это,

А на другое его вдохновляет?..

Старость к иным приучает масштабам:

Если бы жить начинал я сначала,

Я бы сначала прошелся по бабам…

Ну, а поэзия бы подождала.

Юноша-гений! Мне снятся кошмары,

Строки проходят морозом по коже!

Я для новаторов-юношей старый

(И что касается девушек, — тоже).

Как нас жестокое время рассудит

От ударения в слове зависит:

В старости легче писАть тебе будет,

Но все трудней и трудней будет пИсать.

Пятигорск — Петербург

«Настанет год, России страшный год»

(М. Лермонтов)

Здесь узнают друг друга по болезням,

И в этом городе, средь разлученных гор,

Здоровому с больными бесполезно

Вступать в немедицинский разговор.

Здесь очереди длинными ужами

К сырым источникам ползут издалека,

Здесь бродит с полотенцем и в пижаме

Продольно-полосатая тоска.

А я готов, скользя и чертыхаясь,

Карабкаться по склонам Машука,

Где Лермонтов согнулся, задыхаясь

В стянувшей душу бронзе сюртука,

Уже чужой и людям, и природе,

Уже далекий от добра и зла.

Но знать руке, подпершей подбородок,

Как голова бывает тяжела.

Вокруг кольцом немые кипарисы,

И на губах их горькой хвои вкус.

Глаза пусты, в них дождь вчерашний высох,

Они глядят на тающий Эльбрус,

Прикинувшийся облаком далеким,

Преобразившийся под этим детским лбом

В печальный парус, белый, одинокий,

Навек пропавший в небе голубом…

А время, как Подкумок по предгорьям,

Лениво вьется. Ни к чему слова…

Меня не ждет, открыв объятья морю,

В суровой нежности Нева.

В нее глядят кварталы-исполины,

Она лежит, сурово тяжела,

Как будто здесь, влюбившись в равелины,

Изгнание и родину нашла

В том городе той призрачной России,

Который в тот «России страшный год»

Покинут и мундиры голубые,

Чтоб разорять покорный им народ.

И год настал — сошлись Нева и Терек,

Какой-то демон их узлом связал,

И злой чечен ползет на этот берег,

На этом камне точит свой кинжал.

1956–2006 г.г.

Белые ночи

Стихи, написанные в Ленинграде в 1959 году.

Глотают белые ночи

Дневных фонарей огни…

Гасить фонари?.. А впрочем,

Бывают и черные дни.

Не те, когда солнце в небе

Прихлопнуто крышкой луны,

Не те, когда в мысли о хлебе

Философы погружены.

Есть доброе белое небо,

Есть много белого хлеба,

Есть славные белые ночки…

Но есть на Земле одиночки.

Тайно, словно налетчики,

Сходятся одиночки,

Сердца под покровом ночи

Щелкают, словно счетчики.

Что они там считают?

Что они там подсчитывают?

Кого они кем считают?

На что они там рассчитывают?

Есть у них синие ночи,

Томящие звездным паром,

Есть у них красные ночи,

Сжигающие пожаром.

Даже в белые ночи

Как-то вползают они…

Есть у них, есть одиночество —

Есть у них черные дни.

Песни нового потопа

Зонги к спектаклю «Корабль добряков»

«Земля была безвидна и пуста…»

Земля была безвидна и пуста,

Лишь божий дух носился над водою,

И этот мир, беременный бедою,

Тогда был начат с чистого листа.

Но все прошло, закрыто и забыто.

И час настал — затерян среди вод

Наш пароход — железное корыто,

Наш мир людей — последний пароход.

Последнее танго

Настанет день и время кончится земное,

На мерзлом шарике останется лишь трое:

Как в старой сказке, три девицы, три сестрицы —

Надежда, Вера и, конечно же, Любовь.

Когда же солнце желтое остынет,

Когда нас Вера окончательно покинет,

То на Земле еще останется Надежда,

Что в мире есть Любовь.

Но ты не верь, хотя об этом каждый знает,

Надежда тоже не последней умирает:

Еще под звездами живет царица ночи,

Вдова и мать всего минувшего — Любовь.

Пусть наше солнце желтое остынет,

Угаснет Вера и Надежда нас покинет…

Одна Любовь не умирает с человеком,

А только лишь — с двумя…

Финальная

Позвольте, люди, распроститься с вами,

Наш путь уже скрывается во мгле,

Мы станем неземными существами,

Поскольку нас не будет на земле.

Когда вода возвысится над твердью

И смоет очертанья ваших стран,

Господь в своем последнем милосердье

Вернет и вас в бездонный океан..

Мы жили там, мы все оттуда родом,

Там были мы летучи и легки…

Верни нам первобытную свободу,

Верни нам, Боже, наши плавники!

Так разрешите распроститься с вами,

Наш путь уже скрывается во мгле,

Мы станем неземными существами,

Поскольку нас не будет на земле.

Стихи второго потопа

«Земля была безвидна и пуста,

Лишь божий дух носился над водою»,

И этот мир, беременный бедою,

Тогда был начат с чистого листа.

Но все прошло, закрыто и забыто.

И час настал — затерян среди вод

Наш пароход — железное корыто,

Наш мир людей — последний пароход.

И вновь земля «безвидна и пуста»,

Лишь божий дух витает над водою,

И этот мир, беременный бедою,

Вновь будет начат с чистого листа.

Созвездие Бродячих Псов

Собачий вальс

Сейчас вспоминаю я прошлые годы,

Когда я торчала в окне,

Красивая сука шотландской породы,

И псы подыхали по мне.

Но тот, кого любила,

Покинул и забыл,

Так что же это было?

Он женщину любил.

В свои молодые прекрасные годы

Он гнул свой хребет перед ней,

Хотя она сука совсем без породы,

А я благородных кровей.

Но тот, кого любила,

Покинул и забыл,

Так что же это было?

Он женщину любил.

И вся ваша школа, вся ваша наука

Того не постигнет вовек,

Ведь я для него лишь красивая сука,

А он для меня человек.

Он, тот, кого любила,

Покинул и забыл,

Так что же это было?

Он женщину любил.

Песенка хромого пса

Под куполом цирка летал я когда-то

С воздушной гимнасткой Жу-Жу,

Но вот мы однажды свалились с каната —

Теперь я, хромая, хожу.

Суровый хозяин нас выгнал из дому,

От холода весь я дрожу.

Подайте, подайте артисту хромому.

Танцуй, моя крошка Жу-Жу.

Я верен пути своему цирковому,

И вам бескорыстно служу.

Подайте, подайте артисту хромому.

Танцуй, моя крошка Жу-Жу.

Собачка-бедняжка не ведала ласки,

Так знаете, что я скажу?

Не надо, не надо мне вашей колбаски,

Подайте хотя бы Жу-Жу!

Кому для искусства колбаски не жалко,

К ногам я талант положу…

Да ну их к чертям, дорогая дрожалка,

Пойдем, моя крошка Жу-Жу…

Собачья баллада

Жил рыцарь бродячий — худой и отважный

Пес с огненно-рыжим хвостом.

Домашняя Такса, с ним встретясь однажды,

Вовек не забыла о том.

Он мчался навстречу опасности прямо,

Разил он носителей зла…

А тонкая Такса, прекрасная дама,

Его под диваном ждала.

Скакал этот рыцарь, печальный, но гордый,

Куда бы судьба ни вела…

А тонкая Такса с заплаканной мордой

Его под диваном ждала.

Возможно, вам, люди, все это не надо,

Лишь был бы покой да уют…

Но кабы вы знали, какие баллады

У вас под диваном живут?!

Новый рубайат

Омар Хайам сложил 500 рубай,

Но был он холост, праздный краснобай,

И лишь в одном он видел мудрость жизни:

Хлещи вино и жирный плов рубай.

Омар Хайам! Коль был бы ты женат,

Ты написал бы новый рубайат

И женщину воспел — сосуд шербета,

В который влили по ошибке яд.

— О, женщина! — вскричал бы ты, Омар. —

Звезда очей моих и дней моих кошмар!

Как соловей, поешь ты темной ночью,

А днем и жалишь, как комар.

Сладкоголосая! О, слаще в мире нет:

Рахат-лукум, халва, кишмиш, шербет!

Век сладостью твоей бы наслаждался…

Но доктора находят диабет.

Ты, пери, с диалектикой в ладу —

Объединяешь радость и беду:

Ты гурией в раю служить могла бы

И в то же время — фурией в аду.

Ты часть меня: ты перст моей руки,

Биенье сердца, глаз моих зрачки

(К тому же, язва моего желудка,

Мозоль ноги и флюс моей щеки).

Когда красу наводишь у трюмо,

Тогда сравненье просится само —

Сплетаю вязь восточных комплиментов:

Красавица! Очей моих бельмо!

Пел соловей о розе… Ну и что ж?

На соловья любой поэт похож.

А ты женись, дружок, на этой розе —

Тогда посмотрим, как ты запоешь.

Бутоном роза в юности была,

Но распустилась (то есть расцвела),

Потом опала, лишь шипы остались —

И это уж не роза, а пила.

Жил на Востоке (Ближнем) Соломон.

Себе не зря завел он тыщу жен:

Пока они друг дружку дружно грызли,

Таскался к Суламифи Соломон.

Без женщин жить нельзя, я сознаю,

Но свой совет мужчинам я даю:

Будь другом — и отбей жену у друга,

Зато врагу отдай жену свою.

Коран гласит, что женщина-жена

Из мужнего ребра сотворена,

А то ребро Творец извлек из бока —

И значит, боком вышла нам она.

Велик Аллах! Ты, этот мир творя,

Нам создал женщин, как бы говоря:

Ничто не вечно — этот мир погибнет

Когда-нибудь 8-го мартобря.

Всё к лучшему. Гори оно огнём!

Я поздравляю женщин с этим днём!

Ведь ясно же: когда сей мир погибнет,

Тогда мы друг от друга отдохнём.

Глава 4. Лев Абрамович Айзенштат (Дановский)

Интерес к поэту Льву Айзенштату у меня особый: моего папу звали почти так же — Лев Айзенштадт; оба закончили ЛЭТИ, работали инженерами и даже родились в один день — 3 апреля; правда наш герой на 25 лет позже.

А. Л. Айзенштадт

Будущий поэт появился на свет 3 апреля 1947 года в Кирове в семье боевого офицера, полковника советской армии. С 4-х лет, после скоропостижной смерти отца, Лев жил с матерью в ближайшем пригороде Ленинграда — Лахте, учился в 72-й школе на Петроградской стороне. После непременной попытки поступления на филфак университета и столь же предсказуемой в те годы неудачи, Айзенштат поступил в ЛЭТИ (Ленинградский электротехнический институт), где и получил диплом. В это время он начал писать стихи, которые печатались в институтской многотиражке.

В студенческие годы Лев сблизился с двумя молодыми поэтами, Владимиром Гандельсманом и Валерием Черешней, дружба с которыми продолжалась всю жизнь. Анатолий Заславский писал о молодом Льве: «Он был самым настоящим поэтом, потому что, во-первых, он „знал силу слов“, во-вторых, он все время был безнадежно влюблен и, в-третьих, он пил портвейн».

Более двадцати лет Айзенштат работал инженером в конструкторском бюро «почтового ящика» (предприятия оборонного ведомства) у Нарвских ворот, и продолжал писать стихи, которые, однако, не печатались. Единственная в советское время публикация в «Дне поэзии-1978» состоялась при условии, что он возьмет псевдоним; фамилия Айзенштат, кроме вызывающе еврейского звучания, ещё и неизбежно должна была возглавить алфавитный список напечатанных поэтов. Так появился поэт Лев Дановский. Уже сильно за 30 он женился; в год смерти матери (1984) родился сын, через два года — дочь, и наконец, Лев с семьей переехал с Лахты в двухэтажную квартиру в ленинградских новостройках.

Перемены в стране, отмена цензуры — облегчили путь к читателю, но усложнили жизнь: инженерная работа не обеспечивала и полуголодного существования. Лев нашел работу в Еврейском общинном центре, вел литературное объединение, устраивал встречи с творческой интеллигенцией города, редактировал журнал «Народ Книги в мире книг». Многие участники литобъединения до сих пор с благодарностью вспоминают его уроки поэтического мастерства. Терпимость и широта в нем органично сочетались с требовательностью и бескомпромиссностью. Лев много работал и над совершенствованием своего поэтического дара. Появились публикации в журналах «Волга», «Нева», «Звезда», «Интерпоэзия», «Стороны света», поэтические сборники.

Умер Лев Айзенштат 30 декабря 2004 года, не дожив до 58 лет. Не выдержало сердце. На похоронах было много народа. Над гробом поэта звучали его стихи.

Основные публикации Льва Дановского:

«Пунктирная линия». — СПб.: «Абель», 1998.

«Рельеф». — СПб.: «Еврейский общинный центр СПб», 2004.

«Слепок». — СПб.: «Петербург — XXI век», 2005.

Поэзия Льва Дановского до сих пор в полной мере не оценена. Иосиф Бродский сказал о творчестве поэта кратко: «Стихи довольно замечательные». Зная требовательность Бродского, можно считать это очень высокой оценкой. «Это замечательный питерский поэт, горестный, ироничный и любимый», — писал о своем друге В. Гандельсман. Второй друг, В. Черешня отмечал:».. свой дар он почти никогда не тратил на пустую игру словами, он всегда сознавал, что стихи — не словесная игрушка и не бегство от жизни, они — её концентрация» и подчеркивал присущую Льву одному интонацию — сплав восторга существования, иронического скепсиса и стоического преодоления тягот, выпавших на долю человека.

Андрей Карлов писал: «Для меня Лев был с самой юности зрелым, мужественным, Бойцом. Да, он должен был прожить в этой стране вполне внятную жизнь, работать инженером, быть мужем, отцом замечательных детей, тянуть лямку. И при всем том, он по своей жизненной сущности всегда оставался поэтом… Лев был неудержимо одержим словом, он каламбурил, вдохновенно говорил о поэзии, о поэтах, был удивительно эрудирован, точен и беспредельно предан поэзии».

А вот какое воспоминание о поэте я нашел на просторах Интернета: «Десять лет назад у нас на работе устроили чтение стихов. Пришёл поэт, высокий мужчина под шестьдесят, с мягким выражением лица, на шее у него был красный шарф. Звали его Лев Дановский. Часа полтора, с перерывом на чай, он сидел и читал свои стихи, рассказывал истории их создания. Стихи были хорошие, но ощущалось влияние Бродского. Так же, как у Бродского, были стихи о Рождестве. И вдруг он спросил слушателей: „Что бы вы сделали, если бы узнали, что жить вам осталось всего день?“ Никто ему не ответил. А он сказал задумчиво: „А я бы, наверно, сделал уборку…“ Это было двадцать пятого декабря, в католическое Рождество, и, когда я потом шла домой вечером, в лёгкий мороз, смотрела на дома в снегу, деревья в инее, небо в звёздах, меня не покидало смешанное чувство: вроде бы так все красиво, похоже на открытку, но что-то скребёт на душе: „Что бы вы сделали…“ И вот через пару дней я встречаю знакомого, который привёл к нам поэта. И он говорит как-то жалобно: „Лёвушка умер. Ему стало плохо с сердцем на улице, он упал и умер…“»

А. Заславский писал на смерть поэта: «Жена, сын, дочь, тяготы жизни, ирония, самоирония, звонкая беспощадность суждений, трезвый взгляд на вещи, детский взор из-под очков… — весь физический состав жизни и личности Льва Айзенштата пронизывается Смыслом. Он успевает подойти к границе жизни абсолютно состоявшимся. Я не знаю, как его назвать теперь — Поэтом, Мужчиной, Человеком, установившим внутри себя пластичное живое равновесие, но в его голосе, во внешнем виде, в интонациях поведения состоялась такая убедительность образа, такое достоинство результата, что его нынешнее отсутствие совсем не мыслится абсолютным».

Стихи

***

Вот этот мир, где жесть и кирпичи,

Где прохудились и венцы, и кровля,

Где слабое у матери здоровье, —

Таким его в наследство получи.

Вот этот мир, где сочтены ключи,

И места не осталось для свечи.

Вот этот мир, где мною предпочтен

Потусторонний долг прямым заботам.

Где так бесплотна тяжесть за плечом,

И только перед этим небосводом

Ответствую. Где буду уличен,

Что оставался в жизни ни при чем.

Вот этот мир, где спросится с меня,

Воздастся по делам и не простится.

Где целый день раздавленная птица

Беспомощно чернеет на камнях.

Где только слово может обратиться,

Текучее значенье изменя,

В другую жизнь…

«Это дождь за окном. Это ветки устало стучат…»

Это дождь за окном. Это ветки устало стучат.

На вершинах промокших рябин начинается ропот.

Ну а в комнате этой опять одиночества чад,

На слова и предметы осела тяжелая копоть.

Мне хватает дыханья на долгую эту строку.

Одиночество названо. Что мне теперь опасаться?

Паутинкой потянутся дни, промелькнут на бегу,

Будут ночи над ними, как своды деревьев, смыкаться.

Не кончается дождь. Я опять не увижу звезды.

Только эти — вразлет — побежденные ветром вершины

Так легко успокоят меня: далеко до беды,

Как всегда далеко, если эта беда совершилась.

«Как в детстве — качели и сосен мельканье…»

М. Устинову

Как в детстве — качели и сосен мельканье,

Как в детстве — спокойно и просто

Дожить до сочельника — очарованья

От елки в сиреневых звездах.

Дожить до сочельника, не замечая

Безвременья, лжи. И запомнить,

Что день наш беспомощен и случаен,

И сердце тоской не восполнить.

Что песни рождает ожог ожиданья

Сочельника, счастья, забвенья,

И тем неизбежнее наше свиданье,

Чем дольше продлится мгновенье

До встречи. Судьба наша переломилась,

И ей не отыщешь значенья.

И нам остается последняя милость —

Дожить до сочельника.

Прелюд

Да будет вечен

Этот вечер.

И ветви голые,

И ветер.

И снег, который не растает,

И птиц не прилетевших стаи,

И ты, живущая на свете.

Да будет он

Высок и светел.

«Вот стрекоза, припавшая к стеклу…»

Вот стрекоза, припавшая к стеклу,

Шуршащая, сухая оболочка,

Без устали разгадывает мглу,

Что достигает спелости полночной.

С полудня залетевшая сюда,

Застывшая на крохотных пуантах,

Прозрачная крылатая слюда,

На грязной и заброшенной веранде.

Вот так и умерла, не разобрав,

Зачем окно и скользкая преграда,

Зачем недостижима свежесть сада,

Ведь только и хотела, что добра.

Но тело, прекратившее полет,

Изнемогло от ожиданья сада,

И черный бисер высохшего взгляда

Уставлен за оконный переплет.

Сад

В заброшенной всеми глуши

Лишь заросли дикой сирени.

Но даже и в этой тиши

Душа — суверенна.

Душа непричастна к вещам,

От мира — отдельна.

Зачем я другим завещал

Её беспредельность,

Когда она только во мне,

Со мною прервется

(Слепое сиянье на дне

Глухого колодца).

Разъятая с миром,

Она

Тождественна Богу:

Глубоким покоем полна —

Так много.

Но все же останется мир,

Где тронувши ветку рукою,

Почувствую — это живое…

«Луна из белой жести. Сквозь листву…»

В. Черешне

Луна из белой жести. Сквозь листву

Холодное и резкое сверканье.

Пишу письмо о том, что я живу,

И думаю, какое дать названье

Вот этой жизни: одинокий дом,

Густая виноградная завеса,

И яблоневой ветви перелом

Под тяжестью округлого железа,

Подаренная чистая тетрадь,

Где на обложке лодочка и парус.

Ну что еще? Давай перечислять

Зеленых виноградинок стеклярус.

Вот эта — одиночество, а та —

Безделье, а четвертая — положим

Ее отдельно. Чем ни занята

Душа, мы всё равно тут не поможем.

По каплям разбирая эту гроздь,

Бесхитростный рисунок обнаружим:

На этой даче проживает гость,

И он сейчас себе готовит ужин

И думает, что взгляд со стороны

Глупее наших внутренних догадок.

А если мы чему-нибудь верны,

Так это им. Какой-то есть осадок

В попытке объективного письма.

Его самонадеянная точность

Сомнительна, поскольку жизнь сама,

Быть может, гениальная неточность.

«Уйдем, давай уйдем…»

Уйдем, давай уйдем

В мой необжитый сад.

И я покажу тебе дом,

В котором уже не грустят.

Дом на краю глуши,

Выбелена стена.

И на столе кувшин,

В комнате — тишина.

Куст растет за окном,

Лакомится пчела.

Кончится день добром

Нынче, как и вчера.

Видишь, луна кругла,

Полночь падает ниц.

Глянем мы в зеркала

И не узнаем лиц.

Это лунный озноб

Нам не дает уснуть,

В этом доме окно

Не обещает путь.

Только был бы приют

Нашей общей судьбе…

Это дом на краю

Вымысла о тебе.

В больнице

Больной с обритой головою

Язвит над собственной судьбой:

«Мол, из приемного покоя

На вечный угодишь покой».

Старуха надевает чепчик,

Приготовляется ко сну.

И что-то по-овечьи шепчет

И обращается к окну,

Где вместо образов — бутылки

Из-под кефира и воды,

Цветы, пакеты и посылки,

Где запах йода и беды

Граничит с мартом. В коридоре

Явленье главного врача.

А в голове все тот же Йорик

Да смерть Ивана Ильича.

Всё те же прежние кавычки

О суете и о страстях,

И только-то. И с непривычки

Какой-то тошнотворный страх

При виде воскового тела:

В дворе больничном, на ветру,

Два санитара неумело

С тележки скидывали труп.

«В слове «пропасть» прочитается алчная пасть…»

В слове «пропасть» прочитается алчная пасть

Небытия. Разрушения нёбо алеет.

Надо же было этому в душу запасть.

Возненавижу, если меня пожалеют.

Сколько я видел юродивых, спившихся — дно.

Не говоря о слепых, погорельцах, убогих.

Надо же было чувствовать с детства одно:

Я ни при чем здесь, и все же виновнее многих.

То-то тянуло — ведь главное знают они —

К этим изломанным жизням и судьбам разбитым.

Вот и теперь, как ребенок, пристал: «Объясни».

«Нет, — отвечает, — и не надейся, не выдам».

Надо же было вплотную отчаяться так,

Чтобы искать утешения только в разоре.

О, любопытствующая оглядка на мрак!

Все-таки мал еще опыт накопленный горя.

Иосиф в яме

Веселый дар приветливости — знак

Благословенья; светлое спасибо

За то, что этот мир устроен так,

А не иначе, — никакого «либо».

Люби соединительное «и»,

Связующее прихотливой лентой,

Все помыслы Твои, дела мои

В историю, растущую легендой.

Падение — необходимый шаг

Для возвышенья. Двойственность предмета —

Приветлива. И что такое мрак,

Как не лукавая изнанка света?

Терпение уничтожает срок.

Благословенье — навсегда запомнить,

Не проморгать божественный намек,

Откликнуться и празднично исполнить.

Беседа

На лужицу разлитого вина,

На книжные с тоской уставясь полки

Ты говоришь о смерти, что она,

Наверное, особый вид прополки.

Где вырывают непременно с корнем,

Где глупо разбираться в сорняках,

Где каждому лететь по этим штольням.

И в голосе твоем совсем не страх

И не усталость. Я себя ловлю

На зависти: «О, Господи, готова».

Та женщина, которая «love you»

Зачитывалась и читала снова, —

Подергивает уголками рта,

Плечами раздраженно пожимает,

Как будто бы проведена черта

И надо разглядеть, а ей мешают.

Прибавка к зарплате

О том, как плачут, кусают платок,

О том, как растравливают обиду,

О том, как вынашивают упрек,

Короче, — о метафизике быта.

То есть, о вздрагивающих губах,

О словах ядовитых, срывах,

Нервах, истериках, о делах

Справедливо-несправедливых.

О зависти, шепоте за спиной,

О виновато-покорном взгляде.

Господи, почти о дитяти,

Только с наследственностью дурной.

О жизни сощурившейся, о дне,

Успокоенном длинной злобой.

При виде начальника тишине

Наступающей, узколобой.

О том, что люди знать не должны…

Что ты маешься в коридоре?

Не глядеть бы со стороны

На бездарное это горе.

Письма 1908 года

Толстому пишут письма. Гимназист,

Он девственник. Его гнетет забота

От ядовитого ночного пота

Избавиться. Он на руку нечист.

Американцы — фермер, финансист,

Тамбовская курсистка — просят фото.

Без подписи, «от имени народа»,

И угрожает бомбой — террорист.

Желания исполнятся у всех.

Познает гимназист искомый грех,

Курсистка, рассуждая о таланте,

Укажет на подаренный портрет.

И с опозданием на 40 лет

Тишайшего взорвут Махатму Ганди.

«Возьми себе малое: мелкий и частый покой…»

Возьми себе малое: мелкий и частый покой

Дождливого утра, короткие злые заботы.

А вечером — сумрак, зеленую горечь смороды,

И воздух свободы, безрадостный или пустой.

Возьми себе малое, то, что утратить нельзя.

Что не было узнано сердцем и даром дается,

Как первые песни и первые наши друзья —

Мы в них не вживались и больше уже не придется.

Возьми себе малое, так вот теперь и живи.

А там и привыкнешь —

Холодная ясность в потемках:

Не выручит больше и слово.

Окно в дождевых,

Сплошных, застилающих бестолочь сада, потеках.

Живопись

У Шагала на крышах сумасшедший скрипач,

Он сейчас разобьется, превратится в калач.

Проплывет над трубою и обнимет луну,

Разольет голубую свою седину.

Он подымет протяжный и оранжевый вой,

Чтобы конь спотыкался на торце мостовой,

Чтобы зрели тюльпаны в глухой лебеде,

Чтобы женщина шла по зеленой воде.

У Шагала на крышах сумасшедший еврей,

Он совсем не разбойник и не соловей,

Он летает в оседлой, густой тишине,

И счастливый садится на плечи жене.

Подымает бокалы за нас и за вас

И целует корову в немигающий глаз.

У Шагала на крышах горит кошениль —

Деревянного Витебска ветхая пыль.

Лестничные вопросы

Почему всегда после этих встреч

Тошнота окутывает меня?

Я унизил, что ли, родную речь,

Отчеканенным юморком звеня.

В папиросе туго набит табак,

Растираемый «Беломор» хрустит.

Почему без пошлости я никак

Не могу прожить — донимает стыд.

Почему рассчитаться нельзя плевком

С вереницею отлетевших лет?

Человек рифмуется с поплавком.

Ничего хорошего в этом нет.

Я знаю, что ехать не надо,

И что оставаться нельзя.

Что треснувшая громада,

Заваливается, грозя.

И это не блеск парадокса,

А трезвый и взвешенный взгляд.

Тоскою больничного бокса

Огни городские горят.

И я, от судьбы принимая,

Такую ребристую вещь,

Как выбор, заранее зная,

Что шепот ошибки зловещ,

Смотрю, как по небу ветвится

Изломанной молнии ствол,

Как вспыхивает зарница

И как озаряется стол.

«Однажды проснуться на даче, веранде чужой…»

Однажды проснуться на даче, веранде чужой,

С трудом разобрав, что находишься в Новых Ижорах.

Вчерашний поступок, он как-нибудь связан с душой?

Не знаю, не знаю, не думаю, слушаю шорох.

Смотрю, как сливаются наши дыханья в одно.

Оно исчезает, промаявшись облачком белым.

Веранда не топлена. Впрочем, не все ли равно,

Что дров не хватило, когда согреваются телом.

Не все ли равно — если ворон так долго кричит —

Какое сегодня число, или кто с тобой рядом.

Позднее, позднее душа тебя вновь уличит,

Как будто заказано жить с постоянным надсадом.

Пока мы лежим, натянув к подбородку пальто,

И ворон кричит, как судьбой надрывается черствой,

Ты сам удивишься: душа, несмотря ни на что,

Живой остается. Какое, однако, упорство.

«Пришивая пуговицу к пиджаку…»

Пришивая пуговицу к пиджаку,

Прихорашивает Вселенную приживал.

В барском доме времени, закутку,

Отведенному среди прочих зал, —

Благодарен. Теория малых дел

Поверяется практикой, как и встарь.

Прирастаньем гармонии овладел —

Можешь называть себя государь,

Обустраивающий империю в черепной

Коробке. На большее нету сил.

Наблюдающий пристально как грибной

Дождик тихо так моросил.

Так надежнее затягивай узелок,

Отвоевывай у распада пядь

Территории, чтоб никто не мог

Сонным тебя врасплох застать!

Пришивая пуговицу, забудь,

Что истлеет нитка когда-нибудь.

Памяти Хармса

Ля-ля-ля — это пляска над смыслом,

Над заботой о завтрашнем дне,

Это вдруг пересохшая Висла

И Параша верхом на коне.

Быр-быр-быр — вырождение бора,

Афоризмы от двух до пяти.

Это выбор того разговора,

Твоего приговора, прости.

Это честность разорванной речи,

Искалеченной, слов на корню

Истребление. Как ты далече

От меня, несравненная Хню!

Фырк да мырк — это ясность на фоне

Государства и радостный шаг

В направлении странной гармонии.

Называть Ювачёва «чудак»,

Говорю, — не имеете права.

Разве есть у филолога стыд?

И посмертная липкая слава…

Но по-прежнему всех нас тошнит!

Признание

Потом я вспомнил, что тебя забыл.

Такое чувство было внове,

Как если бы сказал «панове»

Стоящий у метро дебил.

Отбойный молоток долбил

Поблизости, на радость детям.

Я вспомнил, что тебя забыл.

Задумавшись над фактом этим,

Уставясь на зернистый срез

Асфальтовых кусков, я понял,

Что очерствел, усох, исчез

Тот, за которым я шпионил:

Феномен с кличкою «душа»,

И что святое место — пусто.

Любитель пышек, беляша

Под оболочкой златоуста

Остался. И свое бубнил,

Выуживая вдохновенье:

«Я вспомнил, что тебя забыл»,

В тень уходя стихотворенья.

Сентиментальное настроение

Пирожковая, где распивают портвейн,

Где бутылки вина распирают портфель,

Где студенты зачет обмывают,

Это с нами бывает, бывает.

Узнаешь понемногу знакомую прыть

В этом дурне, который тебя повторить,

Сам того не желая, стремится.

И стихи он читает, и злится.

Как прекрасно читает, и как нараспев!

Суматошное братство, студенческий блеф,

Вроде слушает, вроде кивает,

И в стаканы ему наливают

.

Он сегодня напьется, и все — нипочем.

Он талантлив, другими он так наречен.

Он талантлив, чего еще больше,

Этот славный и ласковый Мойше.

До чего он доволен, приятно смотреть.

Это первые траты и первая треть.

Это первые пробы забвенья

В подвернувшейся первой кофейне.

Пожелай ему счастья, Бог знает когда

Еще свидитесь. Он приплетется сюда

Недоверчивым, трезвым, угрюмым.

И купи ему булку с изюмом.

«Надо прокормить семью…»

Надо прокормить семью,

С концами свести.

Надо еще свою

Душу спасти.

Надо работать на двух

Работах, на трех.

Ну что, доходяга-дух,

Как тебе этот вздох?

Надо войти в судьбу,

Как входит в рощу лесник.

А складка забот на лбу,

Уродующая твой лик —

Есть комментарий к строке,

Той, где «в поте лица».

Кем придумана, кем

Нежная жизни пыльца?

Как подкошенный сноп,

Валишься на кровать.

Разговорился. Стоп.

Завтра рано вставать.

«Этот снег, как человечьи жизни…»

В. Черешне

Этот снег, как человечьи жизни,

Под косой опекой фонаря.

Кривизна всегда есть в укоризне.

Как бы жить за все благодаря?

Знаю, ты расскажешь про хрусталик

Просветленный, выпрямленный взгляд.

Все качается ленивый ялик,

Не плывет, куда ему велят.

Но возможно разве опозданье

Там, где прорастанье суждено?

Всхожести, как тайне мирозданья,

Молча доверяется зерно.

«Я пил водку и читал, обнимая тебя, стихи…»

Я пил водку и читал, обнимая тебя, стихи.

Счастье, как и солнце, стояло в зените.

Были прекрасны каштаны, голуби, старики

И хотелось сказать «извините»

Так незаслуженно в руки блаженство шло.

День трепетал, словно бабочка у запястья.

И если проставить имя, адрес, число,

То это и будет, я повторяюсь, счастье.

Я повторяюсь, поскольку слово «опять»,

Этот подшипник Вечного Возвращенья,

Требует обязательной рифмы «вспять».

Беличья клетка — античное украшенье.

Память — янтарная комната, закуток,

Где лежат сокровища, вперемежку

С барахлом и ветошью, дай глоток

Дня литовского, погаси усмешку,

Искривившую мои мысли, зрение, рот.

Прямота и распахнутость — эти крылья

Поднимали меня, отрывали от

Существованья, подернутого пылью

Оцепенения. Как хорошо, что мы

Узнаем о том, что же с нами было

Много лет спустя, посреди зимы,

Вспоминая, как солнце глаза слепило.

Встреча

— Ты помнишь подвал с подтекающей вечно трубой?

— Конечно, конечно. Подруга и друг молодой

Сидели, обнявшись. А та хохотушка одна

Грустила в сторонке. — Теперь она мать и жена.

— А этот художник, всегда приносивший батон

И плоско шутивший? — Уехал в Америку он.

— А помнишь еще математика, он Малларме

Читал наизусть? — За разбой арестован, в тюрьме.

— А ты изменился, изрядно, изрядно облез.

А с мистиком что? — Коммерсант, у него «Мерседес».

— Как всех разметала колючая жизни метла!

А где неприступная наша? — Она умерла.

Дневник юноши

«И зачем только пил это пиво —

Нестерпимо хотелось в клозет.

Снисходительно, как и спесиво,

Отозвался об Игреке Зет.

Но они-то — бездарные оба

По сравнению с Иксом. Когда

Он читал, завитушки озноба

На загривке курчавились, да…

— Мне понравилась ваша подборка.

(Потрепал бы еще по плечу!)

— Я советую вам Сведенборга…

Интересно, чего я хочу?

Напечататься в толстом журнале,

Чтоб у Игрека вырвалось «ах»»,

А затем оказаться на Гале?

Я оставил кашне впопыхах

В ресторане. Держал бы в портфеле.

Провожать загорелось актрис!

Ну, а что же на самом-то деле

О стихах моих думает Икс?..»

Имена

дюймовочка бухарин ппж

антуаннета скрипка статуэтка

роман жан-поля сартра атташе

отдушина копирка и каретка

комедия княгиня адюльтер

хамовники раскольников берданка

торпедоносец лампочка вольтер

народоволец дублинцы и данко

корона территория шалаш

малахов барахолка терешкова

шизофрения выставка гуляш

трибуна пантомима и подкова

медуза оцеола айгешат

спекторский траектория подруга

лузановка чапыгин айзенштат

сцепление и квадратура круга

диаспора колонна календарь

истерика проекция истома

онегин полоскание вратарь

нужник аккомодация плерома

«Тусклое солнце. Серый спиральный дым…»

Тусклое солнце. Серый спиральный дым.

Что я сегодня хотел бы назвать родным:

Двух детей, сидящих за партой, и

То ли профессора, то ли сторожа, чьи

Письма я получаю из-за «бугра».

Пепельный день печальнее, чем вчера.

Пряжу элегии как-то неловко прясть.

Тусклое солнце. Пьяный хочет упасть,

Но выбирает: на бок или плашмя.

Горло воспроизводит «помилуй мя».

Самый честный, если вслушаться, звук.

Чем отличается от души бамбук?

— Многим. И все же общая их черта,

Согласитесь, — сухость и пустота.

Тусклое солнце. Резкий морозный скрип.

Профиль сугроба напоминает гриб.

Черная кошка по судорожной кривой

Пересекает проезжую часть и твой

Очередной перемен перспективный план.

В параличе собака и караван.

Не поперхнись на морозе этим смешком.

Скифским карнизы украшены гребешком.

И ледяная прицельно висит игла.

Тусклое солнце. Дорога белым-бела.

«Жаловаться нельзя, нельзя …»

«Жаловаться нельзя, нельзя —

Мандельштам не велит», —

Стихотворец, скользя

По мостовой, бубнит.

Он вспоминает вдруг

Летнего мотылька,

Выпорхнувшего из рук,

Прихлопнутого слегка.

Лучше не знать, не знать,

Кто тебя уберег,

Кто разрешил летать

И отодвинул срок.

«Посыпали б хоть песком», —

Ишь, чего захотел.

Подумаешь, в горле ком,

Хорошо, что не «л».

«Дерево в феврале ожидает весну…»

Дерево в феврале ожидает весну.

И смотрит пристально, как Толстой:

Вот человек волочит вину

На поводке за собой.

Маловероятно, что завтра в сквер

Придет с отточенным топором

Лесоруб. Произнеся «трансфер»,

Человек представляет себе паром.

Навряд ли дерево обладает таким

Богатым воображеньем. Оно

Не прислушивается к своим годовым

Кольцам. Знаменитое «всё равно»

Циничных или трагических нот

Лишено, когда отсутствует цель.

Дерево не попадет в цейтнот,

Потому что за мартом идет апрель.

Корневая система не знает что

Такое — нервной системы срыв.

Вьюжит. Он кутается в пальто.

Человек несчастен, и значит — жив.

«Снег сухой летит на пруд…»

Снег сухой летит на пруд,

Перхоть белая небес.

Тростника не видно тут,

Посочувствуйте мне, Блез.

Снег сухой летит в лицо,

Почему он так правдив?

Мира хрупкое яйцо,

Шаткий утренний штатив.

Ух, какая круговерть!

Колкий, колкий кавардак.

Леска, тянущая смерть, —

Держит удочку чудак.

Он старается не зря,

Будущий владелец щук.

Снег сухой летит, творя

Хаос радостный вокруг.

«Расставаясь, листва произносит…»

Расставаясь, листва произносит…

Налетающий ветер потом

Эту фразу по городу носит

Торопливым таким шепотком,

Неразборчивым. Шелест и шорох

Вручены человеку, но он

В лабиринтах своих, коридорах

Бормотанием тем поглощен,

Что сердечная мышца внушает —

Это прожитой жизни шумы.

Прибывает листва, прибывает,

Прибивает к порогу зимы

Старика в прорезиненном, сальном

На локтях, довоенном плаще,

От которого веет вокзальным,

Пропадающим, и вообще…

В переходах метро

1.

Беженка просит на хлеб

Ребенок просит на гроб

Лучше бы я ослеп

Дед продает укроп

Лучше бы я ослеп

Впрочем это клише

Я подаю на хлеб

Я не могу уже

2.

Раскинулось горе широко

И войны бушуют вдали.

Товарищ, но где подоплека?

Товарищ далеко, далеко,

Далеко от нашей земли.

Склонилась гармонь кособоко,

На рейде ночном тишина.

В пыли и тумане дорога.

На лицах тревога, морока —

Кому еще песня нужна.

«Когда это все прекратится?», —

Кричит неопознанный псих.

Монах начинает молиться,

Уборщица вслух матерится,

Летят перелетные птицы

И много парней холостых.

3.

Это те, кто не успели,

Не вписались, не смогли.

Это те, кто в самом деле

Оказались на мели.

Кто отброшены за скобки

И опущены на дно.

Для кого Приют Похлебки

Строят в городе давно.

Перепутья и развилки —

Государева стерня.

Это — стружка и опилки

Под копытами коня.

4.

Капля не переполнит чашу —

Превратится в кристалл.

Ангел стоять на страже

Петрограда устал.

Уж больно ты озабочен,

Кошелек теребя.

Но стих евангельский точен

И настигнет тебя.

Вот тогда, под алмазом,

Блещущим правотой,

Ум заходя за разум

Там столкнется с такой

Переменою взгляда,

О которой пока

И толковать не надо,

Если бы не тоска.

«Мальчик возвращается из школы…»

Мальчик возвращается из школы,

Синеватая густеет мгла.

Страха вертикальные уколы,

Счастье освещенного угла.

Нежная искрящаяся крошка —

Слабая под каблуком пурга.

Хулигана ловкая подножка —

Ненависти вольтова дуга.

Кулаки румяные от злобы,

Рыжее в подпалинах пальто.

Паиньку воспитывают, чтобы

Никогда не спрашивал «за что?»

Навсегда бы отвыкал от жеста

Побежденного перед врагом,

Чтобы время знал свое и место,

Смахивая слезы рукавом.

«О судьбах страны разговор…»

О судьбах страны разговор,

Прокуренный, мрачный, полночный,

С надрывом, цитатой в упор

Прекрасно-неточной.

Безвыходности узор.

О судьбах страны разговор,

Свернувшийся в жуткую точку.

Все сказано. Кончился спор.

В промозглую ночку

Ведет коридор.

Теперь постоим у окна.

Молчание нас не обманет.

Напротив — стена.

И пауза эта длинна,

Когда по стеклу барабанят…

Настроеньице

Не пейте на ночь кофе черный.

Придет бессонница, а там

И жизнь покажется никчемной,

Свалявшейся, как этот хлам.

Подолгу на ночь не курите

И не глядите на луну.

А то, подобно Маргарите,

Потянет подойти к окну,

Намазаться зловонной мазью,

Особенно терзая срам,

Почуять прелесть безобразья

И улететь ко всем чертям!

Вид с балкона

Кафе «Лагуна», бар, аптека,

Ломбард, бордовая «маршрутка».

Они для блага человека,

Которому сегодня жутко.

Старуха собирает банки,

Сосредоточенно их топчет.

Расплющивает, как поганки.

Да что меня сегодня точит,

Корежит. Магазин «Строитель»,

Там продаются пассатижи.

Стоящий на балконе зритель

Завидует тому, кто ниже.

Какой-то морок подростковый,

Такое в духоту бывает.

Сосед омегою-подковой

На дверь удачу прибивает.

Доказывает в небе чайка

Саму себя, без теоремы.

А что решила «чрезвычайка»,

Мои, а не ее проблемы.

Два облака конспиративно,

Похоже, замышляют ливень.

Прекрасно все или противно

Зависит только от извилин.

Дождись раската громового,

Слепящего за ним зигзага,

Переведи часы на слово

И успокойся, бедолага.

Напутствие

Опоздай ко второму уроку,

Опоздай на вечерний прием

К стоматологу и демагогу,

Опоздай на угрюмый паром,

Опоздай на дневную премьеру,

Опоздай на бесплатный обед,

Самолёт пропусти на Ривьеру,

Потеряй лотерейный билет,

Проиграй родовую усадьбу

В подкидного ли, в преферанс.

Опоздай на поминки, на свадьбу,

Упусти свой единственный шанс!

Проморгай удивительный случай,

И услышишь тогда за спиной

«Невезучий, опять невезучий» —

Шепотка отвратительный гной.

Потому что успеха заложник

Перекошен кошмаром ночным:

На обочине, как подорожник,

Оказаться внезапно…

Дождь

Несмолкающий, проливной,

Убеждающий, что иной

Не видать тебе ночи белой.

Затихающий, оробелый.

Начинающийся опять,

Набирающий силу, стать,

Непрерывность и густоту,

Продолжающий песню ту,

Изнывал от которой Ной.

И поэтому — проливной!

Пелена шумящей слюды,

Отмывающая следы,

Застегнувшая кругозор,

Оставляющая зазор,

Аккурат во размер строки —

Так удобнее для руки.

Сентиментальное

Только бы на тебя посмотреть, посмотреть

И обнять, обнять.

И не надо мне рифмовать на «еть»,

А потом на «ять».

Потому что ты родной, родной,

Не нужны слова.

Потому что впереди перегной,

А потом трава.

Потому что жизнь прошла, прошла

И зазора нет

Между нами. Чистотой стекла

Празднуем банкет.

Борода заросшая и седа,

Как моя. Зеркал

Повторяема череда.

Ты всегда сверкал.

Сверим, друг, наконец, часы.

Хорошо совпасть.

У цирюльника подстрижем усы

И напьемся всласть.

Это утром будет невмоготу,

А пока, пока

Безупречную провела черту

На плече рука.

Дюны

Солнце сквозь ветки, садясь, слепит.

Я смотрю на желтый расплав.

В городе надо прибрать обид

Ворох. Ибо никто не прав.

Шум залива стирает все

Воспоминания, как наждак.

Пишу послание полосе

Прибоя, не кончающейся никак.

Ведь если нам внятен плеск волны,

Значит игривые гребешки,

Устную речь понять вольны,

Ее завихрения и прыжки.

Пускай впитает песок сырой

То, что лирический, так сказать,

Втаптывает в него герой,

Насупленный, тучам сизым под стать.

Доверяющий камням, песку, воде,

Закатному пронзающему лучу.

Не для них эстетическое наслажде…

Даже договаривать не хочу.

Два часа на заливе я был другой.

Как и положено быть тому,

Чью речь обкатывает прибой,

Кто кого выслушал — не пойму.

В разных ритмах

Я понимаю мужа Карениной. Невозможно

Видеть, как женщина плачет. Просто — тошно.

Сразу хочется выпить,

Возненавидеть слово «сложно»,

Отправиться на реку Припять.

Я понимаю Каренина, запутавшегося в согласных,

Выговаривающего глагол «перестрадал».

Трудно себе представить боль на салазках

Правильной речи. Он что, мраморный, минерал?

Или он никогда не думал о ласках

Вронского? Я понимаю литературных героев,

Но не понимаю, как дальше жить.

Варианты запоев

Не проходят. Грусть крошить

В лирическом стихотворении, причем без

ритмических сбоев?

Литератюря, как бы русский сказал Верлен,

Хоть и все прочее, но с колен

Уныния помогает подняться.

Но, чтобы согнутой выпрямиться спине,

Другие нужны инъекции: вне —

земные, простите за панибратство.

«Раскусывая надвое таблетку…»

Раскусывая надвое таблетку

Нитросорбида, утром. Ритуал.

День разделен в мозгу на клетки,

И в каждой вписано «устал».

Тук-тук. Итог. Итог токует,

Костлявую ли самку ждет.

Войдите: человек тоскует

И сам себя не узнает.

Тук-тук. Простукивай, как сыщик,

Ища сокровище в грудной.

Все чисто. Ничего не свищет.

Утешься тишью отварной.

Тук-тук. То дятел, а не ворон,

Жилец, а не ПОлночный гость,

Долбящий, он еще уверен,

Что правильно заточен гвоздь.

Тук-тук. Да это позывные

Слепца, идущего домой.

Так отбивайся козырными,

Оставшимися в звуковой

Колоде. Как оно протяжно

Себя удвоившее «у».

Вглядись, вглядись в него бесстрашно.

Элегия

С какой-то жалобой листва бежит к ногам

Шумящим и неряшливым рулоном.

Нашла себе защитника, я сам

Подобен этим кленам.

Раздерганный, чем я могу помочь

Тебе, гонимое, оборванное братство.

Мне самому бы, наконец, собраться

И выйти в ночь.

Чем ветреней, тем гибельнее бег

Коричневых, оранжевых, червонных.

Там, наверху, уже торопят снег,

И в белых легионах

Готовятся к нашествию, броску,

Стирающему шорох. Не протестом

Пора встречать скрипучую тоску —

Прощальным жестом.

«Сердце сдавливает, и оно отвечает «да…»

Сердце сдавливает, и оно отвечает «да»,

Ожидая реплики валидола,

Тающего, как облатка льда.

Это такая особая школа

Красноречия, и тот язык,

Который понятен без перевода,

Особенно если к нему привык:

Открытой форточки, кислорода.

В духоте метро,

Зов ускользания узнавая,

Растерянно вспоминаешь про

Доктора, ехавшего в трамвае.

И со лба стираешь не липкий пот,

Но следы предельного приближенья

К разгадке, высыпавший налет

Истины, бисер предупрежденья.

Но, доехав, все-таки, до кольца,

Не увидишь рельсовую развязку.

Ибо тебя пожалели, стянув с лица

Гиппократову маску.

«Сними воспоминание с плечиков…»

Сними воспоминание с плечиков,

Аккуратно его расправь.

Мать стоит на больничном крылечке.

Это явь, это явь, это явь.

Это Лахта, и дождь, и рябины,

Это, ах ты, бледный закат.

Мать стоит в ожидании сына,

Он сейчас принесет шоколад.

Возьми воспоминание, высвободи,

В тесноту стиха отпусти.

Сотри испарину исповеди

С исчерпывающим «прости».

Это первые реплики горя,

Одиночество в полный рост.

Это паузы в разговоре,

Расторопной беды форпост.

И когда к тебе, ожидающей

Под защитою козырька,

Подходил я, во мне тогда ещё

Шевельнулась эта строка.

Глава 5. Роман Ефимович Айзенштат

Роман родился 6 марта 1946 года в Минске. Мама поэта — капитан медицинской службы, участница Великой Отечественной войны. Отца мальчик не знал и воспитывался в семье дедушки и бабушки. «Жили мы в трехкомнатной квартире — дедушка с бабушкой, мама, ее младшая сестра и я. Правда, квартира была в подвале. У нас был свой огород, держали разную живность. Так что я научился сажать картошку, пилить дрова и пить молоко козы Белки, которая норовила всякий раз поддать мне под зад», — вспоминает Роман.

До 8 класса он учился в 26-й минской школе. Мальчик не был вундеркиндом, но отличался живым умом. Он хорошо усваивал учебный материал на уроках и почти не делал домашних заданий, отдавшись одной пламенной страсти — чтению. «Поблизости была передвижная библиотека, которая приезжала к нам по четвергам, я стал ее постоянным читателем. Прочитал всё, что там было, и заслужил у библиотекаря право на получение первым новых книг, 5–6 мне хватало на неделю».

В пятнадцать лет Роман начал трудовую деятельность, работал электриком, монтером связи и даже уполномоченным по организации зрителя в театре имени Янки Купалы. Параллельно Айзенштат учился в 12-й вечерней школе рабочей молодежи, после окончания поступил на вечернее отделение факультета журналистики БГУ, которое закончил в 1969 году. В 1965 году Роман пришел в газету «Автозаводец» Минского автомобильного завода, где продолжал работать с перерывом на один год в 1970 в связи с призывом на действительную службу в ряды советской армии.

Стихи Роман начал писать еще подростком, но занятия поэзией были спонтанными и довольно редкими. Большую часть времени отнимала рутинная журналистская работа. Светлана Вячеславовна Станкевич, работавшая с Айзенштатом в «Автозаводце», вспоминает, что ему приходилось писать доклады, выступления для партийных и профсоюзных лидеров МАЗа, поздравления к всенародным праздникам от имени руководства, статьи о партийной жизни предприятия. Роман активно участвовал в литературном объединении при газете «Автозаводец» и даже писал стихи за рабочих-поэтов.

В отличие от других героев нашей книги, Роман почти не использовал псевдонимы в своей журналистской деятельности. Он вспоминает: «Когда занимался журналистикой, как правило пользовался своей фамилией. Но бывало, что в одном номере газеты, например, «Чырвоная змена», выходило несколько материалов, тогда ставил еще и псевдонимы Р. Бригов, Я. Ромка.

Однажды собкор всесоюзной газеты «Социалистическая индустрия» по Белоруссии Николай Кернога попросил срочно репортаж о МАЗах. Сделал. Назавтра на первой полосе нашел, без правок. Но вместо моей фамилии стояла подпись: коллективный корреспондент газета «Автозаводец». Заплатили, правда мне по высшему разряду».

Журналистика вытеснила стихи до конца 80-х, когда поэзия прорвалась в написание песенных текстов для белорусских композиторов. Вышла и книжка детских стихов поэта. «Добрые, забавные стихотворения понравились и детишкам, и взрослым. Вот тогда мы и узнали в редакции еще об одном увлечении Романа Ефимовича (кроме игры в шахматы). А кое-кто говорил, дескать, неудивительно, ведь под созвездием Рыбы рождаются творческие, поэтические натуры», — вспоминает Светлана Станкевич.

В 1991 году Роман Ефимович с матерью, женой Ларисой Ивановной, дочерьми Юлей и Аней, а также псом, черным терьером, уехал в Израиль. Да, непросто было в 45 лет начинать все с нуля на новом месте. Приходилось браться за любую более-менее подходящую работу. Роману довелось потрудиться и в частной охранной фирме, и в рекламном агентстве.

Живет он в городе Ришон-ле-Цион. Подрастают четверо внуков: Люси, Адир, Шалев, Ив. Роман часто бывает на малой родине — в Беларуси, где у него много друзей и почитателей. «Откровенно, ностальгии по державе, которая развалилась, нет. Скучаю только по краю, где я, минчанин в четвертом поколении, родился и вырос. А также по людям — родным, близким и знакомым», — говорит поэт. В Беларуси очень ценят трепетное отношение Романа к стране и ее людям.

Не забывает он и о поэзии. В последние годы произошла «реновация» Романа Айзенштата как поэта. В 2016 году в Израиле вышел первый сборник Романа с характерным названием «Успеть, успеть» (автору к тому времени было уже 70 лет!). Стихи Романа печатались в газетах, журналах, альманахах в Израиле, России, Белоруссии, Украине, Германии, США. На его тексты написаны десятки популярных песен В 2018 году Роман был награжден медалью «За выдающийся вклад в развитие русской литературы и искусства» журналом «Русский колокол». Каждый год выходят новые книги стихов поэта, а на его страничке в «Фейсбуке» почти каждый день, к радости почитателей его таланта, появляются новые стихи.

«Пиши, почему ты не пишешь?» — говорили друзья-поэты Роману еще в 70-е годы. «Трудно было ответить на этот вопрос. Наверное, всё же потому, что мог не писать, ну и не писал. А когда по-настоящему подкатило к сердцу и к горлу — начал писать». И пишет Роман с каждым годом все лучше и лучше. В этом уважаемому читателю предстоит сейчас убедиться. Это настоящая поэзия: лиричная, музыкальная, философская, затрагивающая экзистенциальные проблемы человеческого бытия: любовь к ближнему, родине, природе, братьям нашим меньшим, смысл жизни в условиях неизбежности смерти, дружба, творчество как проявление созидательной сущности человека.

Поэзия Романа Айзенштата — достойный вклад в фамильную поэтическую традицию, которая, надеемся, будет со временем продолжена.

Основные публикации:

«Успеть, успеть». — Ришон ле-Цион, Израиль: издатель «Medial», 2016.

«Папа шарик надувал». — Тель-Авив, Израиль: издатель Helen Limonova, 2016.

«Двумя мирами». — Берлин, Германия: издательство «Stella», 2017.

«Жажда тишины». — Москва, Россия: Интернациональный Союз писателей, 2018.

«Миниатюры и миниатюрки». — Тель-Авив, Израиль: «Beit Nelly Media», 2018.

«Белый ослик с именем судьба». — Кострома. Россия: Издательский дом Максима Бурдина, 2019.

«Коль ангел мой еще пока за поворотом». — Москва, Россия: Интернациональный Союз писателей, 2019.

«Возвращусь в Беларусь я стихами…» — Минск, Беларусь: Издатель Р. М. Цимберов, 2020.

Стихи

Об однофамильцах

Своих однофамильцев не корю

За то, что выбирали псевдонимы,

Их сразу обрезали на корню

Лишь потому, что непроизносимы.

Аргус, Дановский, Азов и Блаженный…

Пускай другие вас корят,

Поэты светлой памяти блаженной,

Чей род из града Айзенштадт.

Но глубже глянув в связь времен,

(Не днем одним живем на свете)

Род из Испании наш. Он

Пронес себя через столетья.

Храним судьбой и сохранен,

Прошел сквозь беды и напасти,

Он был с кириллицей сроднен

И с русским счастьем и несчастьем.

Вглядевшись в строчки ваших книг,

Я вижу, что не все мне близки,

Но как прекрасен ваш язык,

Рассыпаны в нем божьи искры.

Ведь это именно они

Объединяют всех поэтов,

Без псевдонима или с ним, —

Пой песню, что должна быть спета.

Мирабель

В саду, где золотилась мирабель,

Встречались в дни, когда мы были юны,

И певчих птиц весенняя свирель

Сулила нам неведомые руны.

Качались незапретные плоды

Над юными хмельными головами.

Любовь в саду жила. Ее следы

Незримые читали мы сердцами.

Лишь в юности умение читать,

Не зная знаков, только чувствам веря, —

Природный дар. Я в том саду опять,

Но предо мной уже закрыты двери.

Здесь нет тебя, и нет меня того,

Кто был готов на все, напропалую,

Себя отдав, добиться своего.

Ах, мирабель! Плод золотой целую.

«Не просто дождь идет во мне…»

Не просто дождь идет во мне,

Идет и плачет.

И только знаем мы с дождем,

Что это значит.

Небесной чистою слезой

С тобой прощаюсь,

Недолго были мы вдвоем,

И в этом каюсь.

Не суждено нам вместе быть,

Но ты прощаешь,

Дождем волшебным голубым

Меня спасаешь.

Минуты эти так горьки,

Не будет встречи,

Не будет взгляда и руки,

Не будет речи.

Не просто дождь идет во мне,

Идет и плачет.

И знаем только мы с тобой,

Что это значит.

«Я у цыган сидел в шатре…»

Я у цыган сидел в шатре,

Такое дело.

Я пил вино, я слезы лил,

А скрипка пела.

О чем-то пела о своем,

Я врать не буду.

Но разрывало душу мне

Такое чудо.

Как будто знала обо всем,

Что с нами было.

Любимая моя давно

Меня забыла.

Гуляла осень за шатром,

И дождь, и слякоть.

Осталось только пить вино

И горько плакать.

Спасибо скрипке и смычку,

Мне легче стало.

Так музыка забыть тебя

Мне помогала.

В синем доме

Дорогая, ты устала?

В синем доме от Шагала

Есть тахта с клетчатым пледом,

Я, тебе душою предан,

Буду рядом в тишине.

Отдохни. По нраву мне

Эта давняя картина.

Не у модного камина,

Возле доброй русской печки

Мы вдвоем, горят две свечки,

На столе твои оладьи,

Вечер тих, душевен, ладен.

Помолчим, без слов все ясно,

Мы вдвоем, и жизнь прекрасна.

Только гаснет свечек свет.

Я живу. Тебя уж нет.

«Август. Время звездопада…»

Август. Время звездопада.

Ночь. За городской чертой

Эту, неба клоунаду,

Наблюдаем мы с тобой.

Знаем, падают не звезды.

То Персей приветы шлет.

Может, нам с тобой не поздно

Тоже двинуться в полет?

Мы, две яркие песчинки,

Враз сквозь серость бытия

Славно по небу промчимся

И исчезнем. Ты и я.

Светлая песня

Знаю я, никогда не придешь,

Слишком поздно тебя я встретил,

Но, вдруг летний тобой стал дождь,

Стал тобой заплутавшийся ветер.

И твоими глазами река

Заблестела. Волос птичья стая

Прямо к солнцу взметнулась. Пока

Только так тебя я встречаю.

И чем больше нехитрых примет,

Тем задумчивей я и спокоен.

Вижу: рядом со мной тебя нет,

Ну, а сердце шепчет другое.

Почему-то я верю ему,

Пусть простит меня точное зренье,

Я тобою одною живу,

Может в этом мое спасенье.

Потому так легка моя грусть,

Мне хватает любви и веры,

Без надежды я обойдусь,

Без тебя не смогу, наверно…

Приветы дождя

Друг другу писем мы не пишем

И не встречаемся давно.

Но я порой твой голос слышу…

Ах, это дождь стучит в окно.

Осенние его приветы

Мне, словно весточки твои,

Не важно, что не знаю, где ты,

Но в них признания в любви.

Пусть мудрецы вещают важно,

Что все пройдет, что все пройдет…

Расстались мы, но мне не страшно:

Любимый мой, как дождь придет.

Он снова постучит в окошко,

Я растворю его скорей,

И будет только жаль немножко

Потерянных в разлуке дней

Любовь не терпит заверений,

Не нужно ей и громких фраз.

Достаточно, что дождь осенний

Привет негромкий передаст.

Не отыскать потом дождинки

Ни в лужице, ни в ручейке.

И высохнут мои слезинки,

Их не увидишь на щеке.

Друг другу писем мы не пишем

И не встречаемся давно…

Вечерний ветер

Ветер вечерний взмахнул опахалом,

Сладких цветов он принес аромат.

Друг мой сердечный, да что с нами стало?

Грустью наполнен тенистый наш сад.

Были тогда мы с тобой помоложе,

Счастье делили одно на двоих.

И до сих пор объяснить мы не можем,

Как потерялись средь будней шальных.

Помнишь ли ты до сих пор наши встречи?

Нет, не вернуть ничего уж назад.

Только в окно заглянул снова вечер,

Ветер былого принес аромат.

«Шиповника плоды алеют…»

Шиповника плоды алеют

В кустах, что окружают сад,

Они неторопливо зреют,

Как много лет тому назад.

В другом саду я видел это,

Но тем же солнцем освещен

Вдвоем с тобой на склоне лета,

Был виноват я и прощен.

Шиповник доброю приметой

Остался в памяти тогда,

Я без тебя таким же летом

Стою, но знаю: «Никогда».

«Берег, моря окоем…»

Берег, моря окоем,

Милая, с тобой вдвоем

Рядом мы уж столько лет,

Я дарю тебе браслет

Из ракушек, перламутр,

Ты без крема и без пудр,

Луч заката розовит

Щеки, волос, что завит.

Ничего, что прядь седа,

Да, года, года, года…

Но, они нам нипочем,

Берег моря, мы вдвоем.

Так живем и так умрем.

«Этот домик мне знаком…»

Этот домик мне знаком,

Я бывал когда-то в нем.

Здесь гортензии кусты

И цветы, цветы, цветы.

Тут хозяин раньше жил,

Он мне верным другом был

Нет его уж года два,

Но осталась жить вдова.

Мы с ней шкалик разопьем,

Вспомним вместе о былом.

На рюмашке хлеб лежит,

По щеке слеза бежит.

Нет здесь мраморной плиты,

Лишь цветы, цветы, цветы

Памятью о том, кто жил,

Для других он их садил.

«Луг после дождя. Вот и солнце глянуло!..»

Луг после дождя. Вот и солнце глянуло!

Экое богатство — весь в алмазах он.

Брошусь я в него, в это чудо пряное,

Знай, цветочный рай, я в тебя влюблен.

Весь в дожде, в цветах, и пропахший травами,

Возвращусь домой я с думою одной,

Нет, не жаль расстаться было мне с державою, —

Тяжело расстаться с стороной родной.

Возвращусь в Беларусь я стихами…

Я у Красного моря сегодня грустил,

Хотя день был обычен — солнечен, светел,

Может быть потому, что в одной из пустынь

По дороге сюда я аиста встретил.

Я таких на Полесье раньше видал,

В деревнях, на колесах, что гнездами стали,

Сколько раз надо мною он пролетал,

Мы, ребята, всегда их своими считали.

Но откуда он здесь? Оказалось, что вот:

Красноклювые белые птицы

Каждый год совершают такой перелет,

Чтобы в Африке где-то гнездится.

А затем и назад, в свою Беларусь,

Где любовно их буслами кличут,

С остановкой в пустыне, короткою пусть,

Что чужие, в них пальцем не тычут.

Я у Красного моря недолго грустил,

Так подумав: «Я, аисты, с вами

Совершу перелет, хватило бы сил —

Возвращусь в Беларусь я стихами».

В белорусской деревне

В белорусской деревне вам стол непременно накроют,

Угощенья простые, но все ведь от доброй души.

Чем есть в доме накормят и даже напоят,

И покажут всем видом, что гости для них хороши.

А уехав, о слове одном буду думать я: «шчыра»,

Белорусское слово, но ввел бы во все языки.

Эти люди без фальши, и слово без фальши, и мира

Вдруг картина другая, коль эти живут старики.

Знаю, в этой деревне уже никогда я не буду,

Много стран я объеду, и много дорог я пройду.

Только этой душевности, «чырасци» я не забуду.

Отведи Бог, прошу я, от этой деревни беду.

В ягодах

Я чернику с голубикой привечаю,

С детства ягоды любил я собирать.

Так давно в другой стране по ним скучаю,

Но сегодня я в лесах родных опять.

Снова дарят мне они свои подарки —

Ягод сладостный, душистый приворот,

Слаще меда, крепче даже грешной чарки,

Как в помаде, голубой и синий рот.

Лес встает, как встарь, все ввысь зеленым храмом,

Хвойных стен его святое божество.

Будь ты для него Иваном иль Абрамом,

Примет все равно тебя, как своего.

Хоть на миг, на час хочу с природой слиться

И вобрать в себя ее смолистый дух,

Разучиться проклинать людей и злиться,

Поддержать огонь добра, чтоб не затух.

Я чернику с голубикой привечаю,

Словно с детством повстречался я опять.

В ягодах ни лет, ни зим не замечаю,

Видно, годы вправду повернули вспять.

«Я в лесу среди сосен душой оживаю…»

Я в лесу среди сосен душой оживаю,

Не могу надышаться тобой, хвойный рай,

Пусть и редко, но все-таки здесь я бываю,

Кто родился тут, знает, чем мил этот край.

В нем тебя привечают пушистые елки,

И в тени белый ландыш прозрачен и чист.

Попетляешь по тропкам, свернешь на проселки,

В путь проводит тебя птиц непуганых свист.

А в луга попадешь, где некошены травы,

Где кузнечики, бабочки, злые шмели,

Нет в тебе сожаленья о смерти державы,

Но начало твое в сердце этой земли.

Это чувство глубокое носишь повсюду,

И порой сам себе так и не объяснишь:

Побываешь в лесу, словно в храме, и чудо,

Коль оно не свершилось, его совершишь.

Не прощаюсь я с вами, сосенок иголки,

И с тобой, шишки запах, пахучий, лесной.

Мои родичи близкие-сосны да елки,

Там, где пальмы и море, вы тоже со мной.

Пейзаж

Так в этот был пейзаж влюблен

На озере одном,

Что снился по ночам мне он

В спокойствие своем.

Кристально чистая вода

И золотой камыш,

Стремился вновь попасть туда,

Но жизнь не повторишь.

Когда пришел на берег тот,

Увидел: он чужой.

Пожух камыш, растет осот

Над гиблою водой.

И ничего не изменить,

Реальный мир жесток,

Я постарался все забыть,

Вернувшись на восток.

Но в снах своих пейзажа вновь

Восстановил черты,

Так первая живет любовь,

Когда ей верен ты.

Клевера, клевера…

Клевера. клевера позабытых лугов,

Где коса не свистела годами,

Этот запах медовый неброских цветов,

Разнесенных хмельными ветрами

По округе, по ближним полям и лесам,

Он в больших городах незаметен,

Но прорвется из детства к моим адресам,

Как заветная память о лете.

Клевера, клевера позабытых лугов,

Я все чаще о вас вспоминаю,

Когда вижу цепочку скользящих годов,

Что сбиваются в плотную стаю

И летят по маршруту, известному нам,

В край, где будем мы все, без возврата.

Мне успеть бы вернуться к медовым цветам,

Полной грудью вздохнуть, как когда-то.

«Не печалься душа моя, нежная…»

Не печалься душа моя, нежная,

Зряшной радости больше не жди.

Мы, поклонники солнца заезжие,

Разменяли б его на дожди.

Их оставили, ветром гонимые,

Убегая от слез и тоски.

Мы, с надеждою светлой, любимая,

Поменяли леса на пески.

Дети, внуки поднялись росточками.

Им самим разобраться, где жить.

Раскален мир «горячими точками»

И не скоро он сможет остыть.

Серебрятся уже наши волосы,

Ни к к чему нам о прошлом жалеть.

Где могильных надгробий лишь полосы,

Не звучит пустозвонная медь.

Из прошлого…

Старый дом, скреблись в нем мыши,

А за печкой пел сверчок.

Дождь стучал по ветхой крыше,

В кухне жил домовичок.

Печки — русская, голландка,

Чтоб согреться и поесть,

Был подпол, соленья в банках,

Страшновато в него лезть.

Керосиновая лампа, керогаз и патефон,

Позабытые предметы,

Времени того приметы,

Жизни детской общий фон.

«Если мамы нет, и давно…»

Если мамы нет, и давно,

Убаюкай меня ты, окно.

Чтобы снились мне добрые сны,

Я сотру запятую луны.

Пусть, хотя и прошло много лет,

Звезды вручат мне в сказку билет,

И по небу, как в море, я вплавь,

Спутав сказку и серую явь,

До волшебного острова сна

Доплыву под присмотром окна.

…Одеяло свернулось слегка,

Но поправила мамы рука.

О, наши прошлые пиры…

О, наши прошлые пиры в бурьянах!

На старых кладбищах и без стаканов…

Мы пили без закуски, из горлА,

А по щеке невидимо слеза текла.

Мы — молоды, задорны и беспечны,

Казалось нам, что жить так будем вечно.

Алмазы наши были из стекла,

А по щеке невидимо слеза текла.

Метались, спорили, себя искали,

Хоть ошибались, но не предавали.

И сокрушались: жизнь вот так легла.

А по щеке невидимо слеза текла.

Как далеко те давнишние были!

Одни стихи и песни нас роднили.

Пыталась жизнь сломить, но не смогла,

Лишь по щеке невидимо слеза текла.

Мой друг зовет меня сегодня в гости,

Я жив, другие где-то на погосте.

Приеду, эх, как жизнь нас разнесла…

Прижмусь к твоей щеке, где та слеза текла.

За столом

Мы с бульбы лупили «мундиры»,

Камсичку цепляли за хвост.

Луна недорезанным сыром

Не смела оставить свой пост.

Она нам в окошко светила

Намеком, что вечер уже,

Бутылка последняя стыла

В своем ледяном «гараже»

С ней снова продолжим «поездку»

За стареньким стертым столом,

Стихов золотую нарезку

Читаем, порою поем.

И в домике том деревенском

Мой добрый товарищ вдовец,

Тоскуя об образе женском,

На фото глядит, как слепец.

«Ты вышел за порог, прости тех, кто остался…»

Ты вышел за порог, прости тех, кто остался,

Не всех пьянит вино неведомых дорог.

Идем-плывем по ним и не считаем галсы,

Провизией сейчас не запасаемся мы впрок.

Напоят нас дожди, обсохнем мы под ветром,

И гриб накормит нас, и ягода с куста.

Нам важно не забыть о чем-то, о заветном,

О том, что вслух не говорим, и это неспроста.

Романтики дорог, птенцы шестидесятых,

Рванулись на простор, но, крылья опалив,

Продолжили мы жить пружиною зажатой,

Душа в дорогу рвется все ж, былого не забыв.

Кто на больничной койке, кто в кресле, все под Богом,

Кто с внуками, собакой, любимою женой.

Мечтою и душою всегда мы за порогом,

Пусть это видно только нам. Друг, знаю, ты со мной.

Его песни

Б. Окуджаве

Мы сдвигали кружки с простеньким вином,

Иногда плеснув в них и кубинский ром.

Запевал негромко кто-то из ребят

Песню, что придумал дорогой Булат.

Очищали песни молодую жизнь,

Уходила серость, исчезала слизь.

И в сердцах оркестрик маленький звучал,

Каждый в том оркестре в юности играл.

Поменялись страны, пронеслись года,

Но остались песни с нами навсегда.

Напевает кто-то под гитару стих,

Улыбнешься сразу: ты среди своих.

Про скрипку деда

Не Страдивари, не Гварнери,

Дед вспоминал о ней с улыбкой,

А впору плакать о потере —

В 16 лет он сделал скрипку.

Не то, что дел скрипичных мастер,

Всего-то лишь столяр искусный,

Создал себе кусочек счастья,

Пускай с мелодией и грустной.

Не сразу мастерство освоил,

Прошел провалы и ошибки,

Но сделал! Так их стало двое —

Не расставался он со скрипкой.

Старался и наладил дело —

Без нот, нацелив только ухо.

И скрипка все-таки запела,

Хоть музыкант играл по слуху.

Под богоданным небом штетла

Привычные к стамеске руки,

Мелодией дарили светлой,

Волшебные творили звуки.

Был в штетле каждый день тревожный,

(Сейчас мы больше все с улыбкой)

Амбал заезжий, краснорожий,

Разбил ту дедовскую скрипку.

…Полсотни лет спустя, без позы,

Дед вспоминал, ведя беседу,

С усмешкой доброй. Я же слезы

Глотал. Мне жалко было деда.

Дядя Боря

Дядя Боря, дядя Боря…

Люди думают: «Простак!»

Никогда ни с кем не спорит,

Улыбается, чудак.

С кожею на «ты», с мехами,

Потому что он — скорняк.

Никогда жене Нехаме

Не пеняет, что не так.

Все работа и работа,

Непонятно, когда спит.

Внуки бегают, босота,

Хоть мешают, дед простит.

Нож скорняжный и булавки —

Аккуратно все лежит,

Рядом на кургузой лавке

Тора, чистенький талит.

Перерывы на молитву

И короткий перекус,

Вновь за нож, острей, чем бритва,

Кож шматки на разный вкус.

В Минске он скорняк известный,

Знают все, но не сдают.

Жены, дочки знати местной

У него обновки шьют.

Был малыш я, непонятной

Мне казалась жизнь его —

Притирался к суррогатам —

Жить, как хочет большинство.

И в цепочке из историй,

Что как будто ждут суда,

Дядю Борю, дядю Борю

Вспоминаю иногда.

…Сотню лет прожил он с Богом

И работой — все, что знал,

И в Нью-Йорке в синагоге

Умер. Тот его позвал.

Дружили гармошка со скрипкой

Дружили гармошка со скрипкой,

Играли в умелых руках.

Гармошку встречали с улыбкой,

А скрипку с печалью, в слезах.

Они кочевали по свету,

По свадьбочкам, похоронам,

Братание странное это

Никак не понять было нам.

Владельцы их, пьющие оба,

Русак и галутный еврей,

Толстяк и, как спичка, худоба, —

Совсем непохожи, ей-ей.

Что общего у музыкантов,

Запойная к музыке страсть?

А может, сдружились таланты,

Чтоб в жизни совсем не пропасть.

Скитались, порой голодали,

Довольствуясь скудной едой,

И горькое зелье вкушали

Из кружки заветной одной.

Их знали в деревнях и селах,

И в дальних глухих хуторах.

Один был с усмешкой веселой,

Другой — с вечной грустью в глазах.

Но все в нашей жизни так зыбко,

А к музыке злоба глуха.

Сгорела в Освенциме скрипка,

Гармошку порвал вертухай.

Начало мая

Мы вспоминаем павших, что прекрасно,

Но забываем о живых.

О выживших, не менее причастных

К победам. Вспомним их,

Плативших дань здоровьем, кровью,

Пустивших молодость в распыл,

Они простят вину сыновью:

Тот вроде помнил, но забыл…

Но все равно обида гложет

И он забыть, забыть не может

Про каждый распроклятый год —

Осколком вспоротый живот,

Мозг друга на своем лице,

Гниющих запах ног — гангрена,

О замполите-подлеце —  —

Ну, в общем, все обыкновенно,

Что происходит на войне.

…Ты дожил? Радуйся весне.

Тяжел в медалях старый китель…

Не мертвые, живые, нас простите.

Разлучить не смогли

Говорят: не цыган ты, гитару оставь!

Я и так за нее не берусь.

Только знаю, что эти семь струн золотых

мне развеют еврейскую грусть.

Засверкают монисты, застонут лады,

разгуляется вольный мотив.

Зазвучит голос чистый, о нотах забыв,

подпоют «ой, ныны, ой, дыды».

Я с цыганами с юности дружбу водил:

Рома — я, и ромы — они.

Языку обучался, вместе ел, вместе пил,

коротали и ночи, и дни.

И с каким нетерпеньем момента я ждал,

усмирив свою белую кость,

Когда кто-то гитару свою доставал,

когда сердце за ворот рвалось.

Сколько раз нас с Земли выметал ураган,

но опять поднимались мы в рост.

Знаю: в каждом еврее — цыган,

а в цыганах живет Холокост.

И пусть каждый, блуждая, шел своей колеей,

— нас пытали, травили и жгли,

Но с гитарой и скрипкой — нашей общей душой

— разлучить, разлучить не смогли.

«Цветет в еврейских городах арабская сирень…»

Цветет в еврейских городах арабская сирень.

Прозрачны нежные цветы и призрачна их тень.

Чтоб погадать, не будешь ты срывать их лепесток,

Ведь ничего не предсказать: Восток и есть Восток.

Святые книги бы собрать как лепестки в цветок,

И пусть бы каждый выбрал то, на что укажет Бог.

Тогда без боли и обид настал бы этот день:

В арабских городах цвела еврейская сирень.

«Не умирая, не воскреснешь…»

Не умирая, не воскреснешь,

Не погибая, не поймешь,

Что в нашей оболочке грешной

Есть то, что смертью не сотрешь.

Живешь вполглаза и вполуха,

Но ищешь истину, как брод,

Найдешь ее в лакуне духа,

И он тебя переживет

В идеях, мыслях, откровеньях,

Людьми подхваченных, в делах.

Как продолжение творенья,

Ты будешь жить, пусть тело — в прах.

«Ты хочешь помолиться? Ступай молиться в поле…»

Ты хочешь помолиться? Ступай молиться в поле.

Иди в леса молиться, в заречные луга.

Пусть травы и деревья с твоей сольются болью,

Ветра, дожди, метели в ней станут помогать.

Молиться можно в храме, но в нем не так раздольно,

Под крышею твой голос печально одинок,

А бэк-вокал природы, где будешь петь ты сольно,

Тебя поддержит дружно, чтобы услышал Бог.

«Посижу под цветущей я грушею…»

Посижу под цветущей я грушею

В тишине, никуда не спеша,

И к незлобному сердцу прислушаюсь,

Убеждаясь, что жизнь хороша.

Все бегом и бегом, и, умаявшись,

Вдалеке от земной красоты,

Впопыхах, второпях ты листаешь жизнь,

А страницы ее все ж пусты.

Все поступки, желания мелочны,

Так обыденна их круговерть,

Да кому интересны те перечни?

Спишет главный бухгалтер все — смерть.

Ты лови золотые мгновения

И в природе на миг растворись,

Моментально отбросишь сомнения

И поймешь, за что любишь ты жизнь.

Такова жизнь

Младенцем с кулачками сжатыми

Пришел я в мир, готов к борьбе,

И с телом, не прикрытым латами,

Ввязался в бой, не оробев.

Искал себя, встречался с бедами,

Порой был счастлив. Как ни глянь,

Меж пораженьями, победами

Стирает время часто грань.

Останешься лишь с тем, что сделано,

На что хватило скромных сил,

И может быть, не все потеряно,

И может быть, не зря прожил.

В день скорбный действа похоронного,

Когда угаснет естество,

Уйду с раскрытыми ладонями,

Не взяв с собою ничего.

«По улице идет прохожий…»

По улице идет прохожий

А в луже — на него похожий,

То дождь удвоил наши рожи,

То юмор марта налицо.

И кажется, что мир несложен,

Что к нам он даже расположен.

Весна, не отпускай ты вожжи,

Ты рук не разжимай кольцо.

«Ничего не обещаю…»

Ничего не обещаю,

Ничего не попрошу,

Мудрых истин не вещаю,

Птичкам хлеба накрошу,

Накормлю котят, собачек,

Небу, морю поклонюсь,

Может кто по мне заплачет,

Загодя я извинюсь.

И уйду незримой тропкой,

Как уходят все подряд.

Вечною вселенской топкой

Звезды над людьми горят.

«Ты набираешь телефоны…»

Ты набираешь телефоны,

Перебирая номера,

И слышишь погребальным звоном:

«Он умер… Нет его… Вчера…».

А предвкушал его ты голос,

Родной до боли и живой.

Один ты будешь скоро колос

На поле, названном Землей.

Но днем и ночью ты упрямо:

— Откликнись! Я тебя зову! —

Отправить телефонограмму

Стремишься, как бы наяву.

Пускай не получил ответа,

И в трубке тихо плачет «зуммер»,

Ты веришь в вИденье поэта:

«Пока живу, никто не умер».

«А нас чипируют давно, но чип другого рода …»

А нас чипируют давно, но чип другого рода —

Забыты добрые слова: мать, родина, природа,

Забыты добрые дела: скорбь, помощь, состраданье,

А на слуху: пожар, война, разруха и страданье.

Из века в век, из века в век путь к Человеку труден,

И по нему пройдут не все: не нелюди, а люди.

«На стекле надежд разбитых…»

На стекле надежд разбитых

Я танцую босиком.

Ноги в ранах, ноги сбиты,

Хлещет кровь лихим ручьем.

Эти хрупкие надежды

Мне казались хрусталем.

Нет уже иллюзий прежних:

Я гонялся за стеклом.

С острых не уйдешь осколков,

Глупым был, так если б знать!

Больно, но продолжишь долго

Этот танец танцевать.

«Не нужно быть большим пророком…»

Не нужно быть большим пророком:

Все видит глаз, все колет око.

То вновь война, то полумир,

И оседлала ложь эфир.

Людская кровь впадает в реку,

Доколь? Доколе, человеки,

Подобных будете терзать?

Исправно жатву крови жать?

И всюду, что ты не возьмешь—

Все ложь, все ложь, все ложь, все ложь…

Наш мир над пропастью во ржи,

И нет спасения от лжи.

Городские с ума сшедшие

В нашем городе босиком, растрепан, слегка сутулится,

Не в палате номер шесть, а свободно,

как все остальные ходит по улицам.

Человек, на лице которого выражение счастья.

Он оборван, бос, не страшны ему

никакие ненастья, другие напасти.

Вспоминаются годы былые, за горизонт ушедшие, —

Много раз встречал я тех,

кого называют просто — городские сумасшедшие.

Не с моего ума сошли они, и, может, мне нет дела?

Но почему-то их судьба необычная меня по-настоящему задела.

Будто остались с времен, когда жили на улицах «хиппи».

Бог или сама природа внедрила в сознание их особые чипы.

В средние века или раньше жили такие вроде бы,

На Руси, помним из истории,

этих людей называли — юродивые.

Дураки по виду, а на деле, как шут короля Лира,

Умнее иных королей, так называемая отрыжка нашего мира.

«Мозги у них набекрень, — говорим, — не нам в этом копаться».

По виду — да, а на самом деле,

никто не хочет в душах их разобраться.

Если в мире больном, люди больны, это как раз нормально,

А здоровые люди в мире больном?

Именно это и выглядит аномально.

Увидишь такого, дашь ему сигаретку, как напутствие,

Уйдет, взглянув в ответ, —

в глазах его к тебе сквозит неподдельное сочувствие.

«Всюду пыль, пыль, пыль…»

Всюду пыль, пыль, пыль.

Солнца гриль, гриль, гриль.

Среди роз, роз, роз

Много ос, ос, ос.

А у птах, птах, птах

В сердце страх, страх, страх.

Ведь разбой, бой, бой,

Много войн, войн, войн.

Взял разбег, бег, бег

Грозный век, век, век.

Круговерть, верть, верть,

Всюду смерть, смерть, смерть.

«И в сомненьях «быть или не быть…»

И в сомненьях «быть или не быть»,

Был и жил, надеюсь, что не зряшно.

Важно, по какой земле ходить,

Важно, на какой земле любить,

А в какой земле лежать — неважно.

«Звезд отражают лучи…»

Звезд отражают лучи

Тихие окна озер.

Слышу, как сердце стучит,

Грудь распахнуть может створ.

Сгусток живого огня

В небо ночное взлетит.

— Как же Земля без меня?

Небо бесстрастно. Молчит.

«Зима. Мороза нет. Но день чудесный…»

Зима. Мороза нет. Но день чудесный.

В дождливой пьесе солнечный антракт.

С бутылкой пива сумасшедший местный

Босой ногою отбивает такт.

Сегодня он не затевает споров

Со мной о Боге, о мирских делах,

И пуст в его тележке грязный короб,

Огрызки хлеба в нем — еда для птах.

Шабат всегда он строго соблюдает,

А тут еще такой прекрасный день,

И с улиц ничего не собирает;

Обычно тащит в короб дребедень.

День этот и для здешних птиц награда,

Слетелись мелкие из разных мест.

А этот короб — птичий Эльдорадо,

Как будто бы спустился к ним с небес.

Январь. Брожу по солнечному югу

И радуюсь, как тот же самый птах,

Тому, что солнце вытеснило вьюгу,

Что пчелы копошатся на цветах.

Дожди еще придут и будет серо,

И мой неадекватный визави

Мне объяснит: «Недостает нам веры!»

Отвечу: «Не хватает нам любви!»

Океанский скиталец

Он знал паруса, как пять пальцев,

Когда еще юнгою был,

В семью океанских скитальцев

Вошел и диплом получил

С печатью муссонов, пассатов

И подписью южных морей,

И не было среди пиратов

Отважней его и храбрей.

Спускался он с шаткого трапа

На берег, всего — ничего,

И шторма когтистая лапа

Не тронула душу его.

И снова он в море, он в море,

Братается с горькой волной,

И горе, проклятое горе

Обходит его стороной.

…Реальность выводит из сказки,

Ему девять лет и он спит,

Парнишка прикован к коляске,

А мозг океан бороздит.

«Жизнь прошла без смокинга и фрака…»

Жизнь прошла без смокинга и фрака,

В джинсах, майках, даже в неглиже.

Умерли и кошки, и собака,

Новых я не заведу уже.

Покидаю мир я без одежды

И без шанса повторить все вновь,

Оставляя хрупкие надежды,

Что в итоге победит любовь.

В это так мне хочется поверить,

Даже через горечь на губах,

Пронесясь сквозь бури и потери,

Мир не сгинет в дантовых кругах.

«Богом бабочка забытая…»

Богом бабочка забытая

Бьется в белое стекло,

Дверь в палату приоткрытая…

Время жизни истекло.

На ходу качалка шаткая,

В капельнице спит раствор,

Простыня крахмально-гладкая,

И потушен монитор.

Впереди замена быстрая —

Не упомнишь, кто сосед —

Комната стерильно-чистая,

На стекле пыльцовый след…

«Знакомый шум лесной дубравы…»

Знакомый шум лесной дубравы,

Где ворожба лесных ветров

Похожа больше на забавы

Гуляк неведомых портов.

Им подпевают дружно птицы,

Хотя поют и вразнобой,

Не выделишь, какой певице

Достался голос золотой.

Забыв уже ночные шашни

Бурундуков и рыжих лис,

Ведут борьбу дневные пташки

За некий им известный приз.

А у осиного народа,

Хотя считают злым его,

Забот всего-то пень-колода,

Охрана дома своего.

В зеленый храм зайдешь, двуногий,

Что сам себя назвал царем,

Оставь гордыню на пороге,

Не оскверняй природы дом.

«Я, может быть, совсем не нужен небу…»

Я, может быть, совсем не нужен небу,

Не нужен лесу и морской волне,

Цветам и птицам, и вину, и хлебу,

Но все они — нужны, бесспорно, мне.

Без них я — нем, я — человек без речи,

Я слеп без них, не мертв, но и не жив.

Природа входит в облик человечий,

Поймешь, кто ты, себя лишь с нее слив.

«Всю ночь по крыше дождь стучал…»

Всю ночь по крыше дождь стучал,

Как будто в дом просился:

— Я свой костюм бы поменял,

Он стар, поизносился.

— Кто шьёт костюмы для дождей?

Забота не земная,

И как помочь вам в той нужде,

Простите, я не знаю.

А он стучал, стучал, стучал

В надежде бестолковой.

Ему бы свой костюм отдал,

И у меня не новый.

«Раннее утро осеннее…»

Раннее утро осеннее,

Трели печальные птиц.

Видишь природы мгновения

Без человеческих лиц.

Улицы только и здания,

Сизый туман пеленой.

Листьев сухих ожидание

Встречи с холодной землей.

Скоро появятся сонные

Люди. Останется мне,

Глядя сквозь стекла оконные,

Лишь вспоминать о весне.

«Я видел это и не раз…»

Я видел это и не раз,

Как бабочки танцуют вальс.

Цветок — листок, цветок — листок,

Полет не очень-то высок.

Но как волшебен тот узор,

Не отведешь от них ты взор,

И смотрят травы и цветы

На танец дивной красоты.

Мечталось мне, да и не раз,

Пуститься с ними в этот пляс,

Когда-то в детстве это мог,

Потом, как все, я крылья сжег.

«Я камин бы разжег — нет камина…»

Я камин бы разжег — нет камина,

Я бы выпил — так бросил уж пить,

Как там было в стихе том старинном:

«Хорошо бы собаку купить…»

Есть собаки, аж две, есть и кошки,

Может, жив я, спасибо зверью,

Только тем, что хлебные крошки

Прямо с рук моих птицы клюют.

Человек и кошка

Человек и кошка выпили немножко,

Человек — водяру, кошка — молоко.

Понимаешь, кроха, человеку плохо,

Ну, а кошке? Кошке тоже нелегко.

Он один остался в жизни и в квартире.

Нету, кроме кошки, больше никого.

Что кому докажешь? Дважды два четыре,

На кого помножишь себя самого?..

Греет батарея, есть еще картошка,

Наскребем копеек и на молоко.

Ты довольна, кошка? Выпили немножко…

Пусть уйдут печали наши далеко.

В доме есть винтовка, крепкая веревка,

Он всегда сумел бы с жизнью завязать.

Только жалко кошку. Ну, чуть-чуть, немножко.

— Что ж, придется, крошка, вместе доживать.

«Серый кот — на моем чемодане…»

Серый кот — на моем чемодане.

Он не хочет, чтоб я уезжал.

Развалился, глаза — две пираньи:

— Ты куда собираться-то стал?

Только мы подружились с тобою,

Вижу, ты как товарищ не плох,

Человеко-кошачьей судьбою

Жили б вместе на даче, без блох.

Были б запросто мы корешами,

Ели, пили с тобой сообща.

Иногда развлекались с мышами,

Под пивко разобрали б леща.

Разве было со мной тебе плохо?

Не дают оставаться грехи?

Понимаю: страна и эпоха,

И, конечно, стихи, эх, стихи…

Из-за них ты пожертвуешь дружбой

И родными? Ведь здесь был твой дом.

Вышел я с чемоданом наружу.

Эх, как жаль расставаться с котом.

* * *

Котенок играет с пушинкой,

То ловит ее, то не ловит.

Так жизнь начинает разминкой,

Пока без злодейства и крови.

Мышонка поймает он скоро

Для жестких забав, не для пищи.

Неловок пока, но матерый

Начнет пробуждаться в нем хищник.

Потом, наигравшись, он бросит

В сторонке измученный трупик

И ласки хозяйской попросит,

Взобравшись на добрые руки.

* * *

Читаю стих и вижу мастерство.

А я хочу лишь чувствовать его.

Пусть растворится среди смысла, среди строк,

Чтоб задохнуться я от восхищенья смог.

Пускай придет, как солнечный удар,

Вдруг, незаметно, в этом высший дар.

Потом приемов проведу переучет,

Но пусть сначала в душу западет.

«В густом варенье ночи …»

В густом варенье ночи —

Пол-бублика луны.

Мы к сладкому не очень,

Мы жаждем тишины.

О, тишина! Отрада,

Приют души моей

Средь шумного отряда

Пустопорожних дней.

Поэт живет ночами

И умирает днем.

Погасшими свечами

Заснули музы в нем.

Лишь ночь — одно спасенье,

Какой там, к черту, сон!

В тиши стиха рожденье —

Услышишь чистый звон.

Шекспир 74 сонет

(перевод Романа Айзенштата по подстрочнику Юрия Домбровского)

Когда жестокий приговор

Сметет меня с земли,

Мой скорбный прах, никчемный сор

Окажется вдали.

Но жизнь моя в моих стихах

Останется с тобой.

Не тело главное, не прах —

Мой вечно дух живой.

Унес убийцы подлый нож

Лишь оболочку, но

Что нет меня — пустая ложь,

Я жив! И вот оно:

То, что во мне, и было мной,

И потому всегда с тобой.

«Великих мысли, что нетленны…»

Александру Айзенштадту

Великих мысли, что нетленны,

Казалось, освещают путь.

Но люди слабы, вздорны, бренны,

Зубрят их, не вникая в суть.

И ни заветы, ни советы

Не помогают осветить

Путь в будущее. Мало света.

Как жили, так и будем жить.

Трубач

Большого нет таланта,

Подарков от судьбы,

Но есть у музыканта

Заветный звук трубы.

Не золотые руки,

Нет в бизнесе побед,

Лишь звуки, звуки, звуки

И преданность трубе.

Он с мундштуком сроднился,

Как будто сросся с ним,

Раз трубачом родился,

То жизнь — сплошной экстрим.

Меняются оркестры,

Его невзрачна роль,

Не станет он известным.

Спасает алкоголь.

Большого нет таланта,

Подарков нет в судьбе,

Как славно: музыканту

Бог дал любовь к трубе.

Молитва инока

Тяжело, ребятушки, жить среди людей,

Губят души чистые белых лебедей.

Зверя не останется во бору-лесу,

Губят, окаянные, красоту-красу.

Сколько поизведено рек, лесов, полей,

Для всего для сущего человек — злодей.

Церкви поразрушены, спят колокола,

Солнце в небе прячется, наступает мгла.

Господи, помилуй, Господи, прости,

Сбились люди грешные с верного пути.

Пусть дойдет до каждого Твой премудрый глас,

Образумь, благослови и помилуй нас.

Песня усталого странника

Вдоль моей дороженьки растут не подорожники,

Вдоль моей дороженьки — пырей и крапива,

Эх, устали рученьки, эх, устали ноженьки,

До родной сторонушки добреду ль едва.

Выпала нелегкая, выпала судьбинушка

На чужой сторонушке долю попытать,

Где мои вы детушки, где моя кровинушка?

Хоть разок последний бы вас мне повидать.

Солнышко закатится за высоку горушку,

Где там путь-дороженька — уже не разобрать,

В травы придорожные спать уложит горюшко,

Может, с горьким горюшком буду помирать.

Песня молодца

Закружили вороны над моей головушкой,

Закружили черные, крыльями маша.

Не дождетесь, лютые, моей красной кровушки,

Не поддастся, вороны, вам, моя душа.

А они кружат, кружат, ждут мою кончинушку,

Будто чуют, черные, близкую беду.

Вольный ветер, ты развей горькую кручинушку,

И тогда жить-поживать силы я найду.

Коса и трава

Говорила коса: «Подружись со мной!»

Говорила краса с зеленОй травой.

И трава бы не прочь, молодА не прочь.

А над лугом сияла звездная ночь.

Говорила коса: «Обещаю беречь!

Будет много у нас замечательных встреч».

И качала трава зеленОй головой,

А под утро она умывалась росой.

Но услышала как-то трава голоса,

И в умелых руках застонала коса:

«Ты прости мне, трава, нет моей тут вины,

Просто делаем в жизни мы то, что должны».

Нет травы на лугу, только копны стоят,

В них былинка к былинке безвольно лежат.

А в сарае коса одиноко грустит:

«Обещала, конечно, но скот будет сыт».

Песня о Моське и слонах

Не презирайте, граждане, вы Моську,

Хотя она действительно мала,

Но даже самый маленький барбосик

Способен на великие дела.

Слоны вам по душе в посудной лавке,

Готовы им простить любой урон,

А Моське говорят: «Сиди, не гавкай!

Он уважаем, потому что — слон».

Коль потакают, те крушат все в раже,

Нет — чтобы взять да вытолкать взашей,

Ведь не секрет, слоны боятся даже

Совсем не страшных маленьких мышей.

Слоны раздухарились не на шутку,

К тому же лев — их самый близкий друг.

И, кроме Моськи с лаем ее чутким,

Никто не скажет злую правду вслух.

Не презирайте, граждане, вы Моську,

Хотя она действительно мала.

Но даже самый маленький барбосик

Способен на великие дела.

Так что, серый, ты не злись

У подъезда серый кот,

Будто бы обижен.

Я не тот, кто пристает

К твоей кошке рыжей.

Наливал ей молока,

Нарезал колбаски,

Да погладил лишь слегка,

Кошка хочет ласки.

Не соперник я тебе,

Мне ведь не до плоти.

Было дело, но теперь

На тренерской работе.

С женщинами тоже я

Очень осторожен,

Принимая их в друзья,

Не зову на ложе.

До красоток-кошечек

В молодости падки,

А сейчас без крошечек

Все уже в порядке.

Так что, серый, ты не злись,

Ревностью ужаленный,

Лучше-ка поберегись

Белого с подпалиной.

В долгах

В долгах, в долгах, в долгах, в долгах

С рожденья и до смерти.

Кому мы только не должны,

Ну, нет таких, поверьте.

Природе, Богу, братьям меньшим,

Семье и школе, государству, партиям,

Друзьям, знакомым и красоткам,

Банкирам, бирже, казино,

Издательствам, кино, театру,

И организму своему всегда.

И даже черту иногда.

Забудешь тут, перечисляя,

Хоть это забывать негоже.

Ты должен, человек, при жизни всем.

А может, после смерти тоже?

«Куда не повернись, все воры, воры…»

Куда не повернись, все воры, воры

И приговоры, приговоры.

Но им не победить напасть,

И бесполезны уговоры «Не красть!»

Когда украли власть.

«Говорил немой слепому…»

Говорил немой слепому:

— Видишь солнце над тобой?

Глянь, оно уже над домом.

— Не кричи, я не глухой!

«В зоопарке две газели…»

В зоопарке две газели

Целый час на нас смотрели.

Что тут не понятно?

Это ведь бесплатно.

«Если баба в сорок пять…»

Если баба в сорок пять

Снова ягодка опять,

То мужчина в сорок шесть

Должен ягодку ту съесть.

«Всё в жизни рядом: лед и пламень…»

Всё в жизни рядом: лед и пламень,

Шипы с цветком, вода и камень,

Земля и дальняя звезда,

И ты, и я — лишь иногда.

«От слезы до улыбки — минутка прошла…»

От слезы до улыбки — минутка прошла,

И слезинка недолго щечку детскую жгла.

Смена мимики детской — ну, кто так не рос!

Далеко до не сохнущих взрослого слез.

«А тем, у кого не руки, а лапы…»

А тем, у кого не руки, а лапы,

Никак не обнять ни мамы, ни папы.

Они родились пушистым комком,

Их мама лизала своим языком.

Что могут они? Благодарно взглянуть

И маму, и папу тоже лизнуть..

«Александр Айзенштадт…»

Александр Айзенштадт

Он, конечно, мне не брат.

Но он брат по духу мой,

И поэтому родной.

Фамилии

Со времен еще райского сада

Мы попали в такую среду:

Никогда ты не будешь за рядом,

Будешь вечно ты в этом ряду.

С детства самого мне непонятно,

Что в фамилиях этих не так.

Видно есть в биографиях пятна—

Мандельштам, Айзенштат, Пастернак..

Отчего они вам неприятны?

Я умею читать по губам…

Объясненья по сути невнятны —

Пастернак, Айзенштат, Мандельштам…

Даже если они россияне

До беды, до последней строфы —

В их фамилиях будут изъяны,

Ясно все и без пятой графы.

Может в это ряду не по праву,

Но судьбою введен в этот штат,

Для меня это больше, чем слава —

Мандельштам, Пастернак, Айзенштат…

Авторы-составители

Слева направо: Р. Айзенштат, А. Айзенштадт

Роман Айзенштат

(Ришон ле-Цион, Израиль)

Идея, глава 5, подготовка рукописи к публикации

Александр Айзенштадт

(Минск, Беларусь)

О фамилии Айзенштадт, главы 1—5

Примечания

1

Примечание составителей: героем стихотворения является Николай Гумилев, стихи которого в нем цитируются: «Леопард», «Заблудившийся трамвай», «Жираф».

2

Примечание составителей: в стихотворении цитируются рассказы Леонида Андреева: «Анатэма», «Красный смех», «Некто в сером», «Иуда Искариот», «Черные маски», «Сын человеческий», «Дни нашей жизни».

Content

Снимая маски псевдонимов
Пять поэтов-однофамильцев

Снимая маски псевдонимов Пять поэтов-однофамильцев

О фамилии АЙЗЕНШТАДТ ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Глава 1. Михаил Константинович Айзенштадт-Железнов (Аргус)

Стихи

«Сядь, мой друг, и терпеливо слушай…»

Мой старый друг Кихот

Нет ничего любви великолепней

Не спеши, не уходи…

Петрополис

Замолчи, слова нам не помогут

В этот час, когда проснется спящий

Не грусти, не грусти, не надо

Гудзон

Не спрашивай, кому все это надо

Предпоследняя черта

Последние итоги

В селе Михайловском

В Петрограде

Памяти Андреева

Октавы

О недоступных и коварных снах

Золушка

Песня о песнях

Хвала невежеству

Русский интеллигент

Праздник

Глава 2. Вениамин Михайлович Айзенштадт (Блаженный)

Стихи

«В калошах на босу ногу…»

«Вот женщина — она встревожена…»

«Душа, проснувшись, не узнает дома…»

«Какое мне дело — живой или мертвый…»

Жизнь

«— Мы здесь, — говорят мне скользнувшие легкою тенью…»

«Пускай моя душа с сумой бредет по свету…»

Родословная

«Сколько лет нам, Господь?.. Век за веком с тобой мы стареем…»

«Тоскую, тоскую, как будто на ветке кукую…»

«Я поверю, что мертвых хоронят, хоть это нелепо…»

«Их, волшебные перья однажды нашедших…»

«…И есть язык у кошек и собак…»

«— Господь, — говорю я, и светлые лица…»

«Когда бы я мог воскресить без опаски…»

«Я вовсе не стыжусь рукопожатья…»

«Я вспомню себя и живого, и мертвого…»

«Мне хотелось когда-то взлететь в небеса…»

«Вы можете назвать ту грусть Шопеном…»

«Мне неизвестны библейские сроки…»

«Когда меня не будет…»

«Мне сказали, что слишком их много в стихах …»

«Если Бог уничтожит людей, что же делать котенку?..»

«Воскресшие из мертвых не брезгливы…»

«А те слова, что мне шептала кошка, …»

«Я прочту на лице своем мертвом…»

Любовь

«Я мертвых за разлуку не корю…»

Дурдом

«Мне приснился мальчишеский Витебск…»

«Я, нищий и слепец, Вениамин Блаженный…»

Дом

«Айзенштадт — это город австрийский…»

«Была ты музыкой, колеблемой слегка, …»

«Когда бы так заплакать радостно…»

«Этот странный любовный недуг…»

Стихи ухода

«Пока река не вспенится сурово…»

«Я буду двести лет брести тебе навстречу…»

«Это меня, самое хрупкое в мире существо…»

«Постепенно и я превращаюсь в забвенье…»

«Нет, это воля Бога и судеб…»

«Я живу в нищете, как живут скоморохи и боги…»

«Неправда, что Господь изгнал меня из рая, …»

«Что же делать, коль мне не досталось от Господа Бога…»

«Это было такое далекое пенье…»

«Это я появился в неведомом виде …»

«Ты тоже женщина, мой мальчик, тоже женщина…»

«Разыщите меня, как иголку пропавшую в сене…»

«Нет, я не много знал о мире и о Боге…»

«Вечный мальчик седеет душой …»

«Это самая страшная тайна на свете…»

«А ты забыл, что у тебя есть дом…»

«Я напрасно молил о спасенье…»

Блаженный

«У женщин не стареют голоса, …»

«— Ослик Христов, терпеливый до трепета…»

«В эту землю хотел бы сойти я живым…»

«Боже, как хочется жить!.. Даже малым мышонком…»

«Я стою, приготовившись к смерти…»

Возвращение к душе

«…И в кого же я должен теперь превратиться…»

«Матушка вострит большой топор…»

«Я к Богу подойду на расстоянье плача…»

«Сейчас мы, отец, свой отпразднуем праздник…»

«Я больше не буду с сумой побираться…»

«Так это меня называли вы птицей…»

«Блеснет Господний свет во мраке преисподней…»

«И не то, чтобы я высотой заколдован от гроба …»

«Какой-то тайный ход нашел он во вселенной…»

«А я давно живу в том бесноватом граде…»

«Опять я нарушил какую — то заповедь Божью…»

«На каком языке мне беседовать с Богом?..»

«…Я так и не пойму, что значит быть известным…»

Глава 3. Марк Яковлевич Айзенштадт (Азов)

Стихи

«Ты забыт, но ты не брошен …»

Параллельная жизнь

1941. Улица

31 декабря 1942

1943

«Мы горные звери, до дна лесорубы…»

1944. Генька

1945

Камбал

Из цикла «Развалины»

«Тебя, как уголь, черную…»

«Черные глазки, кислые…»

Городок

Клопы

2 июля 1945

Догнала меня война

Баллада о солдате

Убей или будешь убит

Серые люди

«Посмотришь в окошко и правду напишешь …»

Баллада о раненой птице

Острова

Стихи о стихах (наставления членам литобъединения)

Пятигорск — Петербург

Белые ночи

Песни нового потопа Зонги к спектаклю «Корабль добряков»

«Земля была безвидна и пуста…»

Последнее танго

Финальная

Стихи второго потопа

Созвездие Бродячих Псов

Собачий вальс

Песенка хромого пса

Собачья баллада

Новый рубайат

Глава 4. Лев Абрамович Айзенштат (Дановский)

Стихи

«Это дождь за окном. Это ветки устало стучат…»

«Как в детстве — качели и сосен мельканье…»

Прелюд

«Вот стрекоза, припавшая к стеклу…»

Сад

«Луна из белой жести. Сквозь листву…»

«Уйдем, давай уйдем…»

В больнице

«В слове «пропасть» прочитается алчная пасть…»

Иосиф в яме

Беседа

Прибавка к зарплате

Письма 1908 года

«Возьми себе малое: мелкий и частый покой…»

Живопись

Лестничные вопросы

«Однажды проснуться на даче, веранде чужой…»

«Пришивая пуговицу к пиджаку…»

Памяти Хармса

Признание

Сентиментальное настроение

«Надо прокормить семью…»

«Этот снег, как человечьи жизни…»

«Я пил водку и читал, обнимая тебя, стихи…»

Встреча

Дневник юноши

Имена

«Тусклое солнце. Серый спиральный дым…»

«Жаловаться нельзя, нельзя …»

«Дерево в феврале ожидает весну…»

«Снег сухой летит на пруд…»

«Расставаясь, листва произносит…»

В переходах метро

«Мальчик возвращается из школы…»

«О судьбах страны разговор…»

Настроеньице

Вид с балкона

Напутствие

Дождь

Сентиментальное

Дюны

В разных ритмах

«Раскусывая надвое таблетку…»

Элегия

«Сердце сдавливает, и оно отвечает «да…»

«Сними воспоминание с плечиков…»

Глава 5. Роман Ефимович Айзенштат

Стихи

Об однофамильцах

Мирабель

«Не просто дождь идет во мне…»

«Я у цыган сидел в шатре…»

В синем доме

«Август. Время звездопада…»

Светлая песня

Приветы дождя

Вечерний ветер

«Шиповника плоды алеют…»

«Берег, моря окоем…»

«Этот домик мне знаком…»

«Луг после дождя. Вот и солнце глянуло!..»

Возвращусь в Беларусь я стихами…

В белорусской деревне

В ягодах

«Я в лесу среди сосен душой оживаю…»

Пейзаж

Клевера, клевера…

«Не печалься душа моя, нежная…»

Из прошлого…

«Если мамы нет, и давно…»

О, наши прошлые пиры…

За столом

«Ты вышел за порог, прости тех, кто остался…»

Его песни

Про скрипку деда

Дядя Боря

Дружили гармошка со скрипкой

Начало мая

Разлучить не смогли

«Цветет в еврейских городах арабская сирень…»

«Не умирая, не воскреснешь…»

«Ты хочешь помолиться? Ступай молиться в поле…»

«Посижу под цветущей я грушею…»

Такова жизнь

«По улице идет прохожий…»

«Ничего не обещаю…»

«Ты набираешь телефоны…»

«А нас чипируют давно, но чип другого рода …»

«На стекле надежд разбитых…»

«Не нужно быть большим пророком…»

Городские с ума сшедшие

«Всюду пыль, пыль, пыль…»

«И в сомненьях «быть или не быть…»

«Звезд отражают лучи…»

«Зима. Мороза нет. Но день чудесный…»

Океанский скиталец

«Жизнь прошла без смокинга и фрака…»

«Богом бабочка забытая…»

«Знакомый шум лесной дубравы…»

«Я, может быть, совсем не нужен небу…»

«Всю ночь по крыше дождь стучал…»

«Раннее утро осеннее…»

«Я видел это и не раз…»

«Я камин бы разжег — нет камина…»

Человек и кошка

«Серый кот — на моем чемодане…»

«В густом варенье ночи …»

Шекспир 74 сонет (перевод Романа Айзенштата по подстрочнику Юрия Домбровского)

«Великих мысли, что нетленны…»

Трубач

Молитва инока

Песня усталого странника

Песня молодца

Коса и трава

Песня о Моське и слонах

Так что, серый, ты не злись

В долгах

«Куда не повернись, все воры, воры…»

«Говорил немой слепому…»

«В зоопарке две газели…»

«Если баба в сорок пять…»

«Всё в жизни рядом: лед и пламень…»

«От слезы до улыбки — минутка прошла…»

«А тем, у кого не руки, а лапы…»

«Александр Айзенштадт…»

Фамилии

Авторы-составители

Примечания