Микита Франко

Дни нашей жизни

Книга издана с согласия автора.

Все права защищены. Любое воспроизведение, полное или частичное, в том числе на интернет-ресурсах, а также запись в электронной форме для частного или публичного использовани возможны только с разрешения правообладателя.

© Микита Франко, 2020

© Издание, оформление. Popcorn Books, 2020

© LuviiiLove, иллюстрации на обложке, 2020

* * *

Those days are all gone now, but one thing’s still true

When I look and I find,

I still love you.

Из песни Queen «These Are the Days of Our Lives», подарившей название этой книге

С чего все началось?

О себе до четырех лет я помню довольно мало.

Три ярких эпизода, никак не связанных между собой.

Первый: я сижу в прогулочной коляске и болтаю ногами. Коляску катит мама. Мы, кажется, в центральном парке нашего города, тогда там еще стоял памятник Ленину – так что я был действительно довольно маленьким. Впереди нас резво клюет зерно стая голубей. Когда моя коляска подъезжает ближе, они разлетаются, а я радостно поднимаю руки вверх, будто пытаясь поймать хотя бы одного. Дальше ничего не помню.

Второй эпизод: кто-то из маминых друзей подарил мне на день рождения двухколесный велосипед с прикручивающимися колесиками по бокам заднего колеса. Кажется, это был четвертый день рождения. Чтобы кататься на четырех колесах, много ума не надо, так что это мне быстро наскучило. Я подошел к маминому брату, который был тогда гостем на моем празднике, и попросил его открутить дополнительные колеса. Он, не растерявшись ни на секунду, так и сделал. Радостный, я взгромоздился на велик и, проехав меньше метра, свалился на асфальт, разодрав левый локоть до крови. Пока я, лежа и глядя в чистое ясное небо, размышлял над главным детским вопросом: зареветь или не зареветь, – мой дядя где-то неподалеку откровенно задыхался от смеха, мол, нужно было предупредить, раз я не умею кататься. Глядя на него, я тоже засмеялся. Дальше ничего не помню.

Третий эпизод: больничный коридор, мама уже болела. Наверное, это был третий или четвертый этаж – точно помню, я устал подниматься по лестнице. Первое, что увидел: капельницы прямо в коридоре; мимо меня кого-то быстро провезли на каталке. Я никак не мог объяснить себе происходящее, но радоваться было нечему, и я стал внутренне тревожен и напряжен. А мамин брат – как будто бы нет. Он наклонился, хлопнул меня по плечу и сказал, что кто последний добежит до маминой палаты, тот старая черепаха. Жизнь сразу стала лучше. Кажется, кто-то прикрикнул на нас за эти гонки, но все сделалось неважным перед целью прибежать первым.

Пожалуй, это все, что я мог бы рассказать самостоятельно о том периоде жизни. Остальное я знаю лишь со слов других людей.

Когда я был маленьким, я не знал, что после родов у моей мамы начал развиваться рак молочной железы. Сейчас его считают «нестрашным» раком, и, возможно, четырнадцать лет назад ей бы тоже смогли помочь, если бы врачи не отмахивались от ее жалоб, называя опухоль в груди «застоем молока». Об этом я могу с умным видом рассуждать сейчас, но в том мире, который окружал меня в детстве, не существовало рака и больниц. Я ничего об этом не знал и жил беззаботно.

Когда мама лежала в больнице, я жил у дяди. Говорят, я много кочевал, так как ей часто приходилось туда ложиться: пару недель жил с ней, потом снова у него. В какой-то момент, спустя недели, я не вернулся домой к маме. Мне сказали, что она очень слаба и пока не сможет обо мне заботиться. Что я об этом тогда подумал – не знаю. Вряд ли воспринимал происходящее серьезно, ведь когда простывал, тоже чувствовал слабость – и ничего страшного.

Я не помню, как мне сказали, что мама умерла. О моей реакции мне рассказали, только когда я стал старше. О смерти сообщил ее брат. Отвлек меня от игрушек, сел передо мной и сказал это.

Тогда по каналу «Никелодеон» вышел новый мультик – «Аватар: Легенда об Аанге», который сразу же стал моим любимым. Мы смотрели его вместе с дядей. И я спросил:

– Она умерла как Аанг?

– Нет, по-настоящему.

Если вы смотрели этот мультфильм, то знаете, что Аанг не умирал, а замерз во льдах на сто лет. Его лишь считали мертвым.

Тогда я спросил:

– Умерла как его семья?

И он сказал:

– Да.

А я сказал:

– Понятно.

Не знаю, пережил ли я тогда настоящее горе утраты. Я ничего не помню и слушаю об этом теперь как историю о ком-то другом. Говорят, я около месяца играл с одной игрушкой и перестал смотреть мультики, особенно «Аватара», но про маму почти не спрашивал.

Жизнь началась другая. Новая. Которую я уже запомнил сам.

Я повис в воздухе. Так про меня говорили другие. Бабушка говорила: «Вопрос касательно Мики висит в воздухе». Я не знал, как это, но атмосфера была напряженной, и я в самом деле ощущал себя подвешенным. Взрослые спрашивали, с кем я хочу остаться: с бабушкой или с дядей. Я не хотел никого обижать и отвечал, что не знаю. В конце концов бабушка поставила точку в этом вопросе. Она сказала, что у нее уже был один инфаркт и она не уверена, что успеет вырастить целого человека, а обрекать меня на потерю второй раз – жестоко.

Так я начал жить с дядей, которого называл просто Слава, и его другом. Хотя друг появился не сразу. Сначала все улеглось: прекратилась суета, со мной перестали разговаривать незнакомые, но очень серьезные люди, прошло состояние подвешенности, и новая жизнь мягко превратилась в привычную. Тогда друг и появился: высокий, аккуратный, даже причесанный, совсем не подходящий для дружбы с моим дядей, признававшим только один вид штанов: которые с дырками на коленях.

– Это Лев – мой друг, – сказал мне Слава. А потом ему: – Это Мики – сын моей сестры. Вам придется ужиться вместе. Выбора у вас нет.

Имя Славиного друга показалось мне глупым. Лев… Если тебя так зовут, то ты просто обречен отпустить бороду и стать писателем.

Но выбора не было, и я пожал руку, которую протянул мне Лев, своей маленькой ладошкой пятилетнего человека.

Искусство быть хорошим человеком и много других искусств

Так мы стали жить втроем. Но звучит это лучше, чем обстояло на самом деле. Я общался со Славой, Лев общался со Славой, Слава общался с нами двумя, а я и Лев никак не взаимодействовали друг с другом. Я не был против Льва, но не знал, о чем с ним поговорить.

Слава же, будучи графическим дизайнером и вообще творческой личностью, много всего показывал и рассказывал. Например, учил меня рисовать пропорциональное лицо у человека. Я расчерчивал свой корявый овал по академическим правилам рисования, но мой головоног все равно не становился больше похожим на человека. А Слава воодушевленно нахваливал мои рисунки, хотя понятно было, что руки у меня растут из того же места, откуда и у нарисованного мною существа.

Еще у него были старый патефон и куча пластинок с музыкой шестидесятых-восьмидесятых годов. Он включал мне The Beatles, Queen, Led Zeppelin, Дэвида Боуи и свою особую любовь – Монсеррат Кабалье. Мне эта певица совершенно не понравилась, и я сказал:

– Не ставь эту пластинку, она так воет на ней.

– Не богохульствуй, – ответил мне Слава.

Я не понял, чего не должен делать, но почувствовал, что сказал что-то не то.

Слава спросил:

– Какие песни тебе нравятся больше всего?

Я указал на пластинку с Queen, и дядя широко улыбнулся:

– Сейчас тебе понравится Монсеррат, друг мой.

Из залежей пластинок он вытащил ту, которую не включал мне раньше. На ней было написано: «Barcelona». Это я потом узнал, когда научился читать по-английски, но тогда, в свои пять лет, я мог только непонимающе на нее смотреть.

Начало песни показалось мне рождественским, но вскоре легкая музыка перешла в торжественную, а после начала затихать. Затем – чистый мужской голос, который я слышал на другой пластинке – Queen. За ним – голос той женщины, вдруг переставший казаться мне утомительным. Я задержал дыхание, но это была лишь вершина айсберга, только первые, самые слабые, незнакомые мне ранее ощущения. Взрыв в моей груди случился чуть позже – когда их голоса слились в один. Я не понимал, что со мной происходит. Почему я дрожу от песни?

Я поднял глаза на Славу.

– Что это?

– Искусство.

От Славы я узнал, что у искусства тысяча проявлений. И что можно не только дрожать от музыки. От картин можно замирать, от фильмов – плакать, от мюзиклов – смеяться. Мы ходили в музеи, театры, на оперу и балет. На нас там всегда косились.

Во-первых, другие посетители (особенно театров) считали, что маленьких детей нужно водить только на постановки вроде «Курочки Рябы» и балет «Дон Кихот» мне не понять. Они опасались, что в самые сокровенные минуты их единения с искусством я начну шуметь и проситься в туалет. Но я высиживал все три балетных акта, даже не пикнув.

Во-вторых, косились из-за Славы. Ошибочно полагать, что в «приличные» места Слава ходил «приличным». Перед выходом они всегда спорили об этом со Львом.

– Может, ты хотя бы наденешь что-нибудь не дырявое? – говорил Лев.

– А какая разница? – спрашивал Слава.

– Это же театр.

– Всё еще не вижу причин переодеваться.

Так они и спорили, пока время не начинало поджимать. Лев закатывал глаза, а Слава упирался как баран. Я скучал в коридоре, одетый, кстати, «как полагается».

Лев каждый день выглядел так, будто собирался в театр. Он носил только белоснежные рубашки: повседневно – с галстуком, а с бабочкой – по торжественным случаям. Театр считался как раз таким. А еще костюм: черный или темно-серый, и «никаких полосочек, клеточек и узоров». Я считал, что внешний вид Льва очень подходит к его имени. Не хватало только трости, бороды и профессии писателя.

Впрочем, и его истинная профессия как нельзя более серьезна. Лев – врач-реаниматолог.

Тогда я часто слышал, как они переругивались за закрытой дверью (взрослые, не переоценивайте закрытые двери!).

– Ты вообще не стараешься найти с ним общий язык, – говорил Слава раздраженным шепотом.

– Ну извини, я простой человек, до искусства не дорос, – так же раздраженно шептал в ответ Лев.

– При чем здесь искусство? Поговори с ним о том, в чем сам разбираешься.

– О чем? Обсудить с ним сердечно-легочную реанимацию?

– Да что угодно, только прекрати это молчание.

Сердечно-легочную реанимацию Лев со мной не обсудил ни в тот день, ни на следующий. Я и не хотел с ним ничего обсуждать, но Слава переживал – это было видно даже мне.

Я спросил его, когда Лев был на работе и мы обедали только вдвоем:

– Почему ты хочешь, чтобы я дружил с твоим другом?

Слава растерялся. Ответ прозвучал не очень уверенно:

– Мы живем втроем, в одной квартире, было бы неплохо, чтобы мы все общались.

– Это что, навсегда?

Я был очень разочарован. Признаться, я надеялся, что ситуация временная, ведь раньше никакого Льва в квартире не было.

– Да, это навсегда.

– Почему? У него что, нет своего дома?

– Здесь его дом.

– Здесь твой…

– Здесь его дом, – жестко перебил меня Слава.

Я не ожидал от него такого стального тона и почему-то захотел заплакать. Даже глаза намокли, но Славу это не впечатлило. Он продолжил гнуть свое:

– Здесь наш дом. Мой, твой, его. Наш.

Я не знал, что сказать. Боялся, что, если что-то отвечу, этот стальной тон вернется.

Загоняя слезы поглубже, я все-таки проговорил:

– Раньше здесь жил только ты…

– Нет, он и раньше жил со мной.

– Неправда, – с обидой выговорил я. – Когда я тут бывал, его не было. Никогда не было.

Слава перестал есть, отложил вилку. Помолчал какое-то время, потом сказал ровно, спокойнее, чем раньше:

– Я не хотел добавлять тебе стресса, ясно? Ты и так был вырван из привычной жизни, к тому же переживал из-за мамы.

– Я не переживал.

– Переживал, Мики, даже если тебе кажется, что это не так.

На самом деле я не знал, переживал или нет. Мне было тяжело давать определения своим чувствам. И просто из нежелания оставлять за ним последнее слово я повторил:

– Я не переживал…

Слава тяжело вздохнул. До конца обеда мы ели молча.

Нельзя сказать, что Лев мне категорически не нравился. Сейчас я определил бы это как чувство стесненности и неуюта из-за необходимости жить рядом с чужим человеком. Думаю, оно знакомо всем, кому приходилось делить одну жилплощадь с посторонними людьми или дальними родственниками.

К тому же у нас не было совершенно никаких точек соприкосновения. Разве что мы оба любили читать книги. Но я читал «Чиполлино», а он – Булгакова.

Именно Лев придумал то, что я ненавидел больше всего, – режим. Я должен был просыпаться, есть и спать в одно и то же время. Особенно мне не нравилось ложиться в десять вечера, но Слава говорил: «Это еще по-божески». Когда мы жили с ним вдвоем, то смотрели «Симпсонов» и «Южный Парк» до рассвета и никаких режимов не существовало. Но с тех пор, как мы зажили вот так, все поменялось и стало серьезнее. Больше не было никаких мультиков с матом, бессонных ночей и «Несквика» на ужин.

Я подумывал, что еще не поздно изменить свое решение и переехать к бабушке. Только вряд ли она ест «Несквик» и смотрит «Симпсонов», так что смысла в этом было немного.

Пару раз Лев читал мне книги на ночь и делал это абсолютно бездарно. Засыпал я исключительно от скуки, причем не только я, но и Слава – в соседней комнате. Наутро он говорил Льву:

– Не понимаю, как можно читать «Буратино» так, чтобы он звучал будто учебник по квантовой физике…

Лев раздражался:

– Я тебе сразу сказал, что у меня не получится.

Интуитивно я тогда почувствовал, что «не получится» касалось не только чтения сказок на ночь.

Со Славой все было проще: он рассказывал мне про художников, музыкантов и писателей, учил рисовать, ставил пластинки, и все это мне нравилось.

В один из таких дней, когда мы лежали на полу возле патефона, я даже спросил у него, как у всех этих людей получается делать такие шедевры.

– Они талантливы, – объяснял Слава.

– А у меня есть талант?

– Я думаю, что у всех есть талант.

– А какой у меня?

– Пока не знаю. – Слава щелкнул меня по носу. – Но не переживай: талант всегда себя проявит.

– А у тебя есть талант? – не унимался я.

– Да. Я рисую.

– А у Льва есть талант? – Я самодовольно улыбнулся, уверенный, что подловил Славу. Если Лев бесконечно далек от искусства, какой там может быть талант?

Но Слава сразу ответил, не заметив моей иронии:

– Есть. Он хороший человек.

– Это не талант.

– Почему ты так думаешь?

– Это не искусство.

– Еще какое искусство, – серьезно ответил Слава.

Я не принял тот разговор всерьез. «Быть хорошим человеком – это искусство» – звучит как фраза, выдранная из пафосного фильма и не имеющая ничего общего с этим сухим, строгим и замкнутым человеком.

Мысленно я называл Льва занудой – до тех пор, пока мне не довелось узнать, что он супергерой.

Правдивый разговор

Благодаря тому что Слава работал в основном из дома, я не посещал никаких государственных учреждений для содержания детей дошкольного возраста. Лишь изредка, когда меня совсем некуда было деть, я проводил время в частном детском садике, куда можно было закинуть ребенка на пару часов.

Поэтому преимущественно социализировался я на детских площадках. Надо сказать прямо, происходило это со скрипом, потому что другие ребята меня пугали. Как сейчас помню: увидев больше трех детей в одном месте, я прятался за Славину ногу, а слишком настойчивые предложения присоединиться к игре или хотя бы подойти поближе могли довести меня до слез.

Но общение тет-а-тет давалось мне неплохо, а моим частым собеседником на детской площадке стал Илюша, с которым нас приводили туда почти в одно и то же время.

На тот момент мы общались уже целый месяц и повидали в жизни многое. Точнее, повидал Илюша. За время, проведенное с ним, я стал свидетелем того, как он заехал сам себе по носу качелями, как его укусила собака и как он кинул шифер в костер, не отбежав при этом на безопасное расстояние. Я же всегда оставался цел, потому что в наших передрягах был тем, кто стоит за спиной и неуверенно говорит: «А может, не надо?»

Илюшу на детскую площадку приводил отец, целью жизни которого было стремление уничтожить у сына инстинкт самосохранения. Он всегда очень радовался «успехам» сына. Когда Илюша подошел к нему с разбитой от качелей переносицей, отец одобрительно похлопал его по плечу и сказал:

– У-у-у-у, мужи-ы-ы-ык!

Илюша радовался и продолжал размышлять над тем, какой бы еще физической боли ему натерпеться, чтобы порадовать папу. Меня же он считал трусом.

– Ты всегда всего боишься, – говорил мне Илья с нотками презрения.

Как раз перед этим разговором он дразнил собаку, которая укусила его за колено, порвав штаны.

– Тебе нужно в больницу, – ответил я.

– Да мне не больно. – Сказав эту фразу, он даже выпрямился от гордости за себя.

– Не в том дело. Она может быть бешеной.

– И что?

– Ты можешь заболеть.

Илюша хмыкнул и еще раз повторил, что я трус. Тогда я сбил шаг, отстал от него. Специально, чтобы подумать: сказать или не сказать?

Решил сказать:

– Слава говорит, что глупость и смелость – это разные вещи.

Илюша не понял этой фразы и еще раз хмыкнул. Это было признаком того, что он не знает, что ответить.

– Почему ты называешь своего отца Славой? – спросил он.

– Он мне не отец. Он мой дядя.

– А где твой отец?

Тут можно было бы подумать, что я наверняка задавался этим вопросом и раньше. На самом деле он меня мало волновал. Когда обстоятельства складываются так лихо, отсутствие отца кажется мелочью на фоне всех остальных событий. И впервые я осознал, что у всех детей отец есть, а у меня нет, именно тогда – в пять лет, во время этого разговора.

– У меня нет отца, – просто ответил я.

– У всех есть отец. – В голосе Ильи чувствовалась готовность спорить.

– Не у всех. У меня же нет.

– Когда нет отца, значит, он бросил.

– В смысле?

– Отказался от тебя.

Эту информацию было слишком тяжело принять. Что я такого сделал, чтобы от меня отказываться? Я даже этого не помню.

Я решил, что, скорее всего, Илюша сам не понимает, о чем говорит. Он ведь не очень умный. Он собак дразнит и качели раскачивает, стоя позади них.

Поэтому я сказал:

– От меня точно никто не отказывался, его просто сразу не было.

Илья прыснул:

– Так не бывает. Если сразу отца нет, то секса не получится.

– Чего не получится?

Тут, на самом интересном месте, нас и прервали. Грозная фигура Илюшиного папы нависла над нами, сообщая, что пора на бокс. Илья вскинул руки и радостно запрыгал.

– Его собака укусила, – сказал я, задрав голову и пытаясь посмотреть мужчине в лицо. – Надо врачу показать.

Папа Илюши окинул меня насмешливым взглядом и снисходительно покивал.

Сидя на скамейке у детской площадки, вытряхивая песок из сандалий и собираясь домой, я все равно продолжал думать о судьбе Илюши. Рядом сидел Слава, складывая в рюкзак с Микки-Маусом игрушки, и слушал мой вдохновенный рассказ про собаку. Закончив, я спросил:

– Может, ты все-таки скажешь им, что надо к врачу?

Слава улыбнулся и только сказал:

– Хочешь, расскажу про естественный отбор?

Если кто-то забеспокоился об Илюше, то спешу сообщить, что он в порядке, вот только после удара качелями носовая перегородка у него так и осталась искривленной.

А у меня так и остался осадок после того разговора, и тревожные мысли об отце, который почему-то решил от меня уйти, поселились в моей голове. Смутно я начинал догадываться, что если бы у меня был отец, то после смерти мамы я остался бы с ним. Но его не оказалось рядом, и я, как говорила бабушка, «повис в воздухе».

По ночам мне начали сниться кошмары: в них я шел по длинному коридору, но он никогда не кончался, и чем дольше я шел, тем страшнее мне становилось, хотя ничего больше не происходило. Когда это случилось в первый раз, я так и не смог уснуть и решил попроситься лечь со Славой.

Спросонья и в темноте я не сразу удивился тому, что они со Львом спят в одной кровати. Благодаря какой-то внутренней, видимо, природной тактичности я молча прикрыл дверь и вернулся в свою кровать. Даже страх прошел, уступив место новым размышлениям: разве мужчины спят в одной кровати? Спят, конечно, но только в экстремальных условиях. В фильмах это обычно случается, когда идет война или ремонт в квартире и людям просто негде спать, кроме как рядом. Но у нас не тот случай – у нас есть диван.

Не то чтобы я тогда много понимал об отношениях между людьми, но я считал, что любовь бывает лишь между мужчиной и женщиной, а теплые отношения между людьми одного пола – это дружба. Разница между любовью и дружбой в том, что мужчина и женщина целуются и у них общая кровать, а друзья только жмут друг другу руки и никогда не находятся слишком близко. То, что Слава и Лев спали вместе в одной кровати, когда в этом не было никакой необходимости, не подходило ни под один шаблон.

С трудом я дожил с этой информацией до утра, а за завтраком все-таки выдал:

– Почему вы спите вместе?

Лев закашлялся и перестал есть. Тяжелым взглядом он посмотрел на Славу, глубоко вздохнул и встал из-за стола.

– Объясняйся сам, как ты там хотел…

Провожая его взглядом, Слава проговорил:

– Ты мастерски уходишь от ответственности.

– На работу опаздываю, – сказал Лев уже из прихожей.

Хотя не опаздывал. Я как раз недавно время выучил – он не опаздывал совсем.

Слава молчал, пока не хлопнула входная дверь. Потом сказал:

– Мы со Львом любим друг друга.

– Это как?

Я почувствовал, что у меня начинают неприятно потеть ладошки.

– Так, как это обычно и бывает, – сказал Слава. – Помнишь, мы читали «Золушку»? Она полюбила принца, а принц – ее. Так влюбляются многие люди.

– Но вы же мальчики…

– Иногда мужчина может полюбить другого мужчину. А женщина – женщину. Это не часто, но случается.

– Так не бывает, – жестко сказал я. – Ты врешь.

Сейчас мне сложно понять, почему я тогда так отреагировал, но я очень хорошо помню чувство обиды. Горячей такой обиды, в груди. От которой даже слезы закипают.

– Я не вру. – Слава оставался спокоен. – В жизни тебе будут встречаться разные люди. И такие – тоже.

– Не будут! Потому что их не бывает!

– Мики…

– Почему тогда такого никогда нету в фильмах и книгах? – запальчиво перебил я. – Никто больше так не говорит! Кроме тебя! Потому что ты сам это только что выдумал!

– Мики, такое бывает в фильмах и книгах, – заговорил Слава громче и вкрадчивее. – Если хочешь увидеть – давай посмотрим фильм.

– Не хочу! – Из глаз у меня очень быстро текли злые слезы. – Не хочу смотреть твои дурацкие выдуманные фильмы! – Я опустил взгляд на тарелку с яичницей перед собой. – Не хочу больше есть!

Потом вскочил со стула и убежал в свою комнату, громко хлопнув дверью. Слава за мной не пошел.

До вечера я больше не выходил из комнаты. Впрочем, нет, выходил – но только дважды: один раз, чтобы пописать, а второй – чтобы взять на кухне банан. Остальное время я перечитывал книги, где есть любовь, и не понимал, зачем Слава мне врет. На месте Золушки не может быть мальчик, ведь на него бы даже не налезли хрустальные туфельки. Хотя, с другой стороны, он наверняка пришел бы на бал в дурацких футбольных бутсах, а у старших мальчиков во дворе они постоянно слетают с ног, когда они с силой пинают мяч. Вот такую обувь уж точно легко потерять, не то что туфельку…

Я был вынужден признать, что Золушку можно поменять на мальчика без потери основной сюжетной линии. Или принца – на принцессу. Но если все это правда, почему тогда писатели пишут только про мальчиков и девочек? Писатели – умные люди, они точно знают, что правда, а что нет.

Я слышал, как вечером вернулся Лев и они со Славой стали о чем-то нервно переговариваться. Наверное, обо мне.

Когда совсем стемнело, я все-таки вышел из комнаты. Было слышно, как в зале работает телевизор. Слава сидел там один.

Я остановился на пороге комнаты и посмотрел на экран телевизора. Мелькали кадры с мужчиной в крупных очках и строгом костюме; он выглядел очень грустным и смотрел на фотографию какого-то парня. А потом замелькали черно-белые кадры, будто фильм снимали лет сто назад.

Я медленно прошел в комнату и сел рядом со Славой, продолжая смотреть на экран.

– Почему ему грустно?

Слава, не ожидавший моего вопроса, даже сел прямее.

– Потому что его любимый человек умер.

– Тот парень на фотографии? – Спросив это, я улыбнулся. Чуть-чуть.

Слава тоже чуть-чуть улыбнулся. И сказал:

– Да.

– Он теперь там же, где моя мама?

– Да, наверное.

– Может, они подружатся.

Слава откинулся на спинку дивана и притянул меня к себе. Я лег затылком ему на грудь, и мы молчали до конца фильма.

Супермен

Лев не любил никаких проявлений чувств, и особенно ему не нравилось делать это при «зрителях». И если проявлять чувства на улице не приходило в голову никому из них двоих, то дома Слава то и дело демонстрировал мне степень своей любви ко Льву. А Лев демонстрировал степень нежелательности таких действий, уворачиваясь от поцелуев, как Спайдермен.

Наблюдая за этим, я чувствовал, как в моей голове что-то трещит. Сейчас я думаю, что это был шаблон. Раньше, вживую, я ничего такого не видел. Я только видел, как ужасно неприятно и слюняво целуются в фильмах, и думал, что никогда в жизни не буду ничем таким заниматься.

Слава и Лев долго не могли прийти к единому мнению на этот счет. Закрывали двери и начинали выяснять, кто прав, кто виноват (и еще раз, взрослые: не существует таких межкомнатных дверей, способных изолировать ребенка от ваших суперсекретных разговоров!). Так что я все слышал и, конечно, переживал, чувствуя себя причиной какого-то раскола между ними.

– Ребенок должен видеть, что люди в одной семье любят друг друга и могут это друг другу показать, – говорил Слава. – Иначе он сам никогда не научится проявлять чувства.

– Ну, наверное, его надо учить не на таких примерах. – Лев говорил намного тише, чем Слава, и к нему надо было усиленно прислушиваться.

– А чем мы плохой пример?

– А ты не понимаешь? Там, на улице, другой мир, не тот, который мы тут вокруг него создали. Он пойдет в школу и узнает, что реальная жизнь сильно отличается от его жизни с нами. Больше никто так не живет.

– Реальная жизнь? А мы что, нереальны?

Слава говорил настойчиво, с нажимом. Лев – будто бы защищаясь.

– Ты прекрасно понимаешь, что я хочу сказать…

– Я понимаю, что ты хочешь сказать, – соглашался Слава. – Я не понимаю, почему ты это говоришь. Ты собирался всю жизнь играть в друзей?

– Ничего я не собирался, – раздражался Лев. – Я и жить с ребенком не собирался.

Стало тихо. Скрипнул стул.

Наверное, то, что я тогда почувствовал, можно сравнить с мыслями ребенка, который узнал, что должен был стать абортом. Они меня не хотели.

Я заплакал. Тихонько, чтобы не привлекать внимания.

После тишины, продлившейся больше вечности, Слава наконец произнес:

– Семья – это то, что с тобой навсегда. Вещи, красота, партнеры пришли и ушли, а семья никогда не уйдет. Он – моя семья. Если ты не планировал быть ее частью, то я тебя не держу.

– Планировал, я не это имел в виду! – быстро ответил Лев.

Шаги зазвучали ближе, и я метнулся к коробке с игрушками – делать вид, что упоительно играю и ничего, совсем ничего, вот даже чуть-чуть, не слышал.

Уже открыв дверь комнаты, Слава обернулся на пороге и сказал:

– Тогда я больше не хочу этого слышать.

Они не разговаривали до вечера, а у меня не очень получалось чем-то себя занять. Я не понял слова про мир и про реальность, и у меня не было ни малейших догадок о том, что они значат. Непонимание тревожило еще больше, а чувство вины за произошедшее легло в груди тяжелым камнем.

Я уснул с тоскливыми мыслями, и первым, кого я увидел утром, был Лев. Этого я ожидал меньше всего. Он обычно не обменивался со мной больше чем двумя фразами и уж тем более не будил меня по утрам.

Да и тогда не то чтобы разбудил. Сел на край кровати, явно чувствуя себя не в своей тарелке, и спросил неестественно бодрым голосом:

– Хочешь, сходим сегодня погулять? Вдвоем.

Я не хотел. Но сказал:

– Хочу.

Я понял, что это как-то связано с их вчерашней ссорой и, наверное, это Слава его попросил. Мне было важно не расстраивать Славу, поэтому я согласился.

Думаю, у Льва были те же мотивы.

Мы молчали всю дорогу. Молча дошли до детской площадки, где я в своем молчаливом одиночестве пару раз съехал с горки, поковырялся в песке и вернулся к нему, молча наблюдавшему за мной со скамейки. Только тогда он спросил:

– Ты закончил?

Я кивнул, и мы пошли в сторону дома.

Мы вернулись бы домой через тридцать минут, но помешала судьба, или Вселенная, или, может, сам Иисус плюнул с небес, но, в общем, дома мы оказались не скоро.

По дороге нам надо было пережить всего лишь один пешеходный переход. Он был красивый, со светофором и сводил к минимуму наши шансы умереть. В тот день мы стояли перед ним рядом с какой-то женщиной и ждали, когда загорится зеленый свет. Я не брал Льва за руку, когда переходил дорогу, а он не настаивал. За светофором я тоже не наблюдал и, когда женщина рядом со мной пошла вперед, рефлекторно двинулся за ней.

Лев тут же схватил меня за плечо и вернул на место. Раздраженно начал говорить, что еще горит красный и надо самому думать, а не повторять за другими, как обезьяна. Звук визжащих тормозов оборвал его речь. Мы одновременно подняли головы и увидели, как перед пешеходным переходом отчаянно пытается затормозить автобус, а женщина, у которой были все шансы остаться целой и невредимой, в последнюю секунду решает пробежать перед ним.

Но шансов не оказалось ни у кого из них.

Автобус глухо стукнулся о ее тело, и она упала. Все произошло так медленно, что, кажется, я даже успел рассмотреть, в какой неестественной позе женщина падает на асфальт.

Пассажиры повалили из автобуса и окружили ее плотным кольцом. Водитель тоже вышел, страшно ругаясь. Я заметил, что стою один, а Лев, не говоря ни слова, продирается через толпу.

Я тоже подошел, но мне было не пробраться – слишком маленький. Я ходил кругами, пытаясь протиснуться то через одни ноги, то через другие, но никто меня не пропускал.

Лишь тогда, когда кто-то вышел из толпы и люди встали посвободнее, я смог разглядеть эту несчастную женщину на асфальте и Льва рядом с ней.

Тогда я подумал: «Она умерла».

Как мама.

Как парень из фильма про любовь.

И заплакал.

Так сильно заплакал, что привлек внимание сердобольных женщин.

– Мальчик, ты с кем? – спросила меня тетенька с очень красными губами.

Я плакал и не отвечал.

– Ты один здесь? – спрашивала она, наклонившись так близко, что я чувствовал запах ее духов – таких же, как у моей бабушки.

– Не-е-е-ет! – простонал я сквозь слезы.

– А с кем?

– С п-а-а-апой!

– А где твой папа?

– Та-а-а-ам, – и я показал пальцем в сторону Льва.

Сжав мою руку, женщина потащила меня через толпу. Передо мной замелькали ноги-ноги-ноги.

– Пропустите мальчика к папе! – голосила она, призывая людей расступиться.

И вот я оказался в первом ряду и стал наблюдать за странными манипуляциями Льва над женщиной. Он несколько раз спрашивал ее имя и просил не закрывать глаза. Я плохо помню, что происходило, потому что сидел на корточках и хныкал, заглушая для себя весь окружающий мир.

Я старался никуда не смотреть, уткнувшись в колени, и вернулся к реальности, только когда почувствовал, что меня подняли в воздух. Потом обнаружил, что сижу на руках у Льва.

– Все хорошо, – неожиданно ласково сказал он мне. – С тетей все хорошо. Пойдем посмотрим.

Он подошел к носилкам, на которых женщину загружали в машину. Она была в сознании и, кажется, даже слегка мне улыбнулась.

Санитары захлопнули двери, отделяя ее от нас.

– Мужчина, а вы что, не поедете? – спросила у Льва та женщина, которая протащила меня через толпу.

– Зачем? – не понял он.

– Это же ваша жена!

– Это не моя жена! – ответил он странным тоном, будто нет ничего хуже, чем быть мужем такой женщины. Понимаю, я бы тоже не хотел жену, которая прыгает под автобусы.

– А чего вы тогда с ней сидели?

– Я просто врач.

Какое-то время мы шли домой молча. А потом из меня посыпались вопросы:

– Ты ее спас?

– Просто убедился, что она не пострадала слишком сильно.

– Врач – это как спасатель? Ты можешь спасать людей? Ты можешь сделать так, чтобы люди не умирали? А как стать врачом? Я тоже хочу спасать! Если кому-то станет плохо, я тогда смогу ему помочь? А ты от чего угодно можешь спасти?

Я бежал рядом с ним вприпрыжку, перевозбужденный от случившегося. Тогда я и посмотрел на Льва по-другому. Он же… Он же… Как Супермен!

Дома, прямо с порога, я накинулся на Славу со своими впечатлениями и затараторил что-то бессвязное:

– Представляешь! Мы шли! А там автобус! И тетенька пошла! Хотя был красный! Я тоже чуть не пошел! Но я не пошел! А потом все завизжало! И бах! Она упала! А папа!..

От неожиданности я оборвал сам себя и молча уставился на Славу. Он слышал, что я сказал? И почему я это сказал?

Слава помог мне. Невозмутимым тоном он спросил:

– Ну? Что сделал папа?

– Он спас ее… – только и ответил я.

Первые уроки осторожности

То, что первым прозвище «папа» получил Лев, стало неожиданностью для всех, включая меня самого. Впрочем, он действительно был больше похож на папу, чем Слава. Старше, серьезнее, носит костюмы, придумывает режим дня, контролирует поедание сладкого и ведет себя просто невыносимо.

Слава же, которого я обожал по умолчанию и которому не пришлось бороться за мою любовь, столкнулся с другой проблемой: очень сложно отделаться от роли «старшего брата». Между нами было шестнадцать лет разницы и воспоминания о том, как он разрешал мне все-все-все в отсутствие мамы. В двадцать один год ему было тяжело резко занять серьезную позицию и сменить роль брата на роль отца, а мне – начать воспринимать его по-другому.

Мы часто играли в сообщников – когда я утягивал лишнюю конфету из буфета, а он наблюдал за этим испытующим взглядом, я просил:

– Давай только папе не рассказывать?

Он соглашался:

– Давай.

Но однажды, вступив со мной в сговор, Слава вдруг резко передумал:

– Нет, давай все-таки расскажем.

Тогда я обиделся на него, но сейчас думаю, что это был не столько отказ от моей просьбы, сколько отказ от позиции «брата». Так он сделал первый шаг к роли отца.

Но шагов впереди было еще много. Даже когда первый год нашей жизни втроем подходил к концу, я все еще называл Льва папой, а Славу – Славой. И хотя мы понемногу становились похожи на настоящую семью, чувство, что что-то не так, не покидало меня.

И не только меня. Казалось, мы все жили с этим ощущением, делая вид, что всё в порядке.

Но в первый раз реальная жизнь постучалась к нам на мой шестой день рождения. Она пришла в гости в облике бабушки.

Льва в тот день дома не было – он дежурил на работе. Пока я в своей комнате копался с новыми игрушками, бабушка вполголоса разговаривала со Славой в зале.

– Сколько вы еще собираетесь жить вместе? – спрашивала она. – Вы же взрослые люди, а не студенты…

– Да хватит об этом, – устало прервал ее Слава.

– А почему хватит? Ну сколько вы уже так живете? Ладно ты, но в его-то возрасте пора уже иметь семью и детей. А он сам не заводит и тебя тормозит, ты же даже девушку привести домой не сможешь.

– Какую еще девушку?

– Вот именно, что никакую. А если бы не он, какая-нибудь уже была бы.

Тогда у меня мелькнула мысль подойти к бабушке и успокоить ее, сказать, что все хорошо, семья уже есть и она может не переживать об этом. Но что-то внутри меня подсказывало: это плохая идея. А «что-то не то», давившее на меня весь год, вдруг задавило сильнее. Смутно я почувствовал, ощутил, что это – та самая реальность, о которой говорил Лев, и что я вот-вот с ней столкнусь.

– Как всегда… – Бабушка заговорила на тон выше. – …Вместо того чтобы подумать о будущем, ты опять занимаешься какими-то глупостями. Нормальные люди так не…

– Хватит! – рявкнул Слава.

Бабушка притихла. Я тоже – это было неожиданно.

Слава продолжил:

– Я больше не могу. Всю жизнь, с самого детства, я это от тебя слушаю! Да хватит с меня! Я живу не «вместо», а так, как хочу! Так, как ты себе позволить не можешь! Лучше тебя! Ясно?!

Уходя, бабушка сказала Славе, что разочарована в нем. Что он рушит планы семьи и вырос никудышным. Слава раздраженно поторапливал ее, держа дверь открытой:

– Уходи уже…

– Вот он вырастет и будет разговаривать с тобой так же, как ты со мной, – пообещала она на прощание.

Я смотрел на Славу из своей комнаты, и он казался очень уставшим, будто перед этим долго и тяжело работал. Вернувшись в зал, он лег на диван.

Я вышел из своего укрытия.

– Слава, – негромко позвал я, подходя ближе.

Он повернул голову в мою сторону и протянул ко мне руки. Угодив в его объятия, я спросил:

– О чем она говорила?

Помолчав, Слава сказал:

– Раньше люди думали, что наша планета плоская.

– Когда еще не было науки?

– Да. Очень давно.

– Ого…

– Но были ученые, которые старались доказать, что Земля имеет форму шара. Другие люди с ними не соглашались и очень их не любили. Под угрозой казни их заставляли отказываться от своих взглядов.

– Почему, если они были правы?

– Потому что они говорили непривычные и непонятные вещи. Другим людям оказалось тяжело принять то, чего они не понимали. Даже если ученые говорили правду, народу было проще их убить, чем изменить свои взгляды.

– Ого-о-о… – снова протянул я.

– Но так было всегда. Это работает веками. Помнишь, мы смотрели фильм «В погоне за счастьем»?

– Ага…

– Там были чернокожие актеры. Еще совсем недавно люди с таким цветом кожи и шанса не имели стать актерами. В Америке они были рабами.

– Это как?

– Их не считали за людей. Люди с белой кожей, как у нас, заставляли их работать на себя, били, могли сделать с ними все что угодно.

Я слушал Славу, открыв рот. Для меня эта история про нравы прошлых веков звучала как злая сказка…

– Но почему?

– Только из-за другого цвета кожи, он им был непривычен. Так и с теми учеными. И еще со многими вещами в мире. И с нами.

– А с нами что? – удивился я.

– Большинство мужчин любят женщин, а большинство женщин – мужчин. Большинство родителей – это мужчины и женщины. Ты и сам это заметил. Такие семьи, как наша, непривычны, поэтому мы не нравимся людям.

Меня сковал страх. Ученых хотели казнить, а чернокожих делали рабами… Что будет с нами?

Об этом я и спросил:

– Нас убьют? – В голосе у меня звенели слезы.

– Нет! – поспешно сказал Слава.

Он сел на диван и усадил меня рядом. Сказал, стараясь заглянуть мне в глаза:

– Нас никто не убьет. Но нам нужно быть осторожнее.

– Как?

– Здесь, дома, мы в безопасности. Тут спокойно, и нам ничто не угрожает. Но с другими людьми мы не можем вести себя так же, как дома. Нельзя никому рассказывать, как мы живем.

– А что тогда надо рассказывать?

– Надо говорить, что ты живешь со мной. Только со мной. И все.

Я нахмурился:

– Врать плохо.

– Иногда это нужно для безопасности.

Я молчал. Слава провел рукой по моим волосам, но я ее откинул.

– Мики…

– Нет.

– Послушай…

– Не хочу слушать твои дурацкие истории!

– Я знаю, что тебе страшно. Думаешь, я этого не понимаю? Но мы должны быть осторожны.

– Не должны!

– Существует такая вещь, как родительские права.

– Что это? – Я посмотрел на Славу.

– Это документы, которые разрешают взрослому заботиться о ребенке. И только тот, у кого они есть, может за тебя отвечать. Твои документы – у меня. Но их могут забрать.

– Кто? Почему?

– Органы опеки. Такие семьи, как наша, им не нравятся. Нас никто не убьет, но, чтобы быть вместе, мы должны быть осторожны.

– Мы покажем им, что у нас все хорошо, и они ничего не сделают.

– Мики…

– Я скажу, что люблю вас, и они меня оставят…

– Нет, Мики, им бесполезно что-то говорить! – Он повысил на меня голос.

Я с удивлением посмотрел на него, а он – на меня.

– Просто немного осторожности – и все будет в порядке, – сказал Слава.

– Почему мы должны прятаться, как преступники?

– Я не знаю, – честно ответил он. – Но мы должны.

– Хорошо. – Я произнес это очень тихо, но Слава услышал и кивнул.

Пятьдесят слез

Здесь я хотел бы сделать небольшое отступление, вернуться и рассказать, как зародилось дело всей моей жизни.

Ведь редко так бывает, что обнаруживаешь его всего-то в четыре года.

В три года я выучил буквы, а в четыре – научился писать и читать. Сейчас я понял, что это было еще при жизни мамы, хотя мне всегда казалось, что без нее.

Учить меня читать взялся Слава, и это очень яркое воспоминание. У меня были маленькие книжки, где в стихотворной форме рассказывалось про буквы алфавита. Мы сидели в больничном саду (хотя всю жизнь я думал, что в каком-то парке) – видимо, ждали вестей от мамы или начала часов приема посетителей. У нас была только эта книга на случай, если я заскучаю, и карандаш.

– Давай я научу тебя читать, – вдруг предложил Слава.

Я неохотно согласился, представляя, как сейчас он долго и нудно будет рассказывать про буквы, – но делать все равно было нечего.

Слава открыл книгу на белом форзаце и простым карандашом написал слово по слогам. Затем объяснил, что нужно складывать буквы в слоги, а слоги – в слова. Я сразу догадался, что делать, и прочитал:

– «Ма-ма».

Затем он писал «дя-дя», «Ми-ки», «Сла-ва», а я прочитывал слова еще раньше, чем он успевал их дописать. Когда нам наскучило учиться по обычным словам, мы написали туда: «Ка-тя ду-ра» и «жо-па» (Кати, извините, пожалуйста, ничего личного).

Очень долго эта книга хранилась у меня в шкафу как воспоминание о моих первых литературных успехах, а потом бабушка куда-то сдала ее вместе с жопой и бедной Катей.

Научившись читать, я сразу же начал писать, и не что-то, а книги. Уже к пяти годам у меня была стопка из десяти сорокавосьмилистовых тетрадей, исписанных моими мемуарами. Читать свои шедевры я заставлял Славу и Льва, они вежливо кивали и говорили, что я молодец. Но мои чутье и эмпатия подсказывали, что пишу я посредственно и до гениальности мне далеко.

Поэтому я много писал и однажды сочинил сказку.

«Жил-был король…» – так начиналась эта сказка. Пока не гениально, но сейчас начнется.

«…Он правил Четырехдевятым Королевством и славился тем, что был очень жадным. Все его вещи были сделаны из золота, в его спальне были золотые стены, пол и потолок, а вместо кровати он спал на деньгах.

У короля был сын. Когда мальчику исполнилось десять лет, у него открылся удивительный дар: когда он плакал, его слезы превращались в золото. Узнав об этом, король решил, что хочет украсить свою корону пятьюдесятью золотыми слезинками, и велел слугам доводить сына до слез до тех пор, пока он не выплачет все пятьдесят слезинок.

Днями и ночами мальчика били розгами, собирая все слезы с его лица. Но на второй день он привык к боли и перестал плакать. Слуги всеми силами пытались заставить его зарыдать снова, но ничего не помогало. Кухарка даже принесла с кухни лук, но и это не сработало. Тогда король приказал:

– Приведите его мать и зарежьте у него на глазах.

Слуги были в ужасе, но приказ есть приказ. Поздно вечером они привели мать к мальчику в комнату и убили ее.

Тогда он снова заплакал от горя. Слуги обрадовались и принялись заново собирать его слезы. Но когда их общее число достигло сорока девяти, мальчик вдруг снова перестал плакать. Все были в отчаянии – ведь недоставало всего одной слезинки!

Как они ни старались дальше вызвать слезы у мальчика, больше ничего не срабатывало. Тогда слуги позвали короля, а он велел привести врача, чтобы тот объяснил, почему его сын больше не может плакать.

Врач осмотрел мальчика и сказал:

– У него просто кончились слезы. Он никогда больше не заплачет.

Поняв, что не сможет украсить корону слезами своего сына, король так расстроился, что от собственной жадности и жестокости заплакал сам. По его щеке скатилась слеза. Пятидесятая.

Но она не превратилась в золото».

Когда Слава прочитал эту сказку, он долго молчал. Закрыл тетрадь и молчал. Я подумал, что что-то не так, что получилось плохо.

– Ты сам это написал? – наконец спросил он.

Я не знал, стоит ли признаваться. А вдруг что-то все-таки не так?

– Ну да… – неуверенно произнес я.

Он смотрел на меня очень серьезно.

– Это замечательно. У тебя талант.

Я разулыбался.

– Какой?

– Пожалуй, один из самых мощных, – ответил он. – Если не забросишь, сможешь делать людей самыми счастливыми и самыми несчастными, используя только слово.

– Вау… – выдохнул я.

Когда сказку прочитал Лев, он лишь сказал:

– Я уже представляю, как мы будем объясняться с детским психологом. – И, наткнувшись на мой непонимающий взгляд, добавил: – Написано правда очень хорошо.

Талант… Звучало круто. Конечно, я не собирался ничего забрасывать и уже видел, как книги с моим именем стоят на полках в магазинах. Именно тогда на вопрос «Кем ты хочешь стать?» я начал отвечать: «Писателем», – и этот ответ по сей день остался прежним.

Но все-таки, бывало, я отказывался от своего таланта. Это стало случаться, когда я пошел в школу.

Однако перед школой случилось еще много всего. Например, я начал называть Славу папой. Тут нет никакой особенной истории: я проснулся утром и сразу его так назвал. Словно просто настал нужный момент.

А еще перед школой случился важный разговор. Пожалуй, один из самых важных за все время.

В тот раз между комнатами даже не закрывались двери. Слава и Лев сидели в зале и вроде бы говорили о чем-то обыденном, как вдруг Слава сказал:

– Ему в следующем году в школу.

– Да, я помню, – ответил Лев. – И что?

– Тебе не кажется, что надо валить?

– Куда валить?

– Желательно туда, где не принято бить людей. То есть подальше от этой страны.

Лев неприятно усмехнулся.

– Ты что, издеваешься?

– Разве?

– Почему ты говоришь об этом сейчас? Мы что, соберемся и уедем за полгода? Такие вещи годами решаются.

– Хорошо, – согласился Слава. – Давай начнем решать это с сегодняшнего дня. И как все решим – уедем.

Лев помолчал. Потом сказал очень четко:

– Я никуда не поеду.

– Почему?

– Это ты свободный художник, который может болтаться в любой точке планеты и ни от чего не зависеть. А я – врач. Кому я там нужен со своим совковым образованием? Их медицина на полвека опережает нашу.

– Ничего, научишься, – ответил Слава. – Зато саморазвитие, станешь умнее.

– Я тебе сказал: я никуда не поеду.

Слава хмыкнул.

– Тогда зачем ты говоришь, что такие вещи надо решать заранее, если не собираешься решать их вообще? Так бы сразу и сказал, что ты трус и на ребенка тебе плевать.

– Мне не плевать на него.

– Тебе на себя не плевать, а как ему в школе учиться с такой семьей – побоку.

– Да ладно? – Лев как-то неестественно рассмеялся. – Разве не это было первым, что я сказал тебе, когда ты принимал решение?

– Я тебе уже говорил. – Голос у Славы стал металлическим и будто чужим. – Еще раз поднимешь эту тему в таком контексте – и мы уйдем.

Лев ничего не ответил. С минуту стояла напряженная тишина.

Ее нарушил Слава.

– Я должен был принять какое-то другое решение? Оставить его своей сумасшедшей мамаше? Или, еще лучше, государству? Чтобы через десять лет он даже на порог моего дома не ступил, потому что я пидор?

– Дверь открыта.

– Мне насрать.

Они снова замолчали. Я в соседней комнате сидел не шевелясь, почти не дыша.

– У него огромный потенциал, – наконец сказал Слава. – Я никому не позволю сделать из него быдло с «Жигулевским» в руках.

Лев, кажется, усмехнулся.

– Именно такая судьба его ждала бы, если бы я принял любое другое решение. – Этой фразой Слава будто поставил точку в разговоре.

После разговоров о переезде я больше не слышал. Не знаю, как им удалось найти компромисс, но первое сентября для меня наступило в России.

День знаний

Первого сентября я с тоской смотрел на себя в зеркало: причесанный, в аккуратном костюме и вычищенных ботинках, я напоминал английского мальчика начала двадцатого века. Поняв, что так мне придется выглядеть каждый день, я решил, что не хочу ходить в школу.

Мне было слишком тревожно. Я чувствовал себя секретным агентом перед опасной миссией.

Слава повернул меня к себе и присел передо мной на корточки. Сказал:

– Давай повторим еще раз?

Я устало согласился.

– С кем ты живешь? – спрашивал он.

– С папой.

– Где твоя мама?

– Она умерла.

– Как зовут твоего папу?

– Лев.

– Мики, нет. – Слава выглядел уставшим и раздосадованным. – Соберись. Ты должен отвечать «Слава». Мое имя. Только мое. Потому что именно у меня родительские права, помнишь?

– Помню… – отвечал я, потирая глаза.

– Как зовут твоего папу?

– Слава.

– Вы живете вдвоем?

– Нет.

– Да! Мы живем вдвоем! Да что с тобой?!

– Я устал! – крикнул я в ответ. – Мы все утро учим эти правила!

Слава вздохнул. Он взял мои руки в свои и сказал:

– Я знаю, что тебе надоело, но это правда очень важно.

Я выдернул свои руки.

– Не хочу врать.

– Мики…

– Это плохие правила.

– Но ты должен их соблюдать.

– Это дурацкие, глупые правила.

– Других у нас нет, – негромко произнес Слава.

– Я же сказал: не хочу врать.

– Да, но до этого ты согласился.

– Вы – вруны.

Слава тяжело вздохнул и поднялся. Он зашел в зал, а я так и остался стоять в коридоре. Услышал, как он негромким, но раздраженным шепотом сказал Льву:

– Иди и сам с ним договаривайся. Мне надоело одному за это отвечать.

– Просто оставь его в покое. Ничего он никому не скажет.

Пока мы шли до школы, Слава действительно больше не заставлял меня повторять ответы на вопросы. Но он не говорил и ничего другого, и я чувствовал, что он злится на меня. Я тоже на него злился, особенно за то, что он сильнее и я даже не могу побить его, когда он меня бесит.

Нас обгоняли целые семьи. Все они выглядели примерно одинаково: в центре шел первоклассник, разодетый так же глупо, как я сам, с цветами в руках, а вокруг него – еще человек шесть: мама, папа, старшие братья и сестры, бабуля с фотоаппаратом. Иногда они отставали от нас, потому что останавливались сфотографироваться возле какого-нибудь дерева.

А мы шли вдвоем, и у нас не было цветов, и фотоаппарат Слава брать не стал. Про цветы он сказал, что это глупо, а про фотоаппарат – что у него нет настроения. Он любил делать только особенные снимки, а фотографироваться абы где не любил. К тому же сюжет «Первый раз в первый класс» казался ему ужасно скучным.

Когда я подошел к школе и увидел галдящую толпу одинаковых черно-белых детей, первое, что мне захотелось сделать, – спрятаться за ногу Славы. Правда, за два года я покрупнел, и его ноги перестали быть надежным укрытием.

Слава, будто почувствовав мой порыв, подтолкнул меня вперед – к детям. Молодая учительница, возвышавшаяся над нами, велела всем разбиться на пары и встать в строй.

Дети тут же принялись хватать друг друга за руки и выстраиваться паровозиком, будто репетировали заранее. Только я, ничего не понимая, стоял один, в стороне, и ни к кому не пытался подойти.

Сзади меня кто-то одернул. Я повернулся: незнакомая пожилая женщина поставила рядом со мной какую-то девочку.

– Мальчик, ты один стоишь? Вот и хорошо, вставай с Леночкой, а то мы опоздали.

Леночка, в отличие от меня, ничуть не смущалась и вцепилась в мою руку мертвой хваткой. Я сделал слабые попытки освободиться, но Леночкина ладонь была непобедима. С нескрываемой паникой я обернулся к Славе.

Он, кажется, еле сдерживал смех, и в его взгляде читалось что-то вроде: «Земля тебе пухом, парень».

Обреченно вздохнув, я смирился со своей участью и повернулся к Леночке. Она была похожа на любую другую девочку в тот день: с двумя белыми бантами на высоких, торчащих в разные стороны хвостиках, в белой блузке, белых колготках, белых сандалиях и черной юбке. А я был похож на любого другого мальчика. Мы вдруг все стали одинаковыми, и меня это напугало.

Но Леночка выглядела счастливой. Она улыбалась широко-широко и смотрела по сторонам.

Когда учительница повела нас внутрь школы, Леночка сказала мне с восторгом:

– Вот уже и первый класс, да?

Я не понял: вопрос это или что?

Сказав это, она продолжила смотреть на меня, и я запаниковал: может, я должен что-то ответить? Если да, то что? Что принято говорить в таких случаях? Она все еще смотрит на меня. Что делать? Я веду себя странно. Сейчас она поймет, что я странный, что у меня два папы, она всем расскажет. Надо сказать что-нибудь!

– Да, – ответил я.

Леночка покивала.

Кажется, все в порядке.

– Моя мама не смогла прийти, – снова заговорила она. – Потому что сегодня работает.

Может быть, мне просто кивнуть?

Я кивнул.

– Поэтому я пришла с бабушкой.

Нужно сказать, что у меня тоже есть бабушка. Тогда она подумает, что я такой же, как она.

Но Леночка спросила:

– А ты с кем пришел?

О боже. Вот оно. Правила.

– С папой, – ответил я.

– М-м-м.

И все? М-м-м? Она больше ничего не спрашивает…

Но в правилах было много вопросов.

– Его зовут Слава, – сказал я сам.

Леночка посмотрела на меня со странной улыбкой.

– Мы живем вдвоем.

Опять странная улыбка. Но я же сказал всё как нужно?

Она отвернулась. Я обрадовался: возможно, она больше не захочет со мной разговаривать.

В классе мы сели за вторую парту третьего ряда – вдвоем. Я размышлял, можно ли как-то отделаться от Леночки или наш союз уже навсегда?..

Учительница начала поздравлять нас с новым этапом в жизни и рассказывать, что мы уже совсем не те, что были раньше. Стал ли я «не тем»? Возможно, я ведь немного вырос. Когда она сказала, что хочет всем задать очень важный вопрос, я мысленно взмолился: только бы не спросила про родителей.

Но она спросила:

– Есть среди вас кто-нибудь, кто не умеет читать?

Читать не умели три человека. Среди них был Илюша – тот, который с собачьим бешенством. Мне совсем не понравилось, что мы попали в один класс: вдруг он всем расскажет, что я трус? То есть на самом деле я не трус, но он наверняка всем именно так и скажет.

– Как тебя зовут? – шепотом спросила Леночка.

– Мики, – так же шепотом ответил я.

– Что за странное имя? – Она так хихикнула, что у нее забавно сморщился нос.

– Нормальное имя, – буркнул я.

– Нет, странное.

– Тебя вообще зовут Леночка.

– Не Леночка, а Лена, – обиделась она. – Леночкой бабушка называет, а ты не называй, понял?

– Понял.

Учительница, которую, кстати, звали Инна Константиновна, шикнула на нас, и мы замолчали. Но Лены хватило ненадолго. Уже через полминуты она снова со мной заговорила:

– А давай всегда сидеть вместе и дружить всю жизнь?

О нет. Ни за что.

– Давай, – ответил я, потому что родители сказали, чтобы я вел себя дружелюбно.

Уроков первого сентября не было, поэтому, осыпав наставлениями, нас скоро отпустили. Я подумал, что если рвану с места достаточно быстро, то смогу скрыться от Лены. Перехвачу Славу где-нибудь в школьном дворе и попрошу его меня прикрыть.

Это не потому, что Лена была какой-то плохой. Я ничего плохого о ней не подумал. Но она все время пыталась со мной заговорить, а такого интроверта, как я, это очень напрягало.

План не сработал. Едва я попытался встать со своего места, как Лена схватила меня за руку и попросила, чтобы я ее подождал. Пришлось ждать. Сбегать после того, как она меня остановила, было бы невежливо.

Мы так и пошли по коридору, держась за руки. Лена о чем-то болтала, а я чувствовал себя очень неуютно.

– Тили-тили тесто, жених и невеста! – Это Илья пропел противным голосом, пробегая мимо.

– Дурак, что ли? – закричала Лена и ударила его пеналом по голове.

Я был в шоке: никогда прежде я не видел, чтобы дети так себя вели. Сейчас я понимаю, что почти все они прошли через детские сады или дополнительные секции, где и научились так странно общаться: обзывать друг друга и лупить. Я же попал в новую для себя, незнакомую и агрессивную среду.

В школьном дворе Лена усиленно пыталась познакомить меня со своей бабушкой.

– Пошли-и-и, ты ей понравишься! – тянула она меня за руку.

Я упирался и в ужасе пытался найти глазами Славу – свое спасение от навязчивой социализации.

Он возник откуда-то сзади.

– Все нормально? – спросил он.

– Нет, – сказал я.

– Да! – сказала Лена.

Я был готов вот-вот зареветь. С силой выдернув свою руку у Лены, я сделал то, что мечтал сделать с первой минуты, как оказался возле школы: спрятался за Славу.

– Да что с тобой? – растерялась Лена.

– Он не привык так много общаться, – мягко объяснил ей Слава. – Ты не переживай, завтра пообщаетесь. А то нам уже пора домой.

«Нам пора домой» – это кодовая фраза. С ее помощью родители не раз спасали меня в детстве, когда другие дети настаивали, чтобы я с ними играл.

По дороге домой Слава расспрашивал меня о школе:

– Тебе там понравилось?

– Нет.

– А учительница хорошая?

– Не знаю.

– А что за девочка?

– Не знаю.

– А кто-то из ребят тебе понравился?

– Нет.

В общем, со школой у меня не задалось с первого дня.

Сочинение на тему «Моя семья»

На третий день Лена перестала меня пугать. Она оказалась вполне ничего.

Во-первых, она много говорила, и ей было совсем не нужно, чтобы я отвечал.

Во-вторых, во вселенной Гарри Поттера она бы выбрала Слизерин, как и я.

В-третьих, она угощала меня конфетами в таком количестве, в каком дома мне бы никогда не разрешили их есть. Это, в общем-то, была главная причина, почему я решил с ней общаться.

Хотя у нашей дружбы была и обратная сторона: сначала Илья и его друзья, такие же глупые, как и он сам, дразнили нас женихом и невестой. Лена бесилась, а я нет. Ведь жених и невеста – это обычные слова, а не оскорбления.

Потом Илье наскучили эти дразнилки, и он заявил уже только мне:

– Ты общаешься с девчонкой, потому что сам похож на девчонку.

Я подумал, что он говорит так из-за моих волос (в детстве я не любил стричься и обрастал до такой степени, что волосы спадали на глаза). Но потом я понял, что говорит он о моем характере – ведь я не стал тогда дразнить собаку вместе с ним.

На выпады Ильи я никак не реагировал, потому что до меня долго не доходило, что они обидные. Но однажды Лена спросила:

– Тебе все равно, что он называет тебя девчонкой?

– Да, пускай.

– Обидно же…

– Это же не обзывательство.

– Обзывательство!

– Ну ты же девчонка. Разве тебе обидно?

– Я-то настоящая! А ты – нет, тебе должно быть обидно.

Но, как бы то ни было, мне не было обидно, что я – ненастоящая девчонка.

Наивность и искреннее непонимание того, что меня обижают, стали моей главной защитой. Илья не получал никакого ответа и очень быстро выдыхался. Последним прозвищем от него стало слово «аутист».

Случилось это на уроке музыки, когда учительница поставила меня под летящие пули. А как это еще можно назвать? Все расшумелись, а она принялась приводить меня в пример как «хорошего спокойного мальчика, который всегда молчит». Думаю, всем понятно: хочешь подставить кого-то в детском коллективе – публично похвали его, унизив этим всех остальных.

– Просто он аутист! – выкрикнул Илья с последней парты.

Учительнице понравилось это слово. Она восхитилась тем, какие современные дети «вумные» (у нее были проблемы с дикцией, которые при пении только усиливались).

Вернувшись домой, я спросил у Льва:

– Что такое аутист?

В этот момент он читал книгу, на обложке которой было написано «Внезапная сердечная смерть». Подняв глаза, он несколько секунд молча смотрел на меня.

– Тебя так в школе назвали? – наконец спросил он.

– Да.

– Кто?

– Илья. Которого укусила собака.

– И который ударил сам себя качелями?

– И который кинул шифер в костер.

– Скажи ему, чтобы перестал вымещать свои комплексы, связанные с навязчивой мужской гендерной социализацией, на таком хорошем человеке, как ты.

Я поморгал.

– Что?

– Просто скажи, что он тупой! – крикнул Слава из соседней комнаты.

– Нет, не надо, – возразил Лев.

Но Слава продолжил фонтанировать идеями.

– Или расскажи всему классу, что мама с папой называют его Илю-ю-ю-юшей, – он издевательски протянул имя.

– Не нужно обзывать его в ответ, – продолжал Лев. – Агрессия порождает агрессию.

Не знаю, какое решение я принял бы после этой путаницы в идеологических разногласиях своих отцов, если бы Илья не переключился на Антона. Антон был странный. Я его тоже не понимал, но обижать все-таки не хотел.

Он обладал удивительной природной способностью раздражать и не нравиться. Манера речи у него была такая, словно он родился не в то время и не в том месте. Например, девочек он называл «кумушками». Мог подойти к группе девчонок и сказать:

– Ну, как вы тут, мои кумушки?

Вот это вот «кумушки» больше всего раздражало Илью и его прихвостней. А может, дело было не в слове. Может, дело было в том, что сами они умели общаться с девочками только на уровне кривляний и задираний, а все мальчики, которые обходились с девчонками как с нормальными людьми, автоматически считались неугодными Илье и его компании. Было видно, что Илья очень хочет нравиться девочкам. Уже в первом классе у него была куча выдуманных на ходу любовных историй, в которых «все случилось». На самом же деле своим поведением он всех только раздражал.

Но это были еще цветочки. Настоящий кошмар начнется для Антона ближе к зиме, когда все увидят колготки у него под штанами. А пока был сентябрь. И его дразнили только за «кумушек».

Я был этому рад. В нашем классе из двадцати шести человек, если выстроить всех от самого почитаемого члена коллектива до самого ненавистного, на двадцать шестом месте был бы Антон. Угадайте, кто был бы двадцать пятым?

В общем, он был моей подушкой безопасности, гарантом, что, пока задирают его, меня не тронут. И я не хотел ему помогать.

Дома я не рассказывал, что обстановка в классе оставляет желать лучшего. Говорил, что никто никого не обижает, а учительница мной довольна. Про учительницу – правда. Ей понравилось мое сочинение «Как я провел лето». В нем я написал, что отдыхал с бабушкой на даче, ел немытые огурцы и брызгался из шланга. Все это, конечно, я выдумал.

Будь сочинение правдивым, я бы написал, что днем ходил на пляж со Славой. Но плавать я не любил, поэтому мы не купались, а строили дворцы из песка. Однажды мы построили настоящий замок с комнатами и балконом. Слава – очень талантливый, и шедевры у него получаются не только на бумаге, но и когда он творит руками.

Если у него было много работы, то днем мы обычно никуда не ходили; тогда я либо смотрел, как он рисует, либо выходил во двор один – иногда даже играл с другими детьми в прятки или казаки-разбойники, но не часто.

Вечером Лев возвращался с работы, и мы шли гулять втроем на набережную – мое любимое место в городе.

Но рассказывать об этом было нельзя. Поэтому я выдумал дачу, которой у бабушки даже нет. В одном советском фильме я видел, как дети проводят лето на даче, и мне понравилось. Поэтому я решил об этом написать. Инна Константиновна сказала, что сочинение очень хорошее. Хотя, по-моему, если бы я написал правду, вышло бы еще лучше. Я бы тогда смог рассказать ей, как мы однажды кинули «Ментос» в колу, может, она бы тоже попробовала.

Однако это было не самое тяжелое испытание для моего воображения. Через неделю нам задали сочинение о семье. Хорошо, что дали его на дом, потому что, если бы пришлось писать все на уроке, я бы запаниковал и ничего не успел придумать.

Дома я сидел над ним до позднего вечера. Было уже десять часов, а передо мной лежал лист всего с двумя предложениями: «В моей семье только я и папа. Моего папу зовут Слава».

Тогда я не в полной мере понимал всю серьезность происходящего. Мне было не ясно до конца, почему же все-таки важно не раскрываться. Я постоянно заключал сделки с совестью: мол, если расскажу, какие они классные, – все будет нормально.

Измотанный, сонный, уставший, не способный выдавить из себя ничего, я решил пойти по пути наименьшего сопротивления. Изложить все так, как есть.

Я не стал писать на черновик, потому что на переписывание не было сил. Я сразу открыл тетрадь:

«У меня два отца. Они говорят, что другие люди думают, что это плохо, но мне так не кажется. На самом деле один из них мой дядя, а другой – человек, которого он любит, но я стал называть их папами, потому что им это нравится и потому что мы живем вместе уже сто лет, как одна семья. Моя мама умерла, и я ее почти не помню. Она умерла от рака, но это не животное, а болезнь. Иногда я хожу на место, где она теперь лежит, и оставляю там рисунки. А еще мы с папой Славой иногда отправляем деньги на лечение людям, которые тоже болеют. Я думаю, что моя мама – тоже моя семья, хоть я и все про нее забыл. Просто она не может быть со мной рядом и воспитывает меня с небес, а на планете меня воспитывают Слава и Лев – так зовут моих пап. Кстати, они работают художником и врачом. Еще у меня есть бабушка, но на самом деле у нее нет дачи, я вас обманул. Я люблю бабушку, но иногда она ругается. И я люблю свою семью».

Поставив точку, я отложил ручку и почти на автомате поплелся к кровати. Когда я переоделся в пижаму и пошел чистить зубы, в коридоре меня остановил Лев.

Он спросил:

– Ты написал сочинение?

– Да.

– Покажи.

Он говорил почти приказным тоном. У него всегда был такой тон, когда речь шла об уроках. Будто считает мня обманщиком, который ничего не делает и которого нужно постоянно контролировать.

Мы вернулись в комнату, и я отдал ему свою тетрадь.

Думаю, он не дочитал до конца. Он смотрел в нее буквально секунд двадцать. Потом резко закрыл и кинул на стол.

– Ты что, придурок? – Этот тон не был похож ни на какой другой, который я слышал от него раньше.

Он не кричал. И не было похоже, что ругался. Но говорил так, словно… ненавидит меня.

Никогда раньше они меня не обзывали. У меня противно ослабели руки и ноги, как бывает от понимания, что сейчас случится что-то очень плохое.

– Какого хрена ты об этом написал? – Он снова поднял мою тетрадь и посмотрел на аккуратно подписанную обложку. – Даже не в черновик!

– Я не знал, что писать, – пробормотал я. И чувствовал, как у меня дрожат губы.

– В смысле – ты не знал, что писать… Тебе сто раз объясняли, что писать!

Я стоял, прижавшись спиной к дверце шкафа, и смотрел на него мокрыми глазами. Мне казалось, что я смотрю на чужого человека.

– И если бы я не перепроверил, ты бы просто сдал это завтра?

Я молчал. Сердце бешено колотилось от страха.

Он снова бросил мою тетрадь на стол.

– Вырывай лист и переписывай, – вдруг очень спокойно сказал он. Но это было какое-то пугающее спокойствие.

Я медленно подошел к столу, открыл тетрадь.

– Тут с обратной стороны классная работа…

– Значит, ее тоже переписывай.

Сочинение не вместилось на одну страницу и заходило на второй лист.

– Мне тогда придется вырвать два листа, – сказал я.

– Да. И два с конца, потому что они все равно не будут держаться.

– Тогда тетрадь станет совсем тонкой! – возмутился я.

Лев приблизился ко мне. Светила только настольная лампа, и его тень нависала надо мной так, будто вот-вот поглотит. А еще я подумал, что он ударит меня.

– Тогда будешь переписывать всю тетрадь, – сказал он.

Когда он вышел, я наконец-то смог расплакаться. Рыдая, я яростно вырывал листы ненавистного сочинения, комкал их и бросал под стол. Я понял, что мне действительно придется переписывать всю тетрадь – хотя бы потому, что от моих резких движений скрепляющие ее скобы совсем расшатались.

Когда я, заплаканный, сел переписывать все с самого начала, в комнату зашел Слава. Я сидел спиной к двери, поэтому, когда она со скрипом открылась, сначала вздрогнул от страха – подумал, что это Лев вернулся. Но я различаю их по шагам.

– Уходи! – буркнул я ему через плечо, не оборачиваясь.

Славу я не боялся.

– Я хочу прочитать твое сочинение, – сказал он.

– Я его выкинул!

– Куда?

– Никуда!

Он прошел к столу и присел возле моего стула – начал доставать скомканные листы. Затем принялся разворачивать их в поисках сочинения. В какой-то миг он затих и перестал шуршать – видимо, нашел.

Мне было все равно, что он скажет. Даже если тоже начнет ругаться – плевать.

– Это очень хорошо, – наконец сказал он.

– Нет. Это плохо!

– Это нельзя никому показывать, но это хорошо.

– Выкинь его!

– Не буду. Я его сохраню.

– Зачем?

– Буду перечитывать, когда стану старым. Сидя в кресле-качалке у камина.

– Надеюсь, что без него, – съязвил я.

Слава ничего не ответил. Он поцеловал меня в макушку и вышел из комнаты вместе с моим сочинением.

А меня охватило злое, яростное вдохновение. Я был счастлив написать новое сочинение. Злорадно я рассказывал, что у меня только один папа, что его зовут Слава и что люблю я только его.

Перед тем как лечь спать, я специально оставил тетрадь открытой. Пускай зайдет утром и прочитает.

Дракулито-вампиреныш

После того случая с сочинением я решил, что больше никогда не буду первым разговаривать со Львом. Если сам что-нибудь спросит – я отвечу, но первым ни за что не заговорю. Вообще. До самой смерти. Я твердо решил. И никогда больше не буду называть его папой.

Сейчас это кажется забавным детским возмездием, но хватило меня надолго. Я в самом деле перестал к нему обращаться, а в диалоге со Славой, если речь заходила о Льве, вместо «папа» говорил «он». Даже если из контекста было не ясно, кого я имею в виду, я бы скорее умер, чем пояснил, что говорю про папу.

Конечно, дело было не только в сочинении, но еще и в математике, которая была для меня непостижимой страной со своим языком и законами. Я чувствовал себя в ней варваром. Слава быстро умыл руки, сказав, что при виде цифр у него отключается мозг, поэтому мучиться со мной математикой пришлось Льву.

Точнее, не так: мне пришлось мучиться с математикой и Львом. А может быть, нам обоим. С математикой и друг с другом.

Это была такая игра: кто кого первым доконает. Если я его, то он психовал и намекал, что я тупой. Если он меня, то я плакал (а он намекал, что я тупой). В итоге спать все ложились очень поздно, а утром я вставал совершенно разбитым и шел в школу, которую уже к третьей неделе начал называть «долбаной школой».

Тем не менее учился я хорошо. За домашнюю работу у меня всегда были одни пятерки. Это потому что за мои школьные дела отвечал Лев. Тогда я и узнал, что он перфекционист, ну просто больной на этой теме. После случая с сочинением у него появилась какая-то мания вырывать листочки. Если я допускал больше двух ошибок на страницу, он заставлял меня все переписывать.

Приходя с работы, он устраивал рейд по моим школьным принадлежностям. Открывал рюкзак и проверял, в каком состоянии тетради и учебники. А они никогда не были в хорошем состоянии. После уроков я скидывал вещи в рюкзак, будто в урну, отчего по возвращении домой все оказывалось смятым. За это Лев высказывал мне все, что он обо мне думает, о моих мозгах и моей природной безалаберности. Затем он проверял дневник. Обычно там все было в порядке, но мне каждый раз было страшно, будто, едва Лев в него заглянет, там неведомо откуда вырастут двойки.

В общем, с наступлением школьной поры жизнь стала сложной. Теперь от меня все время что-то хотели. Пока я не пошел в школу, никто из родителей со мной так сильно не ругался. А теперь никакого спокойствия и никакого свободного времени. Даже некогда пожить для себя!

Мысль о том, что впереди еще одиннадцать таких лет, казалась мне невыносимой.

Некоторой отдушиной для меня было общение с Леной. После уроков мы иногда ходили к ней домой: ее родители работали до вечера, так что весь день квартира была в нашем распоряжении, и мы делали что хотели. Однажды родители поручили ей помыть пол, пока они на работе, а она в тот день позвала меня, вылила на пол в коридоре ведро воды и научила меня кататься по мокрому полу, как на коньках. Мы этим часа два занимались – так пол и вымыли.

Правда, иногда она заводила разговоры на нелепые темы и рассказывала мне всякие враки. Например, про то, что девочки раз в месяц писают кровью. Я ей не поверил. Это странно.

Ленина семья была первой семьей, на которую я мог посмотреть со стороны. И она была как большинство семей: мама, папа и ребенок. Некоторые их порядки не совпадали с нашими. Например, однажды Ленин папа приготовил нам яичницу с жидким желтком, а у нас дома такую есть нельзя. Как-то раз я попросил сделать яичницу жидкой, а Лев ответил, что еду надо есть в готовом виде, а не в полусыром, если не хочешь заболеть сальмонеллезом. Что это, я не знал, но заболеть не хотел.

Когда я увидел эту яичницу у Лены, я поднял на ее папу свои честные глаза и спросил:

– Вы что, хотите заболеть сав… савмн… салм…

– Ешь давай, – шикнула на меня Лена.

Ну, я и съел. Вроде бы не заболел.

А слово «сальмонеллез» потом выучил, как и другие названия болезней. Я потом во всех словесных играх их загадывал. Все задумывали «стул», «кровать» и «школу», а я – «сальмонеллез» и «фенилкетонурию». И мои слова никто отгадать не мог, даже учителя.

Под Новый год у Лены дома оказалась настоящая сосна. Сами мы обычно ставили искусственную елку, и она ничем не пахла, а Ленина – пахла и кололась, и на ней росли шишки. Поэтому, вернувшись домой, я сказал, что тоже хочу настоящую елку. На тот момент искусственная уже была наряжена, и Лев сказал, что никто не будет ее разряжать, так что живая останется на следующий год.

Целый год – это же сто тыщ миллионов лет, особенно если тебе семь! Короче, я заревел. Пошел реветь в свою комнату и ныть оттуда, что никто в этом доме меня не ценит: один раз попросил хоть что-то сделать – и то не могут!

Тогда родители сжалились и купили мне настоящую елку.

Едва мы поставили ее в зале, Лев спросил у Славы:

– Тебе не кажется странным, что мы притащили домой дерево?

– Думаю, это не самое странное, что нам предстоит пережить в ближайшие десять лет, – ответил Слава.

А я скакал вокруг, радуясь, что теперь моя елка тоже пахнет.

Впереди были Новый год и мой первый детский «корпоратив» – городская елка во Дворце культуры.

Инна Константиновна сказала, что мы должны будем прийти в костюмах и подготовить стишок для Деда Мороза, чтобы получить подарок.

Моим вдохновением для костюма стал мультик «Дракулито-вампиреныш». Я случайно увидел его по телевизору и твердо решил: хочу костюм вампира.

Льву эта идея не понравилась. Он сказал, что это «не по-новогоднему». Что на Новый год принято наряжаться в снежинку, зайчика или белочку, а в вампира – на Хэллоуин, но у нас нет такого праздника, поэтому побывать вампиром мне вообще не судьба.

Хорошо, что эта идея понравилась Славе. Он и его творческое воображение по полной оторвались на мне и моем костюме.

Мы купили детский аквагрим, а в магазине «Все для праздника» нашли настоящий вампирский плащ и клыки. Бабушка перешила мне старую жилетку, чтобы она больше напоминала вампирскую, а из куска ткани вырезала фигурку в виде летучей мыши. Белая рубашка и брюки у меня были свои.

Увидев мой прикид, Лев сказал:

– Представляю, как он в таком виде будет рассказывать миленький стишок Деду Морозу…

– Не надо миленький, – возразил Слава. – Напишем свой. Согласно образу. Да, Мики?

Я неуверенно на него посмотрел.

– Давай, ты же писатель, – подбодрил он меня.

И я согласился. Стишок мы написали вместе, но договорились не показывать его Льву.

В день елки была метель, поэтому Слава сказал, что загримирует меня уже на месте, чтобы ничего не размазалось. Наводить марафет мы принялись прямо в холле, чем привлекли к себе немало внимания. И дети, и взрослые постоянно на нас оборачивались, показывали пальцем. Лев был прав: на празднике оказалось очень много снежинок и зайчиков. Но еще больше – человеков-пауков и других супергероев.

– Пап, ни одного вампира больше нет, – сказал я, довольный своим выбором.

Но Слава велел мне не болтать, иначе он «накосячит с кровью».

Сама елка мне не очень понравилась, потому что Дед Мороз там был ненастоящий. Будь он настоящим – ходил бы в валенках, а не в «Найках». А еще он все время просил делать какие-то глупости: то ходить кругами, то хлопать, то топать – и я, конечно, слушался, ведь иначе мог лишиться конфет.

Стихи все рассказывали очень долго, хотя у большинства они были коротенькие и у кого-то даже повторялись.

– Почему у них одинаковые стихи? – спрашивал я у Славы.

– Потому что они взяли их из интернета, – объяснял он.

Прошла целая вечность, прежде чем очередь дошла до меня. А когда я вышел на середину круга и шагнул к фальшивому Деду Морозу у елки, то почувствовал, что нервничаю.

– Какой необычный костюм! – с наигранной веселостью сказал Дед Мороз.

Обведя взглядом окружающих, я совсем растерялся и забыл начало стихотворения.

– Давай, не стесняйся! – подбодрил меня Дед Мороз.

Я посмотрел ему в лицо, увидел, что борода у него накладная и он совсем не старый, и вдруг все вспомнил.

– Здравствуй, Дедушка Мороз! – сказал я тоненьким голосом. От волнения он звучал еще тоньше, чем обычно.

Актер одобрительно покивал.

– Я в жизни не ел сладостей, – продолжил я.

Взгляд у Деда Мороза стал заинтересованнее.

– Потому что пью кровь и живу на кладбище.

Я снова посмотрел на зрителей. Слушать меня начали даже те, кто давно получил подарок и которых, казалось, больше ничего не волновало.

– Вижу, у тебя мешок, – продолжил я увереннее и даже с выражением, – с разными конфетами. Приходи к моему гробу – вместе их отведаем!

Со всех сторон послышались смешки. Смеялись в основном взрослые, а дети были не уверены, стоит ли хихикать.

Некоторое время Дед Мороз пребывал в растерянности. Потом, будто опомнившись, вернулся к своей роли:

– Какой интересный стишок! Ты заслужил подарок!

Когда я, счастливый и довольный, пробирался вместе с полученными конфетами к Славе, некоторые родители трепали меня по волосам или одобрительно хлопали по плечу. Даже после праздника к нам подходили и говорили, что стих и костюм были очень хороши. На том празднике я чувствовал себя суперзвездой!

Вечером мы, конечно, рассказали обо всем Льву.

– Неужели никто не возмутился? – спросил он.

– Говорят, директрисе не понравилось, – ответил Слава. – Сказала: «И куда только родители смотрят».

– На твоем месте я бы смотрел в другую сторону, – усмехнулся Лев. – Чтобы никто не подумал, что это твой сын.

Как Антон упал на лед

В феврале Лене исполнилось восемь лет, и я впервые попал на детский день рождения. Там было десять человек – девять девочек и я. Я пожалел о том, что пришел, уже через пятнадцать минут, потому что со стороны остальных гостей мне уделялось агрессивно повышенное внимание. Меня все время намеревались то ударить, то лишить стакана сока, то напугать взорванным над головой шариком.

А еще Лене не понравился мой подарок. Я два часа выбирал для нее книгу и остановился на «Королевстве кривых зеркал», но, увидев ее, она заявила:

– Ненавижу читать.

Странно: Лев сразу сказал мне, чтобы я не дарил книгу, потому что книги ей не нужны. Как так получилось, что он понял Лену лучше, чем я?

Мы с ней даже заспорили на эту тему. Она сказала:

– Зачем книги, если есть телик?

– Но это тоже телик, – ответил я. – Только в голове.

Лена надо мной засмеялась:

– Если у тебя телик в голове, то это глюки!

Что такое глюки? Почему другие дети всегда знают больше слов, чем я?

Я это понял, еще когда Антона начали дразнить за колготки. Илья называл его «гомиком» и «голубым». Но к зиме мне стало ясно, что не про все, о чем узнаешь в школе, надо спрашивать у родителей. Например, что такое «мудак» и «гондон» (рифма к имени Антон) – лучше не надо, потому что они опять спросят: «Это ты в школе услышал?» – и странно переглянутся. Короче, в школе иногда говорят плохие слова, которые взрослых очень расстраивают.

Я почувствовал, что «гомик» и «голубой» тоже плохие слова, поэтому обратился к главному специалисту по мату – Лене. Она стала специалистом, потому что у нее был старший брат. Двоюродный. Он учился в шестом классе и знал много заковыристых словечек, о которых то и дело ей рассказывал.

В общем, я спросил об этом Лену на дне рождения, когда она раскладывала трубочки по стаканам.

– Что значит «гомик»? – поинтересовался я.

– Это значит «пидор», – ответила Лена.

Легче не стало.

– А это что значит?

– Ну, типа представь: тебе нравятся другие мальчики…

– И что?

– И все, – как-то обреченно сказала она. – Значит, ты гомик.

Видимо, это тоже часть злой реальности.

– А при чем тут Антон? – не понял я.

– Он же колготки носит!

– И что?

– Так гомики делают. Они вообще как девочки. Понятно?

Меня это разозлило. Я хотел ответить ей, что знаю об этом побольше ее, потому что мои папы любят друг друга, но они не носят колготок, и у нее глупые, неправильные представления о таких, как они. Однако стало бы только хуже, поэтому я промолчал.

Позже, за столом, когда мы ели торт, речь снова зашла об Антоне. Лена рассказала маме, что на днях его окунули головой в унитаз.

– Он вышел с мокрыми волосами, красным лицом и все равно продолжал улыбаться!

– Бедный мальчик, – похихикала Ленина мама. – Такими темпами он каким-нибудь маньяком вырастет.

И еще раз похихикала. Другие дети подхватили этот смех. Я не понял: что тут смешного?

Тогда я впервые смутно почувствовал, что на самом деле взрослые – не гарант защиты. Что они не всесильные, не мудрые, не всемогущие. И если они не посчитают нужным, они не защитят тебя, маленького, ни от чего.

Хуже было только понимание того, что иногда взрослые и есть источник угрозы.

На следующий день после Лениного дня рождения я пришел в школу и увидел, что у Антона вместо лица какой-то раздутый переспелый помидор с синяками и кровоподтеками. Вживую я такого раньше никогда не видел, только в кино у актеров, но родители говорили, что это просто грим и все не по-настоящему. Но теперь-то по-настоящему?

Все косились на Антона с какой-то опаской. Пошутить над ним больше никто не решался, даже Илья молчал.

Инна Константиновна, зайдя в класс, сразу увидела лицо Антона.

– Что случилось? – спросила она.

Антон улыбнулся своей привычной наивной улыбкой, в ту минуту особенно жутковатой, и сказал:

– Представляете, Инна Константиновна, я вчера шел, поскользнулся и упал лицом на лед. Я такой неуклюжий…

Да, он всегда так говорил. Такими длинными, полными предложениями, которые неестественно звучали бы даже из уст взрослого. Иногда он использовал в речи причастные обороты и очень редкие выражения. А бывало, его сочинения хвалили наравне с моими, и я ощущал между нами негласную конкуренцию.

Услышав его слова, Илья гоготнул с последней парты:

– Ха-ха, дебил кривоногий!

Казалось, какой-то барьер, запрещавший смеяться над Антоном, рухнул. Все мы чувствовали, что случилось что-то ненормальное, нехорошее, противоестественное, но когда мы услышали официальную причину, это ощущение прошло. Насмешки и обзывательства снова обрели законность.

После уроков меня обычно забирал Слава, если только мы с Леной не шли к ней домой (она жила прямо напротив школы). В тот день он ждал меня на выходе из класса.

– Что с лицом у Антона? – сразу спросил он.

– Упал на лед.

Тревога за Антона уже покинула меня. У него в самом деле очень большие зимние ботинки – непонятно, как он в собственных ногах не путается. Удивительно, что он первый раз так упал!

Но дома, складывая форму в шкаф, я услышал разговор родителей. Они говорили об Антоне.

– Невозможно так упасть на лед, – говорил Слава. – Ни на что невозможно так упасть. Это надо специально лежать и биться лицом, чтобы такое получилось.

– И какие у тебя варианты? – нехотя спрашивал Лев.

Видимо, ему не нравился этот разговор.

– На родительские собрания у него тоже ходит отец, – рассказывал Слава. – Мы с ним там вдвоем из отцов, поэтому он всегда подсаживается ко мне. Я тебе отвечаю: он психопат. Даже там он ведет себя как психопат.

– Ты это к тому, что он избивает Антона?

– Естественно.

– Ну и какие у тебя варианты? – снова спросил Лев.

Повисла тишина. Только тогда я поймал себя на том, что замер перед шкафом с одеждой в руках и так ее и не убрал.

– Не знаю, – наконец сказал Слава. – Но это же ненормально. Если мы знаем, что ребенка дома избивают, мы что – будем сидеть сложа руки?

– А это не мы должны делать, а его классная руководительница. Ты с ней говорил?

– Она поверила в историю про лед, – хмыкнул Слава. – Я был о ней лучшего мнения.

– Может, это не так уж и неправильно, – ответил Лев.

– В смысле?

– Ну а если она вмешается, скажет кому-нибудь и дело дойдет до органов опеки – что будет дальше? Мы же не знаем, есть ли у мальчика кто-то кроме отца, а она знает. Ну заберут его, отдадут в детдом. Думаешь, в детдоме не бьют?

После недолгого молчания Слава произнес фразу, которую я запомнил на всю жизнь:

– Я устал от этого проклятого русского выбора: между насилием и насилием. Здесь даже дети только и могут, что выбирать себе палачей.

Так этот разговор и закончился, и мои родители тоже ничего не сделали. Оказалось, в тревожной, обступавшей меня реальности есть вещи, с которыми никто не может справиться.

А я думал, что взрослые могут все.

Валентинки, танки и девочки

После Лениного дня рождения впереди было еще четыре праздника, которые предстояло пережить.

Первый – День святого Валентина. Раньше этого дня в моей жизни не было, он существовал только для родителей – они всегда проводили его вдвоем: с открытками в форме сердечек, цветами и поцелуями. Оказалось, в первом классе такой день тоже есть. Но без цветов и поцелуев.

Учительница за неделю до праздника поставила коробку в нашем классе: сказала, что туда можно бросать валентинки друг для друга, а четырнадцатого февраля она ее откроет и всем их раздаст. Это накалило обстановку: целую неделю все напряженными взглядами следили за коробкой как за главной угрозой для своей самооценки.

Я тоже переживал. А вдруг мне никто ничего не пришлет? Тогда я окажусь самым ненужным. Как я буду жить дальше, если буду знать, что никому не нужен?

Четырнадцатого февраля началось настоящее соревнование – все принялись считать валентинки и хвастаться степенью своей популярности. На мое счастье, в классе оказалось несколько добрых девочек, которые отправили валентинки вообще всем, даже Антону. Еще валентинки мне подарили Лена и почему-то рыжий Дима с первой парты. Я решил, что Димину валентинку мне надо скрыть от посторонних глаз, чтобы никто о нем ничего такого не подумал. А потом оказалось, что многие мальчики дарят валентинки мальчикам. Видимо, в первом классе за такое еще не бьют.

Я подарил валентинку только Лене. Сначала никому не хотел. Я ведь никого из одноклассников не люблю. Но Слава сказал, что дружба – тоже вид любви, поэтому надо подарить, это будет вежливо.

В общем, день любви я кое-как пережил. А потом настал день, о существовании которого я вообще не знал. 23 Февраля – День защитника Отечества. Звучало очень сложно, я даже не сразу понял, что это такое.

Оказалось, что в этот день поздравляют мальчиков. Накануне девочки подарили нам шоколадки и открытки с оружием, танками и солдатами. А на уроке труда нам сказали сделать подарок для папы.

– А у меня нет папы! – послышалось несколько голосов.

– Тогда для дедушки! – отвечала Юлия Юрьевна, которая вела уроки труда и рисования.

– А у меня нет дедушки! – сказали еще пара человек.

– Ну хоть какие-то мужчины у вас в семье есть?

– Нет. – Это пискнул Андрей, лопоухий и с большими глазами.

Он очень переживал, что у него нет папы. Когда Инна Константиновна говорила фразу «ваши родители», он всегда возмущенно перебивал ее: «Не родители, а мама!» Как будто существует только слово «мама», а все остальные названия родителей запрещены.

У меня же возникла обратная проблема: отцов у меня было в избытке.

Видимо, я должен что-то сделать для одного только Славы. Но что?

Я принялся оглядываться на других детей – все что-то увлеченно лепили из пластилина. За партой позади меня сидели близнецы – Кирилл и Игорь. Я обернулся и пригляделся к их подаркам.

– Это что, пиписька? – фыркнул Игорь, глядя на шедевр брата.

– Нет, это танк! – шикнул Кирилл.

– А у тебя что? – спросил я у Игоря.

– Автомат Калашникова. – Он взял пластилин в руки и сделал вид, что прицеливается и стреляет. – Бах-бах!

– А твой папа служил? – Это Кирилл спросил.

– В смысле? – Я почувствовал, как опять оказываюсь самым глупым.

– Ну, в армии.

Армия… Я знаю это слово. Красная армия участвовала в войне. Но это ведь было очень давно?

– Наш не служил, – сказал Игорь, не дожидаясь моего ответа. – Он ногу под поезд положил.

– Зачем? – не понял я.

– Чтобы отрезало. Тогда можно не служить.

Шокированный этой новостью, я снова повернулся за свою парту.

Служили ли мои родители? Ноги у них на месте. Если ты с ногами, можно ли не служить? Или это обязательно: служи или отруби ногу? А мне тоже придется отрубить? Проклятый русский выбор!

Ко мне подошла Юлия Юрьевна.

– Почему ты ничего не делаешь? – спросила она.

Я посмотрел на нее снизу вверх. Сказал:

– Мой папа не любит танки и автоматы.

– А что он любит?

Я задумался.

– Рисовать… Розы… Игрушки из «киндер-сюрпризов»… – Заметив на себе странный взгляд учительницы, я объяснил: – Ему нравилось собирать коллекцию бегемотиков. Шоколад он не очень любит, поэтому я его всегда сам съедаю, а игрушку отдаю.

– Нужно сделать что-нибудь военное, – мягко перебила меня Юлия Юрьевна.

– Почему?

– Потому что такой праздник.

– Но это же подарок. Он должен нравиться.

– О-о-о-о, просто слепи ему дурацкий танк! – Это взвыл Игорь позади меня.

– Правильно, – кивнула Юлия Юрьевна и пошла дальше по классу.

Я слепил ему дурацкий танк. Правда дурацкий. Я не знал наверняка, как он должен выглядеть, потому что меня это никогда не интересовало. Получился какой-то кусок смятого пластилина с торчащей трубкой. А когда я приделал к нему колеса, он вообще стал напоминать бесхвостого муравьеда.

– С Днем защитника отчества! – сказал я Славе, вручая ему этот шедевр после уроков.

Я так и сказал – «отчества». Думал, речь в названии праздника именно о нем, поэтому поздравляют пап – отчество же берется от них.

– Спасибо, – вежливо ответил Слава.

По дороге домой я спросил, почему мы раньше никогда не отмечали этот праздник.

– Потому что это праздник военных. Среди нас таких нет.

– Значит, ты не служил?

– Нет.

– И папа не служил?

– Нет.

– А как же ваши ноги? – не понял я.

– Что?

– Папа Игоря и Кирилла отрезал себе ногу поездом, чтобы не служить, – объяснил я будничным тоном. На самом деле мир уже казался мне таким странным, что я ничему не удивлялся.

А Слава, кажется, удивился.

– Есть более простые способы этого избежать, – сказал он. И, хитро улыбнувшись, заговорщицки проговорил: – Для этого надо просто тусоваться с врачами.

Я улыбнулся в ответ. Раз Лев – мой папа, значит, я тоже с ним тусуюсь и мне не придется отрезать себе ногу!

Третьим мучительным праздником стало 8 Марта. Про «женский день» я и раньше знал – в этот день мы поздравляли бабушку. Но в школе по этому случаю были свои правила.

Одно хорошо: на 8 Марта не принято отрезать себе конечности. На этом плюсы заканчиваются.

Сейчас, с высоты своего возраста, я понимаю, что Инна Константиновна совершила тогда чудовищную вещь. Но, будучи маленьким, я просто ничего не понимал и чувствовал себя гадко.

Вообще, фразой «я не понимаю, что происходит» можно емко описать весь мой первый год в школе.

За несколько дней до праздника учительница выстроила мальчиков у доски. Пока девочки сидели за партами, мы по очереди должны были назвать имя той, кому хотим сделать подарок и с кем будем учить парный танец на концерт для мам.

Девочек, конечно, никто не спрашивал. Каждая из них боялась, что ее выберет Антон.

Мальчики называли имена друг за другом, в той последовательности, в которой стояли в шеренге. Я был предпоследним. Честно говоря, мне тоже было страшно, что Лену выберет Антон. Не знаю, за кого я больше боялся: с одной стороны, Лена бы очень расстроилась, с другой – она бы его убила.

Но Антон выбрал Алю, тут же закрывшую лицо руками.

Когда дошла очередь до меня, оставались только Лена и кудрявая Таня с брекетами на зубах.

Я с надеждой посмотрел на учительницу и сказал:

– У меня нет мамы, можно я не буду участвовать?

– У тебя есть бабушка, – ответила Инна Константиновна. – Она придет и тоже захочет посмотреть на твое выступление.

– Я попрошу ее не приходить.

Тогда она прикрикнула на меня, чтобы я не тянул время и не болтал глупости, а выбирал.

И я выбрал Таню.

Если бы я выбрал Лену, нас бы опять назвали женихом и невестой, а это ее расстраивает.

Но Лена странная. Когда нас отпустили, она ударила меня пеналом (она всех мальчиков била этим пеналом, но мне тогда досталось впервые).

– Ты чего? – не понял я.

– Почему ты меня не выбрал? – возмущалась она. – Из-за тебя мне придется танцевать с Борей! А у него изо рта воняет!

– Я думал, ты не хочешь, чтобы я тебя выбирал…

Почти зарычав, она крикнула:

– Капец ты тупой!

От восьмимартовского позора меня спас только случай: я простыл, слег с температурой под сорок, и мне не пришлось ни с кем танцевать. Наверное, Таня в итоге танцевала с Борей, потому что Лена отказалась в этот день идти в школу. Она дулась еще неделю, даже не хотела меня навещать. Все-таки она странная.

Но самое страшное праздничное испытание было еще впереди – мой собственный день рождения.

Мистер Восьмилетний

Когда я встречал свой пятый день рождения, за окном была метель. Когда встречал шестой – стояла жара почти под тридцать градусов. Я родился в самое непредсказуемое время года – в конце марта.

Мой восьмой день рождения выпал на дождливую пятницу. За несколько дней до этого родители спросили меня, кого я хочу позвать.

– Куда? – не понял я.

– На день рождения, – объяснил Слава. – Отметишь с другими детьми, как Лена.

– Никого не хочу, – честно признался я, вспомнив, как меня достали на Ленином празднике.

– Да брось, будет весело. Ты будешь главным. И у тебя будет много подарков, а не только от нас и бабушки.

Звучало заманчиво. Я согласился.

Но, когда сел составлять список гостей, понял, что дальше первого пункта с именем «Лена» дело не идет. Кого еще звать? Я же ни с кем больше не общаюсь.

Тут на помощь пришел Лев.

– Позови Антона, – сказал он.

Лучше бы не приходил…

– Не буду! – возмутился я.

– Почему?

– Все будут смеяться надо мной, если узнают, что я его позвал!

– Он что, изгой?

Я не знал, что значит «изгой», но звучало слово неприятно и вполне подходило Антону, так что я сказал, что да.

– Тогда тем более позови, – настаивал Лев.

– Зачем?

– Затем, что его никто никуда не зовет. И дома бьют. Не сочувствуешь?

– Не сочувствую! – жестко ответил я.

– Ну, очень жаль, что ты такой, – просто ответил Лев и вышел из комнаты.

Я его терпеть за это не мог. За эти фразочки, которые заставляют чувствовать себя прескверно. Лучше бы он кричал или ругался.

Когда я не смог решить задачу по математике, он сказал: «Хорошо. В конце концов, не всем людей лечить, кому-то надо и заборы красить». И точно так же спокойно вышел. А я до сих пор, спустя много лет, чувствую себя абсолютным тупицей.

Около часа я пытался заключить сделку с совестью, убеждая себя, что совершенно ничего Антону не должен. Я слышал, как Слава вполголоса говорит Льву то же самое:

– Ты вынуждаешь его подставить самого себя.

Куда больше мне хотелось согласиться со Славой. Я что, Иисус Христос, чтобы за других мучиться? Про Иисуса мне, кстати, бабушка рассказала.

Лев отвечал Славе, что Антон может оказаться очень интересным человеком, с которым захочется дружить. Он это так громко говорил, что, наверное, обращался не к Славе, а ко мне.

В конце концов я составил список из четырех гостей: Лена, Антон и близнецы Игорь и Кирилл. Последних я добавил, потому что, во-первых, хотел побольше подарков; во-вторых, они, как и я, никогда Антона не трогали; и, в-третьих, они забавные, и мы болтали целых четыре раза.

Мой день рождения выпал на пятницу, но ребят мы позвали на субботу. В пятницу я получил от родителей книгу про капитана Врунгеля, радиоуправляемую машинку и постер Queen (увидев его однажды в каком-то ларьке в метро, я разнылся, что хочу такой себе). Как позже оказалось, этот постер стал первым в моем импровизированном иконостасе с Queen, который я обустроил на стене в своей комнате.

Праздновать в субботу мы решили потому, что Льва не было дома: в этот день он дежурил в больнице. Мы украсили мою комнату шариками и бумажной гирляндой с надписью: «С днем рождения», а потом я наблюдал, как Слава убирает с полок наши совместные фотографии со Львом. От этого зрелища мне стало совсем тоскливо.

Еще Слава забрал с моего стола радужный флажок.

– А его зачем? – возмутился я.

– На всякий случай. Вдруг кто-то из детей или родителей прошарен.

Я не понял, в чем «прошарен», но смирился.

Первым из гостей пришел Антон. Его привел тот самый отец-психопат. Папа Антона оказался похож на байкера: с длинными волосами, в татуировках и косухе. На самом деле вид у него был довольно пугающий.

Ступив на порог, Антон снова натянул свою наивную улыбку. Посмотрел сначала на Славу:

– Здравствуйте…

Потом на меня:

– Здравствуй, Мики…

Он всегда говорил «здравствуй», а не «привет».

Он тоже подарил мне книгу – «Дикая собака Динго». Сказал:

– Думаю, ты любишь читать…

А я ответил:

– Конечно. Спасибо.

Когда мы пошли в комнату, он вообще учудил. Сказал:

– Выражаю тебе благодарность за приглашение.

Я ответил ему в тон:

– Это честь для меня – провести праздник с тобой.

На самом деле говорить так постоянно я бы не смог. Мне все извилины пришлось напрячь, чтобы это сказать. А Антон говорил так всегда, не напрягаясь.

Потом пришли близнецы. На всякий случай: если вы хотите получить больше подарков за счет увеличения числа гостей, не приглашайте близнецов – у них будет один подарок на двоих. Это была стратегическая ошибка. Зато подарили они конструктор.

При виде Антона близнецы зависли на пороге комнаты, будто в головах у них произошел сбой программы. Но потом ничего, взяли себя в руки и поздоровались.

Последней пришла Лена – она опоздала. Подарила компьютерную игру. Я ненавидел компьютерные игры, но мне хватило такта просто сказать «спасибо».

Зато Лене чувство такта бы не помешало. Войдя в комнату, она сразу громко спросила:

– Зачем ты его позвал?!

Я бы, наверное, не выдержал и выгнал ее в ту же секунду, если бы Слава со своей дипломатичностью не уладил конфликт, предложив нам сыграть в игру. Мы поиграли в «горячую картошку», немного развеселились и друг к другу потеплели. Потом Игорь и Кирилл стали спрашивать про торт, поэтому пришлось идти есть.

Самый классный момент праздника: задувать свечи и загадывать желание, пока все тебе хлопают и завидуют.

Когда мы принялись за торт, ребята начали рассказывать всякие глупости. Особенно Игорь и Кирилл: почти во всех их историях фигурировали слова «пиписька», «вонючка» и «какашки». Лена их подхватывала и рассказывала что-нибудь в том же духе, а мы с Антоном молчали.

– Я отойду, – вежливо произнес я, откладывая вилку и выбираясь из-за стола.

Я пошел в зал, к Славе. Он что-то рисовал.

– Пап, – сказал я. – Когда они уйдут?

Слава посмотрел на часы.

– Прошло только сорок минут.

– Но я уже навеселился…

Он вздохнул и вернулся в комнату вместе со мной.

Уж не знаю, наверное, в Славе дремлет прирожденный тамада. Он принял на себя весь удар детского дня рождения: валялся и ползал с нами по полу, набирал воду в воздушные шарики и кидал их с нами с балкона, играл в бутылочку на желания и кричал из окна «ку-ка-ре-ку».

Ближе к вечеру он предложил нам выйти погулять и сыграл с нами в классики.

– У тебя такой классный папа, – сказал мне Игорь, глядя, как Слава прыгает по квадратам вместе с Леной. – Наш бы так никогда делать не стал…

– Ну так ведь у него же нет ноги… – заметил я.

Кирилл прыснул:

– Да мы пошутили!

Странная шутка.

Конечно, когда Слава к нам присоединился, мне уже самому не хотелось, чтобы праздник заканчивался. Лишь к девяти часам вечера мой внутренний интроверт снова дал о себе знать, и я почувствовал жуткую усталость. Но за ребятами как раз начали приходить родители, и все дети прямо в прихожей принялись взахлеб рассказывать про «классного папу Мики».

– Еще раз спасибо за приглашение, – на прощание сказал мне Антон. И улыбнулся.

– Пожалуйста. – Я улыбнулся в ответ.

Когда они ушли и мы принялись разбирать нашу разгромленную квартиру, Слава сказал мне:

– Ты молодец.

– Почему? – не понял я. Ведь я даже не знал, как развлекать гостей.

– Молодец, что позвал Антона. Поступил очень по-взрослому, прямо как мистер Восьмилетний.

Я загордился собой: а хорошо звучит – мистер Восьмилетний!

Настоящая ссора

Первый класс все-таки подошел к концу, несмотря на свою бесконечную бесконечность. Я закончил его с одной четверкой – по математике. Слава сказал, что я молодец, а Лев – что надо лучше стараться. Думаю, ему было обидно, что его мучения со мной не возымели эффекта.

Но во втором классе случилось сразу несколько страшных вещей. Во-первых, Лена переехала в соседний город из-за работы отца и даже не попрощалась! Значит, больше никакого сидения вместе за партой, никаких прогулок и походов к ней домой; больше никогда она не будет бесить меня своей бестактностью и общительностью. Никогда-никогда.

Звучало страшно.

У меня ведь не было запасного друга. С Антоном мы так и не сдружились, а Игорь и Кирилл только изредка спрашивали, как дела у моего папы. Они с ним хотели общаться. Не со мной.

В общем, я опять остался один. И по Лене скучал. У меня был номер ее телефона, но я ей так и не позвонил – не смог побороть свой страх перед телефонными звонками. Когда я представлял, что ответит ее мама или папа, то покрывался холодным потом и бросал трубку.

Вторая страшная вещь: Инна Константиновна ушла в декрет. Вместо нее пришла Тамара Васильевна. Когда Слава ее увидел, то назвал совком. Было интересно, он имел в виду совковую лопату или совок для мусора? Тамара Васильевна выглядела на сто лет, но впечатление доброй бабули не производила.

Третья страшная вещь: я узнал, что такое декрет. Оказалось, что человек растет в животе у другого человека, а потом вылезает. Конечно, такое без специального отпуска не перенесешь, поэтому с уходом Инны Константиновны пришлось смириться.

Тамара Васильевна мне сразу не понравилась. Она обвиняла меня в том, что я не сам пишу сочинения, а мне «кто-то помогает». Чем больше я старался продемонстрировать ей, что на самом деле умею классно писать, тем упорнее она обвиняла меня в жульничестве и занижала оценки.

Я жаловался родителям, но Слава сказал, чтобы я привыкал. Он сказал:

– Таков путь талантливого человека. Бездари всегда будут пытаться обесценить твою работу.

Тамара Васильевна стала первым бездарем на моем пути. В чем-то ей даже удалось меня победить. Начиная со второго класса я перестал писать хорошие сочинения и ограничивался формальными шаблонными отписками. Чуть позже, научившись пользоваться интернетом, я просто списывал работы оттуда.

Зато Слава, напротив, стал писать чаще. Целыми днями он что-то строчил, а потом запечатывал это в конверт и относил на почту. Однажды он купил игрушки, но они оказались не для меня: он их тоже запечатал и куда-то отправил.

Я, конечно, был очень возмущен. Спросил его:

– Кому это?

Он сказал, складывая игрушки в коробку:

– Детям, у которых нет родителей. В детский дом.

– А письма?

– Тоже им.

Лев в этот момент сидел рядом, с книгой в руках, и определенно напрягся, услышав наш диалог.

– А зачем? – снова спросил я.

– Есть специальная программа помощи детям-сиротам, – начал объяснять Слава, – благодаря которой любой желающий может стать «шефом»: общаться с детьми при помощи писем, присылать им подарки на праздники… Это просто доброе дело.

– А мне кажется, что не просто, – заметил Лев. Голос у него был стальной.

– А что тебе кажется?

– Мне кажется, что ты втираешься к ним в доверие, – объяснил Лев. – Хочешь быть среди соцработников на хорошем счету.

– И зачем мне это?

– Вот и я думаю: когда ты уже сам скажешь зачем?

Я отпрянул от стола с игрушками и пошел в свою комнату. Зря только спросил: сейчас опять поругаются.

С тех пор как я пошел в школу, Лев стал ругаться чаще не только со мной, но и со Славой. Ему не нравилось, что Слава не говорит о важности школьного образования и позволяет мне быть легкомысленным. Слава говорил Льву:

– Брось, он не будет математиком. Он же творческий.

– Еще рано говорить, кем он будет, – отвечал Лев.

Даже мне было заметно, что творчество его бесит. В принципе, ко всем областям, кроме медицины, он относился несколько пренебрежительно. Славины работы он называл «эти твои рисунки». Потому что рисование – развлечение, а не труд. Настоящий труд – спасать жизни людей. Он никогда так прямо не говорил, но это чувствовалось в его отношении к своей профессии и к чужим.

Однажды мы с Львом поругались так, что с этим не сравнится даже ссора из-за сочинения.

Все началось с того, что Игорь и Кирилл сжалились над моим одиночеством и иногда звали меня в гости. Бывало, я начинал с ними скучать, но бывало и ничего: у них дома оказался целый гимнастический комплекс и бассейн с шариками. А вот компьютера не было, поэтому они постоянно просились в гости ко мне. Я, в свою очередь, постоянно придумывал отговорки, почему они не могут прийти.

Звать их к себе я не хотел по нескольким причинам.

Во-первых, опять пришлось бы прятать фотографии. Во-вторых, пришлось бы прятать Льва, а это еще сложнее. В-третьих, я чувствовал, что чем больше общаюсь с одноклассниками, тем сложней мне не проговориться. Однажды я даже случайно сказал «родители», а потом еще целый час умирал от страха, опасаясь, что кто-то это заметил. Но обошлось.

Я смотрел на другие семьи и понимал, что завидую им. Особенно завидовал Игорю и Кириллу: они так просто могут говорить все, что придет им в голову, не должны следить за каждой своей фразой и не чувствуют какой-то титанической ответственности за благополучие собственных родителей. Мне было обидно, что в восемь лет я вынужден вести себя как взрослый.

Даже с детьми у меня не получалось быть ребенком. Мне все время казалось, что они занимаются глупостями. Все время.

И страхи у меня были не детские. Когда кто-то стучался в дверь, я боялся, что пришли за мной. Что я все-таки проговорился и не заметил. Что кто-то узнал о моей семье, будто у меня на лбу написано: «У меня два отца».

«Вот гомики, голубые», – я почти слышал это, читал во взглядах прохожих.

В конце концов я дошел до точки кипения. Придя домой, я с порога заявил:

– Я хочу завтра пригласить друзей в гости.

Хотя мой тон звучал резко и обиженно, родители единодушно согласились.

– А ты будешь дома? – спросил я Льва.

– Не думаю, что, увидев в квартире двоих мужчин, твои друзья сразу подумают, что у тебя два отца, – заметил он. – Скажешь им, что я какой-нибудь… родственник.

Опять врать. Выдумывать. Подбирать слова. Разыгрывать спектакли.

Резко сдернув куртку с плеч, я бросил ее на вешалку и сказал:

– Только ведите себя как нормальные.

И, пулей заскочив в свою комнату, хлопнул дверью.

Там, забравшись на кровать и обхватив колени руками, я принялся плакать и раскачиваться, будто пытался успокоить сам себя.

Дверь открылась почти сразу. Лев встал на пороге, очень спокойный.

– Поясни, пожалуйста, что значит «как нормальные»? – попросил он. – Чтобы мы ничего не перепутали.

Я молчал. Я знал, что сказал нехорошую вещь, но извиняться за нее не хотел. Она казалась мне абсолютно справедливой.

Лев повторил свой вопрос.

Тогда я проговорил негромко:

– Мне надоело.

От слез у меня дрожали губы и голос.

– Что надоело?

– Так жить надоело.

– А как ты живешь?

Я поднял на него глаза.

– Ничего никому рассказать не могу и никого не могу в гости позвать так, чтобы заранее фотографии убирать не пришлось…

– Это не из-за нас ты так живешь.

– А из-за кого? – с вызовом спросил я. Не дожидаясь ответа, я быстро заговорил: – Я ни в чем не виноват, я ничего не делаю плохого, но почему-то живу так же, как и вы!

– А мы с папой чем виноваты? – спросил Лев.

Была секунда, когда я подумал, что не надо этого говорить. Но злость и обида оказались сильнее любви и здравого смысла.

Очень четко и ровно я сказал:

– Тем, что вы гомики.

Я увидел, как от напряжения у него вздулись желваки, но он остался спокоен.

– Что? – переспросил он.

Он дал мне шанс, сыграл в поддавки. Шанс сказать что-то другое или извиниться. Тогда все кончилось бы нормально.

Но я уже кипел.

– Тем, что вы гомики! – почти закричал я. – Голубые! Пидорасы!

Кажется, я выкрикивал что-то еще. Вываливал на него все ругательства, которые выучил за год в школе. Кричал, чувствуя, как по лицу текут горячие слезы, какой вязкой становится слюна во рту, думал, что надо остановиться, но не мог. И продолжал кричать, пока мой затылок не столкнулся со стеной.

Он ударил меня по лицу. И меня откинуло назад.

Грохнула дверь. Я остался в комнате один.

Я смотрел, как на светлое покрывало кровати быстро-быстро падают капли крови. У меня были разбиты губа и нос. Нос – от его удара, а губу я, наверное, сам прокусил, когда ударился о стену.

Слезы у меня высохли в тот же миг, когда я ощутил удар. Будто кончились. Как у мальчика из моей сказки. Я стал абсолютно спокоен, даже кровь меня не напугала.

Конечно, первая мысль была такой: надо выскочить вслед за ним и закричать, что я ненавижу его больше всего на свете; что он не имеет права меня трогать; что они вообще мне не родители, а никто, особенно он – всего лишь какой-то посторонний мужик.

Но потом я подумал: а смысл? Слава от него не уйдет. Он всегда будет выбирать его, а не меня.

И как дальше с ними жить после того, что случилось?

Никак. Надо уходить.

Я поднялся, чтобы взять рюкзак. Проходя мимо двери, смачно плюнул в нее кровью. Затем аккуратно принялся вытаскивать свои учебники из рюкзака и складывать вместо них одежду, цветные карандаши, компьютерную игру от Лены (на память) и кубик Рубика. Все самое необходимое.

Ночью, когда они будут спать, я соберусь и тихо уйду. Навсегда. Я буду жить как бродяга, потому что я такой и есть, ведь я сирота: моя мама умерла, а отец меня бросил. Мне не положено иметь ни дом, ни семью. Буду жить на улице и писать книги на клочках бумаги, а потом отнесу их в издательство и заработаю много денег. Стану самым известным писателем. И построю себе собственный дом, где буду жить один – так, как захочу. Вместо мужа я заведу жену, и моим детям ничего не придется скрывать, и я никогда не буду их бить. Если вообще захочу детей. Может, мы не будем их заводить. А может, я не стану заводить и жену. Заведу лучше собаку. И буду жить с ней. Один. В своем большом доме с кучей книг.

По-моему, план хороший.

Прогулка под дождем

Я решил не ложиться спать и уйти глубокой ночью. Будильник завести нельзя – родители его могут услышать. Поэтому придется собраться с силами и высидеть хотя бы до трех часов ночи.

Я старался вести себя неподозрительно. Делал все, как обычно, когда был обижен: сидел в комнате, редко выходил, а если выходил, то демонстрировал всем свое недовольство. Слава не заходил ко мне в комнату. Видимо, он слышал, что я сказал, и был согласен со Львом.

Тем лучше. Значит, мне правда стоит уходить.

Я бесшумно взял куртку и кроссовки из прихожей и разместил их в шкафу в своей комнате, чтобы не возиться в коридоре перед выходом.

Ночью я чуть все не проспал. Случайно заснул, но резко открыл глаза, как от какого-то толчка. Будто во сне вспомнил, что пора бежать.

Я посмотрел на часы: 4:30. Сильно задержался, уже скоро утро.

Я прислушался. В квартире стояла абсолютная тишина.

Наспех одевшись, я выскользнул в коридор. Самое сложное – бесшумно открыть входную дверь. У нее щелкающий замок. Оставалось только надеяться, что от этого щелчка никто не проснется.

Открыв дверь и бесшумно закрыв ее за собой, я ломанулся вниз по лестнице. Даже если кто-то проснется, главное – успеть убежать быстрее, чем меня заметят.

Я бежал, окутанный холодными серыми сумерками, не меньше десяти минут. Лишь когда мой дом полностью пропал из виду, я остановился, чтобы отдышаться. Тогда заметил, что с неба моросит. Не сильно, но, судя по лужам, уже давно.

Мне вдруг стало жутковато от самого себя. Я вдруг осознал, что сделал: одно дело – уйти с уроков, когда обиделся на училку, другое – уйти из дома. И я не ушел. Я сбежал. Ночью.

На секунду мне захотелось просто заплакать, но я сдержал слезы. Это бы все равно ничего не дало: на улице ни души, никто не подойдет и не пожалеет. А если подойдет – еще хуже: вернет домой. Когда ты уже сделал такое, пути назад нет.

И я пошел дальше.

В восемь лет у меня был очень ограниченный маршрут передвижений: я знал, как дойти до школы, ближайших магазинов, детской площадки, бабушки и отделения полиции. Но даже по знакомым местам я редко ходил один. Я совершенно не знал город и не знал, куда попаду, если буду идти все время прямо.

В какой-то момент магазины вокруг меня пропали; началась промышленная зона. Тротуар закончился, зато появились рельсы. Я решил идти по рельсам, ведь по ним ездят поезда, а поезда везут людей в другие города и страны.

Достал из кармана мобильный телефон и посмотрел на время – пять утра. Они еще спят, значит, я успею уйти далеко-далеко. Мне пришла в голову мысль, что потом телефон нужно будет выкинуть. Я видел, как в фильмах отслеживают по ним местонахождение людей, а я не хотел, чтобы меня нашли.

Рельсы пролегали то ли через парк, то ли через настоящий лес, но чем дальше я шел, тем сильнее вокруг сгущались деревья. Было страшно, и я несколько раз подумывал, не повернуть ли назад.

Когда чья-то рука схватила меня сзади, я не успел испугаться. Я подумал, что за мной пришла полиция.

Но это была не она. Незнакомый парень, показавшийся мне настоящим взрослым, на самом деле был не старше пятнадцати лет. Он хмуро смотрел на меня из-под низко опущенного капюшона. В темноте я мог лишь различить, как блестят его глаза.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он таким тоном, будто собирается меня отчитывать.

– Я… иду, – только и ответил я.

Он схватил меня за куртку, как за шкирку, и стянул с рельсов.

– С ума сошел ходить по рельсам? Это же опасно.

– Ладно, – сказал я. – Я тогда по краю пойду.

И уже хотел было его обойти, но он прежним жестом, за шкирку, вернул меня на место.

– Мелкий, ты ку-ку? – спросил он. – Куда ты идешь? Почему ты тут один?

Если бы я понял тогда, сколько ему лет, мог бы спросить у него то же самое. Но он казался мне очень, очень взрослым, и я думал, что должен ему подчиняться. Поэтому стоял на месте и виновато смотрел себе под ноги.

– Где твои родители? – снова заговорил он.

– У меня нет родителей, – насупился я.

– А с кем ты живешь?

– С двумя геями, – легко ответил я, радуясь, что теперь можно не скрывать. Теперь можно не бояться, что меня заберут, ведь я сам ушел.

Парень поморщился.

– Хорош прикалываться! Я тебя серьезно спрашиваю: с кем ты живешь?

– С дядей и его парнем, но я называю их отцами.

Он тяжко вздохнул.

– Пипец у современных детей фантазия…

Мы помолчали, разглядывая друг друга. Я привык к темноте и заметил, что он кудрявый и весь в веснушках. И на самом деле не такой уж и взрослый.

– Ладно, пошли. – Он потянул меня за рукав.

– Куда?

– Куда-нибудь. Не оставлять же тебя одного.

Я хотел спросить, почему нельзя оставлять меня одного, но покорно пошел. Все-таки он старший. С другой стороны, я слышал разные истории про людей, которые убивают детей, – может, я как раз влипаю в одну из таких? Но он не казался мне опасным. Хотя Слава предупреждал, что плохие люди часто выглядят как хорошие.

Мир такой сложный… И когда тебе восемь, разобраться в нем невозможно. Но, наверное, оно и неплохо: пусть убьет. Я умру назло всему свету. Пусть помучаются!

– Из-за чего с предками поругался? – спросил он. – Сказали: «Или мы, или комп»?

Лучше бы они так и сказали…

Я промолчал.

– Смотрю, болтать ты не любишь, – заметил парень. – Тогда просто послушай. Я сто раз сбегал из дома, начиная с твоих лет. У меня батя алкаш, бьет мать, но меня не трогает. У нас на стене висит охотничье ружье, я каждый день мечтаю выстрелить ему в голову. И ухожу из дома, чтобы не сделать этого. Мне убивать не страшно, но меня не посадят – сядет мать. Поэтому я просто всегда ухожу.

Я не знал, верить мне ему или нет. Неужели в жизни так бывает?

– У тебя куртка без капюшона, – заметил он.

– Забыл пристегнуть…

– Накинь мою. – Он снял свою куртку, накинул ее мне на плечи и натянул капюшон на голову, а сам остался в одной толстовке.

Я и не заметил, как промок.

– Знаешь, почему я это рассказал? – вернулся он к разговору. – Просто если у тебя дома не что-то похожее, то вернись, ладно? Если они не отбитые алкаши и уроды, то они просто косячники. Все предки – косячники, от этого никуда не деться. Когда ты станешь батей, тоже будешь косячить – может, даже похлеще. Такой круговорот родительских ошибок.

Мысли хаотично крутились в голове, так что сложно было вычленить хотя бы одну. Но я понял, почувствовал, что он хочет сказать. И проникся.

– Ну что? – спросил он. – Пошли домой?

– Я не помню, откуда пришел, – честно признался я. – Я просто шел, шел… И все.

– Адрес знаешь?

Адрес я знал. В моей куртке даже была специальная бирка с названием нашей улицы и номером дома.

Я назвал ему улицу, и он повел меня за руку.

– Почему ты идешь со мной? – спросил я, решив, что к нему можно обращаться на «ты».

– Знаешь, что такое святочный рассказ?

– Нет.

– Это рассказ, в котором путник встречает замерзшего малыша под Рождество и помогает ему.

– Сейчас осень, а не Рождество, – придирчиво заметил я.

Парень пожал плечами.

– Ну и ладно.

Какое-то время мы шли молча. Я и не заметил, как далеко умудрился уйти: мы шли-шли, а рельсы всё не кончались.

У меня в кармане зазвонил мобильный. Сердце куда-то провалилось. Вот что значит – «в пятки ушло».

Я вытащил телефон и посмотрел на экран. Одновременно заметил две вещи: почти шесть утра и звонит Слава.

Парень заглянул в экран.

– «Папа Слава»? – с насмешкой прочитал он. – Ты что, не нагнал про геев?

– Они меня убьют, – только и ответил я, запихивая телефон обратно.

– Не убьют. Ответь.

– Убьют, – упрямо сказал я.

– Брось, какой смысл искать ребенка и потом его убивать? Если бы они и правда хотели тебя убить, то не стали бы искать – считай, избавились без мокрухи.

Хоть я и не понял, что значит «мокруха», но звучало логично. Пока я думал, отвечать или нет, звонок прекратился.

Не сговариваясь, мы повернулись и пошли дальше. Спустя минуту молчания парень спросил:

– Вот серьезно, да? Прям геи?

– Да, – просто ответил я.

Мне не было дела до его любопытства – я переживал личную драму, фантазируя о том, как со мной расправятся по приходу домой.

Телефон снова зазвонил. Парень остановил меня и выдернул его у меня из кармана. Посмотрел на экран.

– Папа Лев… О боже. – И провел пальцем по экрану.

Затем он объяснял в трубку, что «ваш ребенок» у него, что он нашел меня возле рельсов («Да нет, он шел по рельсам!»), что я в порядке, что я назвал свой адрес и мы уже близко, и чтоб они не волновались. Затем вернул телефон мне.

– Пошли. – Он подтолкнул меня за плечо, но я остался на месте. – Ты чего?

– Он очень злой? – спросил я.

– Да нормальный он. Не злой. Обычный папа Лев. – На последних словах он усмехнулся.

Я пошел за ним, но на подходе к дому меня снова сковал страх. Ведь я совершил дикий, безумный поступок, после которого невозможно вот так просто вернуться.

– Да чего ты тормозишь? – нахмурился парень. – Пошли. Твои геи, наверное, уже с ума сходят.

«Твои геи» прозвучало от него так беззлобно, что на секунду я решил, что, возможно, ненависть к таким семьям, как наша, преувеличена. Случайный человек на улице отдал мне свою куртку, утешил меня, привел домой и даже не кинул на съедение крокодилам, когда узнал, что мои родители – геи.

Может, реальность не так уж и плоха?

На крыльце я вернул парню куртку и поблагодарил его. Он потрепал меня по влажным волосам.

– Ну, я пошел, – сказал я.

– Давай, не боись.

– Ага, я пошел, – снова повторил я. И никуда не пошел.

Он усмехнулся. И вдруг произнес:

– Я был сегодня на рельсах, потому что хотел покончить с собой. Так что и ты меня спас.

Я вылупил глаза и, моргая, уставился на него. Он тоже смотрел на меня.

– Это правда, – сказал он. – А про батю-алкаша – нет. Выдумал, чтобы тебя переубедить.

А вот это меня задело. Я почувствовал себя обманутым и нахмурился.

– Все, иди. – Он сам развернул меня за плечи. – Иди и передавай привет Содому и Гоморре.

Я обернулся.

– Кому?

Парень засмеялся.

– Да проваливай уже.

И я пошел к подъездной двери. Но, прежде чем открыть ее ключом от домофона, я обернулся, и мы долгую-долгую секунду смотрели друг другу в глаза.

Напряжение

Дверь мне открыл Лев. Я задрал голову, чтобы посмотреть ему в лицо, и на секунду мне показалось, что ничего не было. Не было никакой ссоры и вообще ничего плохого. Он смотрел на меня привычным супергеройским взглядом, и казалось, что прямо сейчас можно попросить его поднять меня на руки и покружить в воздухе, как это сделал бы Супермен.

Но я посмотрел на его руку, которой он опирался на дверной косяк, вспомнил, как эта рука сжалась в кулак и ударила меня, и опустил взгляд.

Он молча сделал шаг назад, и я зашел в квартиру. Мы ничего друг другу не сказали.

Из коридора я видел кусок зала – Слава сидел на диване и следил за мной взглядом. Но он тоже ничего не говорил. Я думал, они кинутся на меня с расспросами и нотациями, – но ничего подобного.

Они позволили мне молча снять верхнюю одежду в коридоре, и, лишь пройдя в свою комнату, я услышал за спиной шаги. Как обычно, это был Слава. Он выполнял свою обычную роль дипломатического курьера между несговорчивыми державами.

– Как ты? – спросил он, аккуратно закрыв за собой дверь.

Я пожал плечами:

– Нормально.

Он подошел и ладонями повернул мое лицо к себе, оценивая нанесенный ущерб. Но у меня только губа была прокушена. Он тяжело вздохнул и пригладил мои волосы.

– Прости, – сказал он. – Я должен был вмешаться.

Сначала я хотел буркнуть что-то вроде: «Да ничего». Но меня захлестнула обида. Я думал, что сдержусь, что не заплачу, но в итоге бросился к нему. Обнял, уткнулся лицом в рубашку, которая пахла гуашью или еще какой-то краской.

Слава гладил меня по волосам, приговаривая, что все хорошо. Когда я немного успокоился, мы сели на кровать, и он начал вытирать мне слезы тыльной стороной ладони.

Потом сказал:

– Он очень переживал, когда ты пропал. И сейчас очень переживает из-за того, что сделал. Правда.

Я подумал над этими словами. По-честному подумал. Но все равно сказал, и довольно жестко:

– Тогда почему здесь сейчас ты, а не он?

Слава как-то грустно улыбнулся.

– Потому что мне легче говорить о чувствах, чем ему. Но он с тобой тоже поговорит, я обещаю.

Я дернул плечом.

– Да не надо…

– Надо. Вам надо обсудить то, что случилось.

– Не хочу ничего с ним обсуждать.

Слава притянул меня к себе, посидел молча. Потом сказал:

– Он не знал, что все так получится. Не знал, что ты так отреагируешь. Он просто тебя не понял, а ты его. Ты тоже его обидел.

– Значит, ему обижаться можно, а мне нет… – проговорил я внезапно охрипшим голосом.

Слава долго молчал. Я вытер слезы.

– Я знаю, я виноват. Но он из-за этого на меня так… Как будто он меня ненавидит!

– Прости его. Я знаю, что он может быть резким. Это издержки профессии, у него очень тяжелая работа, каждый день ответственность за чужую жизнь. И за чужую смерть. Это огромный стресс, иногда он просто не знает, как им управлять.

– Я-то тут при чем? – буркнул я.

– Ни при чем. Он не прав, он совершил непозволительное. И он знает это. Просто не ожидал, что ты так отреагируешь. Его самого в детстве отец постоянно бил, да и многих так, поэтому он не подумал, что для тебя это будет так травматично.

– Я не «многие»! – с вызовом ответил я.

– Я ему это уже объяснял. Что ты другой.

Я вдруг подумал про веснушчатого парня, которого встретил у рельсов. И спросил:

– Почему мой папа меня ударил, а какой-то чужой человек потом подобрал, согрел и успокоил?

Слава опять тяжело вздохнул.

– Так тоже в жизни бывает…

– Как?

– Когда близкий человек предает, а чужой спасает. Думаю, это был полезный жизненный урок.

Мы посидели молча. Я не смотрел на Славу, но чувствовал, как он на меня смотрит.

– Я думал, что сбегать из дома ты начнешь гораздо позже, – невесело усмехнулся он. – Видимо, ты рано взрослеешь.

– Видимо, – хмуро согласился я.

– Раз так, то я хочу попросить тебя, как мистера Восьмилетнего…

Я чуть улыбнулся на этих словах. А он придвинулся поближе и поймал мой взгляд.

– Помиритесь, пожалуйста. Я уже устал между вами разрываться. Мне тяжело от ваших ссор, потому что я вас обоих люблю.

Его искренность и то, с какой открытостью он сказал мне об этом, меня смутили. Я отвернулся и, подумав, сказал:

– Хорошо. Мы помиримся.

Он поцеловал меня в лоб и вышел из комнаты.

Я решил, что первым со Львом не заговорю. Если он тоже хочет мириться – пусть делает шаг навстречу. Ведь шаг назад, от меня, он тоже сделал первым.

На следующий день после моего возвращения мы словно прикинулись, будто никакого побега и не было. Я не хотел никого изводить специально, но сам не заметил, что, обращаясь ко Льву, невольно начал говорить как Антон.

Например, за обедом я ему сказал:

– Папа, я буду тебе премного благодарен, если ты передашь мне хлеб.

А получив хлеб в руки, ответил:

– Спасибо, это было очень любезно с твоей стороны.

Со Славой же я общался как прежде и сам себе не мог объяснить, что на меня находит в разговоре со Львом.

В течение того дня таких случаев было сразу несколько. Я поддержал беседу родителей о медицине, сказав, что «врач – самая благороднейшая профессия на земле, даже не знаю, что бы мы делали, если бы не эти великие люди». Когда Лев читал очередную книгу по реаниматологии, я пожелал ему приятного чтения и сказал, что потом с удовольствием послушаю его ценное мнение о прочитанном.

За ужином конфликт дошел до предела. После моего вопроса «Не соблаговолишь ли передать соль?» вилка Льва полетела на пол.

– Пошли вы на хрен, – четко сказал он, вставая из-за стола.

Я изображал недоумение, но внутренне злорадствовал.

– Сядь на место, – попросил его Слава.

Он не сел, но на пороге комнаты все-таки передумал уходить и повернулся ко мне.

– Ты что, до конца жизни мне это припоминать собрался? – спросил он. – Ну прости меня! Я не подумал, я идиот, быдло, все время забываю про вашу творческую тонкую душевную натуру!

– Это не похоже на извинение, – скептически заметил Слава.

Лев развел руками.

– А что поделать? Может, когда-нибудь я дорасту до вашего интеллигентного уровня.

Когда он ушел в другую комнату, Слава тихо спросил меня:

– Зачем ты издеваешься?

– Я просто вежлив с ним. Я же тогда ему нагрубил, обозвал его. А теперь вежлив.

– Ты не вежлив. Ты изводишь его специально. Тебе его не жаль?

Я подумал и честно ответил:

– Такого, как сейчас, не жаль.

«Я тебя люблю»

Самым ярким событием, случившимся, когда мне было восемь, стало то, что из-за меня чуть не расстались родители. Виной всему были тот дурацкий удар и мое злорадное поведение.

У нас со Львом упорно не получалось помириться. Когда я все-таки перестал вести себя нарочито вежливо, в моих разговорах с ним вновь зазвенела холодность, и это чувствовали все мы. Лев старался разговаривать со мной бодрым и будничным тоном, но чем больше он старался, тем искусственнее звучал.

По-настоящему прощения он так и не попросил. Ни через неделю, ни через месяц, ни через два. В этой холодной ощетиненности мы даже встретили Новый год. Внешне жизнь казалась прежней, но внутри у меня словно сидела льдинка, которая никак не могла оттаять.

Слава часто говорил об этом со Львом. Убеждал, что если он спокойно поговорит со мной, то нам обоим станет легче. Но Лев упорно считал, что не обязан просить прощения, потому что я их обоих оскорбил. И хотя я признал, что был неправ, за оскорбления я тоже не спешил извиняться.

А однажды родители серьезно из-за этого поругались. Из кухни до меня доносились лишь обрывки Славиных фраз, зато Льва я слышал отчетливо.

– Я не собираюсь перед ним унижаться за то, что один раз его шлепнул! – говорил Лев. – Кстати, за дело.

Слава, кажется, сказал, что просить прощения – не унизительно. И что это не Лев униженный, а я.

– Да других детей постоянно бьют в наказание! И куда хлеще, чем я его. Может, тебя самого в детстве никогда не били?

– Хватит говорить мне про других.

– Извини, я забыл, что у нас особенная снежинка, – насмешливо отвечал Лев. – Голубая кровь и нежное воспитание. Мы что, принцессу выращиваем?

После недолгой паузы Слава сказал:

– Давай так: или ты просишь у него прощения и вы миритесь, или дальше я буду «выращивать» его один.

– Ты серьезно?

– Серьезно. – Ответ действительно звучал серьезнее некуда. – Ты поступил глупо и деспотично, а теперь не признаёшь этого и не сожалеешь. Уж лучше я один выращу из него «принцессу», чем вместе с тобой – невротика.

Они что, с ума сошли? Как они могут решать такое без меня? Почему они меня не спросили, как я хочу, чтобы меня «выращивали»?

Я перепугался и начал бесшумно плакать. Меня затошнило от тревоги, от мыслей, от ощущения того, что грядет что-то плохое. Я прекрасно знал, что нужно сделать. Если выбежать к ним сейчас и сказать, что я не жду никакого прощения, что я и так все забуду и прощу, лишь бы они не расходились, – тогда они, наверное, и не станут расставаться. Но я не выбежал. Я сидел в своей комнате, плакал и дрожал от страха, склонившись над учебником по английскому и не переставая делать вид, что учу.

Ответа Льва я ждал с удушающим ужасом, будто чувствуя чьи-то руки на своей шее.

Он долго молчал, прежде чем ответить:

– Пойду соберу вещи.

И руки будто сжались на моем горле. Дышать стало трудно, и я закашлялся – то ли от страха, то ли от слез.

Я слышал, как Лев прошел в спальню и как открылись дверцы шкафа. Он правда это сделает? По-настоящему? Соберет вещи и уйдет, как это происходит в семьях у других детей?

В школе я слышал сотни таких историй – про вечно ругающихся родителей, которые в конце концов расстаются. И все эти истории были ужасно горькими, наполненными болью и тоской по ушедшему родителю, который присутствовал теперь в жизни ребенка только по воскресеньям. Но я не хотел себе такого. Не хотел никакого «воскресного папу», пускай оба моих папы будут рядом всегда, семь дней в неделю, без перерыва и выходных, и пускай ругают меня, пускай даже ссорятся, я на все это был готов, лишь бы оставаться с ними вместе, втроем.

Но ничего этого я не мог сказать и продолжал плакать.

Когда ушел Лев, я не понял, потому что, измотанный слезами, уснул прямо за столом, на учебнике. Проснувшись утром в школу, я обнаружил, что лежу в своей постели, а Льва уже нет дома. Обычно в это время он собирался на работу, а я – в школу, но теперь возился только я один.

Когда я зашел на кухню, Слава поставил передо мной миску с молоком. В ней плавали шарики «Несквик», которые Лев никогда не разрешал мне есть на завтрак. Будь он здесь, я бы уже давился кашей, омлетом или яичницей, мечтая о шоколадных хлопьях. Но теперь они стояли передо мной, а я их совсем не хотел. Они были мне противны. Неужели я больше никогда не буду есть кашу на завтрак?

Я поднял глаза на Славу. Он выглядел уставшим и бледным.

– Он ушел? – спросил я прямо.

Слава кивнул.

Тогда я сказал очень честно и прямо:

– Я его люблю.

– В этой ситуации самое глупое – то, что мы все друг друга любим, но она все равно случилась.

Я подумал, что, если все всех любят, значит, что-то еще может наладиться. В мультиках обычно так. И в фильмах тоже.

На третий день я пришел в недоумение от того, что это происходит на самом деле. Как такое вообще возможно? Сказали уйти – и он сразу ушел. Насовсем. Три дня без него – целая вечность, даже больше чем вечность.

Привычные вещи перестали приносить мне радость. Странно: это была жизнь, о которой я иногда втайне мечтал. Стать «нормальным» мальчиком из «нормальной» семьи. Теперь все происходило и правда «по-нормальному»: можно было приводить друзей в гости, говорить всем, что у меня один папа, и не лгать, – но все это вдруг стало ненужным. Я не хотел приводить никаких друзей. И, говоря об одном отце, чувствовал себя еще поганее.

На четвертый день нашей жизни вдвоем Слава сказал мне:

– Странно, что вы в такой конфронтации. Ведь вы удивительно похожи, прямо как отец и сын.

– Чем же? – не понял я.

– Своей принципиальностью и бараньим упрямством, – усмехнулся Слава. – Он принципиально не попросил у тебя прощения, а ты принципиально его не простил. Вы оба вели себя как бараны.

Я не обиделся на это сравнение. Слава был прав: я баран и вел себя глупо. Если бы можно было все вернуть, я бы так и сделал.

А на пятый день, в школе, я почувствовал себя плохо. С самого утра у меня болела голова и все тело ломило от слабости, но я привык списывать эти симптомы на переживания из-за родителей, а потому дома не остался. На первом уроке у меня начался кашель, который так стремительно усиливался, что уже к концу занятия казалось, будто у меня серьезный бронхит.

Тамара Васильевна пощупала мой лоб и сказала, что у меня, наверное, температура и я зря пришел «раскидывать бациллы». Она хотела позвонить Славе, чтобы он меня забрал, но я остановил ее.

– Можно за мной придет другой человек? – попросил я. – Он врач.

– Родственник?

– Да.

– Ну звони. Главное – чтобы тебя забрали.

Я позвонил Льву. Он почему-то не удивился моему звонку или мастерски прикинулся, что не удивлен.

Тамара Васильевна отправила меня ждать в вестибюль, потому что кашлял я все сильнее и сильнее. Там я продолжил это делать, и охранник даже предложил мне воды. Я попил, но это не помогло: кашель усиливался, и дышать становилось все труднее; пытаясь сделать хотя бы один полноценный вдох, я слышал свист откуда-то из собственной груди. Мне было жарко, но я не чувствовал себя больным. Мне просто нечем было дышать.

Раздался крик охранника:

– Позовите медсестру!

Кто-то стремительно пробежал мимо меня. Я вдруг обнаружил, что почти сполз со скамейки и, опершись руками о сиденье, продолжал кашлять.

У меня плыло перед глазами, и я смутно видел, как вокруг меня суетится охранник.

– Может, ляжешь? – предлагал он. – Можешь лечь прямо на скамейку.

Я последовал его совету, но стало только хуже. Едва я лег, грудь точно сдавило, и я понял, что даже закашлять теперь не могу. Ничего не могу. Только безуспешно глотать воздух.

Тогда я заплакал от страха. Неужели я умираю? Я поссорил своих родителей и теперь умираю, бездарно и глупо, испортив все и ни с кем не успев попрощаться.

– Почему воротник застегнут? – услышал я над собой и в тот же миг почувствовал, как кто-то развязывает галстук у меня на шее, расстегивает верхние пуговицы рубашки.

Я попытался сфокусировать взгляд. Это он или мне уже кажется?..

– Папа… – судорожно выдохнул я, вцепившись в руку Льва.

И больше я ничего не помню, потому что потерял сознание.

Прежде чем очнуться на кушетке в очень белом кабинете, я дважды открывал глаза.

Первый раз – еще в школе: надо мной нависал Лев.

Второй раз – в машине скорой помощи, где надо мной нависали люди, прижимавшие к моему лицу какую-то странную штуку.

А окончательно я очнулся, лежа на кушетке. Как сквозь вату, я слышал голоса. Один принадлежал Льву, а второй, незнакомый, женщине.

– Раньше приступы уже случались? – спрашивала она.

– Нет, первый раз.

– Предпосылок тоже не было? Бронхитом недавно не болел?

– Нет.

– Странно, на типичного астматика не похож…

Я слышал, как скребет шариковая ручка по листу. Наверное, она что-то пишет.

Потом она спросила:

– Вы отец?

– Нет, я врач и… друг семьи. Но отец уже едет.

– Мальчик вроде вас папой называл…

– Перепутал. Сами понимаете, в таком состоянии…

На секунду стало тихо. Потом женщина иронично заметила:

– Я в одном психологическом журнале прочитала, что астма – это психосоматика. Слово такое модное сейчас придумали. Мол, родители не ладят, а ребенок раз – и выдает астму, чтобы сплотить их своей болезнью… Но это не тот случай, раз вы говорите, что матери нет.

– Угу.

– Да и не верю я в эту ерунду.

– Я тоже.

Еще с минуту я лежал тихо, делая вид, что продолжаю спать. Потом пришел Слава, и я решил «очнуться».

Пока я надевал в вестибюле верхнюю одежду, Лев рассказывал Славе, что случилось и как я перепугал всю школу.

– Ты и меня перепугал, – вдруг признался мне Лев.

– Почему? Ты же врач.

– Это с другими людьми я врач. А когда что-то случается с теми, кого я люблю, я чувствую себя очень-очень беспомощным.

Было неожиданно услышать от него такое. Но я уловил, что он хотел сказать. Ответил:

– Я тоже тебя люблю. – И прибавил: – Возвращайся домой.

Агент социализации

Случившееся ненадолго принесло мне популярность в школе. В медицинскую карточку я получил диагноз «бронхиальная астма», а в аптеке нам бесплатно выдали ингалятор. Целую вечность я слушал подробные инструкции от родителей, что отныне и навсегда я должен иметь его при себе и использовать сразу, как почувствую, что мне становится плохо.

Когда я пришел в класс, ребята с некоторым почтением выдохнули: «О-о-о-о…» А Игорь, один из близнецов, сказал:

– Классно ты вчера чуть не умер!

Я только снисходительно улыбнулся в ответ, чувствуя себе супергероем, вышедшим живым из огня.

Со всех сторон посыпались вопросы:

– А что с тобой было?

– Тебя на настоящей скорой увезли?

– Ты лежал в больнице?

– Что тебе сказали врачи?

С важным видом я веско произнес:

– Да так, ерунда. Бронхиальная астма…

Ребята снова протянули: «О-о-о-о».

– А что это значит? – спросил кто-то.

– Это значит, что я могу задохнуться и умереть в любой момент, – хвастался я.

– Даже сейчас?

– Даже сейчас.

Рассказывая это, я чувствовал себя настоящим мучеником, живущим под постоянным риском смерти и готовым принять ее в любой момент. Но, конечно, никакого приближения смерти я на самом деле не ощущал.

Вытащив из рюкзака новенький ингалятор, я продемонстрировал его остальным:

– Это на случай, если начну умирать.

– Кру-у-уто, – протянули все вразнобой.

Даже Илья смотрел на меня с некоторым уважением. Надо же: всего-то надо чуть не умереть, чтобы сразу всем понравиться!

Со мной начали общаться сразу много-много человек, а девочки – почти все. Они сочувственно смотрели на меня и называли «бедненьким».

Я получил приглашение на три дня рождения, но сходить смог только на самый первый – к Эвелине. В этот раз я не допустил прошлых ошибок и подарил имениннице куклу, потому что бабушка сказала, что все девчонки любят кукол. И оказалась права: схватив куклу, Эвелина радостно побежала показывать ее маме.

А на следующий день я простыл и на остальные дни рождения не попал. Думаю, мой организм мне подыгрывал. Я не хотел быть на этих праздниках, уже через пятнадцать минут от всего уставал и начинал звонить домой, чтобы меня поскорей забрали. Я всегда умудрялся заболеть в подходящий момент – когда мне чего-то очень не хотелось.

Но впереди опять замаячила череда февральско-мартовских праздников, которые увенчало мое девятилетие. Бабушка сказала, что раз все эти ребята позвали меня к себе на день рождения, то я должен сделать ответный жест вежливости и пригласить их. А это значит в два раза больше гостей, чем в прошлый раз! Ведь мне снова придется позвать Игоря и Кирилла, потому что они иногда со мной общались, и Антона, потому что его всё еще никуда не звали. До чего же трудно быть социально активным…

Слава был главным агентом моей социализации. В то время я не мог влиться в компанию мальчиков во дворе. Они часто играли в футбол, и однажды Слава предложил мне попроситься к ним в игру вдвоем. По плану мы оба должны были начать с ними играть, чтобы он потом по-тихому свалил, но я оказался абсолютно бездарен в футболе. Я уворачивался, когда в меня летел мяч, или, что еще хуже, подставлял руки. В итоге я ушел на скамейку и тоскливо оттуда наблюдал, как раз за разом Слава пытается выйти из игры, а дети ноют: «Ну, пожалуйста, пожалуйста, не уходите, с вами так весело!»

На самом деле я был даже рад, что Слава всем нравится. По крайней мере, это очень полезно на детских праздниках: я получаю подарки, гости получают Славу, и все счастливы!

На мои дни рождения мы со Славой обычно ходили к маме. Там я оставлял цветы, рисунки, конфеты, иногда игрушки, рассказывал о своей жизни, а потом мы уходили. Слава никогда ничего не рассказывал, но всегда на прощание дотрагивался до памятника. Мама на памятнике была очень красивая. Жаль, что я совсем не помню ее вживую.

А мой девятый день рождения выпал на субботу и совпадал с приходом гостей. Слава сказал, что к маме мы пойдем завтра, чтобы сегодня успеть подготовиться к празднику. Прийти должны были шесть человек – в тыщу раз больше, чем в прошлый раз!

Я расплакался и заявил, что к маме надо приходить день в день, а не потом, потому что ей будет обидно. Слава отвечал, что он не может разорваться. А Лев сказал:

– Я съезжу с ним, не разрывайся.

Вот это ого! Лев со мной никогда к маме не ходил!

Я собрал все самое ценное, что собирался оставить у мамы, и начал торопить Льва, как будто мама может нас не дождаться.

Кладбищ я никогда не боялся. До того как впервые там побывал, я думал, что они выглядят так же страшно, как в фильмах и мультиках. Но на самом деле они не такие мрачные, потому что тут и там оставлены цветы и покрашены ограды. Если светит солнце, то здесь бывает даже уютно.

Я был главным в нашем походе и вел Льва за собой, потому что он не знал дорогу до маминой могилы.

– Ты здесь первый раз? – спросил я.

– Нет, я был на похоронах, но уже не помню, куда идти.

– А я был на похоронах?

– Нет.

Ну и хорошо. Кладбищ я не боялся, зато боялся мертвых. Однажды я видел из окна дома, как из соседнего подъезда вынесли гроб. Слава сказал, что люди собираются пронести его через весь двор, кидая гвоздики, – такая странная церемония прощания. Я наблюдал за приготовлениями до тех пор, пока один мужчина не подошел к гробу, чтобы открыть его. Мысль, что тот, кого я там сейчас увижу, совершенно и бесповоротно мертв и представляет собой не более чем бездыханное тело, испугала меня настолько, что я отпрянул от окна раньше, чем крышку успели поднять. Сердце у меня бешено скакало. Я не был готов увидеть труп. Хотя в школе некоторые ребята видели и говорили, что это не страшно – как будто человек спит. Но я ведь боюсь не зрелища, а собственного пугающего осознания того, что он не спит…

– Ты был знаком с моей мамой? – спросил я у Льва.

– Совсем немного.

Пока мы шли, я расспрашивал его, какой она была. А он рассказывал все то же самое, что уже по десять раз рассказали мне и бабушка, и Слава, но я все равно каждый раз интересовался, потому что хотел слушать снова и снова.

– А где твоя мама? – решил поинтересоваться я.

– Она в другом городе.

– А папа?

– Он умер.

– От чего?

– Не знаю. Наверное, от стыда, – грустно усмехнулся Лев.

Я удивленно поднял голову.

– Так бывает?

– Я бы хотел, чтобы так бывало, – ответил он. – Должна же существовать в мире справедливость.

Я не понял, о чем он, но спросил:

– Как думаешь, он встретился с моей мамой?

– Только в том случае, если за пределами этого мира есть какой-то еще.

Мы как раз подошли к могиле. Но меня заинтересовали его слова.

– Ты считаешь, что на небе ничего нет? – спросил я.

– Этого никто точно не знает, – вздохнул Лев.

Я нахмурился.

– Бабушка знает!

– Нет, Мики, она тоже не знает. – Он опять грустно улыбнулся. – Она просто верит.

– В смысле «верит»?

– Верит, что после смерти есть другая жизнь. Многие люди в это верят. Ты тоже можешь верить, если тебе хочется, но мы никогда не будем знать наверняка.

Я посмотрел на мамину фотографию на памятнике. Так что, может быть, она вовсе не наблюдает за мной с небес? Она просто перестала существовать, растворилась в вечности, превратилась в ничто? И я тоже стану ничем? И родители, и бабушка, и все-все люди на планете будут поглощены этой огромной и пугающей пустотой?

Я медленно сложил перед памятником сначала цветы, потом свой рисунок (я нарисовал себя девятилетнего), потом плюшевого мишку. Помолчал некоторое время.

– Ладно, пойдем. – Я взял Льва за руку.

– Уверен?

– Да. – И я коснулся памятника на прощание.

Мне вдруг расхотелось рассказывать что-либо маме. Даже как я чуть не умер от астмы и стал самым популярным в классе. Может, я взрослею? Ведь мне уже девять.

Когда мы вернулись домой, до прихода гостей оставался еще час. Я переоделся, помыл руки, поправил трубочки во всех стаканах, посидел на стуле за сервированным столом, походил вокруг него, подергал гелиевые шарики, снова поправил трубочки во всех стаканах. Так час и прошел.

Ко мне пришли три девочки, которые звали меня к себе до этого: Эвелина, Вилена и Евангелина. Все они сокращали свои имена до «Лины». Иногда родители так жаждут назвать своих детей необычно, что в итоге называют их одинаково.

Мальчики остались в том же составе, что и в прошлом году: Игорь, Кирилл и Антон.

В этот раз Слава ожидал, что мой интроверт снова даст о себе знать и я попытаюсь свалить с собственного праздника уже через полчаса. Поэтому он оказался неожиданно к этому готов. Неожиданно – потому что даже я не видел, как он готовился.

Он принес нарисованную карту ближайших дворов, на которой были обозначены стратегически важные места (качели, деревья, лесенки). Карта выглядела как древняя реликвия, и на ней даже красовался засохший воск от свечей. Все мы превратились в настоящих пиратов в поисках клада: по карте передвигались от одного тайника до другого, где находили подсказки для выполнения следующего задания. В некоторых точках мы обнаруживали небольшие подарки: шоколадки или игрушки, которые делили между собой.

Но настоящий клад был впереди – самый главный подарок. И принадлежал он мне.

По карте и подсказкам мы вернулись за ним в квартиру. Оказывается, мой подарок был спрятан в моей же комнате – под кроватью! Но накануне там ничего не было; я знал, потому что каждое утро свешивался головой вниз и смотрел под кровать (просто так).

А теперь была… Гитара! Настоящая гитара! Не глупая игрушечная, у которой даже нету струн, а самая настоящая, пахнущая лаком и древесиной. Неужели я дорос до того возраста, когда дарят настоящие вещи, а не их копию «для маленьких»?

Я говорил родителям, что хочу гитару. Один раз, мельком и не то чтобы всерьез, потому что не верил, что мне ее купят. А теперь вот она, передо мной. И я смогу стать настоящим музыкантом, как Джимми Хендрикс! Я буду писателем-музыкантом и… и… врачом!

Мы несколько часов играли в пиратов на моем дне рождения. А потом ребята снова начали беситься, шуметь и липнуть к Славе. В очередной раз он стал звездой моего праздника, и с этих пор в школе его делами интересовалось все больше и больше людей.

Поцелуй в церкви

Вместе с покупкой гитары в моей жизни началась театрально-музыкальная пора. Я стал ходить в театральную студию, где помимо актерского мастерства занимался музыкой и вокалом. Раньше я думал: чтобы играть на сцене, надо быть общительным и открытым человеком. А оказалось, что, будучи замкнутым, делать это еще проще – за ролью можно скрыться от других так, что тебя никто никогда не узнает. И меня это привлекало уже тогда, в девять лет.

Театральная студия была не первым моим «кружком по интересам». До этого я дважды начинал ходить в художественную школу и дважды ее бросал – на первых же занятиях. Рисовать кубы, конусы и гипсовые головы было для меня невыносимо.

Пока я постигал наследие Станиславского, а Слава продолжал писать письма и отправлять посылки в детский дом, у Льва обнаружилась сестра. То есть не она внезапно обнаружилась, а я о ней внезапно узнал, когда она пригласила нас к себе на свадьбу и венчание.

Я вообще заметил, что между братьями и сестрами отношения всегда особые. Например, моя бабушка не знала, что Слава – гей, но мама знала и поддерживала его. А если бы узнала бабушка, то жуть что началось бы. Братья и сестры склонны понимать друг друга и принимать, а родители детей – наоборот. Сестра Льва тоже его принимала и понимала. И мне было завидно: будь у меня брат или сестра, я бы тоже что-нибудь ему рассказал. Какой-нибудь страшный секрет. У меня, правда, такого не было. Но я бы специально его придумал, чтобы им поделиться.

В общем, что я узнал. Венчание – это круче свадьбы. Бабушка сказала, что это клятва в любви перед Богом, которую он услышит на небе, но теперь я не был уверен, что все действительно так, ведь, по словам Льва, об этом никто точно не знает, а Лев всегда казался мне умнее всех. Причин сомневаться в его знаниях у меня не было, а вот причины сомневаться в знаниях бабушки были: она один раз сказала, что шесть умножить на четыре – это тридцать два, а я поверил.

Итак, сестра Льва пригласила нас всех на свое венчание, и меня со Славой тоже. Слава сказал, что очень мило с ее стороны рискнуть позвать в церковь двух геев. Но я не понял: почему рискнуть и чем?

Сестру Льва зовут Пелагея. Пелагея – это еще страннее, чем Лев. У их родителей наверняка где-то дома лежит сборник самых редких и неудобных в использовании имен. Ну как можно обратиться так к человеку? Неужели возможно подойти к ней и сказать: «Пелагея, как дела?» Да это даже звучит странно. А будущий муж вынужден каждый день ее так называть. Хотя, может, он зовет ее зайкой или типа того. В романтических фильмах вместо имен часто используют названия животных, и после Пелагеи я наконец-то понял зачем.

Пелагея живет в Санкт-Петербурге – там же, где и мама Льва. Так что мне предстоял первый полет на самолете!

Скажу сразу: мне не понравилось, особенно взлет. Уши закладывает, тошнит, голова болит, где-то плачет чей-то ребенок. А лететь пришлось часа четыре, так что я весь измучился. Сначала я сел возле окна, но потом каждые полчаса мне хотелось писать и приходилось переползать через родителей, чтобы пойти в туалет. В общем, после трех таких вылазок они посадили меня с краю, отчего мне стало скучнее еще в сто тысяч раз.

Зато мы попали в другой часовой пояс и оказались в том же самом часу, в каком вылетели из своего города, будто время остановилось.

Мы поселились в гостинице на Невском проспекте, и Слава со Львом восхищались, какие вокруг красивые дома, хотя мне казалось, что они просто страшенные. Большие, грозно нависающие, плотно прижатые друг к другу. Чуть позже я еще увидел дворы-колодцы, которые как будто специально сделаны для того, чтобы в них незаметно умереть.

Короче, с первых же минут Питер мне не понравился. Ситуацию усугубило и то, что до свадьбы оставалась пара дней и в свободное время Лев задумал сделать меня умнее, образованнее и культурнее. В рекордные сроки мы успели побывать в Эрмитаже, Петергофе, Царском Селе, музее Пушкина и еще в куче других мест, названия которых я просто не запомнил.

Слава – настоящий художник. Он умеет рассматривать картину целый час. Я умею только секунд тридцать, потом устаю. Моим любимым местом в каждом зале Эрмитажа был стул, предназначенный для тетеньки-смотрительницы. Он часто пустовал, потому что тетеньки ходили или стояли, поэтому первое, что я делал, – садился на него и всем своим видом намекал родителям, что сейчас умру от передозировки искусства. Правда, они плохо улавливали мои намеки.

Нечто подобное происходило почти в каждом музее, дворце и парке. С культурой у нас была негласная борьба: один – ноль в мою пользу. Хотя кое-что я все-таки ухватывал, когда слушал гида, ведь через пару лет именно путешествие по питерским музеям вдохновило меня на написание сочинения для областной олимпиады по русскому языку, после которого меня дисквалифицировали. Тема сочинения на той олимпиаде была посвящена лагерям ГУЛАГа, а конкретно лагерю в Караганде, из которого сделали музей. Кажется, я должен был написать про жестокость войны, патриотизм и героические подвиги, но написал я, что неприемлемо делать деньги на местах смерти и скорби, а также спекулировать на этой теме. Больше меня никогда не допускали к крупным литературным конкурсам, но это уже другая история.

А пока я, девятилетний, был раздавлен величием Петербурга и хотел домой. Мы снова часто ругались со Львом, потому что мои нытье и уныние его раздражали. Он даже произнес одну из тех своих фразочек, которые заставляли меня чувствовать себя паршиво:

– Надо же, некоторым людям Петербург меняет жизни, а тебе даже выражение лица поменять не может.

Я почувствовал вину за то, что мне там не понравилось. За то, что архитектуру я считал не красивой, а пугающей и мрачной. За то, что меня не восхищала историческая ценность этого места, а пугало количество убийств, революций, пролитой крови и загубленных жизней.

Мне хотелось вернуться в свой город без всякой истории – такой же мрачный и противный, но зато лишенный кровавого прошлого.

Когда мы ехали к сестре Льва, я увидел и весь остальной город – не только центр. И понял, что он просто обставлен этими величественными домами, как декорациями. А вокруг все равно Россия – неуютная и беспощадная.

Дома у Пелагеи оказалось неплохо; здесь чем-то сладко пахло и было много книг. Когда мы зашли, она познакомила нас со своим женихом. Она сказала:

– Это Лев – мой брат. Его парень – Слава, их сын – Мики. А это Рома – мой жених.

Ого, первый человек с нормальным именем в их семье!

Рома улыбнулся и по очереди пожал нам всем руки. Так странно: вот еще один незнакомец, который, узнав о нашей семье, не скормил нас крокодилам. Теперь я знал двух таких человек.

Потом начались скучные взрослые разговоры о том, как им досталась эта квартира, как они делали ремонт, как путешествовали («вот фотки в моем инстаграме»), а потом Лев спросил, какого черта они венчаются. Так и спросил: «Какого черта?»

– Чтоб мама отвязалась, – честно ответила Пелагея. – Иначе она каждый день будет ходить сюда и говорить, что у нас в семье бесы.

– Представляю, что бы она сказала о нашей семье, – заметил Лев.

– Не переживай, представим Славу как Роминого друга. Она все равно не знает всех его друзей.

– Да не надо, – неожиданно ответил Лев.

– Почему? А как ты его представишь?

– В качестве своего… друга, – на последнем слове он как-то загадочно улыбнулся.

Пелагея пожала плечами: мол, смотри сам.

Мама Льва оказалась похожа на Долорес Амбридж из «Гарри Поттера». Внешняя доброжелательность в ней была пропитана каким-то скрытым ехидством и неприятием. Она не стала спрашивать про нас со Славой и, натянуто улыбаясь, только сдержанно нам кивнула.

В ЗАГСе мне понравилось: там было торжественно, красиво и по-особенному. После мы должны были ехать прямо в церковь. Прежде чем сесть в машину, Пелагея вдруг спросила у Льва:

– Повеселимся?

Тот кивнул:

– Повеселимся.

Я так и не понял, о чем это они, потому что то, что последовало дальше, весельем назвать было сложно. Атмосфера в церкви была угнетающей. Женщины надели платки, а мне велели стоять тихо и слушать. Но слушать было невозможно – священник говорил что-то длинно, непонятно, монотонно и скучно. Эта бесконечная церемония, наверное, стерлась бы из моей памяти, если бы в завершение обряда венчания мои родители не поцеловались в тот же самый миг, что и супруги. В церкви, во время «священного обряда», на глазах у всех родственников Льва, после слов о том, что возлюбленные должны свидетельствовать свою святую и чистую любовь друг другу.

Чьи-то ладони прикрыли мне глаза, чтобы я перестал на них смотреть. Этот жест насмешил меня, и я захихикал. А мама Льва злым шепотом потребовала, чтобы они немедленно вышли из храма.

– Прости, просто тут не уточнили, какие именно возлюбленные, – перед уходом сдержанно пояснил Лев. – Мы подумали, что все.

Конечно, свадьба для нас тут же закончилась. Когда мы сидели на скамейке возле церкви, все выходящие крестились, неодобрительно глядя на нас. Хотя, возможно, крестились они, просто потому что так принято делать при выходе из храма. Но точно я не знаю.

Когда Слава сказал, что у него от запаха в церкви разболелась голова, рядом, откуда ни возьмись, как в самых настоящих фильмах ужаса, возникла незнакомая пожилая женщина, сообщившая нам страшным тоном:

– Дьявол не переносит запах ладана…

И отошла.

Жуть, точно ведьма из сказок.

Лев усмехнулся:

– Нам тут теперь не рады, лучше уйти.

Когда я задержался у скамейки, зашнуровывая ботинки, ко мне подошла мама Льва. Она спросила про Славу:

– Кто он тебе?

Я выпрямился и, немедленно собравшись, уверенно ответил:

– Дядя.

– А чего ты с таким дядей шатаешься? Расскажи родителям, какой он, чтобы больше никуда тебя с ним не отпускали.

Я кивнул.

– Конечно.

Она неестественно улыбнулась мне на прощание.

Когда я нагнал родителей, они спросили:

– Надеюсь, ты ей ничего лишнего не сказал?

Я отчеканил:

– Нет. Оказался с вами случайно. Вижу вас впервые. Пойду пожалуюсь маме и папе.

Они засмеялись, и Слава потрепал меня по волосам, притянув к себе.

А поцелуй в церкви стал для нашей семьи одним из исторических моментов – наравне с началом их отношений и моим появлением.

Что ж, все верно: исторический город – для исторических моментов.

Как Губка Боб и Планктон вылезли из телевизора

Многие думают, что если в семье есть врач, значит, все домочадцы залечены, спасены от всех бед и бессмертны по умолчанию. Представляется, что дома есть аптечка с полным ассортиментом настоящей аптеки и при любом недомогании тебя тут же пичкают лекарствами.

На самом же деле такого понятия, как «аптечка», в нашей семье не существовало вовсе. У нас был только градусник, да и тот появился не сразу, а когда я впервые простыл и мне нужно было измерить температуру. Любые медикаменты приобретались не на всякий случай, а уже когда кто-нибудь заболеет. Всегда под рукой были только некоторые таблетки от головной боли.

Все потому, что, по понятиям нашего семейного доктора Льва, пациент не считается больным, пока находится в сознании и может самостоятельно передвигаться. Уживаться с такими представлениями непросто. Температура 37 и простуда? Но ты твердо стоишь на ногах, а значит, дойдешь до школы! Жалобы на боль Лев тоже не любил. В семь лет я уже знал названия обезболивающих и был в курсе, что при головной боли должен пойти и взять таблетку, а не жаловаться родителям.

Такие требования Лев предъявлял не только к нам, но и к самому себе. Врачом он работает уже больше десяти лет и за все это время ни разу не брал больничный. Это не потому, что у него такое крепкое здоровье, а потому, что он выпинывает себя на работу всегда, в любом состоянии. Если может встать и идти – он идет.

Эти странные правила были смягчены, когда в девять лет я серьезно заболел в самый разгар лета. Утром я проснулся с температурой 38 и легким кашлем. Родители поили меня жаропонижающим, но легче не становилось.

Весь день я пролежал в зале на диване. По нескольким причинам: диван можно было разложить так, что он становился больше моей кровати, а значит, удобнее для болезни и страданий. Кроме того, прямо напротив располагался телевизор. Я видел, как родители постоянно переглядываются, но мне было все равно – я чувствовал себя переваренной макарониной, горячей и липкой. Слипались даже ресницы. Иногда Слава протирал меня прохладным влажным полотенцем, и это помогало ненадолго сбить температуру, но в течение получаса она снова поднималась до тревожных значений.

Уже поздно вечером, сонно и лениво смотря «Губку Боба» по телевизору, я вдруг заметил странное. Губка Боб спросил: «Ты хочешь узнать секретный рецепт крабсбургеров?» – и высунулся из телевизора. По-настоящему! Схватился руками за нижнюю часть телика, перекинул ногу и спрыгнул на пол в нашем зале. А за ним шмыгнул Планктон. Абсолютно пораженный этим, я поднял взгляд на Льва, который сидел рядом, будто ничего не замечая.

– Папа, – позвал я ослабевшим голосом. – Папа… Они лезут из телевизора…

– Кто лезет? – не понял он.

– Губка Боб и Планктон вышли из телевизора…

Он обернулся.

– Телевизор выключен, Мики, – осторожно сказал он. – Ты что-то видишь?

В тот момент все исчезло. Телевизор действительно оказался выключен. Неужели я не смотрел по нему мультик?

Лев снова дал мне градусник. Подержав его под мышкой, я вынул его и увидел 36,6. А Лев, взглянув, вышел из комнаты и сказал Славе:

– Я не знаю, что делать. Вызывай скорую.

Его «Я не знаю, что делать» было хуже любых диагнозов. Это главный показатель того, что ситуация вышла из-под контроля и может вылиться во что угодно.

– Что такое?

– У него 41, галлюцинации на фоне интоксикации.

В девять лет я уже знал, что температура 41 – это почти смерть. Но тогда меня это не встревожило, да я и не чувствовал себя умирающим – мне было просто очень жарко и не хотелось вставать. Зато хватило сил закричать:

– Не надо скорую!

Потому что я не доверял другим врачам и боялся, что они положат меня в больницу и мне придется засыпать там совсем одному.

Пока Слава вызывал скорую, Лев убеждал меня, что это необходимо.

– Ты же сам врач, – хныкал я.

– Я другой врач, Мики, – объяснял он.

А я хныкал еще сильнее.

Но тетенька, которая приехала на скорой, оказалась доброй. Она только послушала меня слушалкой и посмотрела на мой язык, а дальше ей все рассказывал Лев. Она предложила мне поехать с ней в больницу, но я заревел, что никуда не поеду, и она сказала: «Ну хорошо».

Она выписала мне антибиотики, а в коридоре, уже уходя, негромко сказала Льву, что они болезненные. Разве таблетки могут быть болезненными? Меня это насторожило.

А потом Слава сходил за ними в круглосуточную аптеку, потому что на часах была почти полночь.

И представляете, какая подстава! Это оказались уколы. Возможно, благодаря тому что до этого Лев всегда лечил меня фразой «само пройдет», я рос ребенком с крепким иммунитетом (и болел только тогда, когда это было выгодно), выздоравливал без лекарств и с болючими уколами никогда не сталкивался.

С ужасом я смотрел за всеми этими пыточными приготовлениями: Лев складывал на стол вату, медицинский спирт, шприцы, ампулы… Медицинские перчатки, которые он ме-е-е-едленно натянул на руки, стали последней каплей.

– Мне уже лучше! – закричал я.

И на самом деле почувствовал себя очень бодро.

– Все будет нормально, – ответил он и выстрелил лекарством из шприца в потолок. А затем, подняв его и сверкая иглой, приблизился ко мне.

– Нет!

– Поворачивайся, – неумолимо сказал он.

– Каким местом?

– Тем самым.

Я заревел, но перевернулся на живот, ноя сквозь слезы:

– Иглой в живого человека! Кто это вообще придумал?!

Когда я почувствовал, что Лев сел рядом со мной на диван, то закричал.

– Да я тебя даже не трогал! – сказал он.

– Но мне уже страшно!

– Давай на счет три? – предложил Лев.

– На счет пять.

– Ладно.

– Нет, на счет десять!

– Мики…

– Хорошо, на счет пять, – смирился я.

– Раз… Два… Три… Четыре…

– Ай, не-е-е-е-ет! – заорал я.

– Да я тебя не трогаю!

Я заплакал сильнее прежнего.

– Ничего не получится, я не см… – В этот момент в мою правую ягодицу вонзилось что-то острое. – А-а-а-а-ай! Предатель!

Я попытался дернуться, но Лев свободной рукой пригвоздил меня к месту. Я повторил попытки вырваться, и он позвал Славу:

– Подержи его.

Слава тоже сел рядом, с другой стороны, и я почувствовал себя как в тисках.

– Еще и ты пришел! – кричал я на него сквозь слезы. – Иуда!

– Какие высокоинтеллектуальные ругательства, – восхитился он.

Я уткнулся лицом в подушку и проныл оттуда:

– За что вы меня так ненавидите…

Слава засмеялся, но я оборвал его:

– Не смейся! Я страдаю!

В эту секунду все закончилось. Они одновременно отпустили меня, и боль от укола начала стихать. Но я все равно сказал Льву с упреком, что мне было ужасно больно, больно как никогда в жизни. Он в ответ молча сунул мне в руки градусник.

Через каких-то пару минут после укола температура спала, что, как мне казалось, было абсолютно невозможно, ведь лекарства не действуют так быстро.

– Я же говорил, что мне лучше, а ты все равно мучил! – возмутился я.

Но Лев сказал, что температура спала, потому что я орал как бешеный.

Конечно, вскоре она снова поднялась до 38, но за критические отметки больше не переваливала. А процедуру с уколом мы повторяли каждый вечер на протяжении недели в неизменном порядке: сначала поумолять, чтобы укола не было, потом плакать, потом решать, на какой счет сделать укол, потом получить его внезапно, закричать, задергаться, быть обездвиженным Славой, ругаться и терпеть, пока все не закончится.

До самого выздоровления я ночевал в зале на диване, и, хотя мне становилось лучше, родители по очереди дежурили возле меня, несколько раз за ночь проверяя мне температуру. До сих пор я вспоминаю это как один из самых наглядных примеров заботы с их стороны. Взрослея и все больше погружаясь в информационное пространство, я слышал много теорий, согласно которым однополые родители не могут быть хорошими родителями, но все эти теории ломались о мои воспоминания; ломались о то, каким любимым, нужным и значимым я чувствовал себя в своей семье.

Дружба семьями

У моих родителей не было близких друзей из ЛГБТ-среды. Вернее, раньше, до моего появления, были, но вместе со мной жизнь Славы и Льва поменялась, стала изолированной. Никто не знал, что они воспитывают ребенка, и для друзей они оставались обычной парой. Вскоре общение, ставшее поверхностным, наскучило им окончательно, и из этой среды они просто исчезли. Но, думаю, все-таки им не хватало возможности посоветоваться с кем-то, кто мог бы выслушать их без осуждения.

А летом мы познакомились с Гришей и Гошей. Я, когда услышал про них, подумал, что они друг для друга созданы, потому что имена у них созвучные: Лелек и Болек, Пупсень и Вупсень, Гриша и Гоша.

Слава сказал, что им интересно познакомиться с гей-семьей, которая воспитывает ребенка. Я не понял, что в этом интересного, но пообщаться согласился сразу: мне было очень интересно посмотреть на другую гей-пару, чтобы избавиться от навязчивого ощущения, что мои родители одни такие на целом свете.

Похожими у Гриши и Гоши оказались не только имена, но и внешность. Однажды в каком-то российском сериале я видел образ гея – этакого рафинированного манерного мальчика, но родители сказали мне, что это глупое и неправильное представление, на которое даже не стоит обращать внимания. Однако Гриша был очень похож на того персонажа: он даже оделся в розовое, будто хотел победить в конкурсе на максимальное соответствие стереотипам. В Гоше этого было меньше, но их схожесть друг с другом являлась очевидной.

Они подарили мне куклу. Такую длинноногую красотку, похожую на Барби. И, вручив ее, сказали родителям:

– Надеемся, вы не растите ребенка в глупых гендерных стереотипах, среди машинок и солдатиков. – И оба почти одновременно натянуто улыбнулись.

Серьезно, они будто шагнули в нашу реальность из какого-то ситкома.

Я сдержанно поблагодарил их за куклу, уже прикидывая, на что ее можно обменять. Конечно, фанатом машинок и солдатиков я не был, но и куклы меня нисколько не привлекали.

Когда мы шли до кафе, Гриша и Гоша задавали мне странные вопросы:

– Ну, как ты ее назовешь?

– Никак, – отвечал я.

В девять лет я уже никак не называл игрушки, да и любил их всё меньше и меньше.

– Он у вас такой бука, – елейно произнес Гриша и потрепал меня за щеку.

Я резко – пожалуй, слишком резко – отпрянул от него, отбежал к родителям и схватился за Славину руку.

– Он не любит, когда его трогают незнакомые люди, – пояснил Слава.

– Ой, я вообще сразу заметил, что он у вас очень закрытый, замкнутый. – Тут Гришу понесло. – Это очень-очень плохо, ему нужно раскрепощаться, заводить друзей, иначе как он будет жить дальше? Весь этот дефицит общения приводит к тому, что они потом сидят как затворники, как эти хикки в Японии, и ничего не делают.

– Да замолчи уже… – вдруг негромко, но очень четко сказал Лев.

– Что, прости?

– Ты слишком много говоришь о том, что тебя не касается, не заметил? Закрой рот, – повторил Лев.

Он говорил это очень спокойно; таким же тоном можно было сказать, что сегодня хорошая погода или что Лондон – столица Англии. Но я чувствовал, что если Гриша сейчас ответит, продолжит гнуть свое или нагрубит в ответ, то случится нехорошее. Слава, видимо, тоже чувствовал накал ситуации, а потому мягко встрял в их диалог:

– Не будем ругаться, хорошо?

Эту затею надо было оставить уже тогда, но почему-то мы все-таки дошли до кафе. Ситуацию спасли только Славины дипломатичность и способность перевести разговор на нейтральную тему. Тогда Гриша и Гоша начали говорить о какой-то ерунде: «Сейчас выложу фотку, поставь мне лайк… А потом ты выложи и я тебе поставлю лайк… Только ты первый мне поставь!»

В течение часа, проведенного с ними, возникло ситуаций десять, которые едва не привели к скандалу.

Во-первых, Гоша называл всех нас «котиками»: и меня, и моих родителей. Когда он в третий раз обратился так ко Льву, мне показалось, что у того задергался глаз.

Во-вторых, Гоша с Гришей постоянно пытались нарушить наши личные границы – приобнять, взять за руку, обхватить за талию, а потом говорили: «А че тако-о-ова?»

В кафе нам стало чуть проще: все сидели, и чересчур тактильным Грише и Гоше стало нелегко дотягиваться до совсем не тактильных нас. Особенно это желание всех потрогать выводило из себя Льва: он скидывал с себя их руки, будто что-то склизкое и неприятное. Я так летом скидывал с себя жуков, потому что очень их боялся, особенно летающих.

Когда эти двое пошли за меню, Лев сказал Славе, что он в шаге от тяжкого смертного греха и пожизненного срока за особо жестокое убийство.

– Я даже не думал, что такие на самом деле бывают…

– Все люди разные, – отвечал Слава. – Не похожие на нас, но это не значит, что плохие.

– Они называют меня котиком.

– Зато не медвежонком, – усмехнулся Слава.

Это потому что друг друга эти двое называли медвежатами. Каждый раз, когда один из них обращался к другому «медвежонок», Лев тяжело вздыхал и нарочито закатывал глаза.

У нас в семье такие слова были не приняты. Если родители не использовали имена, то называли друг друга «родной». Но они и меня так называли.

Когда Гриша и Гоша вернулись с меню, первое, что они решили спросить, было:

– Кстати, вы развлекаетесь только вдвоем?

Я подавился своим апельсиновым соком, который пил из трубочки.

– Развлекаемся? – переспросил Слава.

– Ты зачем переспрашиваешь? – возмутился Лев. – Они же сейчас уточнят.

– Просто надеюсь, что я не так понял.

Они и правда начали уточнять что-то не слишком понятное для моего детского мозга, но определенно смущающее моих родителей.

Слава изобразил свою самую доброжелательную улыбку и сказал:

– Слушайте, вы классные ребята, но у нас семья, обычная, классическая, понимаете? Ничего не имеем против ваших привычек…

– Я имею, – перебил Лев.

– Ничего не имеем против ваших привычек, – вкрадчиво повторил Слава, покосившись на него, – но это не для нас, хорошо? А еще, может быть, вы не заметили, но тут наш сын, поэтому…

– А что сын? – хмыкнул Гриша. – Или вы еще одни пуритане, которые собираются до совершеннолетия рассказывать ему, что его принес аист? Не нужно ничего бояться говорить при детях, будущее за сексуальной свободой, а иначе вы загоните его в обычные традиционные рамки, так же как и все эти гетерасики.

Я уже подумал, что всё, шансов уйти без физических повреждений у Гриши не осталось, и покосился на Льва, который, по моим личным прикидкам, должен был уже сорваться, но он смотрел на Гришу с какой-то непонятной улыбкой.

Абсолютно спокойный, он произнес:

– Ребята, вы прямо профессиональные геи. Я всё, конечно, понимаю, но в жизни надо заниматься чем-то еще. Мне вот на дежурство ночью. Поэтому мы, пожалуй, пойдем.

Гриша и Гоша на прощание сказали, что им меня очень жаль. И добавили: «Кстати, ты вылез из вагины». Но это я и без них знал, потому что у меня была энциклопедия про все на свете, включая особенности зачатия и рождения ребенка.

Глядя им вслед, Слава сказал:

– Что-то мне больше не хочется общаться с другими гей-парами.

Лев был с ним солидарен.

– Мне тоже.

Но с одной парой наша семья еще пообщалась. Точнее, не с парой, а с семьей: двумя женщинами и их семилетней дочкой. Однажды они пришли к нам в гости и оказались вполне ничего. Подарили мне настольную игру, не донимали никакими расспросами, не прикасались ко мне и вели себя очень вежливо.

Мои родители тоже вели себя вежливо: я прислушивался к их разговорам из соседней комнаты, и Лев держался очень хорошо.

Я тем временем остался «за старшего», следил за их Дашенькой, развлекал ее и был милым. Хотя она только с виду казалась такой простой и наивной – когда я учил ее строить из конструктора башню, она вдруг предложила:

– Хочешь, покажу тебе, что у меня в трусах?

– Нет, – честно ответил я.

– А ты покажешь, что у тебя?..

– Нет.

– Почему? – Даша обиженно выпятила нижнюю губу.

– Я же не эксгибиционист, – просто ответил я.

Не знаю, поняла ли меня Дашенька, но больше она эту тему не поднимала.

«Эксгибиционист» было самое сложное слово в моем лексиконе на тот момент. Я узнал его, когда прочитал на столбе предупреждение, что такой мужчина водится в местном парке. Думал, оно мне никогда не пригодится, и все ждал случая, чтобы использовать его в разговоре. И вот случай подвернулся благодаря Даше. Осталось дождаться момента, когда можно будет вслух сказать «вдоволь». Вдоволь… Ужасно странное слово!

А с Дашей и ее мамами мы общаться перестали. Оказалось, что схожесть жизненных ситуаций и проблем – не гарантия того, что людям друг с другом будет интересно. В итоге идея дружить гей-семьями была заброшена на веки вечные.

Третий лишний

Однажды мы с бабушкой вступили в сговор. О нем никто не знал, только мы вдвоем. И вообще-то я сначала от него отказался. Она тогда пришла к нам утром: родителей дома не было, а у меня – лето и каникулы перед третьим классом. В общем, я встретил ее один. Она поговорила ради вежливости о моих делах и оценках, а потом вдруг спросила:

– А ты хотел бы с папой познакомиться?

Я ее не понял: чего с ним знакомиться, если мы вместе живем.

– У тебя же есть папа, ты знаешь? – поясняла она, заметив мое недоумение. – Настоящий, тот, от которого ты родился.

Тут я начал ее понимать. Тот, который меня бросил.

– Я не хочу с ним знакомиться, – холодно ответил я.

– Да подожди, не горячись. Он на самом деле очень хороший парень, просто трусливый был по молодости, ну а кто не был? Они тогда только школу закончили, да и время было неспокойное…

– Я не хочу! – твердо повторил я. – У меня есть папа, мне не надо другого! – «И даже два», – мысленно добавил я.

Бабушка быстро-быстро начала открывать свою сумку и вытаскивать оттуда фотографии. Некоторые выглядели уже потрепанными, блеклыми, на них были запечатлены школьники-старшеклассники. Она водила пальцем по фотографиям, на каждой показывая мне одного и того же темноволосого парня.

– Вот он, видишь? Игорь, красавец… Папа твой!

– Не хочу смотреть! – закричал я и отвернулся.

Бабушка меня будто и не слышала.

– А сейчас он хоккеист! Играет в нашей сборной, представляешь? Сама случайно узнала… Связалась с ним, поговорила, и он, между прочим, не против с тобой познакомиться.

Я демонстративно закрыл уши, но бабушка продолжала:

– Зря ты так, любой мальчишка обрадовался бы, что у него папа – спортсмен. Это же очень хорошо для мальчика. Тебе бы точно пошло на пользу, у тебя данные для спорта очень хорошие, а Слава тебя все в театр, на музыку, на рисование…

– Я сам это выбираю!

– Мало ли что ты выбираешь, ребенка надо направлять. Зато представь, рос бы с настоящим папой…

– У меня и так настоящий папа! – перебил я ее. – Здесь моя настоящая семья!

Я подошел к столу, сгреб фотографии в одну кучу, сложил и сунул бабушке в руки.

– Не приноси мне это больше!

Бабушка покорно сложила фотографии обратно в сумку и, как-то сгорбившись, собралась и ушла. Будто я физически придавил ее своим отказом.

Я смотрел ей вслед, пока она не закрыла за собой дверь, а потом заревел. И сам не понял, почему реву: то ли мне стыдно, что я накричал на нее, то ли обидно, что она пришла ко мне с этой ерундой.

Но не думать об этом теперь стало невозможно. Я гонял мысли об объявившемся отце по кругу и то приходил в ярость, то радостно воображал, как было бы здорово, если бы мы жили с ним вместе. Мы бы играли в хоккей, я бы смотрел на его игры с лучших мест, все бы мне завидовали… И не пришлось бы жить так закрыто, в постоянном страхе. Все было бы обыкновенно, просто и понятно. Как у всех.

Я промучился весь день, но и на следующее утро проснулся с той же головной болью и теми же тревожными мыслями.

В конце концов я позвонил бабушке.

– Я хочу с ним увидеться.

Родителям я ничего не сказал. Когда бабушка купила нам два билета на хоккейный матч, они очень удивились.

– Давно тебя интересует хоккей? – спросил Слава.

– Просто по телику увидел, стало интересно, – небрежно ответил я.

Это и был сговор. Наша общая с бабушкой тайна.

Сидя на трибунах стадиона в ожидании игры, я чувствовал себя одновременно и счастливо, и несчастно. Мне казалось, что я предатель. Мысленно я представлял, как мой отец, именно он, забьет шайбу в ворота, а потом громко объявит, что посвящает этот гол своему сыну, то есть мне, потому что сегодня сын в первый раз пришел к нему на игру. Вот бы он и правда так сказал. Если бы это происходило в кино, так бы оно и было…

Но тут же одергивал себя: «Зачем мне другой отец? Разве мне мало своих родителей, разве я не люблю их?»

С трибуны отца было не разглядеть. Все игроки выглядели одинаково, да еще и были в шлемах, но бабушка сказала, что отец играет под номером 43, а потому я наблюдал не за игрой, а только за его спиной с заветными цифрами. Так что даже и не знаю, понравился ли мне хоккей. Наша команда, кстати, выиграла, но меня это почти не волновало.

А мой отец не забил ни одной шайбы, поэтому и не посвятил мне гол.

После игры мы с бабушкой долго ждали его в вестибюле. Я нервничал: понравлюсь ли я ему? Будет ли он рад, что его сын – именно я? Все-таки я ничего не знаю о хоккее и вообще о спорте, вдруг он будет разочарован и не захочет со мной говорить?

Это было неприятное, муторное волнение, от которого обычно тошнит.

Наконец он вышел: в красно-белом спортивном костюме с надписью Russia и спортивной сумкой через плечо. На лице у него было несколько заживающих и свежих ссадин. Он был отталкивающе симпатичен – это странно, но мне он показался именно таким. Приятные черты лица сочетались в нем с чем-то неуловимо подлым.

Было видно, что ему неловко и он тоже не знает, как себя со мной вести. Эту неловкость он пытался скрыть за улыбкой и нарочито веселым тоном.

– Привет! Никита, да? – Он протянул мне руку.

Я не пожал ее. Ответил:

– Микита. Через «эм».

– Извини, по телефону неправильно услышал.

Я на секунду сжал его руку и тут же отпустил.

– А я Игорь, – сказал он. – Вот. Папа твой…

Это так неестественно звучало, что мне стало в сто раз хуже. Что я здесь делаю? Почему я на это согласился?

Тут бабушка положила руки мне на плечи.

– Ну, вы давайте, пообщайтесь, а как закончите – позвони, и я тебя заберу, хорошо?

Я ничего не ответил. А молчание взрослые всегда воспринимают как согласие.

На улицу мы вышли втроем и там разошлись: бабушка, помахав рукой, пошла в одну сторону, а мы с Игорем – в другую.

Когда я понял, что мы идем к машине, то замялся. Могу ли я сесть к нему в машину? Ведь садиться в машину к незнакомцам нельзя, а я с ним не знаком. С другой стороны, он мой биологический отец, разве он может быть для меня опасен? Ладно, бабушка разрешила, а она взрослая…

Когда я открыл заднюю дверцу, он спросил:

– Не хочешь сесть вперед?

– Детям младше двенадцати лет нельзя ездить на переднем сиденье, – ответил я.

– Да ладно, иногда можно, – махнул он рукой. – Давай, впереди же интереснее!

– Нельзя нарушать закон, – ответил я бесцветно. – Особенно если это правила личной безопасности.

Игорь вздохнул.

– Хорошо, вижу, ты парень серьезный.

Он сел за руль, а я – прямо за ним. Некоторое время мы ехали молча, изредка ловя взгляды друг друга через зеркало заднего вида.

Потом он спросил:

– Ты живешь с бабушкой?

– Нет.

Я хотел сказать: «С папой». Но почему-то себя остановил. Сказал:

– Со Славой.

– А Слава – это?..

– Мамин брат.

– А, да, Слава, Слава… – Он сделал вид, что вспомнил. Соврал. – А отчество у тебя чье?

Я ответил с каким-то внутренним злорадством:

– Славино.

– Справедливо…

Он мне не нравился. Все вопросы были лишь для выяснения его значимости в моей жизни. Будто я только и должен был делать, что все девять лет жизни тосковать по нему.

Квартира у него была большая, в новостройке. Я насчитал шесть комнат, но, может, их было еще больше. Он провел меня в зал, а сам на кухне поставил чайник.

Я разглядывал все вокруг: целый стеллаж с медалями и кубками, на одной стене много фотографий, на другой – огромный плазменный телик. Книг нет. Пригляделся к фоткам: там какая-то девчонка лет пяти.

Когда Игорь вошел в зал, я произнес:

– У тебя очень много наград.

Он сразу оживился:

– Да, посмотри, если хоч…

– Не хочу, – перебил я его на полуслове.

Он кивнул и заметно стушевался. Меня кольнуло чувство стыда: может, я жесток с ним?

– Ты женат?

– Да, жена сейчас…

Мне было не интересно, где его жена, поэтому я снова перебил:

– А мою маму ты когда-нибудь любил?

Он ответил усталым голосом:

– Это было давно и неправда…

– Но я – правда.

Игорь беззлобно усмехнулся.

– Ты очень умный мальчик…

– Да, – согласился я. – Поэтому хорошо, что я расту не с тобой. С тобой я был бы глупым. Очень глупым. И злым.

– Ну, злой ты и без меня.

– Считаешь, у меня нет причин быть с тобой злым?

– Есть-есть… Но…

– Значит, я не злой, а справедливый. – Я подошел к стене, к фотографии с девочкой. – Это твоя дочь?

Я бы не расстроился, если бы это была его дочь. Значит, у меня есть сестра, а это хорошо.

– Не совсем, – ответил он. – Это дочка моей жены, я ее удочерил.

От этой новости у меня сердце ухнуло в пятки. Значит, я ему был не нужен, от меня, родного ребенка, он отказался и даже не пытался выяснить, как я живу, а чужого – принял, удочерил. Чужой для него оказался лучше, чем я.

Я почувствовал, как от желания заплакать у меня встал ком в горле. И, давя этот ком, я произнес:

– Позвони бабушке. Я домой хочу.

…Пока мы ехали домой, я оставался внешне спокоен. Да и внутренне тоже: не было никаких мыслей, чувств, эмоций. Я будто перестал существовать. Бабушка что-то спрашивала, но я не слушал, не реагировал.

Зато дома меня прорвало. Закрывшись в своей комнате, я рыдал и бил подушку, потом откинул ее и принялся колошматить стены кулаками с такой яростью, будто рассчитывал их пробить. Я кричал почти до судорог в горле, пока не почувствовал, как чьи-то руки, будто удерживая от броска в пропасть, схватили меня и прижали к себе.

– Тише. – Это был Лев. – Если хочешь что-то сломать – ломай. Но себя не рань.

Я посмотрел на свои руки – костяшки сбиты. Всхлипнул:

– Я виделся…

– Мы знаем, – мягко перебил он. – Можешь ничего не говорить. Мы сразу поняли.

Я то ли вздрогнул, то ли кивнул. Мне было так стыдно… Зачем я туда пошел? Что я рассчитывал увидеть? Мой настоящий отец обнимал меня в ту самую минуту. А второй – смотрел на нас, остановившись на пороге комнаты.

Разве мне когда-то было нужно что-то большее?

Цветы жизни

До моих десяти лет жизнь у меня была обыкновенная, без происшествий. Я учился в третьем классе, списывал сочинения из интернета, вяло огрызался надоедливым учителям. Когда начал приближаться мой день рождения, девочки одна за другой принялись спрашивать, собираюсь ли я его отмечать и кого позову. Я только пожимал плечами, но дальше следовал вопрос: «А можно я приду?» Приходилось всем разрешать, потому что отказывать я не умел.

Бабушка сказала, что все девочки в классе в меня влюблены, потому так себя и ведут. Я ходил гордый собой целый день, пока Лера не проговорилась, что на самом деле все девочки влюблены в моего папу. Она так и сказала: «Они все хотят выйти за него замуж».

Это, конечно, немного подкосило мою самооценку.

Десятый день рождения прошел в преимущественно женской компании. Девочки почти все время толпились возле Славы и задавали ему кучу разных вопросов: кем он работает, хорошо ли он учился в школе, сколько ему лет…

– У меня что, пресс-конференция? – смеялся Слава. – Давайте договоримся: отвечу на три вопроса – и все.

– Давайте, – хором отвечали девочки.

Первой задала вопрос Эвелина:

– А вы когда-нибудь собирали монетки?

Все остальные загудели:

– Дура, целый вопрос испортила…

Пока никто не успел испортить остальные, Лера быстро спросила:

– Вы влюблены?

– Да.

– О-о-о-о, – то ли разочарованно, то ли завороженно протянули они.

– А она красивая?

– Она похожа на принцессу?

Слава поморщился.

– Если сравнивать с принцессой, то полный провал. Но потенциал есть.

После моего дня рождения меня вдруг самого пригласили – на день рождения Ильи. Он отмечал его в кафе и позвал весь класс, закатив грандиозный праздник в честь своего первого юбилея.

Ребята неизбежно разбились на две группы: мальчиков и девочек. И если девочек пришлось развлекать чьим-то мамам, то мальчики были вполне довольны предоставленностью самим себе. Мы играли в прятки, догонялки и казаков-разбойников на детской площадке возле кафе, а потом возвращались и пили молочные коктейли.

Все шло мирно, пока Антон не отошел в туалет. Тогда Илье пришла в голову новая игра. Он так и сказал:

– Давайте новую игру.

Мы все оживились. Он подвинул на середину стола пока нетронутый молочный коктейль Антона и предложил:

– Давайте все плюнем туда по очереди, а дебил это потом выпьет!

«Дебил» – это Антон, в классе у него будто бы и не существовало нормального имени. Ребятам понравилась идея Ильи, а я запаниковал. Я не знал, что мне сделать, как их остановить, если я один против всех. А если я позову взрослых, завтра сам окажусь на месте Антона за то, что наябедничал.

Но затея с плевками была только цветочками. Грузный Юра, правая рука Ильи, вдруг сказал:

– Я вообще туда нассать могу.

Это всем понравилось еще больше. Наверное, на моем лице отразился ужас, потому что Илья вдруг успокаивающе мне сказал:

– Да ладно, мы же не будем заставлять его это пить, может, он и сам не станет.

Я чувствовал себя ответственным за то, что вот-вот должно было произойти, ведь я понимал, что поступать так – дико и неправильно, а другие, видимо, нет.

Я попытался внести каплю здравого смысла в эту «игру»:

– Ему же потом плохо станет.

– Не станет, – легкомысленно ответил Илья. – Он же колготки носит.

Не знаю почему, но всем показалось, что аргумент про колготки – прямо то, что надо, будто они какие-то чудодейственные.

С внутренним смятением я наблюдал, как Юра берет молочный коктейль Антона в руки, ставит его перед собой, поднимается на стул и собирается туда помочиться.

Я не двинулся с места. Да что со мной? Почему я позволяю этому случиться? Я ведь никогда никого не обижал.

Я посмотрел на Игоря и Кирилла, которые тоже не пытались ничего предпринять. А ведь и они никогда никого не обижали. Наоборот, они выхаживали бродячих котят. И Илья – разве такой уж он жестокий? Он как-то раз возле школы подобрал и отогрел голубя со сломанным крылом.

Тогда почему все мы сейчас смотрим на эту нечеловеческую жестокость, позволяем ей случиться, радуемся ей?

Детство так прекрасно и бездушно одновременно.

Они поставили коктейль на место, будто и не трогали. Антон вернулся со своей вечной блаженной улыбкой, сел на свое место, пододвинул стакан поближе.

Я думал, что такое невозможно не заметить. Наверное, этот стакан ужасно воняет, и сейчас Антон скажет что-то типа: «Ребят, че за фигня, зачем вы туда нассали?» Но он ничего не говорил.

Я вдруг подумал, что не знаю, чего хочу больше: посмотреть, как он будет пить, или отговорить его от этого.

Антон вдруг поправил трубочку в стакане и отпил. Ребята замерли с каменными лицами. Сам же Антон в лице никак не изменился. Все запереглядывались.

– Как коктейль? – первым спросил Илья.

– Вкусно, – кивнул Антон и опять улыбнулся.

Это невозможно. Невозможно не понять, что случилось. С ужасом я осознавал, что он нам подыгрывает.

Он вдруг заглянул мне в глаза своим очень умным взглядом и снова отпил, намного больше, чем в первый раз. Меня затошнило. Я смотрел на него в ответ и силой мысли пытался докричаться: «Антон, зачем ты это делаешь? Просто откажись, скажи, что это гадость, и они от тебя отстанут».

– Вкусно, – снова повторил Антон.

Я не выдержал: сделал вид, что неаккуратно откинул руку, и сбил стакан Антона на пол. Никто меня за это не осудил, все ребята следили за Антоном испуганными, уже не веселыми взглядами. Наверное, каждый тогда был рад, что я разлил этот дурацкий коктейль.

Антон после этого собрался и ушел. Сказал, что ему нужно к какому-то репетитору. Соврал, наверное.

Я до конца праздника не вставал со своего места за столом. Несколько раз ко мне подходили Игорь и Кирилл.

– Успокойся, – убеждал меня Кирилл. – Мы ничего не сделали.

– Вот именно, мы ничего не сделали. – От желания заплакать у меня дрожал голос.

– А если бы сделали, то до конца школы уже нам бы ссали в чай в столовой, – хмыкнул Игорь.

Я не ответил.

– А я считаю, что Юра и Илья тоже ничего такого не сделали, – пожал плечами Кирилл.

– Смеешься? Они ему в коктейль… – Я даже не смог это произнести, горло перехватило.

– Да совсем немного, – оправдывал их Кирилл. – Что ему будет-то? В войну люди вообще свою мочу пили и песок ели, когда больше нечего было. И все нормально.

– Сейчас не война, – хрипло возразил я.

Или война?

Это было на весенних каникулах. Через неделю началась учеба, и Антон ходил в школу как обычно. Я до сих пор не знаю, имела ли для него та ситуация какие-то последствия.

Но постоянно, всю школьную жизнь я ловил его взгляды на себе, глаза в глаза, и чувствовал, будто он ждет моих действий. Будто весь Антон существует и позволяет над собой измываться, только чтобы я однажды проявил себя как настоящий человек – и заступился за него. А я все не мог и не мог.

Я и не особо-то думал о нем раньше. Он существовал для меня словно предмет мебели в классе – этакое дополнение к стулу и парте, а после того случая вдруг резко превратился в живого человека.

Этот дурацкий возраст…

Мои десять лет не запомнились мне ничем выдающимся. Разве что я начал отвечать на выпады Ильи, но триумф этот был недолгим.

Мы тогда шли с Кириллом по этажу, а Илья был дежурным – тем, кто стоит и командует всеми остальными, чтобы они не бегали, ходили спокойно и кланялись ему в ноги. У дежурных, будто знаки на военной униформе, были нашивки на рукавах: «ШД» – типа «школьный дежурный».

В общем, этот школьный дежурный к нам и пристал. Сказал:

– Ходите помедленнее, идиоты.

После случая в кафе я почему-то стал бояться его немного меньше. Но противная дрожь при его приближении все равно оставалась. Я вяло огрызнулся:

– У тебя синдром вахтера.

Это была слишком сложная фраза для его понимания, но, чтобы не оставлять последнее слово за мной, он сказал про Кирилла:

– А что ты все время с ним ходишь? Это твой парень?

Я тоже не смог промолчать. Указал на нашивки:

– А как расшифровываются эти буквы? «Доставучий шакал»?

Тогда Илья толкнул меня к стене и скрутил мне руки – силы в нем было раза в два больше, чем во мне.

– Я и забыл, что ты папочкин боксер, – насмешливо произнес я. И добавил мстительно: – Илюша.

Он несильно стукнул меня об стену.

– Скажи: «Прости меня, Илья, ты самый лучший».

Долго пытать меня у него не получилось. Позади нас на полной скорости промчался первоклассник, а в Илье включилась функция «ШД» – он отпустил меня и с криком «Не бегать!» побежал за несчастным.

Я растирал запястья, чувствуя, сколько у меня внутри невыплеснутой злости. Мне казалось, у меня даже глаза от нее потемнели.

– Давай догоним и врежем, – предложил я Кириллу. – Нас двое, а он один.

– Сейчас один, а потом нам еще хуже будет, – беспомощно отозвался тот.

Этот ответ разозлил меня еще больше. Так всех нас в трусов превращает мысль…

Я вздохнул:

– Пойдем тогда.

И мы пошли дальше. Я растирал свои запястья даже после того, как они уже перестали болеть.

Что-то будто копилось во мне и вот-вот грозилось лопнуть.

А в пятом классе случилось неожиданное. Первого сентября я шел на линейку, как вдруг кто-то закричал:

– Мики! – и бросился на меня со спины.

Увидев обнимающие меня руки, я почему-то сразу понял, кто это, будто почувствовал.

– Лена? – радостно уточнил я.

Рот у меня сам по себе растянулся в улыбке. А после случая в кафе это происходило довольно редко.

Она оказалась передо мной какая-то совсем другая. Выше на полголовы, с синей прядью в длинных волосах; руки в фенечках, ноги – в носках разного цвета, надетых под кеды. Кеды, кстати, тоже разных цветов – один фиолетовый, другой розовый. Выглядела она совсем не по-школьному, хотя и была в блузке и черной юбке.

– Ты что тут делаешь? – выдохнул я, не переставая улыбаться.

– Папу обратно перевели, – ответила она. – Снова будем вместе учиться!

Я вспомнил, как в первом классе идея учиться с Леной показалась мне пыткой. Теперь же у меня радостно скакало сердце в груди. Я даже ничего не мог сказать, только смотрел на нее, пытаясь запомнить, словно она опять может вот-вот исчезнуть.

– Прости, я потеряла твой номер телефона при переезде, – сказала она. – Но я звонила в школу…

– В школу?

– Да, днем звонила и просила, чтобы тебя позвали. Хотела уточнить твой номер. Но они не позвали.

– Сволочи.

Когда я это произнес, она приложила палец к моим губам.

– Не ругайся.

От нее сладко пахло какими-то тропическими фруктами. У меня даже голова закружилась.

Лена взяла меня за руку и повела к линейке, на построение. Как в первом классе, когда мы тоже так ходили по коридорам. Я тогда это ненавидел.

Ладонь Лены была очень теплой. И тепло разливалось по моему телу. Все мероприятие мы так и стояли, держась за руки, а я все пропустил: ничего не слышал и не видел. Только вдыхал запах фруктов и пытался запомнить ощущение ее ладони в своей.

После линейки Лена предложила мне сходить в парк аттракционов. Вообще-то я не фанат аттракционов, меня укачивает на всем, кроме колеса обозрения. Но я был в таком состоянии, что, предложи она ограбить банк, все равно зачарованно ответил бы: «Да, конечно». Так что Лена и представить себе не могла, какой властью надо мной обладает.

Когда мы дошли до парка, я все-таки признался ей, что не переношу большинство аттракционов. Тогда Лена сказала:

– Значит, купим пять кругов на колесе обозрения!

Мы так и сделали. Катались, катались, вспоминали старых учителей, говорили про книги (за прошедшее время Лена полюбила читать), про жизнь Лены в другом городе, про то, какой жизнь была здесь, про новые фильмы, про музыку Queen, которую Лена, оказывается, тоже знала. Эти пять кругов подарили нам не меньше тридцати минут разговора.

Потом, прогуливаясь по дорожкам, мы ели сладкую вату – одну на двоих. И было досадно, что время нельзя остановить.

– Пойдем в кино? – вдруг предложила Лена.

– На что?

– На любой ближайший сеанс в ближайшем кинотеатре.

Мы пошли на «Девять жизней», которые я вообще не запомнил, потому что мысленно находился где-то в другом месте. Мне кажется, я весь фильм не переставал улыбаться, как дурак.

Когда мы выходили из кинотеатра, уже темнело – девятый час. Я предложил Лене проводить ее до дома.

– На случай, если встретятся бандиты? – с улыбкой уточнила она.

Я кивнул. А сам подумал: «Черт, и что я буду делать, если они встретятся? Лучше бы им, конечно, не встречаться…»

Пока мы с Леной шли до ее дома, я осознал страшную, просто очень страшную вещь. Я не предупредил родителей о том, что пойду гулять. И телефон оставил на беззвучном режиме.

Смотреть на экран мобильника было страшно. Я представлял, что там сейчас тысяча пропущенных звонков: от родителей, учителей, полицейских.

Но их оказалось всего шесть – от родителей. Впрочем, это уже достаточно страшно. Настолько, что перезванивать я не стал, а просто написал им сообщение с извинениями и объяснениями.

– Все в порядке? – уточнила Лена, глядя, как я нервно печатаю.

– Да, просто дела, – сважничал я.

Странно. Раньше я перед ней не важничал – говорил все как есть. В первом классе мог прямо сказать, что меня дома убьют, и мы вместе паниковали, а потом вместе радовались тому, что меня все-таки не убили.

Лена теперь жила в другом доме, не рядом со школой. Она пригласила меня пройти в квартиру. Было заметно, что въехали они совсем недавно: везде были неразобранные коробки и чемоданы. Ее родители узнали меня и, как это полагается взрослым, восхитились тем, как я «вымахал».

Лена предложила мне поужинать, а я не стал отказываться, потому что не хотел с ней расставаться.

Что мне всегда нравилось в Лене – она никогда не парилась над тем, как выглядит со стороны. Бабушка всегда учила меня, что нужно быть очень гостеприимным, всегда накрывать на стол, класть нож справа, а вилку слева, предлагать чай каждые пять минут. Лена же поставила на стол сковородку с жареной картошкой и предложила есть прямо из нее. Я был в восторге. Еще и жареное! Дома жареное полагалось мне крайне редко.

Мы ели, нарушая все правила этикета, и снова разговаривали обо всякой ерунде. Домой я потом возвращался как на автопилоте. Даже не заметил, как дошел.

Очнулся лишь тогда, когда на пороге, в прихожей, посмотрел на настенные часы. Почти одиннадцать вечера.

Родители встретили меня каменным молчанием.

– Лена вернулась, – только и сказал я в свое оправдание.

– Мы уже в курсе, – мрачным тоном сообщил Лев. – Учительница сказала, что ты со счастливой и влюбленной физиономией ускакал за ней.

– Вы что, ей позвонили?

– А что нам оставалось? Ты с нами разговаривать не хотел.

– Да просто телефон не слышал, – оправдывался я.

Лев веско пообещал:

– Еще раз придешь домой после девяти – будешь неделю ходить только в школу, туда и обратно, под моим личным надзором.

– После десяти… – попытался поторговаться я.

– После девяти.

Почувствовав в голосе Льва стальную непреклонность, я не стал больше спорить. Пристыженный, я пошел в свою комнату и вдруг услышал тихий голос Славы:

– Вот и наступил этот дурацкий возраст…

Десять лет

Я часто слышал от других детей, что их родители празднуют «годовщину свадьбы». Как выяснилось, годовщины эти бывают ситцевыми, бумажными, деревянными. Но у моих родителей свадьбы не было, поэтому не было и годовщин.

Однажды мы сели ужинать, и Слава вдруг спросил у Льва:

– Ты помнишь, какой завтра день?

– Что, опять ударился головой и потерял память? – отшутился Лев.

У него всегда была своеобразная реакция на слова и действия, которые считались романтичными или милыми. Даже я понял, что речь сейчас пойдет о какой-нибудь знаменательной дате, но Лев упорно хотел свести все к шутке.

– День, когда мы начали встречаться, – ответил за него Слава.

– Да? И сколько уже?

– Десять лет.

– Серьезно? Ты уже такой старый?

Ого! Десять лет – целая вечность. Это же наверняка какая-нибудь свадьба. Уж точно не бумажная. Какая-нибудь попрочнее, железная или каменная. Подумать только, на тот момент я был всего лишь на год старше их отношений.

– А как вы начали встречаться? – спросил я.

– Первый год он держал меня в подвале, а потом у меня развился стокгольмский синдром, и я остался добровольно, – ответил Лев.

Я засмеялся: в ответ на этот вопрос Лев каждый раз выдумывал новую историю. Были еще версии, где Слава брал его в заложники или отбирал у него паспорт. Слава во время этих рассказов всегда закатывал глаза и говорил:

– Вообще-то ты сам предложил встречаться.

Он и тогда так сказал.

– Серьезно? – делано удивился Лев. – А я был трезвый?

– Ну подождите, – остановил я их обмен колкостями. – Расскажите уже по-настоящему!

По-настоящему это случилось в 2005 году. Слава был первокурсником художественного колледжа, чуть ли не с кровью вырвавшим разрешение учиться по этой специальности. Его маму, мою бабушку, успокаивало только одно: там будет много девочек.

Так что, начиная с первого сентября, она постоянно спрашивала:

– Как с личной жизнью?

А Слава хмуро отвечал:

– Я об этом не думаю.

Но он, конечно, врал. Он думал. В семнадцать лет невозможно не думать о любви – она повсюду, даже если тебе нет до нее дела.

Много ли шансов у него было пересечься с хмурым старшекурсником из медицинского университета? Они имели разные увлечения, были из разных миров и даже из разных поколений, если хотите: в то время, когда один только вышел из детства, второй уже готовился ко взрослой жизни.

Общего у них было только одно: они оба никак не должны были оказаться на той вечеринке. Вообще никак, понимаете?

Вечеринка проходила в малоизвестном гей-клубе нашего города. Закрытое место на последнем этаже старого торгового центра, носившее на двери скромную вывеску «Просто клуб». Люди не из мира ЛГБТ не знали о его существовании, а его истинное предназначение было известно лишь избранным.

Славе там делать было нечего. Он так и сказал своей сестре, моей маме:

– Мне нет восемнадцати, меня туда не пустят.

Но она уговаривала его на эту авантюру как на шанс развеяться и перестать шататься одному.

– Я могу пойти с тобой, – сказала она. – Покажу документы, может, они тогда поверят, что и тебе восемнадцать.

Слава не очень хотел соглашаться, но кивнул. Его представление о гей-клубах ограничивалось сериалом «Близкие друзья» – темные накуренные помещения с полуголыми людьми и небезопасным количеством секса.

И Славу, и Льва затянули в гей-клуб девушки. Лев тоже не должен был там оказаться.

– Я ненавижу такие места, – говорил он своей подруге, когда та заявила:

– Я мечтаю побывать в гей-клубе, сходи со мной. Ну пожалуйста-пожалуйста!

– Твой муж вообще в курсе о твоих мечтах?

– Да мне просто интересно посмотреть!

– Я занят, у меня сессия.

– Не понравится – уйдешь. Хорошо?

Лев еще некоторое время отнекивался, но после аргумента «А вот когда тебе нужна была берцовая кость, я тебе ее достала!» пришлось согласиться.

Славу пропустили, когда он показал свой студенческий билет. К возрасту не пригляделись – решили: раз студент, значит, совершеннолетний.

И все-таки клуб был не как в сериале – по крайней мере, люди в основном были одеты, и даже прилично. Первое, что сделал Слава, – нашел место, куда чаще всего падал свет от мерцающих софитов. Но самым освещенным местом оказалась барная стойка – туда он и направился.

– А вот пить мы не договаривались. – Это моя мама его одернула.

– Я не пить. Я порисую.

Не желающий привлекать к себе внимание Слава в итоге оказался самым интересным и заметным парнем вечера. Когда кто-то приходит в гей-клуб и начинает делать там домашку по академическому рисунку, это очень даже привлекает внимание.

Вот и Льва это привлекло. Он увидел человека, который хотел находиться там не сильнее, чем он сам. И ему показалось, что если он не заговорит с этим парнем сейчас, то другого шанса просто не представится. Ясное дело, что парень тут в первый и последний раз, выйдет отсюда – и растворится в чертовом миллионнике навсегда.

Лев подошел к нему и устроился на соседнем сиденье. Чисто символически заказал какой-то коктейль. И спросил самое глупое и очевидное:

– Ты художник?

Слава поднял на него взгляд. Помолчал немного, будто думая, отвечать или послать. Решил ответить:

– Да.

Лев кивнул.

– Слушай, я в меде учусь, у меня завтра экзамен по анатомии. Можешь нарисовать мне непарную и полунепарную вены?

– А как они выглядят?

– Давай вскроем, посмотрим. – Столкнувшись с недоуменным взглядом, Лев пояснил: – Извини, у меня странный юмор.

Тогда Слава засмеялся:

– Мне как раз такой нравится.

– Может, свалим отсюда? – предложил Лев.

Он имел в виду – на улицу, погулять, куда угодно, лишь бы не торчать в этом шумном и душном месте. Но Слава понял его не так.

– Если ты меня на что-то развести пытаешься, то не получится, – хмуро ответил он.

Льва такой ответ задел: разве он похож на того, кто будет «разводить»? В тон Славе сказал:

– Не пытаюсь. Ты вообще не в моем вкусе.

– Да?

– Ага.

– Могу я тогда пойти познакомиться с тем блондином за твоей спиной?

– Нет, – ответил Лев, даже не обернувшись.

– А на каком основании ты мне запрещаешь?

– На том основании, что ты спросил разрешения.

Слава снова засмеялся: логично, даже не подкопаешься. Он захлопнул блокнот, в котором пытался по памяти вывести гипсовую статую. Сказал:

– Ладно, если просто погулять, то давай свалим. Ненавижу гей-клубы.

Лев довольно усмехнулся. Слава завертел головой в поисках моей мамы, чтобы предупредить об уходе.

– Ищешь кого-то?

– Сестру. – Он выцепил ее взглядом из толпы. – Она даже здесь умудряется быть в окружении мужчин… Я сейчас.

На улице было прохладно, шел мелкий дождь. Отражения фонарей на дорогах растекались как яичные желтки на сковороде.

Слава зябко поежился. Заметив это, Лев сказал:

– Я знаю одно кафе рядом, которое еще работает. Пойдем?

Они шли рядом и оба держали руки в карманах джинсов, но при этом слегка соприкасались локтями.

– Почему же ты не любишь гей-клубы?

– Они мерзко показаны в одном сериале – «Близкие друзья». Смотрел?

– Пару серий, – кивнул Лев.

– Сериал этот я тоже не люблю… Кстати, тебе, наверное, лучше знать: мне нет восемнадцати, меня сестра туда провела.

Лев засмеялся.

– Ты прикалываешься?

– Нет, почему?

– Тот сериал начинался точно так же.

Слава тоже улыбнулся.

– Точно, я забыл. Но все-таки ты узнал о моем возрасте при более благоприятных обстоятельствах.

Лев пожал плечами.

– Мне все равно. Я же сказал, что не собираюсь тебя ни на что разводить.

– Ага, я не в твоем вкусе.

– Какой ты злопамятный! – шутливо заметил Лев.

Они ненадолго замолчали, украдкой друг друга разглядывая. Пару раз заметив это, они смущенно отводили взгляды.

Решив, что ведет себя слишком по-детски, Слава снова заговорил:

– Кстати, меня зовут Слава.

– Лев.

– Лева, значит?

– Нет. Лев.

– А, все серьезно. Хорошо хоть без отчества.

– Ты не выпендривайся, а то на «вы» перейдем, – пригрозил Лев.

– Хорошо, Лев. Ты учишься на врача, значит. Местный или приехал?

– Приехал. Из Питера.

– Приехал из Питера сюда, чтобы учиться на врача? – вскинул брови Слава. – Это чертовски странная история.

Лев закатил глаза.

– Зато я не художник.

– А что плохого в художниках?

– Это банально. Сейчас все художники. Выйди на улицу и крикни: «Кто тут художник?» Пол-улицы обернется.

– Ой, да прям…

– Ага. А если кто не обернется – так это глухой художник.

Засмеявшись, Слава произнес, наверное, самые искренние и самые неожиданные слова за всю свою жизнь:

– Если ты не перестанешь шутить, я влюблюсь в тебя.

– Это угроза?

– Это – угроза.

В ту ночь Слава так и не смог уснуть. Все случилось, как он и пообещал: Лев продолжил шутить в кафе, по дороге домой и даже на прощание у самого подъезда. Вот Слава и влюбился.

Когда в третьем часу вернулась сестра, то тут же кинулась с расспросами: с кем, где, когда?

– Ничего интересного, – огорчил ее Слава. – Мы просто поговорили.

– А кто он?

– Медицинский заканчивает. Познакомились, потому что он попросил нарисовать ему какие-то там вены для экзамена по анатомии.

Моя мама снисходительно улыбнулась.

– Экзамен по анатомии на последних курсах? Ну да, конечно. Хотя повод для подката неплохой.

– То есть он подкатывал?

– А я тебе о чем. Он выдумал этот экзамен просто как повод заговорить.

– Типа я ему понравился?

– До тебя трудно доходит, я смотрю.

В этот момент в соседней комнате я разразился плачем. Мама пихнула Славу в бок.

– Подойди, а.

– Может, мама встанет? – лениво спросил он.

Они прислушались. Бабушка продолжала спать.

– Давай на «камень, ножницы, бумага», – предложила мама.

Она показала «ножницы», а Слава «бумагу». Ему почему-то хорошо запомнился этот момент. Наверное, потому, что он проворчал тогда абсолютно пророческую фразу:

– Вечно я за тебя отдуваюсь…

Еще несколько месяцев они со Львом просто говорили, просто гуляли, просто сидели в кафе. Слава нарисовал для Льва несколько легких, селезенок и костей, прежде чем сказать, что знает про отсутствие анатомии на последних курсах, а значит, не нужно выдумывать поводы для встречи.

– Можешь говорить прямо все, что захочешь, – объяснил ему Слава.

– Что угодно?

– Да.

– Тогда пошли ко мне.

Слава улыбнулся и отрицательно покачал головой.

– Я против связей на одну ночь.

– А на всю жизнь?

Возмездие

Когда я был маленьким, я думал, что люди договариваются встречаться: например, подходят два человека друг к другу и решают, будут они встречаться или нет, и при этом неважно, знакомы они были заранее или нет.

Но мы с Леной встречаться не договаривались – все как-то началось само собой. Весь пятый класс я провел с мыслями только о ней: просыпался и думал, что бы такого сегодня для нее сделать, а засыпая, вспоминал, как мы провели день. Осенью мы катались на колесе обозрения, пока парк не закрыли на зиму. Зато потом залили каток, и мы начали целыми днями пропадать там. Все было как в фильмах про первую любовь: после уроков я нес ее рюкзак и провожал до дома. В классе нас дразнили, но уже не очень охотно, а мы с Леной перестали обращать на это внимание.

На день всех влюбленных Лев дал мне денег и сказал:

– Купи Лене цветы.

Я удивился. Это что-то новенькое.

– Какие?

– Не знаю. Что там обычно дарят? Розы?

– Нет, – возразил Слава. – Розы – это банально.

– Это классика.

– Не слушай его, Мики. Купи лилии или герберы.

– Почему не слушать? – возмутился Лев.

– Ты зануда. Если бы ты был гетеросексуалом, у тебя бы никогда не было девушки.

Оставив родителей спорить на тему того, у кого и сколько было бы девушек в случае их гетеросексуальности, я незаметно покинул квартиру и направился в цветочный магазин.

У витрины я простоял не меньше получаса: лилии мне не понравились, герберы показались слишком яркими, орхидеи – слишком простыми. Помучив продавца расспросами обо всех цветах на прилавке, я выбрал… розы.

Слава меня потом за это отчитал:

– Что за банальщина, почему розы?

– Они выглядели приятнее всего, – оправдывался я.

– Ну все, – театрально возмутился Слава, глядя на Льва. – Мы его потеряли. Он становится похож на тебя!

– Но Лене цветы понравились!

– Да она бы изображала радость, даже если бы ты искусственные притащил, это же любовь!

Я подумал: «Если любовь, тогда не все ли равно?»

Когда в шестом классе на первое сентября мы с Леной пришли за ручку, нам умилялись все учителя и старшеклассники. Говорили, что отношения в пятом классе, которые продолжаются уже год, достойны какого-нибудь мирового рекорда по первой любви.

Я не знал, настоящая ли это любовь, и все больше предавался философским размышлениям о том, что мы с Леной друг друга не знаем. С одной стороны, это было глупо, ведь мы провели вместе часть детства и весь последний год, а плохо знать друг друга в таких обстоятельствах почти невозможно. С другой стороны, я переживал, что даже не могу рассказать ей о своей семье. Она верит в какую-то выдуманную легенду обо мне, смотрит и оценивает меня через призму этой легенды о несчастном мальчике с отцом-одиночкой и даже не догадывается, что на деле всё обстоит сложнее.

Но что будет, если я ей расскажу?

Если она и правда меня любит, то ничего страшного не случится.

Разговор состоялся в первый учебный день шестого класса. Я провожал Лену домой; она рассказывала мне про какой-то сериал, а я даже не слушал – думал о другом. Решался.

– Ты слышала, что Антона обзывают гомиком? – начал я издалека.

– Ну да.

– Думаешь, это плохо – быть геем?

– Ну да, – ответила она так, будто речь шла об очевидном.

– А что в этом плохого?

– Это же противно и неестественно… Зачем вообще таким быть?

– Они же это не выбирают.

– В смысле?

– Ты что, думаешь, любовь выбирают?

– Да.

– И на каком основании ты меня выбрала? – Я посмотрел на Лену, иронично улыбнувшись.

Она растерялась и не сразу нашлась, что ответить. Потом сказала:

– Ладно, я поняла.

Некоторое время мы шли молча, пиная перед собой пожухлые листья. Подходя к своему дому, Лена вернулась к этой теме:

– Я все равно этого не понимаю.

Я пожал плечами и вернул ей рюкзак. На этом мы и попрощались. Ничего я ей, конечно, не рассказал. О чем вообще там можно было рассказывать?

Когда мы говорили, мне казалось, что я спокойно выдержал этот разговор, что меня ничто не задело. Но чем больше проходило времени и чем чаще я прокручивал его в голове, тем сильнее злился.

Что-то внутри меня шаталось. Раньше я думал, что шататься оно стало после случая в кафе, но теперь мне кажется, что еще раньше. Может быть, когда я увиделся с отцом. Или когда меня ударил Лев. А может, еще раньше.

Я словно стоял на неустойчивой конструкции, которая не могла меня выдержать. И когда она рухнет – был только вопрос времени.

Я помню: это был вторник перед уроком технологии. Я такие уроки не очень любил: когда девочки и мальчики расходились по разным классам, мальчики будто бы резко опускались в развитии. Например, в отсутствие девочек Антону всегда доставалось сильнее.

Вот и тогда Илья с Юрой начали его задирать.

– Антон, а ты гвозди забивать умеешь? – покладисто спросил Илья. – Или тебе не нужно, потому что за тебя это будет делать твой парень?

Потом Илья и Юра захохотали так, будто это лучшая шутка на свете. А Антон лишь молча улыбался в ответ. Да что с ним?

Отдышавшись от смеха, травлю подхватил Юра и с неподдельным интересом спросил у Антона, кто он – актив или пассив?

Я не выдержал:

– Может, хватит?

– Че? – только и спросил Илья.

Они не ожидали, что я влезу.

– Какие-то проблемы? – Илья гаденько ухмыльнулся.

Признаться, от этой ухмылки я испытал противный страх. Но надо было продолжать, раз уж начал.

– Это у тебя какие-то проблемы. Почему тебя так волнует секс между мужчинами?

– Слышь, он меня никак не волнует. Я просто прикалываюсь.

– Избегай подобного юмора, – посоветовал я. – Он выдает в тебе придурка.

Илья неприятно прищурился. Резко обойдя свою парту, он приблизился ко мне почти вплотную.

– Что ты сказал?

Собирая в кулак остатки храбрости, я спокойно (очень спокойно!) произнес:

– Ты слышал, что я сказал.

Это сработало: он немного отошел от меня, будто передумав драться. Я мысленно выдохнул, но внешне в лице не изменился.

Илья, однако, не привык проигрывать в спорах.

– А почему ты его защищаешь? – усмехнулся он. – Ты тоже гомик? Вы парочка?

Это меня уже не задело: Илья регулярно таким образом сводил всех, кто ему не нравился. Я был уверен, что в словесном поединке он мне не соперник: он слишком туп, чтобы найти мое больное место.

Но тогда именно тупость и помогла ему это сделать.

– Хотя у тебя, наверное, папаша гомик, – сказал он.

Кажется, я чем-то себя выдал, потому что, глянув мне в глаза, он вдруг обрадовался и продолжил:

– Ну да, все сходится: матери нет, отец не женится, а его сын защищает пидорасов.

– Меня не задевает твой низкосортный юмор, – выдавил я из себя. – Ты реально не в себе. Что тебе всюду мерещится?

– С вами живет какой-то мужик, – выдал он. – Он мне тоже мерещится?

У меня внутри все похолодело. Стало душно.

– Он приходил, когда ты тут чуть не сдох, – продолжал Илья. – И пару раз забирал тебя со школы.

Я убеждал себя, что должен оставаться невозмутимым. То, что говорит Илья, ничего не доказывает. Кто угодно может забирать ребенка из школы – любой родственник, и, пока я хладнокровен, ко мне не подкопаешься.

Но это была только разумная часть меня. Маленькая и незаметная. Я же чувствовал, как реальность куда-то ускользает, и слышал Илью будто через толщу воды.

– Теперь понятно, почему ты защищаешь пидоров. Это ты семью свою так защищаешь, – смеялся Илья. – Слушай, а ты тоже спидозный? Педики же все спидозные, они тебя, наверное, уже заразили.

И вдруг все исчезло. Тревога, посторонние мысли, переживания – все. Меня охватило какое-то леденящее спокойствие и ясное осознание того, что нужно сделать.

Передо мной на столе лежал молоток. Сжав его рукоять в руке, я сообщил Илье совсем буднично:

– Я тебя сейчас убью.

В голове у меня все помутилось. Я точно знаю одно: я замахнулся, но молоток, наверное, кто-то у меня выхватил. Тогда я начал бить Илью кулаками. Не знаю, дрались ли мы стоя, помню сразу: он лежит, я нависаю над ним; держу одной рукой за рубашку, а второй замахиваюсь и бью, бью, бью. Много раз подряд. Он заплакал, но в какой-то момент перестал, а я все равно не останавливался. Сразу несколько рук схватили меня, поставили на ноги, и даже тогда я несколько раз пнул его в живот. И пинал бы дальше, если бы кто-то не оттащил меня в сторону.

Пока я бил его, я повторял:

– Я убью тебя. Я убью тебя. Я убью тебя.

Это я точно помню.

Когда меня отшвырнули, я сел за парту, в которую врезался. Пытался отдышаться, оценить обстановку. Были шум, толпа, крики. Из соседнего кабинета прибежали девочки.

Кто-то тряс меня за плечо.

Кто-то что-то гневно требовал.

У Вилены дрожали губы, и она постоянно повторяла:

– Вызовите скорую. Вызовите скорую…

Вдруг стало тихо, ребята расступились.

– Объясните мне, что произошло! – раздался звонкий голос нашей классной. – Немедленно!

Вилена, теми же дрожащими губами, произнесла:

– Ирина Борисовна… Мики…

Все посмотрели на меня.

Я посмотрел на свои руки.

Чья на них была кровь – моя или Ильи, я теперь уже не знаю.

Урод

В кабинете школьного инспектора был стойкий канцелярский запах. Инспектор сел за необжитый стол, начал раскладывать перед собой какие-то бумаги. Справа от меня сидела психолог, слева – Слава.

Инспектор посмотрел на меня в упор. Я на секунду поднял глаза и снова опустил их. Принялся оттирать с рук уже засохшую кровь.

– Давно у тебя с ним стычки? – Это он про Илью.

– У нас с ним не было стычек.

– А с кем были?

– У меня? Ни с кем. У него – с Антоном.

– Давно?

– Всегда.

– То есть ты не помнишь, когда они начались?

– То есть они были всегда.

Инспектор странно усмехнулся и что-то отметил в своих бумагах.

– Дрались раньше?

– Нет.

– Он тебя первым никогда не бил?

– Пару раз пытался.

– А ты с кем-нибудь еще раньше дрался?

– Нет.

Инспектор как-то странно развел руками и посмотрел на психолога. Она едва заметно кивнула ему и заговорила со мной очень мягко:

– Мики, а ты раньше делал что-нибудь импульсивное от злости или обиды?

Я честно подумал. И сказал:

– Да.

– А что ты делал?

Мне вспомнилось знакомство с моим биологическим отцом.

– Когда меня один человек обидел, я полкомнаты разнес. Костяшки сбил от злости. Во мне как будто что-то годами копится, а потом выплескивается. Я еще из дома убегал…

– Мики, – прервал меня Слава. – Что ты несешь?

– Разве я вру?

– Ты себя каким-то психопатом выставляешь.

Инспектор перебил нас, сказав Славе:

– Я потом послушаю вашу версию. – И обратился снова ко мне: – Ребята сказали, ты молоток взял. Ты помнишь это?

– Да.

– А что ты хотел сделать?

– Убить его. Я ему так и сказал.

– То есть ты осознанно взял молоток и осознанно хотел его ударить?

– Да.

Инспектор неожиданно рассердился:

– Да с чего бы ты решил на трезвую голову его убивать?!

– Но с чего-то же решил, – спокойно ответил я.

– В состоянии аффекта! Ты не понимал, что делаешь!

– Я понимал.

Он обессиленно откинулся на спинку кресла. Хмыкнул:

– Ты зачем из себя потенциального убийцу корчишь? – И перевел взгляд на Славу: – Ну и что мне с ним делать?

– Это все равно от моего ответа не зависит, – хмуро заметил Слава. – Я понимаю вашу логику. Он избил одноклассника – значит, он и виноват. Конечно, вы учтете обстоятельства, я же вижу, как вам хочется, чтобы это было состояние аффекта… Но в итоге он все равно будет выставлен единственным виновником, его поставят на учет и обяжут ходить к психологу, что бы я вам тут ни сказал.

– Вы сами сказали: он избил одноклассника. Мне это следует скрыть или исказить?

– Я хотел бы, чтобы вы постарались увидеть картину целиком. – Слава вздохнул. – Я вам нужен еще?

– Несколько слов: как рос, как учился, какой характер, с кем дружил?..

Мне сказали подождать в коридоре.

Я вышел и встал у окна. На улице шел дождь. Странно, что мир остался таким, как прежде, несмотря на то что только что произошло.

Еще недавно в школьном дворе стояла машина скорой помощи, куда Илью погружали на носилках. У него было так окровавлено лицо, что у классухи началась истерика. Вся в слезах она закричала на меня:

– Урод! Ты урод! – И плакала, и повторяла, что я неадекватный, что триста ножевых в состоянии аффекта – это про таких, как я, что я свою жизнь закончу на нарах, потому что от ревности прирежу жену.

Когда инспектор повел меня в свой кабинет, будто арестованного, младшие школьники шарахались от меня как от прокаженного. Я был весь в крови: руки, рубашка, даже лицо. Я пугал их. А инспектор сказал:

– Мы вечно носимся за отъявленными хулиганами, хотя бомба замедленного действия сидит в подобных личностях.

И еще:

– Если бы мы были Америкой, ты стал бы школьным стрелком.

Родители приехали вместе, но разговаривал со всеми только Слава. Это не очень хорошо. Слава хуже переносит стресс и эмоциональные ситуации, лучше бы со мной пошел Лев. Но так было нельзя.

Когда мы вернулись домой, я хотел остаться один, но пришла Лена. Я даже переодеться не успел. Долго сидел и смотрел в одну точку, а потом пришла она.

Вообще-то я чувствовал, что она придет, но не был уверен, что хочу этого. Я боялся.

Не знаю, кого она надеялась увидеть, но, видимо, не меня. Я сидел, мрачный и уставший, а она как-то растерянно смотрела с порога. Потом прошла и села на кровать.

– Ты не виноват, Мики.

– Не надо, – ответил я.

– Что «не надо»?

– Говорить так. Не надо меня оправдывать. Я плохо поступил.

– Потому что не струсил?

– Ты ничего не знаешь, – огрызнулся я.

– Все знают, а я – нет?

– Ты не видела его. – Меня передернуло, когда перед глазами снова возникло окровавленное лицо Ильи. – Ты не видела, что я с ним сделал; я был как тупое жестокое животное.

– Мики, он – урод.

– Это я урод.

– Ты его всегда терпеть не мог.

– Я хуже, чем он.

– Да он постоянно ко всем лез! Он Антона с первого класса изводит! Он сволочь.

Я упрямо возразил:

– Он не сволочь.

– Сволочь!

– Он не совсем плохой.

– Как это?

– Совсем плохих людей не существует.

– О, может, и Чикатило был не совсем плохим человеком?

Я снова поморщился.

– Чикатило был не человек. Он маньяк. Я с тобой о людях говорю, а не о маньяках.

– В классе никто тебя не осуждает. Все понимают, один ты против самого себя.

– Они дураки.

– За тебя даже Костя. Он что, тоже дурак?

– То, что Костя математику знает, не значит, что он не дурак…

Я поднял голову и, начав разглядывать Лену, как будто впервые увидел ее по-настоящему. Она выдержала мой взгляд, не отвела глаза.

– Какая ты…

– Какая?

– Я думал, что никого нет лучше тебя. А ты… за жестокость.

До сих пор я был апатичен и погружен в себя, но это осознание меня немного оживило.

Лена сказала:

– Я не передумаю. Жаль, что у тебя отобрали молоток.

Меня снова передернуло.

– Кошмар…

Но она уже начала злиться.

– Я думала, ты храбрый, а сейчас вижу какого-то размазню! Вот это кошмар!

Я тихо сказал:

– Иди домой.

Она вскочила. Резко повернулась, пошла к двери. У дверей притормозила – ждала, что я ее окликну. Но я не стал.

Когда она ушла, мне почему-то захотелось поговорить со Львом.

Он сидел в зале и, похоже, как и я недавно, смотрел в одну точку. Я приблизился. Тогда он перевел взгляд на меня, но ничего не сказал. Я тоже молчал. Когда наши глаза встретились, он переменился в лице, будто чем-то взволнованный. Он встал, подошел ко мне и обнял меня за плечи.

– Что с тобой, Мики? – тихо спросил он.

Справа от нас висело большое зеркало, и я посмотрел на себя: взъерошенного, со следами крови на одежде и лице (видимо, с рук). Вообще-то от вида крови меня обычно тошнит. Но тогда не тошнило. Я смотрел будто не на себя, будто кто-то другой стоял в зеркале, и мысленно вторил: «Это не может быть правдой». Потом вспомнил, как наносил удары один за другим, вспомнил, как Илья перестал сопротивляться и затих, как это внутренне меня обрадовало и как я стал бить его еще неистовее. Кажется, это правда.

А если правда, то как жить дальше?

И я расплакался, упершись лбом Льву в грудь и оставив следы от слез на его белой рубашке. Но я был рад, что плачу. Слезы приносили облегчение – как раскаяние, как искупление.

Так странно: мы могли переругиваться с ним почти каждый день, и мне все время казалось, что он невыносим, что он не понимает меня, что он будто специально портит мою жизнь. Но каждый раз, когда случалось что-то, что, казалось, пережить было невозможно, рядом оказывался он, и можно было вот так взять и расплакаться, прижавшись к нему, и почему-то в такую минуту, когда не требовалось никаких слов и объяснений, никто не понимал меня лучше.

Ярик

В школе я не появлялся еще неделю. Меня таскали то к инспектору, то к местному участковому, и постоянно какие-то люди в униформе что-то убедительно и настойчиво мне внушали. Я возвращался с дикой головной болью и оставался дома на весь день. Родители были не против. Мне кажется, им было меня жалко, но мне себя жалко не было.

Потом Славе позвонили. Я вздрогнул: в последнее время звонили либо из школы, либо из полицейского участка. Он долго слушал и отвечал только «да» или «нет», а потом сказал:

– Я приду, но вряд ли смогу вам что-то объяснить… Потому что я сам не знаю причину, он мне ее не назвал… – Он опять долго слушал, хмуро поглядывая на меня. – Это для вас он преступник, а для меня – сын. И я знаю, что, если так случилось, значит, причина была серьезной… Моя уверенность основывается на том, что я его знаю всю жизнь. Можете говорить мне про него что угодно, но он не преступник, не психопат и не убийца. До свидания.

Положив трубку, он снова посмотрел на меня. Сказал:

– Это из школы. Нас вызвали на педсовет, он завтра в два часа.

Я кивнул, а сам представил, как буду стоять посреди учительской и все будут пялиться на меня, отчитывать, кричать, задавать кучу вопросов. А я все равно не смогу рассказать им правду. Как она вообще прозвучит? Сказать, что я избил Илью, потому что он смеялся над тем, что мои родители – геи? Опять придется врать, а врать мне уже надоело.

Слава ушел на работу, посоветовав мне заняться чем-нибудь полезным. Тогда он работал уже не из дома, а был художником компьютерных игр. Забавно: я никогда их не любил.

Родители, кстати, после инцидента с Ильей купили боксерскую грушу и перчатки. Они не сказали, что это для меня, но я намек понял. Все те дни, что шли разбирательства по случаю моего нападения на Илью, я колошматил по ней как ненормальный – и это вроде помогало.

Вот и когда Слава ушел, я хотел взяться за грушу, но тут в дверь негромко постучали. Я скинул перчатки и подошел к двери, посмотрел в глазок. Это было очень странно: в подъезде стоял Ярик. Вы его не вспомните, потому что я никогда раньше его не упоминал. Он действительно никак не фигурировал в моей жизни, был просто одноклассником, сидящим за какой-то там партой, и мы с ним в лучшем случае только здоровались. А теперь вдруг он стоял за дверью моей квартиры. И ведь явно же оказался здесь неслучайно.

Может, его ко мне учителя подослали? Или ребята? Хотят узнать, что я теперь буду делать, как выкручиваться, ведь такого в нашем образцовом классе никогда не случалось. И на учете, кроме меня, никто не стоит. Один я – самый страшный преступник.

Но это глупо. Если бы хотели узнать – написали бы. Хотя, может, и писали. Я не знал – сообщения читать не хотелось.

Я открыл Ярику дверь. Он стоял какой-то взъерошенный, с покрасневшими глазами.

– Ну заходи, – произнес я.

Он шагнул в прихожую, и я закрыл за ним дверь, замечая, как он постоянно суетливо оборачивается на меня. Неужели боится?

Мы прошли в мою комнату.

– Если ты по поводу Ильи, то лучше ничего не спрашивай, – попросил я.

– Я хотел узнать, что теперь будет, – ответил Ярик. – Сообщения ты не читаешь.

– А адрес мой ты где взял?

– У Лены.

– Ответ, что я полностью осознал свою вину и раскаиваюсь, тебя устроит? – съязвил я.

– Я ведь не об этом спросил, – на вздохе ответил Ярик и сел на мою кровать.

Сел и замер, упершись во что-то взглядом. Я проследил, куда он смотрит: на флажок. Радужный флажок в моей подставке с карандашами, который мы всегда убирали перед тем, как кто-нибудь придет. Но Ярик-то не должен был приходить, оттого я и не подумал ничего прятать.

Я вдруг разозлился. Захотелось заорать на него, чтобы он перестал таращиться, заставить его перестать.

Я глубоко и медленно задышал. Вдох-выдох. Нужно перестать додумывать, это ничего не значит, скорее всего, он понятия не имеет ни о какой ЛГБТ-символике и смотрит просто потому, что флажок очень яркий.

Вдох-выдох.

Я прикрыл глаза, а когда открыл, Ярик уже туда не смотрел.

– Антона в другую школу перевели, – неожиданно сказал он.

Я удивился:

– Почему?

– Не знаю. На следующий день после вашей… – Он замялся. – …После вашей драки пришел его отец и забрал документы.

– Ого. – От неожиданности я тоже сел на кровать.

– Надеюсь, в новом классе ему будет лучше. – Ярик вяло улыбнулся.

Мы помолчали.

– Почему мы ничего никогда не делали? – с грустью спросил я.

– В смысле?

– Мы ведь все видели, что происходит с Антоном. Но никто никогда не пытался это остановить.

Я посмотрел Ярику в глаза. Он их смущенно отвел.

– Мы почему-то относились к нему хуже, чем к другим, – продолжил я. – Как будто он – чужой, а остальные – свои.

– Кроме Ильи и Юры все относились к нему… как ко всем остальным.

Я усмехнулся:

– Значит, мы ко всем – как к чужим? Какая неуютная жизнь.

Ярик опять вздохнул. Потом спросил:

– И все-таки что теперь будет?

– Да с кем?

– С тобой.

– Ничего не будет. – Мне резко стало на все наплевать, навалилось какое-то равнодушие.

– Костя сказал, что будет тебя в тюрьме навещать.

Я рассмеялся. Ярик удивленно посмотрел на меня и заплакал. Это было так неожиданно… Он ревел и между всхлипами говорил, что ему уже надоело из-за меня плакать, что я все равно этого не ценю и ни одной его слезы не стою, что все из-за меня переживают, а я сижу и смеюсь, и мне на все плевать.

– Ярик… Ну успокойся… – смущенно повторял я. – Меня не посадят в тюрьму. Детей не сажают.

Я опустился на пол перед ним, как перед маленьким, и начал вытирать ему слезы. И вдруг понял, что сам сейчас заплачу.

Перестал его утешать, лег на пол и подумал: «Как бы не заплакать». Тогда и разревелся, конечно.

А Ярик перестал плакать, спустился ко мне на пол и теперь сам принялся меня успокаивать. Я продолжал реветь, чувствуя, как на самом деле мне приятно, что кто-то пытается меня утешить. От этого становилось чуточку легче.

Почему-то так получилось, что на этом полу мы и уснули. А может, только я уснул, теперь уже не знаю. Но проснулся я от того, что в комнате включился верхний свет. Я открыл глаза, а на пороге Лев стоит. За окном уже темно, времени прошло куча. Слева от меня, потягиваясь, приподнялся и сел Ярик.

– Здрасте, – сказал он, увидев Льва.

Лев кивнул, но еще некоторое время смотрел то на меня, то на него. Не знаю, какие версии произошедшего крутились у него в голове, но, насмотревшись, он просто сказал:

– Хотите чаю?

Мы, конечно, хотели.

Это было здорово и странно: наревевшись, пойти пить чай вместе со Львом, разговаривать с ним о ерунде и смеяться, будто ничего не было, будто сегодня самый обыкновенный день.

Перед уходом Ярик спросил:

– Это твой папа?

– Да, – ответил я.

И тут же подумал: «Что я за дурак? Зачем я это сказал? Завтра он увидит меня в школе с другим папой, и что я ему объясню?»

Но Ярик сказал, что отец у меня классный.

А Лев сказал про Ярика:

– Хороший парень. Почему вы не дружите?

Я пожал плечами. Я и правда не знал почему. Мы с Яриком раньше никогда по-настоящему и не разговаривали.

Педсовет

Ночью перед педсоветом я не спал от удушающей тревоги. Только удавалось задремать, как я просыпался, вспоминая визгливый голос нашей классухи, повторяющей, что я урод. И еще: «Мальчика увезли без сознания на скорой! Если что-то случится, виноват будешь ты!»

Я гадал, как там сейчас Илья. Все еще в больнице или уже дома? Наверное, в больнице. Думает ли он о случившемся так же часто, как я? Может, ему и не до того.

Я представлял эту больничную атмосферу с едким запахом лекарств, звякающими ампулами и шприцами… Если бы мне пришлось лежать в больнице, я бы очень хотел домой.

А потом я представил маму Ильи. Я никогда ее не видел, но представил очень четко, плачущую и мающуюся дома от переживаний за сына. Она, наверное, ненавидит меня. И это справедливо.

На следующий день оказалось, что отец Ильи тоже пришел на педсовет. Я его сразу узнал: вспомнил, как он гордился маленьким покусанным собакой Илюшей. Когда я зашел в кабинет, мы с ним зацепились взглядами, но он первым отвел глаза. Будто виноват больше меня.

Учителя-предметники сидели за длинным вытянутым столом с общим выражением дикой усталости и равнодушия на лицах. Им хотелось домой. Во главе стола была директриса, рядом с ней – наша классная.

Мы со Славой сели с другого конца стола. Все присутствующие воткнули в нас свои глаза.

– Ну? – ядовито выговорила директриса.

– Что? – не понял я.

– Что надо сказать?

– Что?

– Что надо сказать, когда входишь в кабинет директора?

– А, – дошло до меня, – здрасте.

– Думаю, ты понимаешь, по какой причине тебя вызвали, – продолжила директриса.

Почему она так противно разговаривает?

– Объяснишь всем нам, зачем ты изуродовал своего товарища?

– Какого товарища? – усмехнулся я.

– Он еще и усмехается, – возмутилась директриса. – Товарища по классу!

– Товарищ по классу – это не всегда товарищ, – заметил я.

– Не паясничай, ты сейчас не в той ситуации!

Слава наклонился ко мне и одними губами произнес:

– Не беси их…

Я вздохнул. У меня уже сто раз спрашивали, почему да почему. У инспектора и в участке я либо молчал, либо говорил что-нибудь невнятное про конфликт из-за «недопонимания». Но на педсовете подумал, что надо сказать про Антона. Что Илья задирал Антона, а я вступился. Я даже почти сказал это, но остановил сам себя: это же неправда. Не Антона я защищал. Я что-то свое защищал.

– У Ильи очень много предрассудков, – ответил я. – Мне это стало неприятно.

– Каких предрассудков?

– Он гомофоб.

Учителя переглянулись. На какое-то время в кабинете повисла пауза. Я услышал, как Слава рядом со мной едва заметно вздохнул.

– Что это значит? – наконец спросила директриса.

– Это значит, что он ненавидит гомосексуальных людей, – спокойно объяснил я. И даже удивился, как у меня так спокойно получается. – Оскорбляет их, унижает, высмеивает.

– А тебе какое дело?

От этого вопроса я ощутил безнадежность. Было понятно, что никому я тут ничего не докажу, не смогу объяснить. Но совсем молчать было тоже тошно. Поэтому я продолжил говорить правду:

– Он сказал, что мой отец спидозный, потому что гей.

– То есть ты избил Илью, потому что он назвал твоего отца… геем? – На последнем слове директриса замялась, будто бы оно неприличное.

Я покачал головой:

– Нет. Потому что он назвал его спидозным. Да и в принципе всех геев, и мне не понравилось, что он использовал в качестве оскорбления такое слово. СПИД – это болезнь, а не шутка.

– То есть просто поэтому ты его и избил?

Меня царапнуло это «просто». Для нее случившееся было ерундой, ничтожным поводом для обиды. Я не стал ей отвечать.

Тогда она посмотрела на Славу и спросила, знал ли он о настоящей причине. Слава сказал:

– Нет, в первый раз слышу.

– И что вы о ней думаете?

Мне казалось, он скажет, что это дикий и безнравственный поступок, что он разберется и повлияет на меня. Его так Лев учил накануне. Сказал, что на педсовете все будут рады, если мы раскаемся, и отпустят нас без мучений.

Но Слава ответил:

– Думаю, это справедливый повод для злости.

– Что? – прыснула директриса. – Справедливый повод, чтобы избить до полусмерти?

– Я этого не говорил. Я сказал «для злости».

– Вам не кажется странным, что его вообще волнует эта тема?

– Нет, – просто ответил Слава. – Мне кажется странным, что она не волнует вас…

– Меня?! – перебила она его с возмущением.

– Подождите, я не договорил. Значит, вас и многое другое не волнует. Расизм, национализм, ущемление прав. Это грустно, потому что вы руководите школой, которая каждый год выпускает сотни людей во взрослую жизнь, и эти люди формируют общество, в котором мы живем. То, каким оно будет, зависит от каждого, кто здесь работает. Выходит, вы способствуете невежеству, а его вокруг уже столько, что мы скоро все в нем утонем. Все, понимаете? Не только геи с иммигрантами. В обществе, в котором все друг друга ненавидят, нет никаких гарантий, что завтра расправа не случится над вами.

Директриса сидела с таким видом, будто она одним лишь усилием воли заставляет себя дослушать Славу до конца. На ее лице недвусмысленно читалось отвращение к нам обоим.

– Яблочко от яблони… – пробубнила она себе под нос. – Вот и плоды либерального воспитания. Сначала выступают за свободу, а потом убивают тех, кто с их взглядами не согласен. И первый несогласный у нас уже в больнице! Вы не про эту ли расправу?

Слава с усмешкой ответил:

– Вы так говорите, будто ваши слова меня как-то должны смутить. Или я должен начать извиняться и говорить, что не то имел в виду? Думаю, вы поняли, что я имел в виду, и извиняться я ни за что не буду.

– Вижу, мы не найдем с вами общего языка, – сухо заметила директриса. – Очень жаль.

– Мы можем идти?

– Всего доброго.

Из школы мы вышли молча. Лишь на выходе Слава кивнул мне: мол, молодец. И я ему тоже кивнул, потому что он тоже молодец.

Но потом случилось совсем неожиданное. Отец Ильи догнал нас на полпути и, почти без пауз, затараторил:

– Я хочу, чтоб вы знали, что у меня нет никаких претензий к вашему сыну. Мне не хочется этого говорить, но я бы Илью сам голыми руками придушил бы.

– Вы чего? – удивился Слава.

– Я ничего раньше не знал. А теперь мне рассказали: и про Антона, и про случай на дне рождения, еще и это теперь.

Я его не понимал. То есть я понимал, о чем он говорит, но мне было странно, что он вот так вот…

Чтобы отделаться от него, Слава сказал:

– Не переживайте. Я приму меры в отношении сына.

– Да не нужны никакие меры! – почти закричал отец Ильи. – Это я гниду вырастил! Из-за этой тупоголовой курицы! Отдала его на музыку! А что музыка? Какая разница, музыка или нет, если от него человека все равно не осталось! Убью подонка!

Слава принялся его успокаивать и говорить, что не надо трогать Илью, что ему уже и так досталось и сейчас нелегко, а я не уставал удивляться. Подобное говорить про сына и про жену можно, наверное, только когда вообще их уже не переносишь. Я вдруг почувствовал себя удачливым, очень удачливым. Мне повезло с родителями. Вот у Ильи есть мама с папой, а что толку?..

– Прекратите, – попросил его Слава, и мне почудилось отвращение в его голосе. – Он же ваш ребенок. Зачем вы его так… предаете?

А папа Ильи по второму кругу начал про подонка, жену-«курицу» и «бабское воспитание». Мы кое-как уговорили его успокоиться, пойти домой и никого больше не трогать.

Слава мне потом сказал:

– Думаешь, легко с таким придурком жить? Мы с тобой пять минут еле выдержали, а Илье это каждый день терпеть. Теперь он тебе, наверное, не кажется такой сволочью?

Слава был прав. Илья мне сволочью больше не казался.

Дурак

Илья на занятия тоже не вернулся. Родители неожиданно перевели его в другую школу, хотя все думали, что уйду я. Слава даже предлагал мне перевестись, но Лев сказал, что это как с «Жигуля» на «Москвич» пересаживаться.

Так что я продолжил учиться в своем классе, и жизнь в нем стала гораздо спокойнее, несмотря на то что главный подпевала Ильи остался с нами. Однако Юра вел себя тихо, может быть, потому что потерял поддержку Ильи, а может, потому что теперь меня все боялись. Общались нормально, но будто бы опасались сказать что-нибудь не то. Это понимание подпитывало мое чувство вины.

Меня поставили на учет в комиссии по делам несовершеннолетних, обязали отмечаться в участке, ходить на профилактические беседы со школьным инспектором и посещать психолога.

Я слышал, что про меня говорили в школе:

– Он хороший, но психованный.

– Он хороший, но не скажи ничего лишнего.

– Он хороший, но…

Теперь это «но» висело на мне клеймом.

Я и сам чувствовал, как что-то сорвалось во мне, будто плотину прорвало, только ее больше не получалось восстановить.

Целыми днями я избивал боксерскую грушу. Но этого в какой-то момент перестало хватать, и я начал искать для себя какой-нибудь спорт. Выбрал я баскетбол, потому что в школе была секция, и после тренировок оставался и бил мячом в стену – со всей силы, до крика.

Раз в неделю я ходил к школьному психологу на разговор. Она все время спрашивала:

– Что ты сейчас чувствуешь?

А я говорил:

– Ничего.

Тогда она показывала мне какую-то табличку, где были написаны все существующие эмоции в мире, и предлагала выбрать из них. Обычно я выбирал что-то нейтральное, а она качала головой, говоря, что я «искажаю информацию». Но у нее и так была искаженная информация. Она пыталась помочь несчастному мальчику, который потерял маму и живет с отцом-одиночкой, но я им не был.

Одно было хорошо: с Леной мы помирились, и все стало по-старому. Кино, прогулки, провожания до дома. Еще мы вместе решили читать книги, чтобы становиться умнее. Подумали, было бы классно опередить школьную программу по литературе: когда начнем проходить, будем знать все заранее. Правда, оказалось, русскую классику нам не потянуть: ни мне, ни Лене ничего не понравилось, кроме «Евгения Онегина».

«Онегин» нас очень зацепил, особенно Лену. Мы даже учили любимые моменты наизусть.

Я ей говорил, что она – моя Татьяна, а я – ее Онегин. Она отвечала:

– Ты не Онегин.

А я отвечал:

– Я не Онегин. Но ты все равно Татьяна.

Летом после шестого класса мы вместе поехали в летний лагерь. Я в такое место отправлялся в первый раз, а Лена – уже в шестой. Она обещала, что там очень весело, но мне это было неважно, главное – вместе с ней.

С нами тогда еще напросился Ярик. Мы с Леной хотели поехать только вдвоем, но он так жалобно спрашивал, не против ли мы, что нам не хватило духу ему отказать. Мы вообще-то общались с ним, но очень бестолково. Он ходил с нами третьим лишним, сбоку припека. Чувствуя это, я испытывал неловкость и старался уделять ему время, чтобы сгладить его некоторую «лишнесть», но толком ничего не менялось.

По вечерам в лагере устраивали костер и пели песни, а Ярик всегда садился между мной и Леной, будто специально. Один раз я не выдержал, нагнулся к ней за его спиной и прошептал:

– Давай сбежим.

– Куда? – прошептала она в ответ.

– К озеру. Будем любоваться волнами, а я буду читать тебе стихи.

Лена улыбнулась:

– Сбежим.

Мы сказали вожатым, что пошли за куртками, потому что похолодало, а сами побежали наперегонки вниз по склону – к воде. Когда голоса поющих ребят совсем стихли, я резко остановился, и Лена врезалась в меня. Мы схватились друг за друга, чтобы не свалиться, и так же резко отпрянули. Я тогда заметил, что она вроде улыбается, но вымученно как-то, через силу.

– Ты почему такая? – испугался я.

– Какая?

– Почти в слезах.

Она вдруг расплакалась совсем открыто. Я растерялся. Мне показалось, что я должен обнять ее и успокоить, но… Но она – девушка, а я – парень. И я не осмелился.

– А ты почему такой, Мики? – спросила она сквозь слезы.

– Какой?

Она не отвечала, только всхлипывала и судорожно вздыхала. Я подумал, что она, даже когда плачет, очень красивая. И улыбнулся этим мыслям.

Она заметила мою улыбку и вдруг зло спросила:

– Что? Радуешься тому, что ты такой хороший?

– В смысле?

– Ты – хороший! – с претензией выкрикнула она, будто бы это плохо – быть хорошим. – Вежливый, красиво ухаживаешь, стихи читаешь! Ты не поцеловал меня ни разу! И сейчас тоже… Что, даже не притронешься ко мне?!

– Я не знаю… – нерешительно ответил я. – Может, ты не хочешь, чтобы я прикасался к тебе…

– А ты прикоснись! – Она схватила меня за руку и положила ее к себе на грудь.

Меня бросило в жар, но Лена тут же откинула мою ладонь и продолжила кричать:

– Заматерись! Плюнь на асфальт! Один раз какую-то сволочь ударил – и то сожрать самого себя умудрился! Может, прекратишь? Что ты всех жалеешь, даже всякую шваль? Ты чего-то взамен ждешь? Или ты исусик?

На берегу было светло от яркой луны; лицо у Лены сделалось каким-то серебряным, и у меня от одного взгляда на нее подступило к горлу сладкое удушье.

Она вдруг сказала:

– «Я другому отдана, я буду век ему верна».

– Ты что, – произнес я, – встретила… «своего генерала»?

– Может, это не генерал, а настоящий Онегин. Не ты. А может, это вообще не «он».

– То есть?

– Это девочка.

Я опешил.

– Ты смеешься надо мной?

Она посмотрела на меня с вызовом. Глаза в глаза. И сказала:

– Не смеюсь.

– Лена, – с трудом выговорил я. – Если ты просто хочешь меня задеть, то…

– Да не хочу я тебя задеть! – перебила она меня. – Я тебе правду говорю!

– Какую правду? Ты два года назад говорила, что это противно! И где здесь правда?

– А мне в самом деле было противно! От себя! Я хотела переделать себя, понятно? Думала, что смогу!

Я выдохнул:

– Я тебе не верю.

– Ну и дурак!

– Почему ты тогда плачешь? Почему кричишь из-за того, что я не прикасаюсь к тебе?

– Да потому что ты правда невозможен! – Она говорила таким тоном, будто я ей очень противен. – Ты правильный до тошноты! Тебя такого ни одна девушка не вынесет! Я была уверена, что ты гей и что мы взаимно друг друга используем! Но ты ходишь за мной как привязанный, и я понимаю, что ты не врешь, ты не гей, а просто… дурак!

Я посмотрел в ее заплаканные глаза и понял: она не любит меня. Она смотрит равнодушно. И она всегда так на меня смотрела.

– Не сердись, – тихо сказал я. – Я и правда дурак.

– Ненавижу дураков, – прошептала Лена. – Ненавижу.

Ей, наверное, очень хотелось меня ударить. И я сказал:

– Можешь ударить. Если хочешь.

Но она только бросила на меня взгляд, будто прощальный, вытерла рукавом слезы с глаз и развернулась. Она уходила.

Я посмотрел вдаль, где на другом берегу озера виднелись жилые многоэтажки. Представил, что, если бы у меня был автомат, я бы выстрелил в каждое окно. Чтобы все люди проснулись в панике, решив, что это война, и кинулись спасать документы, деньги, детей, любовников, собак, драгоценности. И чтобы кто-то понял, что им спасать нечего. Некуда кидаться. И когда они поймут, что это не война, им придется всю жизнь прожить, понимая, что спасать им нечего.

И так мне стало зло и радостно от этого.

А возвращаясь к костру, я вдруг зарыдал. Совсем как в раннем детстве, когда ничего от слез не видишь. Я понял, что жил в какой-то сказке, где все видел так, как мне хотелось. Выдумал себе какую-то любовь. Хотя никто меня не любил. Никто. Захотели – использовали, надоело – перестали.

Я не смог успокоиться, даже когда дошел до своего отряда. Сел чуть поодаль и заревел. Заметив это, вожатая стала меня утешать и задавать вопросы. Даже спросила:

– Мики, у тебя что, кто-то умер?

А я подумал: «Да. Это я. Я умер».

In vino veritas

Утром я проснулся потерянный, уставший, с опухшими от слез глазами. Совсем другой, не вчерашний. И, умываясь, копался дольше всех, будто пытался отмыться от вчерашнего дня.

Когда я проходил через толпу ребят из своего отряда, то почувствовал, как за руку меня схватила Лена. Она попыталась подозвать меня к себе, но я показал ей средний палец и одними губами ответил: «Иди на хуй».

В столовую я шел позади всех, очень медленно. Подвернулся местный кот – я отпнул его от себя. Он противно вскрикнул, а я злорадно улыбнулся.

Ближе к обеду я понял, что оставаться там не могу. Не мог я больше видеть ее лицо.

Позвонил родителям и попросил, чтобы меня забрали. Слава долго пытался выяснить, что случилось, потом заметил, что до конца смены всего пять дней. Я разозлился:

– Скажи спасибо, что я звоню и прошу меня забрать, а не сам бегу. Думаешь, я не могу отсюда уйти? Могу, но тогда нашу семью окончательно объявят неблагополучной и возьмут на контроль, будешь каждый день общаться с органами опеки и участковым. Так что лучше не доводите.

И бросил трубку.

Вожатым я сказал, что родители скоро за мной приедут, и начал собирать вещи. Тут ко мне и пристал Ярик.

– Ты что, домой? – спросил он испуганно.

– Как видишь, – буркнул я.

– Почему?

– Тебе какое дело?

Он стушевался, потому что такие ответы раньше мне были не свойственны. Но все равно переспросил:

– Что-то случилось? – Он вдруг придержал рукой мой рюкзак, в который я как попало, комкая и не складывая, запихивал свои вещи. – Мики, я с тобой.

Я выпрямился и повернулся к нему.

– Ярик… Ты что, гомик?

У него дыхание сбилось, как бывает, когда хочется заплакать. В тот момент остатки совести кольнули меня, но я мысленно их растоптал. И добил его:

– Оставайся, тут для тебя подходящая компания. С Леной можешь пообщаться.

На самом деле, по моим подсчетам, он должен был уже расплакаться. Он вообще казался человеком, который очень легко плачет или опускает руки: самый щуплый в классе, с длинными, какими-то девчачьими ресницами.

Но тогда он даже взгляда не опустил. И, глядя мне в глаза, произнес:

– Она вообще того не стоит.

– Чего? Твоего общения?

– Того, что ты сейчас делаешь.

– А что я делаю? Просто домой хочу.

– Ты озлобляешься.

И тогда я вспомнил один момент, связанный с Яриком.

Вспомнил, как в первом классе после уроков все ребята часто задерживались на игровой площадке. В тот день мы учились прыгать с качелей на ходу: кто дальше. И Ярик, самый маленький в классе, тоже решил попробовать прыгнуть. А я сказал ему по-доброму, даже с заботой: «Ты сломаешься». Он засмеялся в ответ.

А теперь я, выросший в однополой семье, смотрю ему в глаза и говорю: «Ты гомик». Откуда это взялось?

Я по-быстрому впихнул оставшиеся вещи в рюкзак, накинул его на плечи и попытался отодвинуть Ярика с дороги. Он не сдвинулся.

– Уйди! – раздраженно сказал я.

– Уйду, – вдруг ответил он. – Только ты сначала послушай. Послушай, а потом я уйду.

Я вопросительно посмотрел на него, давая понять, что готов слушать.

– В жизни есть главное и неглавное, – торопясь и будто бы волнуясь, заговорил Ярик. – Главное – это родители, друзья, ты сам, в конце концов. А какие-то случайные люди, предатели – это не главное. Ты из-за нее озлобиться на всех готов, а она того стоит?

– Стоит! – сказал я. – Она – всего стоит!

– Верю, – вдруг тихо ответил Ярик. И, отступая в сторону, добавил: – Побей свою боксерскую грушу, когда будешь дома. Станет легче.

Да, он прав. Дело в боксерской груше. Здесь, в лагере, бить мне нечего, и я срываюсь.

– Я тебе серьезно говорю: не уезжай за мной, – повторил я.

– Я все равно поеду. Позвоню отцу и поеду.

Я не знал, что ему сказать. И вдруг почувствовал, как меня настигло какое-то отвращение, которое я пытался подавить в себе с тех пор, как поговорил с Леной. Отвращение к Лене, к родителям, к Ярику, ко всем этим… гомикам. Так я их тогда называл мысленно – гомики. И оно все равно захлестнуло меня, хотя я старался от него убежать.

Утопая в этом отвращении, я сказал ему главное:

– Я не люблю тебя.

И ушел.

Ни с кем не попрощался. Вышел за ворота и стал ждать родителей. Встретил Лену по дороге, она спросила:

– Ты что, из-за меня?

А я сказал:

– Да, из-за тебя. Рожу твою видеть больше не могу.

Родители приехали за мной на машине. Пока Слава разговаривал с администрацией, Лев допрашивал меня, что случилось да что случилось. Я каменно молчал. Не знаю даже, как мне это удалось, я так злился!

Слава вернулся, мы поехали, и они уже вдвоем продолжили свой допрос. В конце концов я не выдержал:

– Отвалите вы от меня.

– Повтори, – спокойно попросил Лев.

– Отвалите. Вы все равно ничего не поймете.

– Что не поймем?

– Ничего! – выкрикнул я. И вдруг меня совсем понесло: – Надоело уже, вообще нет нормальных людей вокруг, все такие… как вы!

Машина вдруг так резко остановилась, что я больно стукнулся грудью о переднее кресло. Лев сказал металлическим тоном:

– Выходи.

– Чего? – не понял я.

– Выходи. Дальше пешком дойдешь.

– Здесь часа два идти.

– Прогуляешься, – пожал плечами Лев. – Зато избавишь себя от такой ненормальной компании, как мы.

– Дай тогда денег на проезд.

– Не дам.

Слава на выдохе попросил:

– Лев, не надо…

Но Лев почти закричал на меня:

– Вышел из машины! Быстро!

Я знал, что если извинюсь, то он, наверное, отменит свое решение. Но извиняться я не собирался. Посмотрев ему в глаза через зеркало заднего вида, я усмехнулся и вышел. Хотел громко хлопнуть дверью, но потом подумал: «Это глупо и по-детски» – и аккуратно ее закрыл.

Шел и думал: «Во что бы вляпаться? Чтобы они на всю жизнь пожалели, что так со мной поступили. Может, что-нибудь с собой сделать? Прыгнуть под машину или, еще лучше, – под трамвай. Чтобы они сидели и думали: не выгони мы его, он бы не умер. Чтобы жили с этим чувством вины, чтобы обвиняли друг друга и поругались из-за этого».

Я свернул во дворы, к гаражам, где всегда ошиваются сомнительные личности. Быстрее и безопаснее идти по основной дороге, но мне не хотелось безопасности. Состояние у меня было такое, когда чем хуже – тем лучше.

Будто откликаясь на эти мысли, меня позвали:

– Эй, пацан… – Но не нагло и с наездом, а как-то даже по-дружески.

Я оглянулся: за мной стояли двое парней примерно моего возраста. В старых, выцветших спортивных костюмах и рваных кедах, совсем как беспризорники. Однако чистые умытые лица и какая-то наивность в глазах выдавали в них домашних детей. Неблагополучных, но домашних.

Тот, что повыше, совсем беззлобно спросил меня:

– Можешь нам алкашку купить вон там? – Он указал на какой-то обшарпанный маленький ларек во дворе. – Денег мы дадим.

– Да мне не продадут, – ответил я.

– Не, там продадут…

– Тогда сами и купите, – пожал я плечами.

– Там тетка нас уже запомнила, – пояснил парень пониже ростом. – Она говорит, что больше нам продавать не будет… Но тебе продаст.

Я подумал, что тут какой-то подвох. Подстава. И обрадовался: пускай. Я же хотел во что-то вляпаться.

Кивнул им:

– Давайте деньги. Что купить?

В общем, купил я им какое-то дешевое вино. Никакой подставы не случилось. Раздосадованный этим, я отдал им бутылку и уже хотел уйти, а они говорят:

– Если хочешь, можешь с нами выпить.

Тут мои шансы добраться домой без проблем улетучились. Конечно, я согласился.

Так мы и стояли за гаражами, по очереди передавая друг другу бутылку и отпивая из нее. Такая гадость! Я морщился, но все равно пил. Минут через пятнадцать я вдруг ощутил себя каким-то невероятным, всемогущим, мы разговорились, и я давай им рассказывать, как Илью избил. Рассказывал и страшно гордился тем, что говорю.

А тот, что повыше, тоже начал хвастаться, только девчонками. Рассказывать, каких у него только не было и что он с ними делал, во всех красках. Врал, наверное, больше половины, но слушать все равно было интересно. По окончании своего рассказа он сплюнул и сказал:

– Да все бабы шлюхи.

А я сказал:

– Да.

А он сказал:

– Все они одинаковые.

Я снова поддакиваю. А потом вдруг говорю:

– А у меня, прикиньте, родители – гомики.

Они как давай ржать – не поверили. Я все равно продолжил:

– Гомики, отвечаю. Два мужика.

Они еще сильнее заржали:

– Ты че несешь?

Какое счастье, что мы все были пьяными. Я им такого наговорил, что вспоминать противно, но тогда я чувствовал себя просто богом, всемогущим, и говорил-говорил все, что приходило в голову.

– Я устал так жить, у меня вся жизнь из-за них пошла под откос…

«Жизнь пошла под откос» – и где только я набрался таких выражений?

– Щас домой вернусь и скажу им все, что о них думаю.

А те двое покатывались со смеху и отвечали:

– Ну иди, иди.

– И пойду, – сказал им я.

И пошел. Голова немного кружилась, но пошел. Махнул рукой парням:

– Спасибо за приятный вечер.

Они еще сильнее заржали. Наверное, потому что был день.

А мне идти было час, не меньше. И только одно могло спасти: если бы за час голова проветрилась и я передумал бы.

Крепкий чай

Как я дошел до дома – не помню. Помню с того момента, как упал в подъезде, когда поднимался по лестнице. Еле-еле встал, поднялся на наш этаж и шумно врезался в дверь. Хотел просто облокотиться, но получилось так, что врезался. А когда дверь неожиданно открылась, я упал прямо в руки Льву.

На самом деле тогда я уже не был таким пьяным, чтоб вообще ничего не соображать. Но все равно хотел высказать ему все до конца и потому начал кричать то же самое, что говорил тем парням: и что они гомики, и что жизнь мне сломали, превратили меня в лгуна и притворщика.

– Меня в школе все голубым считают, потому что я за вас заступился! – орал я. – А вас кто-нибудь голубыми считает? На работе?! Считают? Нет! Я за вас отдуваюсь, всю жизнь!

Я, конечно, гипертрофировал всю ситуацию. В школе ходили лишь слабенькие слухи, что я гей, потому что избил Илью за его высказывания, но никто не верил в эти сплетни всерьез, потому что я встречался с Леной.

Но тогда я выкрикивал это совсем по-другому, на полном серьезе, с бешеным надрывом.

И еще я даже сказал, что лучше бы меня после смерти мамы сдали в детский дом, чем отдали им.

А Лев молча слушал. Не знаю, где был Слава, наверное, не дома, потому что он не вышел на мои крики. И мне сначала нравилось, что Лев молчит, я сразу подумал, что я прав. А потом резко разонравилось: почему молчит? Его что, не задевают мои слова?

А я хотел задеть. И начинал выкрикивать слова всё жестче и жестче. Хотел вывести его на крик, а лучше – разозлить его так, чтобы он снова ударил меня, как тогда, в восемь лет.

И он ударил. Когда я назвал его членососом.

Даже в мою пьяную башку за секунду до этого пришла мысль, что не надо, что это – слишком. Но я все равно сказал, потому что было уже все равно, потому что больше всего на свете хотел извести его. Именно его. Если бы дверь открыл Слава, я бы не так орал, а может, вообще орать не стал бы и сразу бы успокоился. Но Лев действовал на меня как красная тряпка на быка, а потому, завидев его, я начал орать, орать, орать.

В общем, он меня ударил. Гораздо сильнее, чем в первый раз, я даже подумал: «Вот как, выходит, несколько лет назад он рассчитал силу». Теперь удар был мощнее, злее, сильнее, и я отлетел к двери. Тут же схватившись за эту дверь, я открыл ее и выскочил в подъезд.

Сел на ступеньки между первым и вторым этажами; по лицу кровь текла, а мне было все равно. Дрожащими пальцами достал телефон из кармана и думал: «Сброшусь. Сейчас найду подходящую многоэтажку с незапертой крышей – и сброшусь. Надоело. Уже даже не назло, а потому что тошно и ничего не хочется».

Хотел на карте подходящие дома поискать, но увидел сообщение от Ярика. Он писал: «Я в городе, недалеко от тебя, если буду нужен – приду». И тогда я ответил: «Приходи». А потом еще раз написал: «ПРИХОДИ», но уже большими буквами. Не знаю почему.

Вышел из подъезда, сел на скамейке и начал ждать. Потом понял, что нельзя ждать там, что Слава может вернуться, и станет еще хуже, чем было, поэтому дошел до ближайшего парка и написал Ярику, чтобы шел туда. Снова сел ждать. Уже забыл, что хотел искать многоэтажку и сбрасываться. Мысли скакали как бешеные: то умру, то не умру.

Люди на меня таращились. Я представил, как выгляжу со стороны, и мне стало смешно: как я вообще опустился до такого за один день? Я ведь благополучный, положительный, вежливый, прочитал много книг, всегда презирал вредные привычки и сквернословие, никого никогда не обижал, только Илью, да и то было за благую идею. А что теперь? Обидел Ярика, напился, обматерил родителей и сижу в парке с кровью на лице, грязный от нескольких пьяных падений… Это все так сильно не было на меня похоже, что я начал смеяться, но смех перешел в слезы, и в конце концов я лег на скамейку и зарыдал.

А потом кто-то потрепал меня по волосам, и я поднял глаза, а это Ярик. Я поднялся, чтобы он смог сесть, и вдруг почувствовал, что меня сейчас вырвет. Меня никогда раньше не рвало, только иногда тошнило от страха, но это ощущение ни с чем не перепутаешь. Я быстро наклонился к мусорному ведру, стоящему возле скамейки, куда меня и вывернуло.

Ярик вытащил из рюкзака воду и жвачку и молча протянул мне.

Пока я сидел и полоскал рот водой, пытаясь избавиться от отвратительного привкуса, Ярик с неподдельным сочувствием смотрел на меня. Иногда я ловил его взгляд и думал: «Черт возьми, хуже, чем сейчас, я, наверное, уже не смогу выглядеть. Он только что смотрел, как я, грязный, пьяный, бледный и с разбитым носом, блюю в мусорку, а этот взгляд обожания и готовности всегда быть рядом никуда не делся. Почему?» Я и себе-то был противен в тот момент до невозможности. Если бы я мог отказаться тогда общаться сам с собой, я бы именно так и поступил.

– Чего ты со мной возишься? – прямо спросил я.

Он слегка хмуро ответил:

– Хочу и вожусь.

Когда меня вырвало, сразу стало как-то легче. Яснее. На смену слепой злости пришла переоценка поступков.

Я сказал ему:

– Ты, наверное, когда флаг в моей комнате увидел, решил, что я гей или типа того, да?

Ярик выдохнул:

– Тогда – да. Теперь уже не знаю.

Я думал о том, что ему можно все рассказать. Если бы я рассказал, что хочу совершить теракт, он бы, наверное, тут же нашел для меня оружие.

И я сказал:

– Это не я гей, а мои отцы. У меня два отца.

Он и в лице не изменился. Будто что-то такое можно услышать каждый день. Только продолжал смотреть, словно ожидая, что я еще что-то скажу.

Я тогда и сказал:

– Видишь кровь? Это один из них мне врезал.

– За что?

– Я ему наговорил всякое, – признался я и подумал, что сижу как на исповеди. – Что они мне жизнь сломали, что лучше бы я жил в детдоме. Голубым назвал. И гомиком. – После паузы, тяжело вздохнув, я добавил: – И членососом.

Ярик цыкнул, как-то невесело усмехнулся и покачал головой. По-моему, это был первый жест неодобрения, который я увидел от него в свой адрес.

– Люди обычно напиваются, когда хотят рассказать что-то очень личное, в чем-то признаться, но боятся, – сказал он. – А ты напился, чтобы наговорить гадостей… Герой…

Он был прав. И он был разочарован. Ну и к лучшему: нечего ему за таким дерьмом, как я, бегать.

Но он вдруг спросил прежним своим заботливым тоном:

– Тошнит?

– Немного.

– Пойдем ко мне. Я чай заварю. Крепкий помогает.

Я попытался вяло пошутить:

– Откуда ты знаешь? Ты алкоголик?

Ярик в ответ слабо улыбнулся. Никому смеяться не хотелось.

У него дома мы пили чай, и он пытался отвлекать меня разговорами на посторонние темы. Рассказывал, что хотел бы заниматься музыкой, но отец отдал его в секцию плавания, и что все теперь не так… Я слушал его как будто издали, словно у меня заложило уши, и вроде бы понимал, что он говорит, но никак не мог сосредоточиться.

Стало темнеть, и я спросил:

– Можно у тебя остаться?

Мне было стыдно возвращаться домой.

– Только родителей предупреди.

Я покачал головой.

– Предупреди, или не разрешу, – строго сказал Ярик.

Я тогда встал с табурета и пошел к двери. Он меня за руку схватил, остановил. Видимо, понял, что я все равно домой не пойду: лучше под забором переночевать, чем вот так просто вернуться.

– Я сам позвоню. Дай номер.

Я не дал.

Но Ярик хитрый. На вид он вроде наивнейший, но хитрый. Написал нашей старосте и спросил телефонный номер моего отца. В итоге сам и позвонил.

А его родители мне обрадовались. Видимо, это потому, что у Ярика не очень много друзей.

Его мама постелила мне на полу. Но мы долго не могли уснуть. Я слышал, что он тоже не спит, потому что часто дышит – чаще, чем спящий.

Я тогда спросил:

– Чего не спишь?

Он сказал:

– Думаю.

– О чем думаешь?

– О твоих родителях. Мне кажется, зря ты так с ними. Если бы у меня были такие родители…

Я его перебил:

– Ты сейчас начнешь их идеализировать, потому что сам гей.

– Я не об этом. Вообще не про то, что они геи. А про то, что они способны принять тебя таким, какой ты есть. Даже вот такого.

– Это ты на каком основании решил?

– Ну сам подумай. Тебя за слово «членосос» ударили всего лишь один раз. Ну чего ты так смотришь, как будто это было несправедливо? Несправедливо, конечно. Надо было больше. Ты Илью и за меньшее чуть не убил.

Я ничего не ответил. Что тут скажешь? Он прав.

– Только больше так не говори, – попросил он. – Это делает тебя даже хуже, чем Илья. Он просто так эту чушь выкрикивал, в пустоту, ни про кого. А ты про самых близких людей такое говоришь. – Он повернулся на другой бок и добавил: – Я спать, а ты не спи. Тебе нельзя. Думай, что завтра им скажешь.

И я не спал. Думал.

Лучшее решение

Я лежал в своей комнате и смотрел в потолок. Только что вернулся домой, но родителям так ничего и не сказал. Меня Слава впустил, но он мне тоже ничего не сказал, только проводил до комнаты каким-то странным взглядом. Таким, будто он меня понимает.

Вот теперь, в комнату, пришел ко мне именно он. Я еще подумал: «Всегда так. Ругаемся со Львом, а мириться приходит Слава».

Он сел рядом и поцеловал меня в лоб.

– Ну? – сказал он. – Что такого сделала Лена?

– Откуда ты знаешь, что это она?

– Ярик по телефону сказал, что ты из-за нее. Но без подробностей.

Я прикрыл глаза и произнес:

– Она лесбиянка.

Слава не удивился.

– У нас было такое предположение.

– Просто использовала меня, чтобы никто ничего не подумал…

– И чтобы самой об этом не думать, – закончил за меня Слава. – Ты же понимаешь, почему так получилось…

– Нет, – честно ответил я. – Не понимаю. Я давал ей понять о своем отношении к этому, у нее не было причин бояться мне рассказать.

– Да она не тебе боялась рассказать. А себе. В таком обществе, среди таких порядков и предрассудков, в этом не хочется признаваться даже себе.

Я приподнялся на локтях и внимательно посмотрел на него:

– Зачем ты оправдываешь подлость? Просто потому что она «своя»? Гомосексуальная, так сказать?

– Я не оправдываю.

Я запальчиво начал объяснять:

– Оправдываешь. Говоришь, что проблема в обществе и в предрассудках. Только одни люди в таком обществе живут честно и никого не используют, а другие… вот так. Потому что, если ты внутри себя сволочь, ты в любом обществе будешь сволочью.

Слава не стал со мной спорить. Даже кивнул, будто согласился. Потом сказал:

– Не переживай, все бывает в первый раз. Первое похмелье, первая любовь, первая нелюбовь… А у тебя все как-то еще и неудачно совпало.

Когда он сказал последние слова, я заплакал. Так мне почему-то себя жалко от них стало.

Слава принес мне воды и половину какой-то таблетки. Я выпил, не спросив зачем. Потом он укрыл меня теплым пледом и положил мою голову к себе на колени, и мне стало хорошо и спокойно, как в детстве, когда я часто-часто так лежал. Появилось ощущение полной защищенности.

– Все будет хорошо? – шепотом спросил я.

– Конечно, – ответил Слава. – Успокаивайся. Я рядом. Я всегда буду рядом.

Засыпая, сквозь сонную пелену, я слышал, как дверь в комнату тихонько приоткрылась. Некоторое время было тихо, потом Слава негромко сказал:

– Ну а что ты хотел? У нас мальчик…

– А то я не знал, – так же негромко ответил Лев.

– Ты же не думал, что родительство похоже на прогулку в парке.

Лев как-то невесело засмеялся:

– Это похоже на нападение в парке.

Я проспал целые сутки, до следующего утра. Никогда я так много не спал и даже сам этого испугался, когда посмотрел на часы. Пробуждение как после комы.

Родители собирались уходить на работу. Я высунулся из комнаты в коридор. Лев перед зеркалом завязывал галстук и на меня не посмотрел. В отражении я видел, что у него плотно сжаты губы, а глаза холодные и жесткие.

Когда он закончил с галстуком, то повернулся ко мне.

– Мы оставили кое-что у тебя на столе. Посмотри потом.

– Пап…

Он поморщился, как от боли, и перебил меня:

– Просто не забудь.

Когда они ушли, я вернулся в свою комнату и посмотрел на стол: там стояла потрепанная коробка, похожая на обувную. Только мягкая – наверное, от старости, и без всяких логотипов. Я повертел ее в руках: сбоку было что-то приклеено. Криво вырезанный тетрадный листок в клеточку, на котором будто второпях что-то написали.

Я смог разобрать почерк только с третьего раза:

«Если Мики останется с тобой, передай ему всю коробку. Если с мамой – только розовый дневник (не зеленый!!!). Прочитай первый и сам реши, когда лучше передать. Главное – чтобы ему это было очень нужно. Я тебя люблю».

Прочитав, я резко опустил коробку обратно на стол. Страшно стало, я задрожал от необъяснимой тревоги. Понятно, что это от мамы и что, когда я коробку открою, все уже станет не как раньше. Я узнаю что-то, чего не знал все эти годы, и это изменит меня навсегда. Так бывает в фильмах и книгах. Даже подумал: «Лучше тогда не открывать, лучше мне не знать ничего».

Я отошел от стола, сел на кровать. Смотрел на эту несчастную коробку несколько минут. Все пытался решиться. И отступить уже не мог: я ведь знал теперь, что она есть, эта коробка с секретами.

И наконец открыл.

Внутри все оказалось очень упорядоченно: сверху лежал конверт, на котором было написано: «Начни с письма».

Глубоко вздохнув, я взял его дрожащими пальцами.

Письмо было написано четкими, почти печатными буквами:

«Здравствуй, мой сыночек. Я не знаю, сколько тебе сейчас лет, и не знаю, помнишь ли ты меня. Наверное, я теперь только неясный образ в твоих воспоминаниях, но это к лучшему.

Если ты сейчас читаешь это письмо, значит, ты живешь со Славой, и я очень этому рада. Я и друзьям, и бабушке, и Славе – всем сказала, что хочу, чтобы ты остался с ним. Это была моя последняя воля, и я счастлива, что ее исполнили.

Я хочу, чтобы ты знал, почему для меня это важно. В первую очередь это важно для тебя. Если ты будешь взрослеть с ним и (я очень на это надеюсь) с его любимым человеком, то получишь непростой, но бесценный, уникальный опыт. Даже если иногда ты с этим не согласен, в будущем ты будешь благодарен за него. Извини, если я звучу как зануда, но это правда. За общественными ярлыками ты научишься видеть настоящих людей, но самое главное – ты научишься мыслить свободно. Многие люди к этому так никогда и не приходят, а ты будешь получать это, взрослея, и, хотя это очень, очень тяжело, оно того стоит.

Бабушка очень тебя любит, она бы тоже воспитала тебя в любви и заботе, даже не сомневайся. Но она бы никогда не научила тебя тому, что ты получаешь от жизни со Славой. Никогда. Ты бы вырос закостенелым, а я этого не хочу. У тебя огромный потенциал для того, чтобы вырасти очень мудрым человеком.

Жаль, что я не смогу наблюдать за этим.

Прочти, пожалуйста, все, что лежит в этой коробке. Может быть, позже, когда захочешь к этому вернуться.

Бесконечно люблю тебя, мой мышонок Мики. Надеюсь, ты не перестал выдумывать свои замечательные сказки?

Твоя мама».

Я заплакал еще на середине письма. Потому что почувствовал ту любовь, с которой писалось письмо и которую я совсем не помнил. И уже ничего нельзя было сделать, никак нельзя ответить на эту любовь. От этого плакать хотелось сильнее всего.

В коробке лежали личные дневники, розовый и зеленый, и стопка фотографий. Зеленый дневник датировался числами, когда маме было лет одиннадцать, а розовый оказался про меня. Как я родился, когда первый раз улыбнулся, каким было мое первое слово. Я не смог начать их читать, но пролистал.

И только в зеленом зацепился взглядом за одну из последних записей, которая заканчивалась словами: «Я хочу, чтобы они вдвоем воспитывали моего сына». А до этого речь шла о Льве, но вчитываться я уже не мог, потому что ничего не разбирал от слез.

Фотографий было много, но почти ни одну из них я до этого не видел. Где-то мама, когда еще была маленькой, где-то детские фотографии Славы или их совместные, а еще несколько фотографий, где я один и где мы с ней вместе.

До вечера я просидел дома, не отвечал ни на какие телефонные и дверные звонки и просто ждал родителей. Думал, что, когда Лев вернется, мы поговорим.

Но на самом деле мы только перекинулись парой фраз:

– Прочитал?

– Да.

– Ну вот…

– Прости меня, пап.

– И ты меня.

Мы даже не смотрели друг на друга. Почему-то трудно это было.

А перед сном я еще раз пролистал зеленый дневник, но больше обращал внимание на последние записи, когда мама уже болела.

В одной из записей она рассуждала:

«…Может, быть ребенком в однополой семье еще сложнее, чем быть геем: терпеть придется не меньше, только еще и непонятно, в чем виноват. Но я так хочу, чтобы он вырос человечным, что готова пожертвовать его беззаботным детством. Может, я не права в своих решениях, может, я плохая мать? Не знаю…»

Засыпая, я подумал: «Спасибо, мама. Это было лучшее решение».

Как я провел лето

Я понемногу читал зеленый дневник, но не по порядку. Мама хорошо писала, очень складно и красиво; у меня даже мелькнула догадка, что, наверное, таланты передаются по наследству. И от мысли, что мне от мамы передался не просто цвет глаз или волос, а целый талант, становилось очень хорошо.

Там же я наткнулся на запись о том, как она узнала, что Слава – гей. Ему тогда было тринадцать, как мне в то время.

А еще я узнал, что она верила в Бога, потому что она написала:

«Мне кажется, люди неправильно трактуют решения Бога. Я думаю, он послал мне такого брата, чтобы научить меня понимать, принимать, любить даже то, что раньше казалось мне диким. А теперь я знаю, что это не дико. Я помню брата с первого дня его жизни. Как я могу думать о нем что-то плохое?»

И еще, чуть ниже:

«Мне кажется, в каждой семье есть такой человек, благодаря которому мы становимся лучше. В нашей семье это Слава, только мама, наверное, так и не поймет его. Она слишком верит в то, что говорят другие люди».

Я улыбнулся этой записи и беззлобно подумал: «А у меня, значит, двойная – ударная доза благотворного влияния».

Родители сказали, что мне нужно пойти к другому психологу. Не к школьному. Мы поехали в какой-то медицинский центр, где на двери красовалась табличка: «Психотерапевт». Будто я разницы не понимаю.

Я немного надулся на них за это, но виду не подал. Спросил у Славы, пока ждал начала приема:

– Она спросит, зачем я пришел. Что сказать?

– А тебя ничего не беспокоит?

– Нет.

– А ситуация с Леной?

Я пожал плечами. Что в ней беспокоящего? Все уже случилось.

Но когда я зашел, то сразу понял, что родители на что-то пожаловались заранее, потому что никаких причин посещения у меня особо и не спрашивали. Разговаривала со мной женщина, очень спокойная и мягкая – наверное, мозгоправов этому учат. Школьный психолог разговаривала в похожей манере.

Она спросила, как я себя чувствую. Я сказал, что нормально. Она спросила, хочу ли я чем-то поделиться. Я сначала сказал, что нет, а потом вспомнил, что Слава упоминал про Лену. И рассказал про Лену. Сначала думал, что получится коротко, в двух словах, а меня прямо понесло, я начал и уже не мог остановиться: все выложил, от нашего первого дня знакомства до ее поступка.

Она спросила, злюсь ли я, но я сказал, что нет.

А она спросила:

– Может, внешне ты не проявляешь к ней злость, но внутри все-таки чувствуешь?

И я вдруг сказал:

– Я ее ненавижу.

Психотерапевт закивала, будто мечтала об этом услышать.

– Ненавижу ее, – повторил я. – Мне ночью приснилось, что я ее избил.

– Как?

– Я стал чемпионом мира по боксу и чемпионом России по самбо и избивал ее так, что слышал, как у нее хрустят кости. – Это так жутко прозвучало в тишине кабинета, что, испугавшись собственных слов, я быстро добавил: – На самом деле я бы не стал так делать.

А то еще подумает, что я психованный или из тех, кто избивает своих жен, когда вырастает. Хотя как я могу знать, что я не из таких? Я ведь и сам не понимаю, на что способен.

Она вдруг спросила про родителей, и оказалось, что она знает, что они геи. Она спросила, не тяжело ли мне жить в таких условиях.

– Когда кто-то спрашивает меня о семье, я могу на ходу насочинять всякую чушь и так привык врать, что больше не краснею.

– А на родителей ты злишься? – спросила она.

– Когда как. Иногда я их понимаю. А иногда такое про них думаю, что самому страшно.

Я имел в виду те моменты, когда называл их «голубыми» и другими нехорошими словами. Но пояснять не стал.

Потом мы занимались абсолютной чушью: я рисовал свою злость в виде какого-то чучела, рассказывал, где в моем теле это чучело живет и какое оно. Еле-еле дождался, когда пройдет час. Родителям потом сказал, что все было нормально.

Ходил отмечаться к участковому, а он обязал меня какую-то лекцию про СПИД слушать. Мне это запомнилось, потому что, когда я оттуда уходил, одна из организаторов мероприятия стояла с ребятами и рассказывала:

– СПИД в основном распространен среди гомосексуалистов, потому что они не могут быть верны одному партнеру.

Я даже влез в этот диалог. Сказал:

– Элтон Джон живет с мужем.

А она сказала:

– Мы не знаем, как он с ним живет. Даже когда они вроде бы живут парой, эти отношения чаще всего остаются свободными и открытыми. Для таких людей нет ничего плохого в измене…

Я разозлился и пошел на выход, а когда проходил мимо нее, задел плечом, будто бы случайно, но на самом деле специально.

По дороге домой старался вспоминать что-нибудь хорошее про своих родителей: как мы куда-то ходили вместе, или как они отмечают День святого Валентина только вдвоем, или как забавно переругиваются, – но эти дурацкие слова про верность и СПИД не вылезали у меня из головы. Я пытался от них отделаться, но у меня не получалось. Шел и думал: «Придурок, они больше десяти лет вместе, какое отношение это имеет к ним?» – но эти слова застряли поперек моего сознания – и ни туда ни сюда.

Весь мой остаток лета проходил в каких-то странных, туманных мыслях. О чем бы я ни думал, каким-то образом мои мысли все равно упирались в Лену, и я опять начинал представлять, как избиваю ее. Потом я вспоминал слова про СПИД и думал, может ли Лена умереть от СПИДа, и мне становилось как-то легче от мысли, что с ней именно это и случится. Я даже переставал ее мысленно избивать.

Я попытался начать снова писать, но у меня не получалось. В конце концов все занятия перестали приносить мне удовольствие, я бросил театральную студию и музыку, только продолжал ходить к психотерапевту, на баскетбол и бить грушу, потому что это помогало не бить никого по-настоящему.

Бабушка причитала, что я бездарно провожу лето, и смотрела на меня с осуждением. Или, что еще хуже, говорила:

– Мой отец к четырнадцати годам обманом смог вырваться на войну…

Я не понимал: к чему она это? Я что, тоже должен засобираться на какую-то войну? Я и так на войне, просто она о ней ничего не знает.

Зато как спрошу что-нибудь серьезное, например про женщин и отношения с ними (мне ведь больше не у кого спрашивать о женщинах, родители у меня ничего о них не знают), – так она сразу говорит, что мне надо учиться, а не о глупостях думать. А чуть что – так давай, на войну. Взрослым очень легко рассуждать. Сидят и говорят: «Надо быть мужчиной, надо быть собранным, надо быть сдержанным, надо быть порядочным, надо…»

А сами и объяснить не могут, что все это значит.

Мне про «надо» только Ярик ничего не говорил, поэтому я с ним больше всех общался. Он ко мне часто в то лето приходил, учил печь печенье и маффины. Один раз я спросил, кто его всему этому научил, а он сказал, что сам, по рецептам. Я спросил:

– А зачем?

Тогда у него глаза будто потускнели, и он сказал, что у него мама болеет и часто готовить не может.

Вот так вот. Иногда думаешь, что Ярик – это просто Ярик и все люди – просто люди, а вечером каждый возвращается в свое собственное несчастье, о котором ты ничего не знаешь.

Вообще-то мы с ним неплохо общались, разговаривали на разные темы, и я даже смеялся. Но смеюсь – и чувствую, что все будто бы не по-настоящему. Вот я здесь, с ним, а мысли у меня далеко-далеко.

В сентябре начался седьмой класс, а еще в гости прилетали Пелагея с Ромой и их трехлетней Юлей. Я на эту Юлю смотреть не мог – она в разных носках по дому ходила и Лену мне этим напоминала. Но все равно мне с ней больше всех приходилось играть.

Один раз вот так играли, а взрослые в зале с какими-то документами копались, шушукались, я только и разбирал: «Канада, Канада…» Еще и Юля шумела. Я ей предложил поиграть в «тишину», но она молчала секунд пять, за которые мы еще раз услышали слово «Канада», а потом заявила:

– А ты скоро в Канаду уедешь, я знаю! Это очень далеко и на самолете, как мы сюда прилетели!

– Кто тебе это сказал?

– Мама!

Я тогда решил потревожить их обмен секретностями. Пошел в зал, остановился на пороге, а они замолчали и документы перебирать перестали. Смотрели на меня как-то… странно. На меня в последнее время все взрослые смотрели странно, сочувствующе. Будто я тяжело больной и им всем меня очень жаль.

– Вы в Канаду уезжаете? – спросил я у родителей.

– Мы, – поправил Лев.

– Вы, – четко произнес я. – Счастливого пути.

И вернулся к Юле. А Пелагея сказала:

– Какой он у вас строгий.

Я даже и подумать ничего не успел. Так и решил: пускай едут куда хотят, но без меня, потому что я никуда не хочу. Буду жить с бабушкой, не пропаду.

В комнату зашел Слава, взял Юлю на руки и отнес в зал, потом снова ко мне вернулся, закрыл плотно дверь.

– Давно вы это решили? – спросил я первым.

Он не стал врать:

– Давно.

– А мне почему не сказали?

– Сначала из-за Лены, из-за ваших отношений. Побоялись, что ты не захочешь с ней расставаться. Теперь вы вроде как сами расстались, но… – Он замялся.

– Но?..

– Ты сейчас немного в расшатанном состоянии. Арина Васильевна сказала, что тебе новые потрясения ни к чему.

Арина Васильевна – это психотерапевт. Надо же, «в расшатанном состоянии»! Тоже, видимо, меня жалеет.

– Это все не так быстро делается, Мики, – будто начал оправдываться Слава. – Прямо сейчас ведь мы никуда не едем. Не в этом году и даже не в следующем.

Я посмотрел на него и сказал из последних сил:

– Я понимаю, почему вы приняли такое решение, и понимаю, почему вам это нужно. Я вас поддерживаю.

И даже улыбку из себя выдавил.

Он ушел, обрадованный тем, что я сказал что-то взрослое и умное, а у меня на этом все и кончилось. Дальше я просто разревелся, и все. И думал: «Хорошо бы, чтобы все это было настолько долго, что мне уже исполнится восемнадцать и никуда ехать не придется».

Нож и цитрамон

Родители купили мне щенка той осенью. Повода не было – купили просто так, я о собаке никогда не просил. Мне кажется, все это было какой-то воспитательной мерой, взращиванием во мне терпения, умения заботиться и любить.

Заподозрив в этом какие-то психологические хитрости, я разозлился. Сказал, что пускай сами гуляют с ней и кормят, потому что я не напрашивался.

Лев мне спокойно возразил:

– Ты будешь вставать в шесть утра и гулять с собакой.

– Не буду.

– Будешь.

– Не буду.

– Будешь.

– На каком основании? Я не просил ее мне дарить.

– На том основании, что я твой отец и могу тебя заставить.

Я хотел ответить, что он мне не отец, но сдержался: какой смысл? Опять доводить дело до драки? Я промолчал, а сам подумал, что на первой же прогулке ее «потеряю».

Будто услышав мои мысли, Лев пообещал:

– Сделаешь что-то с собакой – я с тебя сам шкуру спущу.

Мне от этой фразы еще сильнее захотелось что-то с ней сделать. Но будто совесть напомнила о себе, я подумал: «Я же не такой. Не живодер какой-нибудь там. А если я ее на улице просто так отпущу, она, скорее всего, к настоящим живодерам попадет».

Я тогда подумал, что еще не совсем озлобился и это хорошо. Интересно: когда вырасту, озлоблюсь совсем?

Пришлось на полном серьезе гулять с собакой, мыть ей лапы, кормить… Я злился, но почему-то не решался перестать заботиться о ней. Иногда мне казалось, что я качусь в какую-то яму и могу совсем пропасть, вырасти агрессивным, жестоким, из тех, кто может человека убить и не дрогнуть. И мне нужно цепляться за любую возможность не погрязнуть в своей агрессии совсем, поэтому я продолжал заботиться о собаке, ненавидел ее, хотел ударить, но вместо нее бил грушу или пинал мусорные баки, если дело было на улице.

Целую неделю я не давал ей имени, называл просто Собака. Потом решил, что пускай будет Сэм.

Родители спросили, почему такое имя.

– Гендерно нейтрально, – съязвил я. – Когда вырастет – сама определится.

Я докатился до самоповреждений.

Однажды на прогулке Сэм сорвалась с поводка и побежала за кошкой, а я, когда догнал ее, со злости этим же поводком и хлестнул. Сэм заскулила, и мне тут же стало стыдно, я принялся просить прощения. В следующие разы, когда хотелось ее ударить, я бил себя. Чаще всего разбивал кулаки об стену до полного онемения в пальцах, но пару раз порезал себя в области плеч, потому что они обычно недоступны для посторонних глаз.

Сэм я не любил, а она меня полюбила сразу. Когда после прогулки я отмывал ей лапы, она мне мои разбитые пальцы всегда начинала вылизывать. Однажды я даже не выдержал, заплакал и сказал:

– Зачем ты это делаешь? Я не люблю тебя, я злой, нехороший.

Но ей было все равно. Не знаю, почему меня так довел этот жест. Наверное, потому что я знал: собаки лижут руки от благодарности, а благодарить меня не за что – я говно еще то.

Вытащил ее из ванны, а сам пошел в комнату реветь. Сэм пошла за мной, прыгнула на кровать и положила голову мне на колени.

– Я не хочу жить, – сказал я сквозь слезы.

Она посмотрела мне в глаза. На коленях, где она лежала, разливалось такое приятное тепло… Только в них теперь и была жизнь. Все остальное жаждало смерти.

Может, умереть… Может, умереть?

Что будет с родителями? Они, понятное дело, расстроятся, но в конце концов человек всегда утешается после потери. А так я бы облегчил им жизнь. Я же знал, что им тяжело со мной, особенно в последнее время. Еще и эта Канада… Уедут и будут думать, что виноваты передо мной, что бросили меня, раз я с ними не поехал. А так я умру, и это даже удобно.

А кроме родителей я и не нужен был никому. Ярику? Он влюбленный или просто странный, но эта привязанность ко мне его отпустит. С моей смертью – даже быстрее.

«Ты не видел ни мира, ни жизни», – сказал я сам себе мысленно. И тут же сам себе ответил: «Я и не хочу ни на что смотреть, мне это на хрен не надо».

«Ты никогда не целовался и не занимался сексом, и ты не узнаешь, как это». – «Ну да, это обидно».

И как только мне пришла в голову эта мысль, я рванулся на кухню за самым острым ножом. Сэм пискнула от того, как резко я ее спихнул, но тут же тревожно засеменила за мной.

А я думал о том, что это жесть, полный провал. Если единственный аргумент за жизнь – это поцелуи и секс, то жизнь правда ничего не стоит. Оставаться здесь ради секса? Да черта с два, кто я такой, чтобы идти на такие сделки?

Но, схватив кухонный нож, я замер с ним в руке. Оказалось, что вот так вот просто полоснуть себя по венам – страшно. И я не могу этого сделать.

От осознания собственной трусости и неспособности даже принять смерть я начал реветь, думая о том, как ненавижу себя, всего себя, особенно свои руки, которые не могут даже решиться на роковое движение и положить всему конец.

Нужно что-то проще. Что-то, не требующее такого болезненного действия. Я полез на полку, где обычно лежали лекарства, когда я болел, но в тот день там не было ничего, кроме леденцов от кашля и двух пластинок цитрамона. И это в семье врача? Жесть.

Я взял цитрамон, сам не зная для чего, потому что понимал: даже если выпью все эти таблетки, едва ли умру.

Сел в зале, вытащил телефон и принялся гуглить, от какой дозы цитрамона можно умереть, но ответ пришел прямо ко мне домой: в этот самый миг в дверях повернулся ключ. Вот как бывает интересно: в самые неподходящие моменты что-то случается – и человек появляется дома раньше обычного. Или наоборот – в подходящие?

После дежурства Лев возвращался домой раньше. Я тогда об этом и забыл.

Бросив на меня короткий взгляд, он прошел на кухню за водой. Я замер. Нож и таблетки на столе. Можно, конечно, попытаться отмазаться…

– У тебя голова болит? – спросил он из кухни, будто подкидывая мне подсказку.

– Да, – ответил я, но голос предательски дрогнул.

Неужели я сейчас снова зареву…

Видимо, заметив эту дрожь, Лев решил зайти ко мне. Остановился на пороге зала и какое-то время смотрел на меня оттуда. Я еще не плакал слишком явно, но чувствовал, как горячеют, будто наливаются теплом глаза.

Он прошел в комнату и остановился недалеко от меня, напротив.

– Ты хотел умереть?

И в этом вопросе, прозвучавшем вроде бы спокойно, я почувствовал столько разочарования и горечи, что мне стало очень стыдно и еще показалось, что я потерял что-то важное, будто себя прошлого, себя до всего плохого, и не знал, в какой момент это произошло и как мне к себе вернуться.

Кулаки у меня были сжаты. Лев подошел ближе, взял мои руки в свои и разжал их.

– Иди сюда. – Он мягко потянул меня за собой, и я поднялся.

Мы сели на диван, он обнял меня одной рукой, и я уткнулся лбом ему в плечо. Немного помолчав, он сказал:

– Я тоже раньше много об этом думал. Но так ни разу и не решился.

– Почему? – спросил я, не поднимая головы.

– Обидно столько всего пропустить. Я бы тогда Славу не встретил. Может, ты бы жил сейчас с каким-то другим типом. А представь, если бы он был даже бо́льшим мудаком, чем я? – На этих словах Лев засмеялся.

Но я, упираясь ему в плечо, слышал, как бешено стучит у него сердце. Ему на самом деле не смешно. Он просто пытается быть спокойным, чтобы я тоже успокоился.

Я помог ему, отшутившись в ответ:

– А что, бывает хуже?

– Бывает, – кивнул Лев. – Я хотя бы обаятельный.

Я засмеялся, на этот раз по-настоящему. Он подбадривающе сжал мое плечо и сказал:

– Я знаю, что тебе сейчас плохо. И я не буду тебе врать, что это пройдет завтра, или через год, или через два. Скажу честно: я не знаю, когда это пройдет. Но всю жизнь ты так жить не будешь. Мои тридцать лет…

– Тебе не тридцать, – перебил я. – Тебе больше.

– Я округлил в обратную сторону… В общем, мои тридцать лет совсем не похожи на мои тринадцать. С тех пор куча всего случилось, о чем я и подумать тогда не мог. И у тебя будет точно так же – это факт. Может, уже через десять лет у тебя будут жена и какой-нибудь спиногрыз. Может, ты даже будешь не таким хреновым отцом, как я.

– Нет, – покачал я головой. – Таким же. Слава говорит, что мы похожи.

– Ну ладно, – согласился Лев. – Это тоже неплохо, могло быть и хуже. Я хотя бы обаятельный.

Мы как-то неловко друг другу улыбнулись, а потом он неожиданно и резко обнял меня, крепко-крепко прижав к себе, и проговорил:

– Мики, глупый… Ты же самое дорогое, что у нас есть.

Я понял, что у него больше нет сил выдавливать из себя непринужденные шутки. И что это – один из самых искренних моментов в наших отношениях.

Я крепко зажмурился, чтобы не потекли слезы, и прошептал:

– Прости.

– Я люблю тебя, – сказал он, отпуская меня. И, заглядывая мне в глаза, добавил: – Больше всех на свете.

А я увидел, что глаза у него такие же влажные, как у меня самого. Меня это удивило и испугало одновременно. Лев и слезы… Я думал, что это несовместимые понятия, что он даже при рождении не плакал.

Как же он испугался за меня, если сейчас эту каменную неприступную стену вдруг пробило?

– Ты ничего не видел, – сказал он, быстро вытерев глаза рукавом.

– Нет ничего постыдного в слезах, – выдал я.

Но, столкнувшись с его скептическим взглядом, согласился:

– Я ничего не видел.

Он еще раз обнял меня, а я подумал, что случилось что-то очень важное. И теперь нам друг с другом должно стать намного легче.

«Заберите меня отсюда»

После несостоявшейся попытки суицида дома с родителями я стал ближе и спокойнее, но все остальное покатилось куда-то к черту, к тому же очень стремительно. Пребывание в школе стало для меня невыносимым испытанием, что угодно могло выбить меня из равновесия: шум в классе, крик учителя, трещание звонка. Сначала я чувствовал прилив агрессии, но из-за невозможности выразить ее прямо там, в школе, я начинал глубоко дышать и стараться думать о хорошем – тогда прилив отступал. Сначала я радовался, мне казалось, что я нашел способ совладать с собой, но очень скоро на смену невыраженной злости пришли приступы паники с нехваткой воздуха, сердцем, бьющимся где-то на уровне горла, и неспособностью ни на чем сконцентрироваться.

В предпаническом состоянии я проводил в школе все семь уроков: у меня постоянно дрожали руки и колотилось сердце, все время казалось, что вот-вот меня захлестнет этим приступом и ребята поймут, что у меня на самом деле едет крыша.

Оценки у меня стали ухудшаться. Мне было тяжело понять, что от меня хочет учитель, потому что всю информацию я воспринимал притупленно. И звуки, и картинки окружающего мира сделались приглушенными, как на старых кинопленках.

Была только вторая неделя сентября, когда, проснувшись однажды утром, я понял, что ни в какую школу сегодня не пойду. Я скорее умру, чем заставлю себя снова сесть за парту и переживать из урока в урок эти удушающие, сводящие с ума приступы.

С родителями мы выходили из дома примерно в одно время, так что я делал вид, что иду в школу, но сам садился в какой-нибудь незнакомый автобус и ехал в неизведанные части города, а затем пересаживался и ехал обратно.

Я делал так целую неделю. Ярик писал мне сообщения с вопросами, почему я не хожу в школу; я важничал: «Да плевать мне на школу, не хочу и не хожу», а сам в то время не мог ходить уже никуда.

Сначала в автобусах мне было спокойнее, чем в школе, но скоро стало понятно, что в России поездки не бывают тихими и спокойными: обязательно кто-нибудь начнет скандалить, шуметь, конфликтовать, и все это на фоне плачущих детей, а потому приступы стали преследовать меня везде, где бы я ни был.

Так я столкнулся с тем, что никуда не мог больше выйти. Жизнь за пределами квартиры приобрела для меня вид военных действий. Я старался скрывать это от всех, но в тот момент понял, что психотерапевту надо рассказать. Наверное, для этого они и нужны?

Я рассказал ей все: про агрессию, самоповреждение, суицид, приступы паники, неспособность выходить из дома. Арина Васильевна выслушала меня и попросила в следующий раз прийти со Славой. Я так и сделал. В итоге они разговаривали в кабинете только вдвоем, а я сидел в коридоре. Терпеть не могу эту привычку у взрослых: шушукаться о тебе, выставив при этом тебя самого за дверь.

С того дня началось мое путешествие по больнице, в которой работал Лев: сначала у меня два раза взяли кровь из вены, потом делали УЗИ щитовидной железы, потом МРТ. С МРТ было больше всего проблем: сначала меня засунули в продолговатую колбу, в которой я ощутил себя как в гробу и тут же начал плакать и просить, чтобы меня вытащили. Тогда Лев отвел меня на другой этаж, там была не колба, а какая-то нависающая прямо над лицом махина. Под ней я тоже запаниковал и заплакал, но там было свободное пространство по бокам, поэтому рядом сидел Лев и держал меня за руку. Это успокаивало, так что, борясь с приступами непреодолимого ужаса, я все-таки выдержал десять минут без резких движений.

На самом деле почти все в тот день наводило на меня ужас. Я никогда раньше не подвергался никаким медицинским манипуляциям, у меня не брали кровь, не водили по мне датчиком, я разве что делал флюорограмму, потому что заставляли в школе, но остальное переживал впервые. МРТ выглядело самым простым, ведь ты просто лежишь, и тебя даже никто не трогает, но выяснилось, что я не выношу замкнутых пространств. Этого я раньше о себе не знал.

Оказалось, что я здоров, и анализ крови у меня был почти идеальный. Я думал, это значит, что все хорошо, но после этого психотерапевт выписала мне лекарства. Я погуглил названия и испугался: не хочу пить то, что будет изменять мое сознание. Попробовал отказаться, и Слава был почти готов согласиться со мной, но Лев сказал:

– Насколько я знаю, болезни лечат медикаментами.

Мой протест привел только к тому, что мы в очередной раз сильно поссорились. В итоге я придумал следующую схему: лекарства нужно было принимать утром и перед сном, так что я прятал таблетку под язык и шел умываться, а в ванной сплевывал ее в слив раковины. Правда, таблетка быстро начинала растворяться во рту и горчить, так что я потом минут пять чистил зубы, чтобы быть уверенным, что ничего не проглотил.

Родители не сомневались, что я пью эти таблетки, но я их не пил, и легче мне не становилось. При этом я продолжал жить в уверенности, что смогу справиться своими силами, надо только чуть-чуть успокоиться, взять себя в руки, вот выйду завтра в школу и…

И у меня опять не получалось.

Я попросил родителей о переводе на домашнюю форму обучения. Лев был против:

– Ты решил совсем запереться в четырех стенах?

– Но мне тяжело…

– Ты ведь и так никуда не ходишь, ни с кем не общаешься.

Тут вмешался Слава:

– Я думаю, что здоровье важнее этого.

– Социальная дезадаптация – это тоже болезнь, – возразил Лев.

В итоге мы договорились, что я буду находиться на домашнем обучении только до конца седьмого класса, а в это время стану усиленно лечиться и не бросать занятия по баскетболу. Таков был наш компромисс.

Бабушка, узнав об этом, принялась меня отчитывать:

– Ты уже настолько обленился, что даже в школу ходить не хочешь…

– У меня медицинские показания, – негромко, но четко сказал я.

– Да какие медицинские показания! – в сердцах воскликнула бабушка. – Что это за болезни такие?! Люди войну и девяностые переживали и то не болели, а ему тут в тепличных условиях вдруг нехорошо стало!

Я стиснул зубы, чтобы не расплакаться. В комнату зашел Слава и молча вывел бабушку в коридор. Что-то тихо сказал ей.

– Да это все блажь! – отвечала бабушка.

Слава опять заговорил негромко, а бабушка опять ответила во весь голос:

– Ладно, не буду я с ним больше об этом разговаривать! Пусть только не ревет! Что за воспитание: чуть что – он сразу в слезы! А еще якобы мужчиной воспитан! Хотя ты сам не лучше, ходишь с сережками в ушах, как барышня…

Она и правда больше об этом не говорила. Только зашла и попросила сходить к ней домой, прибить гвоздь в стену, чтобы она могла повесить новые настенные часы. Я пошел, а пока прибивал, четыре раза заехал себе молотком по пальцам, но виду не подал, чтобы снова не слушать про воспитание.

Потом родители подкинули мне еще одну воспитательную меру. Ну, это теперь мне кажется, что она была воспитательной. Слава предложил кое-куда с ним съездить. Так и сказал: «кое-куда». Я еще спросил:

– Куда?

– Увидишь, – загадочно ответил он.

– Интригу выдерживаешь?

– Само собой.

Но я начал догадываться сам, когда он загрузил в багажник машины коробку с игрушками. Он ведь уже несколько лет занимался волонтерством в детских домах.

Перед этой поездкой я выгулял Сэм, но домой утянуть ее не смог – она пыталась заскочить в машину вслед за Славой. Он махнул рукой:

– Пускай едет с нами.

Я сел вместе с ней на заднее сиденье, и она развалилась у меня на коленях. Кажется, я начинал ее понемногу любить.

Ехали мы долго, проезжали какие-то совсем заброшенные части города, напоминающие поселки. А за очередным крутым поворотом виднелось белое обшарпанное здание – обычное такое, напоминающее почти любое забытое государством казенное учреждение.

Мы подъехали ближе, и через сетку забора я разглядел площадку, на которой играли дети. Одна-единственная молодая воспитательница горланила на толпу разновозрастных детей. Она показалась мне той еще стервой, типа вредной училки в школе, но, когда Слава вышел из машины, воспитательница при виде его приветливо улыбнулась. И даже сказала ему как старому приятелю:

– Привет, Слава!

А он поздоровался с ней как с просто Ксюшей.

Я не знал, выходить мне или сидеть в машине, и вопросительно глянул на Славу через окно. Он поманил меня рукой. Пришлось выйти. Сэм с радостным лаем выскочила вперед меня, а дети, услышав это, как по команде рванули к забору с криком:

– Собачка!

Воспитательница Ксюша виновато посмотрела на нас. Спросила:

– Можно им погладить?

Мы, конечно, разрешили.

И счастливые дети тискали нашу не менее счастливую собаку, не привыкшую к такому вниманию. А Ксюша стальным голосом постоянно одергивала их: то не обнимай так сильно, то там не трогай, то тут…

Только один мальчик не подошел к Сэм. Он сидел на качелях в стороне от всех и хмуро на нас поглядывал.

Эта строгость воспитательницы, обшарпанная детская площадка и блеклая, застиранная одежда на детях дохнули на меня какой-то неумолимой безысходностью. В этом мире, окутанном никомуненужностью и одиночеством, всем заправляли безучастные и жесткие люди. Или они только кажутся безучастными? Нет, и все-таки любви в них точно не чувствуется…

Я вспомнил, как кричал Льву, что лучше бы меня сдали в детский дом, и мне стало жутко.

Слава передал игрушки, и мы немного пообщались с детьми. Старшим из них было лет двенадцать. Одна девочка тут же принялась рассказывать нам, как ее избивал и насиловал отчим. А Ксюша раздраженно говорила ей:

– Прекрати выдумывать. Вчера рассказывала, что мать свою убила, сегодня отчим насиловал…

Другие дети засмеялись над той девочкой, а она, обиженно вытянув нижнюю губу, отвернулась.

Белобрысый мальчик в кепке спросил меня:

– Это твой папа? – и указал на Славу.

– Да, – ответил я.

И сказать это оказалось трудно. Как я им, наверное, в ту минуту был противен своей благополучностью…

А когда мы уходили, случилось странное. Мы уже почти вышли за калитку, как вдруг я увидел, что за нами сломя голову несется тот мальчик, который все время сидел на качелях. С криком и топотом он догнал нас и вцепился в Славу.

– Не уходите! – закричал он.

Слава попытался мягко его отодвинуть, но ничего не получилось.

– Вань, я не могу…

– Не уходите! Заберите меня отсюда!

Следом за этим мальчиком выбежала Ксюша. Она догнала его и принялась оттягивать от Славы, а потом, извиняясь, потащила назад, а он дергался, извивался и орал:

– Заберите меня! Пожалуйста! Не уходите!

Возвращался в машину я с каким-то другим пониманием реальности. Слава сказал:

– И так каждый раз.

– Каждый раз? – удивился я. – Ты с ним хоть раз разговаривал?

– Нет. Он не вступает в диалог.

– А почему он тогда… так?

Слава пожал плечами.

– Спроси что-нибудь полегче.

У машины я остановился. Понял, что ехать не хочу. Что если сяду сейчас и просто поеду домой, будто ничего не видел, то это не уляжется в моей голове как следует, не осмыслится.

– Тут пляж рядом, я погуляю там, – сказал я Славе. – Потом сам вернусь.

– Далеко же…

– Да нормально.

Я открыл дверцу, впустил Сэм в машину и пристегнул шлейкой. Сам остался снаружи.

Слава кивнул:

– На звонки отвечай. И сам, если что, позвони.

Прежде чем пойти к берегу, я обнял его. Очень крепко.

Человеку плохо

Мне было не по себе. Я стоял на берегу и кидал плоские камни в воду, но у меня не получалось никаких блинчиков. Еще и руки дрожали.

В своей ровной и спокойной жизни я никогда так остро не реагировал на проблемы других людей. А тогда что-то меня раскачало. И почему-то я почувствовал себя виноватым перед этими детьми, особенно перед кричащим мальчиком. И чем больше я убеждал себя, что нет моей вины в том, что я живу в семье, а они – нет, тем больше проникался этой неуютной детдомовской жизнью.

За спиной по песку прошуршали чьи-то шаги – и замерли. Раньше я бы и внимания не обратил, но что-то нервы у меня стали ни к черту, и я резко обернулся, будто готовый отразить невидимый удар.

Передо мной стоял тот самый Ваня, еще недавно цеплявшийся за Славу. Теперь я смог его разглядеть: маленький, хрупкий, в необъятной толстовке. Взгляд наглый и нетерпеливый, совершенно не вызывающий сочувствия. На вид ему было не больше восьми лет, и он спросил то, что я меньше всего ожидал услышать:

– Есть закурить?

– Не курю, – машинально ответил я.

– А что ты тут делаешь? – Мальчик нервно дергал рукава толстовки.

– Просто стою.

Он вдруг резко рванул и отбежал в сторону на приличное расстояние. Потом как ни в чем не бывало вернулся и сказал:

– Показалось, что эти идут…

«Эти» – это, наверное, работники детского дома.

– Ты че тут делаешь? – спросил я, стараясь говорить так же развязно, как он. Специально, чтобы он не подумал, что со мной можно нахальничать.

– Просто стою, – в тон мне ответил Ваня.

Он молчал и странно смотрел на меня. У меня появилось предчувствие неясных проблем. Чтобы их избежать, я сказал:

– Вот иди обратно и продолжай стоять там.

– Не хочу, – тихо ответил мальчик.

– Почему? – спросил я, а сам подумал: «На кой черт я в это влезаю?»

– Бить будут…

– Кто?

Ваня принялся монотонно объяснять:

– Тут такой закон: или я с ними, или опять драться, а мне уже надоело драться, я обычно беру палку и иду на них, хотя страшно, но что поделаешь…

Я ничего не понял: кто «они», что за закон, с кем драться?

Ваня вдруг сказал:

– Зато я никого не боюсь, и мне не страшно, если бьют. – И повторил еще раз: – Мне не страшно.

Но я услышал горечь в его словах.

Ваня произнес с неприязнью:

– Тебя, наверное, никогда не били…

Что тут скажешь? Я был ему невыносим. Я мог бы рассказать ему про те два случая, когда мне досталось от Льва, но и без этих глупых соревнований понятно, кому из нас двоих хуже.

Я все-таки попытался поддержать диалог, как мог:

– Почему тебя бьют?

– Они так… развлекаются…

Я чуть не сказал: «Ну и ты развлекайся. Пока». Какое мне до него дело? Если я его обратно в детдом потащу, он упрется, это и так понятно. Куда мне его тогда деть? Домой вести? Но у нас же не приют для сирот.

Короче, надо было валить. Но я стоял и смотрел на него. И сам себя спрашивал: «Почему я не ухожу?»

А он стоял и смотрел на меня. Думает, наверное, что я его одного не брошу. А с чего он взял-то, что не брошу?

– Ладно, пошли, – вздохнул я.

– А куда?

– Погуляем.

Мы пошли вдвоем вдоль берега. Ваня рассказывал мне, что ребята в детдоме один хуже другого. Критерии хорошего человека у него были очень просты: уметь драться, плевать на два метра и плохо учиться. Конечно, идеал хорошего человека воплощал в себе сам Ваня.

Обо мне он узнал, что я не дерусь и до недавнего времени учился неплохо, потом мы посоревновались в плевках на дальние расстояния, и я проиграл. Тогда Ваня сообщил, что я абсолютно пропащий человек. Чтобы реабилитироваться в его глазах, я рассказал ему про драку с Ильей, но он лишь с грустью заметил:

– Потенциал был, но толку из тебя не вышло.

Я и смеялся, и раздражался, но слушать эти размышления было интересно. «Отличник – двоечник», «плюется – не плюется», «дерется – не дерется» звучит смешно, а многие и во взрослом возрасте пытаются уложить людей в такие примитивные схемы. И некоторые ведь укладываются – люди бывают удивительно бессодержательными.

И все-таки разговаривать с Ваней оказалось непривычно. Все, что он говорил, я невольно пропускал через призму его сиротства и того истошного вопля: «Заберите меня отсюда!» Но я пытался держаться с ним непринужденно и не ударяться в жалость, ведь, как говорил Горький, жалость унижает человека.

Потом я учил Ваню кидать плоские камни так, чтобы на воде они прыгали «блинчиками». Оказывается, он этого не умел.

Когда я запускал очередной камень, Ваня спросил:

– Почему ты со мной пошел?

Я повернул к нему голову. Он смотрел прямо и требовательно.

Я помнил этот взгляд. Я помнил это мгновение. Я помнил этот характер. Я помнил этот вопрос. Я помнил ответ. Я все это уже где-то видел.

– Есть такой жанр – святочный рассказ, – проговорил я. – Перед Рождеством путник встречает малыша и помогает ему.

«Сейчас скажет про осень», – подумал я.

И Ваня сказал:

– Сейчас осень.

Я в тот раз тоже так сказал.

Покидав камни, мы пошли в обратную сторону – в сторону детского дома. Ваня не воспротивился этому, и я подумал: «Хорошо, так сейчас и доведу его».

– Знаешь, где мои родители? – неожиданно спросил Ваня.

– Где?

– Умерли. Я был маленький, когда они гуляли со мной, и на них в парке напал преступник. Он убил моих родителей, а я выжил, потому что меня защитила мама.

Что-то в этой истории напомнило мне несчастную судьбу маленького Гарри Поттера.

– Жуть, да? – спросил меня Ваня.

Я кивнул, соглашаясь.

– А я соврал, – легкомысленно признался он. – Но я не один такой. У нас все кучу историй напридумывали. Что они чуть ли не дети президента. Кругом одни вруны, которые сами в свое вранье поверили.

Ваня совершенно не смущался того, что он врет, да и вообще ничего – говорил дерзко и уверенно, только глаза отводил. А если мне и удавалось поймать его взгляд, то взгляд этот обжигал. Много в нем было взрослой боли и нетерпимости.

– Но врать – полезно, – назидательно сказал он.

– Почему ты так думаешь?

– От правды никому не легче. Если я скажу, что по правде это мой отец убивал других, тебе станет легче?

Вот как. Выходит, для него вранье – это украшение для неприглядной правды.

– А если я посреди улицы закричу, что человеку плохо, когда это не так, – это полезное вранье? – усмехнулся я.

– Это тупое вранье.

– А если человеку плохо, но никто этого не скажет?

– Тоже тупое.

– Значит, вранье не всегда полезное, – заключил я.

Ваня усмехнулся:

– У тебя примеры как для первоклашек, как у училки какой-то.

– А ты в каком классе?

– Во втором!

– Перешел во второй класс и теперь яростно отделяешь себя от первоклашек? – спросил я, не скрывая иронии.

Ваня, не дослушав меня, сорвался с места и резко побежал в обратном направлении. Растерявшись, я сначала обернулся ему вслед, а потом снова посмотрел вперед – и увидел две стремительное приближающиеся к нам фигуры. Это были молодые парни, на рубашках у которых болтались бейджики, и я понял, что они из детского дома. Они кричали мне издалека, чтобы я схватил Ваню, что он сбежал из детского дома, но я не двинулся с места.

В конце концов они догнали его сами: издалека я видел, как они повалили его на песок, а потом скрутили, будто преступника, а Ваня орал и вырывался. Они так и провели его под руки мимо меня; он всхлипывал и задыхался от борьбы. А потом заглянул мне в глаза и как закричит истошно:

– Человеку плохо!

Я видел. Я видел, что человеку плохо, но что я мог сделать? Как я мог уберечь этого мальчика с беспомощно-нахальным взглядом от волчьей жестокости? Что мог сделать я, подросток из седьмого класса, измотанный мелкими проблемами и раздавленный теперь историей о разрушенной детской судьбе? Если бы я только знал, как вытравить это ползучее гадство, это сиротство при живых родителях, эти серые безэмоциональные рожи социальных работников, это равнодушное, брошенное девочке «прекрати выдумывать»…

Толку, что они дотащили его обратно? Он же все равно опять сбежит и будет убегать до бесконечности. Потому что ничто его не держит в этом чужом государственном учреждении, полном чужих людей, где он ходит неприкаянный, одинокий и никому не нужный, где его регулярно бьют, но никому до этого нет дела, потому что такие дети – они как утиль, бракованный материал, никто не надеется вырастить из них достойных людей. Они как болячка на слаженно работающем теле системы.

Я шел домой и злился. Потому что не знал, как помочь Ване. И не знал тех, кто может знать. Почему в школах не учат ничему полезному? Не рассказывают, как помочь человеку? Тысяча знаний, полученных за семь лет, в случае с Ваней годились лишь на то, чтобы их забыть и выкинуть.

Мышеловка

Проснувшись следующим утром, я понял, что жить стало еще тяжелее, будто на плечи мне взвалили невидимый груз. Оказалось, что не знать – это иногда даже лучше, чем знать. Незнание позволяет жить беззаботно, в то время как знание омрачает жизнь.

Взросление в однополой семье – это тайное знание, которое досталось мне, и никуда от него не деться.

А тайное знание детей из детского дома – в том, что они жертвы чьих-то взрослых ошибок и теперь обречены жить с этим бременем, выдумывая себе то родителей-героев, то родителей-насильников, чтобы были хоть какие-то родители, хоть в этом наивном вранье – но были, потому что от этой обреченности хочется куда-нибудь сбежать. И, погрузившись в тайное знание Вани, я будто мотылек опалил об него собственные крылья.

Я вдруг испытал какое-то острое чувство одиночества. Приказав себе подняться, я все-таки встал и принялся медленно одеваться и убирать постель.

Был выходной день, и в квартире стояло хаотичное движение. Слава играл с Сэм, Лев занимался с моей боксерской грушей. Я попытался к нему присоединиться, влиться в общую суету, но это не помогало. Тяжелое настроение и какая-то необъяснимая тоска подавляли меня.

Я пытался спросить сам себя, что такого случилось, но никакого ответа не приходило.

Промаявшись так до обеда, я все-таки подошел к Славе. Он рисовал, сидя за графическим планшетом, а я сел рядом, будто бы хочу посмотреть, но на самом деле думал, как начать разговор.

– А тот мальчик, Ваня… Ты про него ничего не знаешь?

Слава неопределенно повел плечом.

– Только знаю, что он там лет с трех. Убегает часто.

– А почему он туда попал?

– Этого не знаю. Это же конфиденциальная информация.

Я вздохнул:

– Понятно… И он что, постоянно вот так? Когда кто-то приходит, цепляется за него?

Слава вдруг посмотрел на меня очень серьезно. Сказал:

– Не «кто-то», а я.

– То есть он только за тобой так? – удивился я.

– Вроде бы да…

Меня неожиданно резанули и злость, и какое-то облегчение.

– Тогда почему ты ничего не делаешь? – спросил я сердито и с напором, хотя напор получился какой-то неубедительный.

Слава не растерялся и просто сказал:

– А что я должен делать?

– Хоть что-нибудь! – обреченно ответил я. – Если он за тобой бегает, значит, он к тебе привязался. Значит, ты ему нравишься. Просто свалишь теперь в свою Канаду, оставишь его одного?

– А что я могу?

– Мы в ответе за тех, кого приручили! Так сказал классик.

– Я помню… Но что я могу? – повторил Слава.

– Не знаю! – беспомощно сказал я. – Ты же взрослый, тебе виднее, что ты можешь… Вот и придумай!

– Легко сказать «придумай». Я не могу его усыновить.

– Конечно, не можешь, – раздосадованно произнес я. – Поступки совершать – это не так легко, как болтовней меня воспитывать…

Слава не обиделся. Ответил тихо и с какой-то грустью:

– Я не могу не потому, что это тяжело. А потому что шансов почти нет. Никто не даст ребенка одинокому мужчине.

– Но у тебя же уже есть ребенок, – возразил я. – Это показатель того, что ты не просто одинокий мужчина, а отец.

– Да, и этот ребенок стоит на учете в комиссии по делам несовершеннолетних, – иронично заметил Слава. – Хорош отец…

Этот разговор услышал Лев. Зайдя в комнату, он как бы вскользь заметил:

– Почти все детдомовцы – дети алкоголиков и наркоманов…

– Ну и что?! – воскликнул я и почувствовал, что сейчас постыдным образом разревусь.

Лев отвечал спокойно:

– Склонность к зависимостям и психическим расстройствам передается по наследству. А если речь идет о ребенке, который вырос в этой детдомовской среде, то, скорее всего, он уже асоциален.

Я обиженно проговорил:

– Тебя если послушать, так таких детей вообще нет смысла растить, раз уж все предрешено!

– Нет, я говорю о том, что нужно учитывать риски и свои педагогические способности на тот случай, если в ребенке проявятся его худшие гены. Те, кто усыновляет ребенка за красивые жалостливые глазки, первыми же потом сдают его обратно, потому что оказались не готовы к тому, что он обворует их квартиру. Лично я к такому тоже не готов, мне хватает и одного асоциального типа, склонного к нарушениям в психике…

– Чего?! – возмутился я.

– Он про меня, – сгладил Слава конфликт.

С той поры у меня в жизни появилась одна точка спокойствия. Везде, в любом транспорте и при поездке на любые расстояния, меня выматывали приступы удушья, тревоги и сердцебиения, иногда я не мог выйти даже в соседний магазин за хлебом – но если знал, что сегодня еду в детский дом, то оставался в каком-то решительном спокойствии. Будто мне было неловко за свою постыдную панику, когда я еду туда, где дети видели… такое… В общем, ТАКОЕ. И я держался.

А в детдом я ездил к Ване, но на территорию меня не пускали, поэтому я приходил в то время, когда у них прогулка, и мы переговаривались через забор. Он рассказывал, что делал в первой половине дня, или какую-нибудь очередную выдумку про своих родителей («На самом деле они были космонавты» или «Ну ладно, сейчас точно правду скажу: они артисты цирка…»), а однажды рассказал, как подрался с кем-то из своей группы, и хвастался фингалом под глазом.

– За что огреб? – спросил я.

– Юра мне подножку поставил за то, что я назвал его сукиным сыном. – И вдруг проговорил: – Если бы меня так назвали, я бы не обиделся. Это же правда, что моя мать – сука. А у кого-то здесь не такая, что ли?

– Но твоя мама – артистка, сам только что сказал.

– Да! – тут же весело согласился Ваня. – Они с отцом были канатоходцами. Когда они ходили прямо под куполом цирка, канат и оборвался.

Я посмотрел ему в глаза. В этот раз он не отводил их, а разглядывал меня в ответ, буквально просвечивал, как рентген. У него способность такая – врываться в душу без стука и спроса, и взгляд у него открытый, очень честный, хотя он уже весь передо мной изоврался.

Я покачал головой:

– А на вид такой честный мальчик…

– Те, кто на вид честные, на самом деле самые лживые, – со знанием жизни заметил Ваня.

– А правду ты мне когда-нибудь расскажешь?

– А правду я сам не знаю.

– То есть?

– То и есть, – нахмурился Ваня. – У меня ни папы, ни мамы – никого. Их просто нет. И где они – я не знаю. Все ребята хоть что-нибудь знают, а я – вообще ничего. Я так не хочу, не хочу, когда я вообще никто и ничто.

И вот я смотрел, как мальчик, о существовании которого я еще недавно ничего не знал, горько расплакался, а я не понимал, что мне делать, куда деться от нахлынувшей нежности к нему и собственного стыда за то, что не могу его успокоить. С тех пор как я побывал в детском доме, я словно попал в мышеловку. Только мне не палец прищемило, а сердце.

Ваня не отворачивался и не зажмуривал глаза, как обычно бывает, когда плачут дети. Он плакал с широко открытыми глазами, только крупные слезы катились по щекам.

– У меня тоже нет мамы, – вдруг неожиданно сказал я.

Заметив, что Ваня перестал всхлипывать и прислушался, я продолжил:

– А мой отец от меня отказался.

– А с кем ты приходил?

– Это мамин брат. Если бы его не было, я бы тоже оказался в детском доме, здесь. – Про бабушку я решил не уточнять, чтобы мое сравнение было ему понятнее. – Так что в детстве мне тоже хватало всяких социальных работников и органов опеки, пока решалась моя судьба. Но этого было, конечно, мало, и я почти ничего не помню.

Ваня всхлипнул и вытер лицо рукавом. Спросил:

– Теперь ты называешь его папой?

– Да. Его парня я тоже называю папой. Я, сколько себя помню, с ними живу, в однополой семье.

Говоря это, я думал, что Ваня возмутится, скажет «фу» или ляпнет гадость. Ожидал любое ругательство, потому что за это время понял, что бранный словарный запас у него очень хорош. Но Ваня только сказал:

– Меня упрекаешь, а сам тоже врун…

Он мне не поверил.

– Ну сам подумай, – заговорил я. – Когда хотят выдумать родителей, разве выдумывают их геями? Ты же сам говоришь то про артистов, то про космонавтов, а родителей-геев ты бы себе хотел?

Он снова поднял на меня свои глазища-рентгены и сказал, тихо, а оттого будто очень честно:

– Я бы себе любых хотел…

Я вспомнил, как в нашу первую встречу он говорил, что его отец – бандит. Он выдумал себе бандита. И был бы правда согласен на любых, даже самых плохих родителей, чем вот так… «никто и ничто».

Ваня снова сказал:

– Я себе иногда хочу голову отрезать, чтобы все забыть.

У меня от этих слов что-то защемило внутри. Я хотел просунуть через сетку забора руку, чтобы потрепать его по волосам, но у меня не получилось. Зато получилось у Вани – он сунул через забор свои худые ручки и, обняв, спросил:

– Зачем ты пришел сюда?

Он, наверное, спрашивал, зачем я приходил именно к нему. А я вспомнил, как в первый раз меня привел Слава.

Ваня пришел сюда, потому что у него нет родителей. Я пришел сюда, потому что у меня они есть.

Но я не стал так отвечать. Вообще никак не стал.

Кто-то из «надзирателей» заметил нас и прикрикнул, чтобы я ушел, а Ваня отошел от забора. Мы торопливо попрощались.

Отойдя на два шага, я сделал то, чего сначала делать совсем не хотел. Но слова Льва о том, что детдомовцы – воры и потенциальные преступники, все еще стояли у меня в ушах, поэтому я сунул руку в задний карман, где у меня были деньги.

– Вань! – окликнул я его, пока он недалеко ушел.

Он обернулся как-то нервно. Я сказал с улыбкой:

– Если получится потратить эти сто рублей, сделай это хотя бы с пользой.

Он стыдливо втянул голову в плечи и побежал вперед, к площадке, не оборачиваясь.

Я не обиделся на него, потому что не питал никаких иллюзий насчет искренности этих объятий. Ему меня любить было не за что.

Взрослые решения

До самой весны я навещал Ваню через забор. Зимой было особенно неудобно: холодно, а мы стоим на улице. Иногда разговоры получались совсем короткими.

В марте мне исполнилось четырнадцать, и все отнеслись к этому как к особенной дате. Бабушка мне раз пять повторила: «Теперь ты уже взрослый, теперь все по-другому». Это, наверное, потому, что с четырнадцати лет наступает уголовная ответственность.

Но на второй день после своего четырнадцатилетия я вдруг подумал, что раз я теперь взрослый, то пора совершать взрослые поступки.

Второго апреля я решил встретиться с Кирой Дмитриевной – директором детского дома. До этого мы, конечно, никогда не пересекались. Вряд ли меня кто-нибудь пропустил бы внутрь, поэтому пришлось приехать рано утром, чтобы поймать Киру Дмитриевну у ворот.

К девяти она приехала на своей машине. На входе я поздоровался с ней, а она – со мной, будто и не удивилась. Тогда я сказал ей, что мне очень нужно с ней поговорить.

– Ну пойдем со мной, раз очень нужно, – усмехнулась она.

Мы прошли в здание мимо очень ленивого охранника, засыпавшего на посту. В кабинете она пригласила меня сесть за стол и предложила кофе. От этого жеста я почувствовал себя каким-то очень взрослым, будто бы приглашенным на светскую беседу. Кофе я не люблю, но ради такого ощущения согласился.

Садясь в свое мягкое глубокое кресло, Кира Дмитриевна спросила:

– Ты насчет Вани?

– А вы откуда знаете? – удивился я.

– Тебя уже весь персонал запомнил. – Она непонятно улыбнулась: то ли одобрительно, то ли иронично. – Первый раз у нас такое, что ребенок не от нас бежит, а к нам.

Я и не нашелся, что сказать. Конечно, я заранее планировал свою речь, но все слова вдруг пропали. А Кира Дмитриевна продолжала:

– Ваня всем говорит, что ты его брат. А они не верят, смеются. Но он все равно стоит на своем: брат, говорит, и все тут…

Тогда слова вернулись ко мне.

– Это правда, – звонко сказал я.

Кира Дмитриевна посмотрела на меня с интересом.

– Ну, я хочу это сделать правдой, – пояснил я. – Хочу стать для Вани братом.

– Этот вопрос не тебе нужно решать, а твоим родителям.

– Я поэтому и пришел. Понимаете, меня воспитывает только отец, а одиноким мужчинам обычно отказывают в усыновлении. Так что он не хочет даже пытаться…

– Да, – кивнула Кира Дмитриевна. – Обычно так и есть.

– Но он волонтер в этом детском доме уже целую кучу лет, – продолжал я. – Его здесь знают многие дети, и Ваня к нему тянется, спросите кого угодно. Он очень хороший человек. А еще он художник…

Директриса посмотрела на меня как-то насмешливо. Я понял, что она представила: этакого творца не от мира сего, который рисует картины маслом и живет в нищете. Поэтому я залез в рюкзак и вытащил оттуда папку. Я все подготовил.

– Он рисует компьютерные игры, – объяснил я. – Вот здесь его работы… Это очень хорошая профессия. И у нас есть квартира. И у него есть опыт воспитания детей, ведь я же уже почти вырос. И…

У меня было еще много аргументов, но Кира Дмитриевна мягко прервала меня жестом. Улыбнувшись, она сказала:

– Да, я вижу, что он хороший человек. Не думаю, что такого, как ты, мог воспитать плохой…

Она подвинула папку к себе и с полминуты рассматривала Славины работы. Потом закрыла и решительно сказала:

– Не существует такого закона, который запрещал бы мужчине усыновить ребенка. Мы поговорим с Ваней, и если он подтвердит свое желание, то я со своей стороны буду всячески способствовать тому, чтобы вы стали одной семьей. Но главное решение здесь не за нами, не за Ваней и даже не за судом. А за твоим отцом. Сюда должен прийти он и лично изъявить желание. Пока этого не случилось, мы ничего не можем делать, понимаешь?

Уж это я прекрасно понимал. Выходил от Киры Дмитриевны вроде и с хорошим настроением, потому что она меня услышала и поняла, а вроде и со смесью раздражения и скуки. Если бы правда пришлось договариваться только со Славой – это одно. Он бы легко согласился. Но сейчас он начнет советоваться со Львом, а тот опять скажет про алкоголиков, наркоманов, преступников, генетику и ворье. Я, конечно, и сам убедился, что Ваня не сахар. Он через слово матерился, жаловался, что курить тянет («а тут эти суки следят»), почти каждую нашу встречу умудрялся у меня что-нибудь стянуть из карманов, да так, что я и не всегда замечал. Привести его вот такого домой, на попечение Льву, и правда страшно. За Ваню.

Я понимал, почему Ваня такой. Он жизни нормальной никогда не видел, каким ему еще быть? С самого рождения его предали, отказали ему в любви, а больше никто полюбить его и не пытался. Вот он и болтается в этой неуютной среде, бедный Ваня, раненный в самое сердце. Но, если Льва послушать, выходит, что раненый сам виноват, что его ранили. Не знаю…

На обратном пути, когда я шел вдоль ворот, меня поймала какая-то женщина с очень красными губами. Растрепанная вся, лохматая. Запыхавшись, она протараторила свой вопрос:

– Мальчик, ты из детского дома? Ты Леню Захарова знаешь?

Я, конечно, никакого Леню не знал. Так и хотел ей ответить, но она выпалила:

– Просто я его мама!

И тогда я посмотрел на нее внимательнее. Заметил попытки скрыть под толстым слоем макияжа отекшее лицо, по которому легко можно узнать алкоголика. А за навязчивым сладким запахом духов – запах спиртного.

– Я его знаю, – вдруг сказал я.

У женщины сразу глаза загорелись.

– Знаю, – повторил я. – Леня очень хороший парень. Лучше всех у нас учится, по всем предметам успевает, и в математике разбирается, и в языках.

Я сначала испугался своего вранья: а вдруг этот Леня маленький еще? Но потом решил, что, наверное, моего возраста, раз она у меня спрашивает. И продолжил заливать:

– К тому же очень творческий. Картины рисует. А песню с трех нот может угадать. Все учителя говорят, что растет великий человек.

Мама неизвестного Лени слушала про своего сына с нескрываемым восхищением. Даже не знаю, зачем я это все нес. Наверное, мстил за Ваню. Хотел показать этой горе-мамаше, что эти ребята и без таких пьющих забулдыг прекрасно справляются. Пускай они вам не нужны, а вы им – еще ненужнее.

Обойдя женщину, я бросил ей через плечо:

– Только это все не ваша заслуга. Просто Леня такой. Не благодаря вам, а вопреки.

Дома, конечно, ужас что началось. Лев сначала ругался на меня за то, что я, не спросив никого, поехал один решать вопросы, которые вообще меня не касаются. А почему они меня не касаются, если я уже полгода езжу к Ване? Потом Лев ругался со Славой, потому что Слава не поддержал его в этой ругани. Потом ругались мы втроем. Потом Лев сказал Славе:

– Я уйду, если ты примешь решение взять ребенка.

– Это шантаж? – спросил Слава.

– Это адекватность.

– Как интересно ты называешь шантаж.

– Вы что, не понимаете, какая это ответственность? – Лев посмотрел сначала на меня, потом на Славу. – Вы – две дурацкие утонченные личности, которые легко купились на грустные истории. Но воспитывать детдомовца – это не так классно, как вам представляется в вашем воображаемом мирке.

Тогда я сказал:

– Поэтому нам нужен ты.

– Зачем?

– Ты единственный среди нас логичен, адекватен и осознаешь в полной мере, что происходит, – пояснил я. – Поэтому без тебя это превратится в хаос. Но с тобой мы справимся.

Ему, кажется, были приятны эти слова, но он сказал:

– А потом именно на меня он будет спускать всех собак, прямо как ты.

– Да, – согласился я. – Ты умеешь ужасно раздражать.

– Вот видишь.

– Думаю, именно это в тебе особенно ценно.

Мне было тяжело объяснить, что я имел под этим в виду. Но мне действительно казалось, что самые яркие уроки домашнего воспитания были для меня в наших ссорах, в этих вспышках раздражения, даже в тех двух несчастных ударах. И именно они сблизили нас, превратили в настоящих отца и сына.

Лев перешел к другому аргументу «против», но это было хорошо. Если он менял аргумент, значит, предыдущий перестал работать.

– Мы собирались уезжать, – напомнил он. – Усыновление предполагает, что за нами не меньше года должны бдеть органы опеки. В таких условиях переезд в ближайшее время будет невозможен.

Это была хорошая новость. У меня даже настроение поднялось.

– Усыновление не отодвигает переезд навсегда, – сказал я. – В конце концов, судьба человека важнее какой-то там даты переезда, который в любом случае состоится.

– Вообще-то мы не в соседний дом переезжаем, а на другой конец света, – сказал Лев. – И мы к этому давно готовились.

Потом, будто вспомнив, он сказал:

– Кстати, вы вообще осознаете, кто мы такие?

– А кто мы такие? – спросил Слава.

– Гей-семья. С этого стоило начинать, кстати. Засунуть российского детдомовца, который дорос до… До скольки лет?

– Девяти, – сдержанно ответил я.

– До девяти лет! То есть он сформировался, впитал в себя всю грязь, пошлость и предрассудки окружающего мира, а мир вокруг него, кстати, куда более жесток, чем вокруг нас.

– Он говорил, что согласен на любых родителей, – возразил я.

– Да он не понимает, о чем говорит!

Мы так спорили почти до поздней ночи. Потом Слава сказал, что усыновление – не единственная форма опеки над ребенком. Можно не усыновлять, можно стать наставником, и Ваня будет просто ходить к нам в гости, проводить с нами выходные и каникулы, и это никого из нас ни к чему не обяжет. Лев был согласен. А я не был, потому что предполагалось, что мы скоро уедем и просто бросим Ваню, привязав предварительно к себе, но уже лучше это, чем ничего, и я сдержанно кивнул.

На следующий день я поехал к Кире Дмитриевне вместе со Славой.

Она внимательно выслушала его предложение про наставничество. Покивала. Сказала, что это возможно. Сказала, какие нужно предоставить документы, чтобы получить разрешение на времяпровождение с ребенком.

А потом все-таки сказала:

– У вас большие шансы получить разрешение на усыновление.

А Слава начал рассказывать, что это сейчас вообще не очень удобно и скоро мы планируем переехать, а с Ваней это вряд ли так быстро получится…

– Понимаю, – кивнула Кира Дмитриевна. И тут она посмотрела на меня: – Ваня, кстати, сегодня в твою честь такой переполох в столовой устроил! Опять его начали дразнить ребята, якобы он себе брата выдумал, и Юра, с которым у них вечный конфликт, ляпнул про тебя что-то обидное. Так Ваня встал со стаканом компота, спокойно подошел к Юре и вылил компот ему на штаны. Сказал так серьезно: «Не смей говорить гадости про моего брата».

Она, Кира Дмитриевна, молодец и настоящий профессионал. Не просто так она эту историю рассказала. Может быть, даже приукрасила. Она просто поняла Славу.

Ведь он в ту же минуту спросил:

– Какие документы нужны для усыновления?

Испытательный срок

Когда мы со Славой сели в машину, чтобы поехать домой, между нами случился переломный момент.

Вообще у меня было хорошее настроение, а такое со мной за последний год редко случалось. Я сидел рядом с ним в пассажирском кресле и стучал пальцами по приборной панели, как барабанными палочками. Слава периодически отводил взгляд от дороги на меня, а потом мрачно одернул:

– Прекрати.

Я прекратил. Но все-таки решил уточнить:

– Ты чего?

Обычно Славу ничего не бесит, ему это не свойственно.

– Ты же понимаешь, что это еще ничего не значит? Я просто спросил про документы. Это не значит, что я собрался усыновлять его.

– А зачем спросил?

Слава пожал плечами:

– Просто чтобы знать…

– А мне кажется, что вам нужен второй ребенок. Вы же еще молодые. Я скоро вырасту, у вас начнется «синдром опустевшего гнезда». Пары тяжело это переживают, даже иногда распадаются. А тут будет Ваня…

Я это доброжелательно сказал, спокойно. Но Слава почему-то замолчал, только как-то судорожно сжал пальцы на руле и некоторое время, не моргая, смотрел вперед на дорогу. Потом сказал:

– Микита, сколько можно?

По-моему, он меня тогда первый раз в жизни назвал полным именем. Мне даже не по себе стало.

– Что ты за дедушка в школьной форме? – продолжал он. – Я очень рад, что ты такой умный и знаешь много психологических терминов, но мне не нравится твое стремление всех контролировать и принимать за других серьезные решения.

Я попытался сказать, что никаких решений без них принять все равно не могу, поэтому…

– Вот, вот, видишь! – перебил меня Слава. – Какой ты зануда… Нельзя в твоем возрасте быть таким серьезным. Почему ты не играешь в компьютерные игры? Все родители на собрании жалуются, что их дети не вылезают из онлайн-игр. Может, тоже начнешь играть? Или смотреть тупые видео на ютубе? Подпишешься на паблик с мемами? Займись хоть чем-нибудь нормальным для твоего возраста.

– По-моему, ты просишь меня стать тупым, – заметил я.

– Нет, я прошу тебя стать ребенком. Мы тут взрослые, не ты. Мы сами со всем разберемся, а ты… Просто живи.

Я не ответил. Потому что все, что я сказал бы, снова интерпретировалось бы как занудство и излишняя серьезность. Так что я решил молчать до конца поездки.

Слава тоже немного помолчал, потом сказал неожиданно:

– Когда приедем домой, не начинай этот разговор с отцом. Я сам с ним поговорю. – И добавил: – Только вдвоем.

– А почему вдвоем? – начал раздражаться я. – Почему я лишен права обсуждения? Я ведь тоже член семьи.

– Юридически существует только понятие «приемные родители», а «приемный брат» – нет. Родители принимают ребенка в семью, а не брат. Так что это действительно касается только нас двоих. А твою позицию мы уже поняли.

Дома они разговаривали, наверное, час. Закрыли дверь, и я ничего не слышал. С одной стороны, это хорошо: значит, они не ругались. С другой – плохо: я не понимал, чего ждать.

Потом дверь открылась, и я вылетел в коридор, навстречу новостям. Но они не торопились мне ничего сообщать. Я только увидел, как Слава поцеловал Льва и сказал ему:

– Обещаю, я сделаю так, как ты скажешь.

У меня от этих слов сердце ухнуло вниз. Конечно, что он может сказать-то? Повторить то, что уже говорил. Значит, никакого усыновления не будет…

Я очень злился тогда на себя, на родителей, на нашу жизнь и этот переезд в Канаду. Мне казалось, что они надумывают себе проблемы, бегут в другую страну от гомофобии, в то время как на самом деле мы благополучны. Что настоящая хреновая жизнь – другая: в ней нет любви, дружбы, семьи, крыши над головой, еды в холодильнике, в ней ничего нет, даже представления об этой самой жизни. А сокрытие от общества отношений и своей семьи – это так… неприятная мелочь.

Все мои проблемы казались мне теперь незначительными. Я будто с небес на землю упал. Ваня меня на эту землю приземлил.

Я содрогнулся, вспомнив его слезы. В каком же дурацком комфортном существовании я проводил все это время, в жалких, ничего не стоящих размышлениях о жизни. Да что я вообще о ней знал?

Когда я принял решение сказать родителям все, что я о них думаю, оказалось, что Лев согласился познакомиться с Ваней, прежде чем отказываться от усыновления. Слава оформит документы, чтобы забрать Ваню на выходные, и после этого все будет ясно.

И еще Лев снова сказал мне про огромную ответственность, которую влечет за собой воспитание ребенка из детского дома.

Мысленно я усмехнулся: почему-то слово «ребенок» не вязалось у меня с Ваней. Разве можно после такого опыта остаться ребенком? Дом называется детским, потому что в нем содержатся маленькие люди в детской одежде, вот всем и кажется, что они дети. Взгляд нас обманывает. Самого главного глазами не увидишь.

На следующий же день я тайком поехал к Ване. Нужно было поговорить.

Приехал позже обычного, и у забора его не было – видимо, он решил, что меня сегодня не будет. Зато какой-то ребенок шатался неподалеку.

– Пацан! – Я слегка пнул забор, привлекая к себе внимание. Он посмотрел на меня. – Ваню позови.

– Какого Ваню? – спросил он.

А я сам не знал какого. Его фамилией я до сих пор не интересовался. Ваня и Ваня…

И тогда я сказал:

– Ваню, к которому приходит брат. Я его брат. Позови его.

Мальчик удивленно похлопал глазами, но пошел звать. Издалека я услышал, как он закричал:

– Ваня, к тебе брат пришел!

Ваня подошел ко мне, будто не веря своим глазам. Или ушам – он явно не ожидал, что кто-то из его группы признает меня его братом.

– Привет, – быстро сказал ему я. – Слушай, ты бы хотел жить со мной?

– С тобой? – переспросил Ваня недоверчиво.

– Со мной и… моей семьей. В моей семье.

– Как усыновление, что ли?

– Да, вроде того. Хотел бы?

Я думал, Ваня радостно воскликнет «Да!» еще раньше, чем я успею договорить. Но он ответил будто бы неуверенно:

– Да… Наверное, хотел бы…

Я кивнул:

– Супер, но есть одна проблема.

– Какая?

– Тебе нужно понравиться другу моего папы.

Сейчас было бы ни к чему напоминать ему про гей-семью и «второго папу». Хорошо, если он вообще забыл тот разговор. А то еще ляпнет кому-нибудь. Так что я решил придерживаться легенды про закадычную дружбу.

– Почему другу? – не понял Ваня.

– Ну… папа очень ценит его мнение. Знаешь, когда люди дружат, они прислушиваются друг к другу. Так что последнее слово будет за ним.

Ваня, кажется, решил, что я несу чушь. Так оно и было, но времени на размышления у меня не осталось. Поэтому я поторопил его:

– Давай, Вань, ты согласен или нет?

– Согласен на что?

– Понравиться ему!

– А что для этого нужно?

– Все очень просто. В выходные ты будешь у нас дома. Не ругайся при нем. Ну, не матерись. Веди себя как можно приличнее. Сможешь?

– Даже не знаю…

– Просто не матерись, Вань!

– Ладно! – несколько возмущенно согласился он. Потом сказал спокойнее: – Ладно… Я попробую.

В субботу мы забрали Ваню из детского дома. Пока Слава разговаривал с Кирой Дмитриевной в ее кабинете, мы с Ваней ждали его в коридоре. Ваня нервно ковырял дырку в линолеуме носком потрепанной кроссовки. Потом сказал:

– У меня проблема.

– Какая?

– Как мне называть твоего папу?

– А какие у тебя варианты?

– По имени или по отчеству.

Я представил, как это – обращаться к человеку по отчеству. Ильич, Петрович, Михалыч…

– Давай лучше по имени, Вань, – попросил я.

– Хорошо. – Ваня кивнул и снова принялся ковырять линолеум.

Помолчав, он спросил:

– А как зовут того друга?

– Лев.

– По имени или по…

– Просто Лев, Вань. Когда человека зовут Лев, отчество можно не использовать. Это уже достаточно уважительно. Да и вообще, какая разница? Чего ты множишь сущности без необходимости?

– Ладно, больше не буду, – веско сказал Ваня.

С манерами у Вани не заладилось еще на выходе из ворот. У калитки была огромная лужа, классическая такая, российская. Мы со Славой ее обошли, а Ваня пошел прямо по ней, промочив кроссовки и заляпав джинсы. Еще и очень радовался при этом своему глупому поступку.

– Хочешь знать, что Лев думает о детях, которые так делают? – тихо шикнул я на него, когда мы уселись на заднем сиденье машины.

– Но я не матерился…

– Глупости он тоже не любит.

– Но это весело!

– Весело теперь в мокрой обуви ехать?

– Весело по лужам ходить! – ответил Ваня и, показав мне язык, отвернулся, уставился в окно.

Слава, наблюдавший за нашей перепалкой в зеркало заднего вида, вдруг засмеялся:

– Какой же ты зануда стал! Весь в отца.

Тут уже не надо было уточнять, в какого отца. Не первый раз мне указывали на наше со Львом жуткое сходство в характере. Я и раздражался от этого, потому что вспоминал, как меня иногда бесит Лев, и все-таки в глубине души очень гордился тем, что на него похож.

Рояль в кустах

Ваня оглядывал нашу квартиру, как Том Кенти – королевские покои принца Эдуарда. От всяких простых вещей у него в изумлении открывался рот: от телевизора, ноутбука, микроволновки, даже дивана. Он прижался к подлокотнику щекой и принялся его наглаживать, повторяя:

– Какой мягкий…

А я заметил странную особенность: Ваня казался каким-то чумазым. То есть объективно, на самом деле он, конечно, был чистый и умытый, но его лицо все равно выглядело будто припорошенным пылью. И глаза, даже когда удивлялись или восторгались, смотрели так, будто все вокруг – пустое. И всегда будет пустым.

В общем, операция «Понравиться Льву» чуть не провалилась. Когда Ваня заносил в комнату рюкзак, который собрал на эти два дня, он уронил его себе на ногу, громко выпалил:

– Сука! – И тут же закрыл рот обеими руками.

Но было поздно. Хотя нет, не то чтобы совсем поздно, одна промашка – это еще не провал операции. Однако вторая случилась довольно скоро, когда Ваня громким шепотом спросил меня, можно ли у нас курить. Таким громким, что слышно его было всем.

– Нет, у нас курить нельзя, – ответил ему Лев из соседней комнаты. – Особенно девятилетним.

А третий повод был вообще высосанным из пальца. Мы сели обедать, и оказалось, что Ваня за столом растопыривает локти в стороны. Лев на это смотрел, смотрел, потом все-таки сказал ему:

– Убери локти со стола.

– Зачем? – спросил Ваня.

Перед тем как спросить, он еще набил себе рот хлебом, так что прозвучало это вообще неразборчиво.

– Это неприлично.

Ваня начал бубнить в ответ, что ничего такого вообще-то не сделал, но Лев прервал его:

– Сначала прожуй, потом говори.

Ваня, кажется, проглотил все сразу, не жуя, и с возмущением спросил:

– Вам что, мешает? Вы же с другой стороны стола!

– Мики мешает, – заметил Лев. – Да?

Он вопросительно посмотрел на меня. Я сидел рядом с Ваней и не знал, мешают мне его локти или нет. На самом деле я даже не замечал их, мне не сложно было просто подвинуться в сторону, да и места много не требовалось. Но если бы я сказал, что не мешают, то тут же пришел бы в немилость за то, что помешал проведению педагогической беседы. Поэтому я кивнул.

Тогда Ваня посмотрел на меня как на предателя. Смотрел-смотрел, хмурился, дышал как паровоз, а потом вскочил и ушел в мою комнату.

Я разозлился. На Льва.

– Ты что, специально? – злым шепотом спросил я.

– Я указал ему на манеры.

– Какие манеры? Он из детского дома, а не из института благородных девиц.

Мне и вправду казалось, что Лев специально так общается с детьми. Он и меня постоянно так выбешивал в начале нашего знакомства. Будто прямо старался…

До вечера Ваня еще много раз умудрился накосячить. Не помыл перед едой руки, пил чай прихлебывая, трогал медицинские книги Льва без разрешения, три раза пожаловался, что хочет курить, а увидев по телевизору сюжет про какого-то алкоголика, с интересом принялся рассказывать, как стащил у охранника бутылку водки и каким было его первое похмелье.

После истории про водку я подумал, что шансов уже не осталось. Сталкиваясь с нашими недоумевающими и неловкими взглядами, Ваня тоже начинал это понимать. Хотя мне казалось, что, познакомившись со Львом, он и сам откажется с нами жить.

Но вечером я нашел его в своей комнате в слезах. Он свернулся калачиком на моей кровати и бесшумно плакал.

– Ты чего? – Я сел рядом.

– Я не нравлюсь ему. Вы меня не заберете. – И еще сильнее заплакал.

– Время еще есть.

Ваня всхлипнул:

– Я делаю все, что могу.

– Ладно, давай перейдем к плану «Б».

– Какой еще план «Б»?

– Не знаю, – честно признался я. – Еще не придумал.

– У меня тоже есть мозги для придумывания.

– Вот и придумывай со мной.

Я пытался вспомнить, что может впечатлить Льва. Сам я его вроде бы ничем не покорял. А что ему нравится, кроме белых рубашек и медицины?

Медицина! Я вспомнил, как после нашей ссоры со Львом примирение наступило из-за моего приступа астмы. И сказал Ване:

– Может, тебе начать умирать?

– Зачем? – испугался он.

– Он врач. Его впечатляют умирающие люди.

Ваня посмотрел на меня круглыми глазами, и я добавил:

– Не бойся, он тебя спасет.

– А как я начну умирать?

– Не знаю. Вообще-то если тебя сейчас умирать не тянет, то вряд ли начнешь… Слушай! – Меня вдруг озарило. – Может, не обязательно умирать по-настоящему? Начни притворяться.

– Как это?

– Я научу тебя убедительно задыхаться. Я знаю, как это.

– Но я не хочу, чтобы меня похоронили.

– Да это же понарошку!

– Как игра?

– Да. Только серьезная игра. Без смеха.

Вообще-то я думал, что симулировать – легко. Я сто раз так делал, только не перед Львом, а перед школьной медсестрой, чтобы отпроситься с уроков. Мой организм меня здорово слушался: когда я хотел, чтобы у меня поднялось давление, то заставлял себя волноваться. Специально думал о какой-нибудь тревожной ерунде, чтобы сердце в груди забилось быстро-быстро, а потом шел в медкабинет, и тогда отметки на тонометре были не ниже ста сорока. Это всегда работало. Я вообще хорошо понял, как работает мой организм: знал, как мне стать бледным, красным, мокрым, горячим… Почти все в моем теле отзывалось на нервные переживания, а как специально довести себя до нервного исступления, я отлично понимал.

Но Ваня, похоже, так не умел. В его исполнении астматический приступ напоминал эпилептический припадок, а уж чтобы симулированные судороги отличить от настоящих, и медицинского образования не нужно. Все это очень походило на дешевый спектакль, а потому я понял, что план «Б» провалится.

– Ладно, Вань, прекращай, – прервал я его старания. – План отменяется.

– Непохоже? – спросил он.

– Угу, – кивнул я.

– Что тогда делать?

– Есть еще завтра. Просто делай все так, как он говорит. И не спорь.

А на завтра был запланирован поход в театр. Я специально выбрал мюзикл как легкое и ненапряжное представление, потому что боялся, что серьезную драматическую постановку, поставленную по какой-нибудь русской классике, Ваня просто не высидит.

Оказалось, что в театр детдомовцев никогда не водили. Поэтому пришлось дать Ване короткий инструктаж о правилах поведения:

– Там нельзя шуметь, бегать, вставать с кресла, громко что-то комментировать и есть во время представления. Это понятно?

– Понятно, – бодро кивал Ваня.

Оставалось самое сложное.

– Какие вещи ты с собой взял?

Ваня взял с собой джинсы, выцветшую футболку с Человеком-пауком и растянутую толстовку. Черт…

Увидев мой растерянный взгляд, он спросил:

– В театр так не пускают?

– Пускают, – ответил я. – Но Льву не понравится.

За это время Лев даже Славу приучил ходить в театр в рубашке. Правда, джинсы Слава при этом все равно носил рваные и кеды переодевать отказался.

Я полез в шкаф, на самую верхнюю полку, где хранились вещи, из которых я вырос. Долго пытался найти хоть какую-нибудь рубашку и все, что находил, кидал Ване:

– Меряй.

Начался настоящий показ мод. Ваня крутился перед зеркалом и театрально расхаживал туда-сюда. Часть рубашек оказалась ему большой, и плечи некрасиво висели, часть – маленькой и тесной. В конце концов мы подобрали идеальный вариант – белую.

Джинсы Ване я разрешил не менять, но вспомнил про обувь.

– У тебя с собой только те кроссовки, в которых ты вчера прошелся по луже?

Ваня кивнул. И поспешно добавил:

– Но они высохли!

– Не в этом дело, – нахмурился я. – Их теперь в приличный вид только стирка приведет. И то не факт… Какой у тебя размер ноги?

Вообще-то я даже нашел ему классические туфли, которые носил в начальной школе под костюм. Но когда Ваня надел их с джинсами, мой внутренний Сергей Зверев взбунтовался от дикости такого сочетания. И я нашел ему кеды. В детстве кеды рвались на мне раньше, чем успевало закончиться лето, так что и эти оказались потрепаны жизнью.

– Они ведь тоже старые и некрасивые, – заметил Ваня.

– Ты не понимаешь. Сейчас так модно.

Когда Ваня встал перед зеркалом в моей одежде, я вдруг подумал, что его лицо больше не кажется пыльным. Обыкновенное такое лицо, ребячье. Наверное, это старая детдомовская одежда оставляет на нем какой-то отпечаток неуютного сиротства, а вот так – совсем не отличишь от любого другого ребенка. Разве что глаза выдают.

Ваня перед Львом и правда будто притих. Старался ничего не говорить первым, даже в машине со мной не разговаривал. Я видел, как тяжело ему дается это молчание. Да еще и театр находился прямо на территории парка с аттракционами, а он на них, наверное, никогда и не катался. При виде жалкого подобия американских горок глаза у Вани распахнулись широко-широко. Думаю, ему очень хотелось выругаться от восхищения, но он сдержался.

А внутри, в вестибюле, я его потерял. И даже не сразу это заметил. Мы вроде бы все вчетвером разглядывали афишу на предстоящий месяц, и он вроде бы крутился где-то рядом, как вдруг Лев спросил:

– Где Ваня?

Я обернулся, но его нигде не было. Пошел искать, а людей вокруг куча, и дети снуют туда-сюда, тоже все в белых рубашках, и каждый второй похож на Ваню. Заиграла музыка. Я сначала не придал этому значения, даже разозлился на нее – чего она играет, когда у меня такая ситуация!

Но музыка была живой, то есть ее играли на инструменте, причем где-то рядом. Я почему-то пошел на этот звук и дошел до рояля, стоявшего в центре вестибюля. Рояль был старинный, блестящий, черный. А за ним – Ваня! Сидит и играет, как настоящий музыкант, только без нот, какую-то очень знакомую мелодию.

Я обернулся. Ко мне медленно подошел Лев, тоже удивленный зрелищем. Но это были только цветочки. Ваня вдруг поднял голову, посмотрел на нас и ангельским таким голоском пропел:

Эх, дороги, пыль да туман,

Холода, тревоги да степной бурьян…

Вот что за песню он играл. А пел он так, что невозможно было поверить, что этот же самый мальчик все время грязно ругается. Тогда, в белой рубашке и за роялем, он казался учеником консерватории из семьи интеллигентов, настоящим юным гением с великим будущим. Мы со Львом даже несколько раз переглянулись, будто пытались удостовериться, что оба это видим и слышим.

А когда Ваня доиграл, он закрыл крышку рояля и сказал своим привычным тоном, разве что не сплевывая:

– Ну, вот так вот, че…

– Ты музыкой занимаешься? – спросил Лев.

Ваня ответил, глядя в пол и будто признаваясь в чем-то постыдном:

– Ну, так, немного…

Потом он коротко пояснил, что прежняя учительница по музыке с ним занималась, а потом пришла новая, и она больше не разрешает ребятам самим играть на пианино, вот он уже год и не играл.

Год не играл, а сейчас, так, с ходу, чуть ли не целый концерт исполнил!

И я спросил:

– А Queen сыграть можешь?

Вопрос, конечно, был глупый. Откуда ему знать эту группу? Как я и ожидал, Ваня ответил:

– Не знаю такое… – Потом вдруг снова открыл крышку рояля и говорит: – Попробую, напой что-нибудь.

Я растерялся. Уже больше года прошло с тех пор, как я бросил вокал. Впрочем, я никогда и не блистал особым талантом. Но мне было очень интересно, что он сделает, и я напел ему слова из песни, которая лучше всего подходила для фортепиано, – «Love of my life».

А он послушал немного – и как давай мне подыгрывать. Песня, которую он никогда не слышал, оказалась у него удивительно похожей на оригинал. А если где-то и было не как у Queen, то только потому, что я там сам сфальшивил.

– Ты что, к любой незнакомой песне сможешь ноты подобрать? – удивился я.

Ваня смущенно потер нос, снова потупился в пол и сказал:

– Ну не знаю… Ну не к любой…

Он как будто стеснялся собственного таланта.

А Лев вдруг выдал:

– Ты гений.

– Не, – ответил Ваня. – У меня одни двойки. Особенно по математике…

– Да при чем тут математика? У тебя же талант, на кой она тебе сдалась?

Это было совсем неожиданно. Лев всегда недооценивал искусство и талант, скептически относился к нашему со Славой творчеству, да и музыкой особо не интересовался. А уж чтобы сказать про математику, которой он измучивал меня в начальной школе, «на кой она тебе» – это вообще на него не похоже. Науку он всегда ставил превыше любого творчества. А тут вдруг: «гений, талант»…

Хотя, конечно, Ваня произвел впечатление. Подбирать ноты на слух без должного музыкального образования – это вам не шутки.

Мы так чуть начало спектакля не пропустили. Если честно, мюзикл понравился только Ване. А мы были слишком впечатлены его способностями, чтобы сосредоточиться на чем-либо еще. Когда в антракте Лев вдохновенно рассказывал Славе, какой Ваня талантище и как ему нельзя это в себе закопать, я понял: все остальное уже неважно. Ну какая разница, растопыривает человек локти за столом или нет, если он гений? В конце концов, гениям все можно!

Так у меня появился младший брат.

Нянь

Ване доставалось от Льва намного сильнее, чем мне. Иногда мне даже было его жалко. Лев устроил ему настоящее армейское воспитание: сколько раз за день Ваня косячил, столько раз в конце дня он должен был отжаться. Для меня это звучит не страшно: я бы с такими правилами отжимался раз в неделю, не больше. Но иногда число Ваниных промахов доходило до пятидесяти в день.

Промахами считались двойки, невыполненное домашнее задание, побег с уроков, прогул, замечание в дневник, драка, оскорбление окружающих, хамство – и это только в школе. Дома ему нельзя было ничего брать без разрешения, он должен был мыть посуду, помогать мне с уборкой, выполнять домашнее задание, вешать одежду в шкаф, а не раскидывать ее по комнате, ставить обратно на свое место все, что взял. Ну и еще куча разных мелочей вроде мытья рук и нерастопыренных локтей за столом. Курение, алкоголь и мат карались особыми санкциями – тридцатью отжиманиями за каждое.

По вечерам, когда из соседней комнаты доносились плач, всхлипывания и жалобы «Я больше не могу», у меня побаливало сердце. Зато Лев был непреклонен, как какой-то командир. Говорил сухо и спокойно:

– Если коснешься пола – начнешь заново.

Слава говорил Льву, что это зверство какое-то, а Лев отвечал, что требует с Вани ровно столько, сколько тот действительно может выполнить. Справедливости ради стоит отметить: Лев всегда отжимался вместе с ним, так Ване было легче продержаться до конца.

А еще Лев сказал, что если Ваня проведет весь день без замечаний, то его будет ждать вознаграждение. Правда, не сказал, какое именно. Ваня очень старался, но некоторые вещи были для него просто невозможны – ну как можно что-нибудь не стянуть в школе, если оно лежит на парте без присмотра? Или как не обозвать того, кто случайно наступил тебе на ногу? Короче, Ване предстояло еще долго терпеть такое домашнее воспитание.

Вскоре эти методы воспитания коснулись и меня, чтобы Ване не было обидно отдуваться одному. Теперь я должен был соблюдать все те же самые правила, даже если раньше их не существовало, исправно сидеть над учебниками (а я это еще в пятом классе перестал делать) и отжиматься, когда что-то не выполнил.

К тому же появилось много дополнительных обязанностей: например, делать уроки вместе с Ваней. А у него почерк такой, будто он на древнегреческом пишет – ни одной буквы не разберешь. С математикой еще хуже: умножение от сложения он не отличал. В общем, у меня мозг закипал, и я все больше понимал, почему Лев в начальной школе на меня раздражался. Я не хотел точно так же драконить Ваню, но если у него два умножить на три – это пять, то как тут сдержаться?

А однажды я его упражнения по русскому проверял, а он вдруг говорит:

– Мне кажется, что они… эти.

Я даже не понял, что за «они» и кто «эти». Так ему и сказал.

– Ну Слава и Лев… Ну эти…

Я начал догадываться. Помог ему, иначе сам бы он что-нибудь сморозил.

– Геи?

– Ага…

Я не знал, что сказать. На тот момент Ваня уже почти два месяца был знаком с нашей семьей и чуть больше недели был официально усыновлен, но никто в особенности отношений между нашими родителями его не посвящал. Слишком велик был риск, что Ваня расскажет об этом другим.

– Ну и что? – просто спросил я.

Мне показалось, что лучшее решение – отнестись к этому как к чему-то само собой разумеющемуся.

– Я думал, ты тогда напиз… наврал. – Воспитание Льва начало приносить свои плоды.

– Что ты об этом думаешь? – попытался я прощупать почву.

– Это мерзко, – однозначно ответил Ваня.

– Предпочел бы детдом?

– Нет… Лучше так.

– Тогда не говори никому, особенно сотрудникам из опеки, а то обратно отправишься. – Я попытался сказать это как можно более решительно. – Серьезно, в тот же день вернешься в детдом. Понял?

Ваня сумрачно ответил, что понял. Но я все равно заранее придумал кучу отговорок на случай, если он кому-то расскажет. Все они звучали примерно так: «Да что вы слушаете, он же из детдома, нахватался там всякого» или «Просто не может адаптироваться, вот и фантазирует».

А я вдруг снова начал думать о его настоящих родителях. Не может такого быть, чтобы он – «никто и ничто». То есть, конечно, если его подбросили на порог детдома, то его родители никому не известны, но, скорее всего, ему просто о них ничего не рассказали. И все-таки хоть какие-то родители должны были значиться у него в документах, а документы выдали Славе.

Я не мог объяснить сам себе, зачем мне эти знания о Ване, но тайком полез в ящик с документами под предлогом, что для школы нужна моя медицинская карта, а она – вот как раз где-то тут. Найдя на дне документы об усыновлении, я уже было вытянул их, как вдруг меня за руку схватил Лев.

– Зачем они тебе? – строго спросил он.

Отпираться я не любил, поэтому честно сказал:

– Хотел посмотреть, кто у Вани родители.

– Зачем?

– Просто…

– Так спроси у него.

– Он сказал, что они циркачи. – Так звучала последняя версия Ваниного вранья.

Тогда Лев на полном серьезе и уже без прежней строгости проговорил:

– Значит, они циркачи. Не разоблачай его. Он в это верит.

Мне стало неловко, и я положил документы на место. Решил, что больше не буду их брать. Ни к чему это.

Еще Ваня ужасно завидовал тому, что должен ходить в школу, а я сижу на домашнем обучении. Так что родители сказали мне, что в восьмой класс я однозначно пойду, как все. Это было неприятно, я уже и забыл, как это – ходить в школу.

В седьмом классе я приходил туда только на итоговые контрольные работы, от которых зависели оценки в четверти или в году. Вот и в конце мая мне пришлось пойти и отдуваться за весь год. Мы с Ваней теперь учились в одной школе, и он столько раз подходил ко мне в первый день, что в классе меня прозвали его «нянем».

Вообще всем почему-то было смешно от того, что у меня появился младший брат. У одноклассников сразу прорезалось чувство юмора:

– Научи его двойки получать!

– И съезжать с перил!

– Лучше в ножички играть!

Я не стал им говорить, что Ваня и без меня все это прекрасно умеет.

Когда в один из тех дней он подошел ко мне уже в пятый раз, я разозлился. И, прежде чем он снова заговорит со мной, сказал:

– Мне некогда, у меня сейчас контрольная по русскому, вот! – И показал ему в качестве доказательства свою тетрадь с правилами орфографии.

А Ваня отпихнул ее рукой:

– Я такие буквы не понимаю.

За моей спиной ехидно загоготали одноклассники.

– Чего тебе? – раздраженно спросил я.

Ваня опасливо посмотрел мне за спину и шепнул:

– Скажу на ушко.

Мне стало его жалко, и я наклонился. А он говорит:

– Я ремень застегнуть не могу.

Он поднял рубашку, чтобы продемонстрировать, как у него на штанах болтается незастегнутый ремень. А у него ремень был проще некуда – с автоматической пряжкой. Я тяжело вздохнул, опустился перед ним на колени и принялся застегивать. Тут все ребята вокруг и покатились со смеху.

А Ваня еще больше усугублял ситуацию, объясняя им:

– У меня просто раньше ремень только с дырками был…

Я все думал, как провести с Ваней воспитательную беседу о равноправии, толерантности и принятии всех людей такими, какие они есть. Надо ведь было подвести его как-то к тому, что он живет в однополой семье. Поговорить с ним об осуждении. Сказать, что судить других – последнее дело, особенно взрослых людей за их искренние чувства друг к другу, а кроме того, это вовсе не мерзко. Хотя, сказать честно, такая оценка их отношений тем или иным образом находила отклик и во мне: чувствовал я нечто похожее, но не вполне ясное и не вполне осознанное.

Все, что подразумевалось под нашей семьей, – внешняя совершенность, слезливая история про умершую маму и отца-одиночку, – на самом деле было тайной, цепью обманов, неизвестно для кого камуфлированных под «обыкновенную семью». Все это Ване тоже предстояло узнать, потому что такое тяжело понять. Может, я и сам еще не до конца понял. Эта иллюзия «нормальности», этот обман – колючий, как еж, я ворочался в нем уже десять лет, меня со всех сторон кололо, и, между прочим, было больно.

Но только я об этом подумал, как рассерженный Ваня прибежал домой и сказал, что какой-то Андрей во дворе дразнит его «детдомовским». Меня это возмутило, и я вышел, чтобы разобраться.

Обидчиком оказался крупный пухлощекий мальчик одного с Ваней возраста. Может быть, даже одноклассник. Я хмуро спросил его:

– Ты что, не знаешь, что все люди равны?

И даже обрадовался: вот, появился повод завести об этом беседу с Ваней. Он как раз стал жертвой дискриминации.

Но в итоге оказалось, что Ваня первым назвал Андрея жирным. Я устало вздохнул. Тяжело тут говорить о равенстве…

Гордость

Летом меня ждали первые настоящие путешествия по миру, которых я совсем не хотел. Родители просили относиться к этому проще, говорили, что это ведь так интересно – посмотреть на другие страны, на других людей, на море, в конце концов, которое я никогда не видел. Ваня при слове «море» разве что на голову от радости не вставал, а я ощущал лишь предчувствие каких-то противных неудобств, как когда не хочется чего-то делать, но ты знаешь, что все равно придется, и тебя тошнит от этого уже заранее.

Одно из главных доказательств моего безразличия к путешествиям: мне нечего о них рассказать. После, когда бабушка спрашивала меня, как я провел время, я обычно односложно отвечал:

– Багамы? На Багамах я кормил свиней.

А про Канаду мне вообще сказать было нечего: я почти не выходил из отеля. Разве что посматривал в окно на многоэтажки и прикидывал, с какой из них можно будет удачно покончить с собой, когда мы туда переедем.

Лев, глядя на мое апатичное безволие, с сомнением спрашивал:

– Ты пьешь таблетки?

– Конечно, – кивал я и каждый вечер нарочито громко шуршал таблеточными блистерами, делая вид, что пью лекарство.

А дальше по старой схеме: сплевывал таблетки в слив раковины.

Об Англии я мог бы рассказать больше, но бабушке такое лучше было не знать. Брайтон запомнился мне тоже всего одним днем, зато каким: я впервые побывал на ЛГБТ-прайде. И если то, что Слава осыплет себя блестками и раскрасится шестицветной радугой, было ожидаемо, то от Льва такого поведения я никак не ждал. Я вообще-то думал, что он и на такое событие наденет какую-нибудь белую рубашку, однако за границей он позволял себе более разнообразную одежду, словно в России всех заставляли одеваться сугубо строго. Ваня же, которому так ничего толком и не объяснили, воспринял все события очень спокойно. Он спросил, что это за «прайд» такой, а Слава ответил, что там будут музыка, радостные люди и все разукрашено радугой, и Ваня сказал:

– Тогда я пойду!

И потом скакал вокруг Славы, выпрашивая:

– Нарисуй мне тут радугу! А можно мне волосы покрасить? Я тоже хочу такой флаг!

Я наблюдал за этим, сидя на диване в своих черных джинсах, черных кедах и черной толстовке. Лев уточнил, помню ли я, что это не похороны, и после моего сдержанного «да» просто кивнул.

Думаю, я комично смотрелся рядом с ними, когда мы шли в центр города. Несколько раз родители сказали, что я могу не идти, если не хочу, а я вроде и не хотел, но все равно шел. Сам не знаю почему. Мысленно я объяснял себе это желанием поддержать отцов, но вряд ли мой траурный вид их бодрил.

В центре громко играла музыка из мощных динамиков, она оглушала и делала всех вокруг немыми. Люди толпой стояли вдоль дороги, неровным заборчиком, и чему-то радовались. Подходя, я видел, как по дороге едет разноцветный автобус, а с его крыши машут загорелые и хорошо сложенные парни и девушки («Как стадо мустангов», – подумал я, глядя на них), и, пока гремела музыка, они белозубо и открыто улыбались зрителям, размахивая радужными флажками.

Мне казалось, что это должно быть очень утомительно: вот так вот дурачиться, глохнуть от дурацкой музыки, позволять незнакомым людям пялиться на тебя, как в зоопарке, хлопать в ладоши и ни черта полезного не делать. А я никогда не любил бессмысленные занятия. Чего они все лыбятся? Повод какой-то есть, что ли? Никто никого не знает, а все друг другу лыбятся.

Мимо проехали еще несколько автобусов, проходили толпы разноцветных людей, несли огромные флаги, и все хлопали этому зрелищу в дурацком восторге. Потом неожиданно одетые люди кончились и на какой-то непонятной махине проехали мужчины в стрингах. Тоже радостные.

– Чему они радуются? – спросил я, не обращаясь ни к кому конкретно. – Тому, что у них голая задница?

Среди зрителей я заметил одного такого же недовольного парня, как я сам.

Вернее, он был не недовольный, а нейтральный. И не улыбался по-дурацки непонятно чему, хотя тоже был весь в радужных цветах (с иронией я заметил, что в своем желании «по-радужному» выделиться все здесь в итоге выглядели одинаково). Мысленно я окрестил того парня «негейпарадным». Однако, когда по дороге двинулся строй из накачанных мужчин с обнаженными торсами, он вдруг тоже снял футболку и зачем-то им свистнул (видимо, в знак солидарности качков, потому что под футболкой и сам оказался таким же накачанным). Тогда я сразу решил, что он дурак и самое время в нем разочароваться.

Мимо нас прошла какая-то женщина с габитусом хабальной тетки и сказала:

– Нашли куда детей приводить!

Ну или что-то такое, я не очень понял, потому что это было на английском, и все же прочувствовал всю степень ее возмущения присутствием Вани. Мне как-то сразу стало хорошо: было в этой женщине что-то русское, родное – хоть меня всегда и смешила эта попытка взрослых оградить детей от сексуальных тем: слышали бы они, что обсуждали наши ребята в пятом-шестом классах. И не только мальчики, но и девочки. Мальчики, между прочим, обычно говорили что-то маловразумительное, типа «О-о-о, какие сиськи», зато девочки обсуждали их во всех подробностях или, того хуже, соревновались, у кого они быстрее выросли.

Я обычно в такие разговоры не вступал и каменно молчал. А парням было очень интересно пробить меня на какой-нибудь похабный комментарий. Но молчал я не потому, что сказать мне было нечего, – я будто бы хотел этим немногословием показать степень своей брезгливости к подобным темам. Один раз даже при обсуждении какого-то там платья какой-то там актрисы, в котором было ну просто все-все видно, я многозначительно произнес:

– Чурайтесь пошлости…

И все посмотрели на меня с уважением, будто осознав, насколько они ниже меня. Но внутренне я понимал, что все мы на одном уровне и в моей голове – все те же самые мысли. Одна лишь разница: я догадываюсь о них загадочно молчать.

Я заметил, что не могу отвести взгляда от того «негейпарадного» парня, даже несмотря на то что он уже стал похож на всех остальных. В конце концов меня раздосадовала моя неспособность сконцентрироваться на чем-то еще, кроме него, поэтому я мрачно сказал родителям:

– Я пошел.

– Куда?

– В отель.

– Все нормально? – спросил Слава.

Мне почему-то хотелось задеть их. И их, и все это мероприятие. И я сказал:

– Да, просто устал от этого цирка.

По дороге в отель я укорял себя за то, что вроде как опять сказал гадость, причем на ровном месте. Сам решил идти на этот прайд и сам же на что-то разозлился. Наверное, это была годами вынашиваемая злость на то, что я расту в каких-то особых условиях, и она капля по капле вымещалась на них. Совсем по чуть-чуть, поэтому существенно не уменьшалась.

Мне все казалось, что я чего-то лишен, что мне тяжело понимать самого себя и других людей, потому что с детства мои родительские фигуры были довольно однотипны. Я не знаю, кто такие девочки, девушки, женщины, их никогда не было рядом, я понятия не имею, как с ними разговаривать. Я знаю только, какие бывают бабушки. Я не знал, как выстраивать общение с другими парнями, потому что мне было тяжело понять, что между мужчинами допустимо, а что – нет. Оказывается, при встрече надо здороваться за руку. И на прощание тоже. И обниматься по-нормальному нельзя. Можно только приобнять, хлопнув по плечу, но очень быстро, на одну секунду. Комплименты говорить нельзя, да и вообще ничего хорошего, только что-то типа «Че ты, э, ты че» и вот так вот выстраивать всю коммуникацию. Я в этом настолько запутался, что со всеми начал подобным образом общаться, и с одноклассницами тоже. Уже все девочки в курсе, что я хам и грубиян. Одна из них мне в валентинке в любви призналась, а я ответил: «Ты тоже ниче». Мне казалось, что и девочкам можно говорить «ниче», «норм» и посылать их в жопу. А оказалось, что нельзя, что они обижаются. Для парней это нормально, а девочки обижаются. Короче, девочки – как иностранки, жительницы другой, недоступной для меня страны. А я в этой стране варвар, и мне нужен словарь, чтобы с ними общаться.

А теперь они, родители, мне говорят: «Ты ни с кем не общаешься», или «Почему ты так изолирован от других?», или «Нужно, чтобы у тебя были друзья, общение, иначе так можно сойти с ума», а я постоянно хочу сказать им, что это не во мне проблема, а в них, потому что я не знаю, как с людьми разговаривать. Они сами-то с людьми не очень общаются. Особенно Лев, у которого вообще нет друзей, только Слава и коллеги по работе. А у Славы есть друзья, но, когда они приходят, они не жмут друг другу руки, а обнимаются, потому что, наверное, они тоже геи, вот у них это и нормально, а в школе это ненормально, мне в глаз дадут за попытку обнять при встрече. И все эти общественные условности, эти рукопожатия, этот сленг быдла, эта невозможность послать девочку в жопу – я так устал от того, что эти правила никак на меня не налезают и любое общение превращается в мучения, поэтому просто больше не хочу общаться.

Кроме того, я не знаю, как разобраться в себе. Однажды мой одноклассник смотрел на какого-то парня секунд двадцать, не отводя взгляда, и другой одноклассник спросил, не гомик ли он. Я был в отчаянии от понимания, что в этой «нормальной» реальности нужно еще и выдерживать продолжительность взгляда, чтобы никто ничего не подумал. А я на этом параде полчаса разглядывал парня, за что в школе меня уже давно бы окрестили каким-нибудь «петухом», да я и сам уже себя так мысленно окрестил, потому и сорвался. Если послушать других, то ты гей, если просто смотришь на мужчину. Если послушать родителей, то это просто какая-то чухня про «чувства», абсолютно непонятная, потому что я уже давно ничего не чувствую. Надо было подойти к этому парню и врезать. Сначала сказать: «Че ты, э, ты че», – а потом врезать.

Вот о чем я думал, пока шел до отеля и уже дойдя, когда просто сидел и смотрел в одну точку. А когда родители с Ваней вернулись, я сказал им, что это все было глупо и «не гордо».

– Чем они гордятся? – не скрывая брезгливости, спрашивал я. – Тем, что яйца через стринги вывалились наружу? На это даже смотреть противно.

– Можно не смотреть, – заметил Лев.

Меня начало заносить:

– А как на это не смотреть, если они устроили эту вакханалию в центре города? Вот только не говори, что «можно не идти в центр». А если я живу в центре? А если я работаю или учусь в центре? Когда мы переедем в Канаду, там будет такая же навязчивая «свобода»? И сказать что-то против нельзя, потому что это будет считаться дискриминацией, а за дискриминацию – статья, вот и сиди, терпи голых мужиков и баб посреди улицы. Может, вы едете в свободу, но я еду в тюрьму с толерантной цензурой.

– Что такое вакханалия? – встрял в разговор Ваня.

А Лев только сказал:

– Если будешь жить или работать в центре, просто не смотри в этот момент в окно.

Я начал злиться на него:

– Я не понимаю, почему ты поддерживаешь этот маскарад. Ты же нормальный человек. Неужели ты не понимаешь, что гордость должна быть другой?

– Какой?

– Вот если бы они вышли на этот прайд в приличной человеческой одежде, а вместо флагов и плакатов с гениталиями у них в руках были плакаты типа «Я гей, и я изобрел лекарство от рака» или «Я лесбиянка, и я сняла гениальный фильм», вот тогда я понимаю – гордость. А сейчас не понимаю.

– Хорошая идея, – заметил Слава. – Можешь попробовать продвинуть.

Я растерялся от того, что никто не стал со мной спорить. А мне хотелось спора. Или такого конфликтного разговора, в котором я поставил бы точку. И я ее поставил:

– Не приживется. Им придется столкнуться с тем, что большинство из них не гении, не ученые и не деятели искусства. А обычные скучные серые люди. И кроме показа разукрашенных в радужные цвета задниц им больше нечего поведать миру.

На этой ноте я хотел с гордым видом уйти, но тормознул сам себя: опять я будто бы их обижаю. Я вроде бы и хотел обидеть, но почему-то совестно стало. И как-то нечестно по отношению к ним. Поэтому я все-таки сказал, посмотрев на Льва:

– Я горжусь тобой, потому что ты спасаешь жизни людей. А тобой, – я перевел взгляд на Славу, – потому что ты очень талантливый художник. И вами обоими, потому что, учитывая очень плохие обстоятельства и большие риски, вы все равно взяли на себя смелость воспитать меня и… теперь еще Ваню. И если вам когда-нибудь захочется принять участие в чем-то таком, лучше об этом расскажите. Но не раздевайтесь.

Собираясь выйти на улицу, я услышал за своей спиной ехидный вопрос Славы, обращенный ко Льву:

– Гордишься тем, что воспитал такого невероятного зануду?

– Ключевое слово – «невероятного». Так что горжусь.

It’s OK

В сентябре я снова начал ходить в школу, как и все «нормальные люди». Без ужаса я думать об этом не мог, поэтому заранее занялся собственной терапией (и дрессировкой). За лето я успел прочитать несколько учебников по клинической психологии в поисках лучшего выхода из своего невроза и остановился на когнитивно-поведенческой терапии. Частью этой терапии стало приобретение флажка на стену с надписью «It’s OK» – именно эту фразу я пытался сделать своей жизненной философией. Она – первое, что я видел, когда утром открывал глаза. Когда запирался в комнате и плакал. И там же – когда меня трясло от агрессии, от тревоги, от желания навредить себе или покончить с собой прямо сейчас. Тогда я упирался в нее взглядом и вспоминал: это нормально. Все, что я испытываю, – нормально. Все, что со мной происходит, – нормально. Это жизнь.

Я постоянно начал носить с собой в чехле телефона клетчатый листок с корявыми печатными буквами: «Это нормально». Доставал его каждый раз, когда мне становилось плохо вне дома. Мне не становилось легче, но принять происходящее оказывалось проще. Так я научил себя выбираться в город хотя бы иногда, хотя бы когда это действительно нужно, научился заново доходить до школы, научился сидеть на уроках в относительном спокойствии. Я чувствовал, что на самом деле нацепил на себя какую-то маску «нормальности», что я лишь делаю всё как «нормальный», а на самом деле в корне ничего не поменялось. Мне все еще было плохо. Страшно. Тошно. Непонятно. Я составил план собственного суицида, выбрал способ, место и слова для предсмертной записки. Просто так. «На всякий случай» – так я себе это объяснил.

Все нормально.

Все нормально.

Все нормально.

Так я повторял изо дня в день учителям, одноклассникам, родителям, бабушке, Ване, Ярику.

Все нормально.

Нужно улыбнуться шире.

Прищурь глаза.

При естественной улыбке мышцы вокруг глаз напрягаются.

Все нормально.

Родители все равно замечали, что со мной что-то происходит. Я видел, как они тревожно переглядываются между собой, как понижают голос, когда речь заходит обо мне. И как не могут определиться, депрессия у меня или переходный возраст.

Еще и эта моя «социальная изоляция»… Лев навязчиво напоминал мне, что Ярик – хороший мальчик и что с ним надо дружить. Я говорил, что это неправильно – дружить с кем-то через силу или только потому, что «так надо».

Слава же советовал просто сосредоточиться на ком-нибудь другом. Обратить внимание на то, что происходит с другими, а не только со мной. Видимо, это было ненавязчивое предложение отречься от своего эгоцентризма.

И тогда я придумал игру.

Сейчас сложно сказать однозначно, почему мне захотелось поступить так, как я поступил. Возможно, мне не хватало в окружении людей из дружественной для ЛГБТ среды, с которыми можно было бы доверительно обсудить любые проблемы, но, если я скажу так, я совру: рядом всегда был Ярик, к тому же Лена продолжила бы со мной общаться, если бы я сам до этого снизошел. Люди, которые могли бы меня понять, у меня на самом деле были, но почему-то конкретно их я видеть рядом не хотел.

И тогда я сделал следующее: открыл небезызвестную группу поддержки для ЛГБТ-подростков, зашел в «поиск людей по группе», выставил свой город и свою школу. Выпали четыре аккаунта, на трех из которых не было личных фотографий, да и имена, судя по всему, были выдуманные. А четвертый оказался реальным. Я даже узнал этого парня, Глеба. Точнее, просто вспомнил, что его лицо мелькало в школьных коридорах. Учился он в девятом, на класс старше, хотя внешне выглядел на седьмой: невысокий, с кудрявыми светлыми локонами и какими-то еще совсем детскими чертами лица, неравномерно усыпанного веснушками. Если посмотреть со стороны, можно подумать, что его светлая душа вышла из детских сказок про Иванушку. Но я сразу заметил следы серой пыли у него под глазами – такая была у Вани, пока он не бросил курить, – и едва заметную лукавость его приветливой улыбки. Несмотря на милейшую детскость, Глеб любил напускать на себя показную альфасамцовость – наверное, потому что всегда был в окружении девочек.

Я скачал себе расписание его класса и каждую перемену, будто бы случайно, всегда находился неподалеку. Если он выходил из класса, то, как правило, был в компании одних и тех же девочек, если не выходил – сидел за партой и копался в телефоне. Я не любил, когда он оставался в кабинете. Мне было важно на него смотреть. И в этом странном шпионаже я все пытался понять: какой он? Что любит? Случайный ли он человек в той группе? Может, я замечу что-то, что его выдаст? Но, в общем-то, ничего не замечал.

Через неделю я уже знал его расписание лучше своего собственного. И еще знал, что в субботу он ходит в школу на факультативные занятия в театральный кружок. Я даже знал, где он живет, потому что однажды шел за ним после уроков до самого дома, на расстоянии метров пяти. И даже удивлялся, как это он еще ни разу не подошел и не спросил, что мне от него нужно. Неужели правда не замечает?

Слава был прав, что если заинтересоваться внешним миром, а не внутренним, то здорово отвлекаешься. Эта игра в разведчика разнообразила мне начало учебного года, сделав ожидание каждого следующего школьного дня интереснее: как же там жертва моего шпионажа?

Спустя еще неделю от пустого глазения на расстоянии мне стало скучновато. Поэтому я решил, что нужно записаться в театральный кружок. Я ведь занимался раньше в похожем, как раз несложно будет адаптироваться. И, самое главное, это шанс познакомиться с Глебом.

Люди из разных классов собирались в школьном актовом зале, сдвигали кресла к стене и в центре полукругом выставляли стулья. Не помню уже, что мы там делали. К театру как к хобби мой интерес тогда остыл, а потому упражнения я не запоминал и все сверлил глазами Глеба. Но повода заговорить никак не подворачивалось.

Мне помог случай. Когда на одном из занятий мы обсуждали Пушкина, Татьяна Леонидовна, руководительница студии, вдруг предложила Глебу прочитать его стихи. Он охотно согласился и прочитал два четверостишья – что-то про осень и хмурую пору. Мне стихи не очень понравились, но как-то интуитивно я почувствовал, что это мой шанс вступить с Глебом в разговор. И, когда нас попросили высказать свое мнение, я ляпнул:

– Тупые стихи.

Не то чтобы я прямо так про них подумал. Я скорее решил, что они слабые и на настоящую поэзию не тянут, но, чтобы заговорить с Глебом, нужно было сказать что-то хлесткое, яркое, чтобы невозможно было кивнуть или промолчать.

Как и ожидалось, Глеб спросил:

– Почему?

– Потому что они топорные, – ответил я. – Ах, осенняя пора, ах, птички улетели… Никакой глубокой мысли, просто шаблонность.

Глеб так растерялся, что меня тут же кольнула совесть. И я чуть было не прибавил: «Ладно, извини, я просто пытаюсь познакомиться». Он сел на место, и какая-то девочка сказала мне, что я хамло.

Глеб притих до конца занятия, так что в конце концов я действительно не удержался и сказал ему:

– Прости. Я иногда бываю дураком. Просто не умею нормально знакомиться.

– Это ты так со мной познакомился? – беззлобно усмехнулся Глеб.

– Попытался, – улыбнулся я в ответ. – Меня зовут Мики.

– О, – слегка удивился он. – Интересное имя. Как у героя в одном сериале.

– «Бесстыдники», – кивнул я.

Фразу «Имя как у Микки Милковича» я слышал десятки раз, но всегда – от девочек. От девочек, которым обычно очень нравилась концепция однополых отношений, и потому им особенно нравился этот персонаж. У парней же никогда не было такой ассоциации. Глеб оказался первым, и тогда я понял, что в группе для ЛГБТ-подростков он оказался не случайно.

И, чтобы окончательно подтвердить гипотезу, я сказал:

– Он интересный персонаж.

– Да, только… – Глеб как-то смущенно опустил глаза, не договорив.

– Гей, – закончил я фразу за него. – Но это ведь не плохо.

Глеб быстро на меня посмотрел и снова улыбнулся, соглашаясь. Все понятно.

Все понятно.

Но зачем мне это надо было понимать?

Весь мой глупый шпионаж дошел до своего логического завершения, и на этом мой запал разведчика должен был угаснуть. Что я, в сущности, хочу от этого Глеба? Однако мне почему-то ужасно не хотелось прекращать эту странную игру, эту слежку на переменах, эти глупые провожания до дома (на расстоянии пяти метров, конечно).

И, когда я решил, что в следующий раз в студию не пойду, Глеб вдруг сам перехватил меня на перемене и спросил, приду ли я в субботу. И в глаза мне заглянул. А у него глаза – синие-синие, специально, чтобы в них тонуть. И я сказал:

– Приду.

Он улыбнулся и отошел, а я будто очнулся. Приду? Это я сказал?

Ну и пришел, конечно же. А мог бы и не приходить. Мало ли у человека причин, чтобы не приходить? Мог бы потом отпереться как-нибудь, все равно мне вся эта театральная деятельность больше не интересна. Но все равно пришел, да еще одним из первых, потому что знал: у девятого класса последний урок – география, и ведет у них Людмила Тимофеевна, а она добрая и всегда с последнего урока отпускает пораньше, и, значит, Глеб придет самым первым, а если я тоже приду одним из первых, то смогу занять место рядом с ним. Или напротив. Если напротив, можно будет незаметно пялиться на него все занятие. А если рядом, то пялиться вряд ли получится, зато можно будет коленями касаться.

«Коленями касаться…» – с отвращением повторил я собственную же мысль. И решил: нет, коленями касаться с ним не буду. Сяду напротив, чтобы пялиться.

Думаю, взгляд у меня тогда был не из дружелюбных. Потому что я на себя злился. Не понимал: «Какого черта мне надо? Сто раз этого парня в коридорах видел, ни разу желания таскаться за ним не возникало, а как узнал, что он подписан на ЛГБТ-группу, так крышу сдвинуло. Что изменилось-то от того, что я узнал, что он гей, или би, или еще там кто? Ничего. Ничего не изменилось. Прекрати смотреть».

Не прекращал.

Раз десять мы столкнулись взглядами, прямо глаза в глаза. Потому что он тоже на меня смотрел. Правда, я тут же отворачивался, а он – нет, продолжал меня разглядывать, и я это чувствовал, и от этого вся ситуация становилась еще глупее. А еще у них там, в этом актовом зале, было жарко. Так жарко… Никогда раньше не замечал.

После занятий мы вышли из школы вместе: как-то так получилось, что рядом пошли. Он спросил:

– Тебе в какую сторону?

А мне вообще-то в другую сторону, совсем не туда, куда ему. Но я знал, где он живет. Я знал, куда надо показать, чтобы пойти вместе с ним. Именно туда и показал.

Он обрадовался:

– Пойдем тогда вместе.

Мы болтали о какой-то ерунде, уже и не вспомню о чем, и он еще несколько раз сказал, что я отличный собеседник, а мне казалось, что я весь какой-то поглупевший от его присутствия рядом. Когда мы дошли до его дома, он спросил, где мой дом. И я неопределенно махнул рукой: мол, дальше.

Тогда он сказал:

– Ну, я пошел. Пока.

– Пока, – сказал я.

Глеб вроде бы хотел отойти от меня, но вдруг спросил:

– Ты обнимаешься с друзьями на прощание?

У меня вообще-то нет друзей. Но я сказал:

– Да.

– Обнимемся?

– Да. – У меня вдруг голос сел. Ну почему, почему я такой неловкий и разговариваю как робот?

Глеб подошел ко мне, обнял за талию и прижался крепко-крепко. Я этого никак не ожидал. Я видел, как обнимаются друзья, даже девочки. Обычно они делают это за плечи. Родители обнимают меня за плечи. Бабуля обнимает за плечи. Даже Лена обнимала за плечи. А это что за прижимания?

Я стоял как истукан и ничего в ответ не делал. Ждал, когда он меня отпустит.

Потом мы еще раз сказали друг другу «пока». Я не дал ему понять, что посчитал такое объятие странным. Или приятным. Или волнующим. Я тогда сам ничего не понял. И ничего не сказал.

Безвоздушное пространство

Уже три недели я только и думал о Глебе, даже невзначай заговаривал о нем с другими ребятами в театральной студии, которые давно с ним вместе занимались. У всех о нем было разное мнение, но однозначно хорошее не было ни у кого.

– Он бабник, – сказала его одноклассница Саша.

А другая одноклассница, Аня, тут же поправила:

– Он не бабник. Просто в него все в классе влюблены, а он… Короче, нарцисс и мудак.

И они рассказали историю, как какая-то (очередная) девочка подошла к Глебу с трепетным признанием в любви, а он устало ответил ей: «Детка (да, именно так, он назвал ее деткой), вас так много, что у меня не останется времени на жизнь, если я вас всех буду любить».

Меня это царапнуло, будто бы меня отшили такой фразой. Хотя все впереди: еще вполне может отшить. Даже страшно было подумать, какое ничего мне будет предложено в ответ на признание.

Я сам не замечал, как думаю о Глебе в контексте романтических глаголов: «любить», «признаться», «отшить». А замечая, тут же одергивал себя: куда и зачем я лезу? Я же не такой. Это все не для меня. Если бы меня парни хоть сколько-нибудь волновали, я бы это давно заметил, и вообще мне Лена нравилась: даже сейчас, когда смотрю на ее фотографии, сердце замирает, так что мне просто что-то мерещится, надо поменьше о нем думать, и все встанет на свои места. Успокаивая себя этим, я подальше загонял неприятное, но навязчивое воспоминание о том, как разглядывал незнакомого парня на прайде и как сорвался, стоило тому снять футболку. Я сбежал, чтобы ничего, совсем ничего «такого» не подумать…

Время в театральном кружке проходило для меня в каком-то бессознательном состоянии. У меня все время бешено стучало сердце, и я даже думал: «Может ли человек умереть, если у него два часа подряд пульс под двести? Наверное, нет, я не слышал, чтобы от любви умирали». Ну вот… Я опять подумал: «От любви…»

– Мики, у тебя есть зарядка?

Это Глеб спросил. Но, когда он со мной говорил, я все слышал как оглушенный. А когда пытался посмотреть ему в лицо, чувствовал себя пьяным: очень тяжело было сфокусировать взгляд.

Он спросил, надо ответить. Но у меня скулы свело. Я не мог говорить.

Поэтому отрицательно покачал головой, хотя на самом деле надо было сказать: «Есть, но я уже отдал ее Маше, спроси, нужна ли она еще ей», но это слишком длинное и сложное предложение.

Поэтому чаще всего рядом с ним я молчал или отвечал односложно. Думаю, от этого я казался очень отрешенным и равнодушным, но внутри меня все кипело.

Татьяна Леонидовна сказала, что нужно за пару недель поставить небольшую сказку для начальной школы. И что участвовать должны все. Я представил себя в костюме зайчика или медвежонка и спросил:

– Могу я просто быть сценаристом?

– Отлично. – Татьяна Леонидовна хлопнула в ладоши. – Тогда с тебя сценарий сказки.

Я, конечно, три раза свою сказку переписывал, потому что все три версии не нравились руководительнице: слишком трагичные. В первой умерли все, во второй – главный герой, в третьей никто не умер, но всех настиг экзистенциальный кризис. Тогда я пошел по пути наименьшего сопротивления: взял чужую сказку и написал сценарий по ней. «Маленький принц» Экзюпери.

Конечно, делая такой выбор, я ориентировался на Глеба. Он со своими белокурыми локонами и ясными глазами больше всех подходил на главную роль, а я хотел для него главной роли – запоминающейся, мощной и… И почему-то все равно трагичной. Думаю, он хотел того же: ему нравилось быть в центре внимания и напускать на себя драматизма.

Он, конечно, будет актером – в этом я почти не сомневался. Яркие способности сочетались в Глебе с отличной внешностью и целеустремленностью (он говорил мне как-то: «После девятого поеду поступать в театральный: с первого раза редко проходят, поэтому не хочу терять время»). Своим присутствием на сцене он как-то сразу гасил, отодвигал в тень всех остальных ребят, обладавших весьма посредственными актерскими навыками. Особенно жалко было загубленную сцену с Принцем и Лисом. Когда говорил Глеб, слезы наворачивались от трогательности, когда говорил мальчик, игравший Лиса, – от разочарования.

В целом, конечно, постановка получилась нормальным школьным образцом бездарности. Это не плохо – в школе почти всегда все этим и заканчивается. Главное, что Глеб выглядел очень выгодно и получил тонну похвалы в свой адрес. Татьяна Леонидовна все равно всех назвала «талантливыми молодцами». Наврала, конечно, но такова ее работа.

Постановка наша закончилась в семь вечера. Пока горе-актеры переодевались за кулисами, я как единственный неопозорившийся убирал реквизит со сцены. Мне никто не помогал: одеваясь, ребята вежливо прощались со мной и уходили. Потом и Татьяна Леонидовна собралась, оставив ключи.

– Сдай на вахту, когда будешь уходить.

Так я остался один. В общем-то, я не обиделся, потому что не люблю «работать в команде». Лучше сам все сделаю, а то еще будут мешаться под ногами.

За кулисами кто-то негромко закашлял. Ну как – «кто-то»… Этого «кого-то» я уже легко научился узнавать…

– Глеб? – спросил я, повернувшись к кулисам.

– Да, это я, – откликнулся он.

– Что-то ты долго…

Он мне ничего не ответил. Я взял коробку для всякого мелкого реквизита и заметил, как невольно стал вести себя тише: аккуратно складывал на дно коробки предметы, чтобы не создавать шума. Потому что вслушивался, как за тонкой стенкой с наброшенной толстой тканью шуршит мантия, расстегиваются пуговицы, слегка скрипят половицы и… И как он дышит.

У меня задрожали колени. То ли потому, что перед этим я в одиночку таскал тяжести, то ли от какого-то незнакомого, но волнительно удушающего чувства.

Собрав коробку, я понес ее за кулисы – там хранилось все, что было нужно для школьных мероприятий. Там же переодевался Глеб.

Оставив коробку в углу и уже развернувшись, чтобы пойти назад, я остановил взгляд на Глебе. На нем были только зеленые брюки, специально подобранные под костюм Принца, и он вот-вот должен был их снять. Уже расстегнул пуговицу. Ширинку. Потянул их вниз.

Это было самое обыкновенное действие. Сто раз видел. Нет, больше – миллион. Два раза в неделю в раздевалке перед физкультурой я наблюдал, как это делают десятки таких же парней, и ничего. А тут вдруг голова закружилась.

– Можешь подать рубашку?

Эта просьба снова заставила меня посмотреть на Глеба. Он попросил рубашку. Она висела на плечиках возле меня, у стены. Но его джинсы лежали рядом с ним, и я все никак не мог понять: почему он не надевает их, почему стоит в одних трусах и ждет, когда я принесу рубашку? Он хочет, чтобы я подошел? А если я подойду, что-нибудь наверняка случится. Весь этот запретный эротизм в воздухе… Я от него задыхался.

Я снял рубашку с плечиков и подошел к Глебу. Что-то застучало в висках. У меня не получалось дышать спокойно, изо рта вырывалось только прерывистое, взбудораженное дыхание. И это было видно.

Когда он брал рубашку из моих рук, наши пальцы соприкоснулись, и меня обдало жаром. Я подумал, что происходящее со мной похоже на болезнь.

– Мики. – Он негромко позвал меня, вынуждая поднять взгляд.

И вот он – мой первый поцелуй, которым я был вжат в холодную стену, – странный, мокрый, неприятный. Глеб прижимался ко мне, и я со стыдом понимал, что мне нравится, а потому хотел плакать, но сейчас это было бы глупо, ведь мы целовались.

Все длилось не больше десяти секунд, потому что, почувствовав его язык в своем рту, я решил, что это уж слишком, и отстранился. Глеб вопросительно на меня посмотрел.

– Не любишь целоваться?

– Не люблю, – быстро ответил я.

Он тоже часто-часто дышал.

Поцелуи – это ужасно. Мокро и противно, больше ничего. Наверное, потому что я целовался с парнем, а я же не гей, чтобы мне это нравилось, и вообще…

И вообще…

В этих беспомощных оправданиях я был готов дойти до слез. Потому что моему телу поцелуй понравился. Осознавать такое было ужасно, и мой мозг искренне повторял: «Какая гадость… Какая гадость…»

Когда я выходил из школы, меня тошнило, я был сам себе ненавистен. Оказавшись на улице, я будто наконец-то вышел на волю из безвоздушного пространства, снял скафандр. Противная слабость в ногах напоминала о случившемся, и, пытаясь ее унять, я сел на скамейку в ближайшем парке. Надо просто успокоиться.

Однако в памяти опять всплывало только что случившееся. Думая об этом, я снова чувствовал приятное напряжение в теле и неприятную тошноту в горле и отчаянно сжимал зубы.

На скамейку напротив сел какой-то парень. Старше меня – наверное, уже студент. Он выгуливал собаку – мелкую такую, почти карманную.

Я начал его разглядывать, как бы доказывая себе: «Вот, я смотрю на него, и ничего не чувствую. Совсем. Нисколько он меня не волнует, даже если разденется. Просто случилось что-то неправильное, какой-то баг, сбой в программе, а так парни – вообще не мое».

Я столкнулся с его ответным взглядом. Видимо, он заметил, что я его разглядываю. И, чтобы он ничего такого себе не подумал, я огрызнулся:

– Че ты пялишься? – И, тут же встав, пошел прочь. Еще окажется, что он сильнее меня, тогда будет совсем глупо. – И собака у тебя стремная, – огрызнулся я на прощание.

Уходя, я чувствовал себя таким крутым и таким жалким одновременно…

Недостойный

Когда я шел домой, мне казалось, что все прохожие знают, что произошло, точно случившееся написано в моих глазах и транслируется каждому, кто на меня посмотрит. И вот я шел по улице, как прокаженный, и представлял, как проходящие мимо люди кричат мне вслед.

Родители тоже узнают. Они поймут по моему взгляду, прочтут, словно написанное большими буквами у меня на лбу. Наверное, мне вообще не стоит возвращаться домой, потому что я их подвел. Гей, воспитанный геями, ходячий стереотип, радость православных борцунов и разочарование ЛГБТ-сообщества – вот кто я.

Я все еще чувствовал вкус того поцелуя и не знал, как от него избавиться. Купил мятную жвачку, но все равно не помогло. Вдруг это теперь навсегда? Вдруг я всегда буду жить с этим привкусом, с этой тяжестью в груди, с этим запахом лака для волос (им были уложены волосы Глеба), который все еще будто витал вокруг. И всегда буду помнить.

Я хотел забыть. Хотел навсегда стереть произошедшее из своей жизни. И глубоко дышал, силясь убедить себя, что этот сладковато-приторный вкус мне только мерещится.

Дойдя до дома, я еще с минуту стоял перед дверью, поправляя на себе одежду и разглядывая во фронтальной камере свое лицо: все ли с ним в порядке, нет ли чего-то, что может меня выдать? Лишь убедившись в этом в десятый раз, я негромко постучал.

Дверь открыл Лев. Без всякой подозрительности он непринужденно спросил:

– Вы так поздно закончили?

А меня обдало страхом – он все знает. Я посмотрел на него, ожидая, что сейчас, вот сейчас он скажет что-то типа «Как ты мог?», но он спросил:

– Ты почему такой мокрый?

Мокрый. Я мокрый. Почему я такой мокрый, что мы такого делали, что я мокрый?!

Черт, на улице дождь. Я просто шел под дождем и не замечал этого.

– Я остался убрать сцену, – только и произнес я.

Лев странно посмотрел на меня. Сбегая от его взгляда, я быстро снял верхнюю одежду и заторопился в комнату.

– Ты сегодня оставил сценарий в зале на столе, – сказал он мне вслед.

– Можете его выкинуть, – откликнулся я. – Он больше не нужен.

Я не хотел видеть никакого сценария, не хотел даже брать его в руки. Он писался для Глеба, он связан с Глебом, и он должен исчезнуть, как и все, случившееся сегодня.

За ужином я почти ничего не съел. Родители с нескрываемым беспокойством смотрели, как я вяло ковыряюсь в тарелке, и спрашивали, все ли хорошо прошло и все ли у меня в порядке вообще. Я отвечал свое дежурное:

– Все нормально.

Ваня сидел рядом, с аппетитом ел и болтал в воздухе ногами. Его легкомысленная беспечность почему-то раздражала меня.

Я надеялся, что больше никто не захочет со мной разговаривать и меня оставят в покое.

На следующий день в школе я впервые за учебный год сидел на переменах в классе, не выслеживая Глеба. Пытаясь что-то доказать себе или напомнить, я смотрел на фотографии Лены и с отчаянием сознавал, что больше ничего к ней не испытываю. Сердце перестало болезненно, ревностно и даже зло екать, когда я вспоминал о ней. Впрочем, была и хорошая новость: я больше не хотел видеть и Глеба, меня от него тошнило.

Я старался не вспоминать случившееся и уверял себя в том, что отчаянно вытесняю это из памяти как нечто травматичное, неприятное и болезненное, хотя глубоко в душе знал, что дело в другом. Просто, вспоминая, я понимал, что хочу, чтобы все повторилось…

На самом-то деле я был не против увидеть Глеба еще раз. Но теперь думал о нем в какой-то странной, неестественной для меня парадигме. Вдруг стало все равно, что он любит, чем занимается, стало плевать и на этот его театр, и на улыбку и голубые глаза; на все в нем, что очаровывало и заставляло любоваться им целыми днями; на все, от чего я не мог оторваться, почему боялся заговорить, боялся к нему прикоснуться, как к какому-то экзотическому цветку. Все стало липким, грязным, бессмысленным. Осталось только тупое животное желание повторить тот поцелуй, попросить его прижаться ко мне еще раз.

А я знал, что если не приду сам, то придет он, потому что после такого невозможно делать вид, что ничего не было.

И он пришел. На четвертом уроке, во время географии, я получил от него сообщение с просьбой выйти из кабинета. Можно было придумать миллион отговорок: и реальных, и выдуманных, – но вместо этого я незамедлительно поднял руку и отпросился.

Он ждал в коридоре. Встретил меня своей фирменной улыбкой Иванушки, но она не сработала. Я не растаял.

– Ты прямо как в тех глупых историях. – Глеб театрально закатил глаза. – «Ах, наутро он мне даже не позвонил…»

Я сдержанно молчал – мол, говори, чего хотел.

– Почему ты не написал? – уже серьезнее спросил он.

– А что надо было написать?

– Ну… – Глеб, кажется, растерялся. – Типа… Хоть что-нибудь. Нестандартная же ситуация.

– А мне показалось, что для тебя – стандартная.

– Это ты так комплименты делаешь? Намекаешь, что я хорошо целуюсь? – усмехнулся Глеб.

Его какая-то растянутая, несколько жеманная манера разговора, которой я не замечал раньше, вдруг начала меня раздражать. И это раздражение придало мне сил.

– То, что случилось вчера, неправильно. Я думаю, нам обоим стоит забыть об этом. И друг о друге.

– Почему? – Спросив это, Глеб медленно отошел к подоконнику, вынуждая меня пойти за ним, чтобы закончить разговор.

– Мне не нравятся парни. Это не для меня.

Он будто и не слушал меня, так увлеченно разглядывал фикус. Даже спросил: как я считаю, не вянет ли он? Я сказал, что нет.

Потом, словно опомнившись, он вернулся к разговору:

– Совсем не нравятся? – И я почувствовал, как его рука слегка касается ткани моих брюк.

Он едва до меня дотронулся, но то удушающе жаркое состояние стремительно вернулось. Борясь с ним, я проговорил:

– То, что я на тебя реагирую, это нормально. Просто гормоны, переходный возраст.

Я почти не дышал, потому что, если бы дышал, это было бы то вчерашнее дыхание, как после тяжелой пробежки.

А потом все закончилось. Он просто убрал руку. В этот момент я испытал разочарование; с ужасом я понял, что хочу попросить вернуть ее и сдерживают меня только мой внутренний стыд и мое отвращение к происходящему.

– Мне нужно отлить, – сказал он. И, уже было развернувшись, вдруг уточнил, видимо, решив, что я не понимаю намеков: – Я иду в туалет на втором этаже.

Вот и все. Это будет только мое решение. Я могу не пойти, могу вернуться в класс, он оставил мне выбор, и то, что я сейчас выберу, меня и определит. Если я такой убежденный гетеросексуал, если это просто случайные реакции и гормоны, почему бы мне не остаться тут? Почему я вообще стою и торгуюсь сам с собой, думая, пойти за ним или нет? У гетеросексуалов однозначные решения, у меня – нет.

И кем я буду, если пойду? Неужели я запрусь с ним в школьном туалете, в какой-нибудь грязной, исписанной матом кабинке?

Кажется, да.

Я пошел за ним.

Так все и началось. В расписании было три урока, с которых можно уйти надолго без лишних подозрений: география, биология и технология. Каждый предмет шел один раз в неделю, значит, всего я запирался с Глебом в туалетной кабинке трижды. Глеб подстраивался под мое расписание и говорил, что ему на «кудахтанье всяких престарелых куриц» наплевать. Мне, в общем-то, тоже было плевать, и я все чаще думал о том, что уходить так с уроков можно хоть каждый день или даже не один раз в день. Удерживали меня от полного погружения, как сказала бы моя бабуля, «в блуд» только чувство стыда, смесь внутренней гомофобии с отвращением и склонность к самоедству.

Ярик, с которым я сидел за одной партой почти на всех уроках, заметил схему и уловил ее закономерность. Если вначале он смотрел на меня с недоумением, то к третьей неделе взгляд его стал каким-то тоскливым. При этом он никогда ничего не спрашивал и не говорил. Казалось, что он все знает или по крайней мере о чем-то догадывается, потому и не спрашивает.

Возвращаясь, я часто замечал его тяжелый взгляд. Почему-то мне постоянно казалось, что я его обманываю.

Дома я превратился в тень. Старался лишний раз не выходить из комнаты, родителям отвечал только «Да» и «Нет», не вступая в долгие разговоры. Время от времени мне было стыдно перед ними за себя – будто я неудавшийся эксперимент. Словно весь ученый свет мира взял нашу семью на контроль и сказал: «Вот, сейчас на ваших глазах два гея вырастят достойного гетеросексуала», а в итоге вырос я – мало того что гей, так еще и недостойный, обжимающийся в грязных туалетных кабинках, без чувств, без любви, без хоть чего-нибудь светлого.

А иногда вина сменялась злостью: «Они сами во всем виноваты. У меня не было перед глазами образца других отношений, поэтому это все со мной происходит. Пропаганда существует. Геям нельзя воспитывать детей».

Отрицание смеялось гневом, а гнев – торгом: «Может быть, я не гей? Была Лена. И все тоже было по-настоящему. Как я страдал по ней – такое не придумаешь…»

Эти стадии сменяли друг друга, но принятия так и не наступало. Целый месяц я стыдливо линял с уроков, а возвращаясь, не мог смотреть в глаза никому в классе. Если бы они знали, что только что случилось, они бы никогда со мной больше не общались.

Поговорить мне было не с кем. Парадокс заключался в том, что я находился в окружении людей, которые могли бы меня понять и сказать что-нибудь толковое: и Ярик, и родители. Но я боялся. Боялся обидеть Ярика своей жестокостью, боялся растоптать его чувства. Боялся стать разочарованием родителей, еще одним камнем в их огород.

И я молчал. С Глебом мы перебрасывались лишь короткими репликами, которые касались исключительно происходящего между нами в тесной кабинке. Наверное, лишь однажды, приводя себя в приличный вид после очередного такого действа, мы заговорили. Он назвал меня своим парнем, а я сказал:

– Я не твой парень.

– Разве?

– У нас же не отношения, чтобы ты так меня называл.

– А что это? – Он как-то неопределенно повел рукой.

Я честно подумал. Сказал неуверенно:

– Это… ничто. Отношения строятся на любви, а не на… этом.

– Я тебя люблю, – очень легко сказал Глеб. Слишком легко. Так о любви не говорят.

– Ты не можешь меня любить, потому что ты меня не знаешь, – ответил я.

И больше мы не разговаривали.

В какое же животное я превратился… Жадное и изголодавшееся животное. С этим знанием о себе я стал одиноким, абсолютно одиноким и отгородился от всех своим скафандром.

Клеймо

Все выходило из-под контроля. Во вторник я не пошел в школу.

Накануне Глеб сказал, что завтра его родителей не будет дома до вечера и он планирует остаться дома. Не хочу ли я тоже?.. У него.

Я сказал, что не хочу. Сразу сказал, даже не рассуждая. Глеб криво усмехнулся:

– Не любишь комфорт? Больше нравится в туалете?

Я не ответил на его иронию, но с той минуты мысли о квартире, в которой никого не будет и в которой мы можем делать все что угодно, не боясь быть застигнутыми, меня не отпускали. Я думал об этом на всех уроках, ведя внутренний спор с самим собой.

Мой здравый смысл кричал, что нельзя к нему идти, однозначно нельзя. Ведь там все может зайти как угодно далеко.

В ответ на эту мысль возникала уже какая-то другая, неподвластная разуму: все может зайти как угодно далеко, и именно этого я хочу.

Утром я встал с ясным намерением пойти в школу, добросовестно собрался и сложил учебники в портфель. Уже у самого выхода получил сообщение от Глеба: «Я остаюсь дома, приходи, если передумаешь».

Я ничего не ответил, но про себя мрачно решил: «Не передумаю».

До школы мы шли вместе с Ваней. Он подпрыгивал и увлеченно рассказывал мне про какой-то супергеройский фильм, через каждую фразу уточняя:

– Круто, да?

А я апатично кивал:

– Угу. – Хотя не слушал.

Подходя к школе, я неожиданно для самого себя сказал Ване:

– Иди вперед. Мне нужно завязать шнурок покрепче. – И присел, делая вид, что действительно затягиваю шнурки.

Ваня без лишних вопросов так же радостно ускакал вперед, где, едва шагнув за школьные ворота, оказался в кругу друзей. Он был совсем другим, удивительно непохожим на меня.

А я остался за воротами и глупо стоял как истукан. Воровато оглянувшись, пошел назад – к остановке. Заметил, что веду себя подозрительно: постоянно верчу головой в страхе наткнуться на знакомых.

Как бы растягивая время, я зашел в ближайшую кофейню и взял кофе, хотя не люблю его. Сначала хотел взять чай или какао, но мне вдруг пришла в голову странная мысль, что с кофе я буду выглядеть значительнее. Не знаю для кого, все равно никто бы не понял, что у меня в стаканчике. Ну а еще кофе ассоциируется со всякими страданиями и раздумываниями «о нем». А мне как раз надо было «о нем» подумать.

Выйдя, я сел на лавочку, исписанную маркерами. Самая яркая надпись гласила, что «Юля – шлюха». Мне стало жаль незнакомую Юлю, ведь, скорее всего, она этого не заслуживает. А я заслуживаю. Если кто-нибудь так написал бы про меня, я бы вообще не обиделся.

Я допил кофе и осознал: за это время уже раз пять можно было вернуться в школу, даже не опоздав.

Нужный автобус подъехал к остановке почти сразу, и я заскочил в него быстрее собственных мыслей, которые начали бы уговаривать меня: «А может, не надо?» Но я так устал от этого бесконечного спора… И поэтому заскочил. То, что я оказался внутри, означало только одно: я сбежал от школы, от Вани и от возможности передумать.

Мысли в моей голове были абсолютно противоречивыми, будто бы надерганными от разных людей и сложенными слипшейся кучей в моем буйном черепке.

Я думал, что есть еще шанс не наделать глупостей. Выйти на следующей же остановке и вернуться домой. Я в любой момент могу вернуться, даже если буду уже у него, смогу отказаться и пойти обратно.

И вместе с тем я фантазировал о том, что мы будем делать, как далеко я готов зайти и нужно ли что-то заранее обсудить. Если нужно, то что?

Я думал и думал, и это почти физически сдавливало мой мозг. Одна половина меня была в ужасе от принятого решения, вторая – в экстазе рисовала себе самые смелые желания.

Мне казалось, что другие люди в автобусе смотрят на меня с осуждением, будто я как-то неестественно себя веду, будто знают, куда я на самом деле еду.

Он готовился. Видимо, понимал, что я слабак и все равно приду. Встретил меня с голым торсом и чупа-чупсом во рту, который он, чтобы со мной поздороваться, медленно-медленно вытянул изо рта.

«Придурок», – подумал я. Но в жар меня, конечно, все равно бросило.

– Знаешь, о чем я подумал? – веселым тоном спросил Глеб, пока я разувался в коридоре. – Тот поцелуй в актовом зале выглядел так, будто я расплатился с режиссером за главную роль.

– Я был сценаристом, – буркнул я.

– Приближенным к режиссеру, – заметил Глеб. – Просто забавно: актеры ведь часто пробиваются в кино благодаря связям с режиссерами.

С брезгливостью я подумал о том, что таких ситуаций в его жизни наверняка будет предостаточно. По дороге в его комнату мне захотелось задать ему, наверное, самый серьезный вопрос за все время нашего общения.

– Ты думаешь о чем-нибудь еще, кроме самого себя и славы?

Глеб удивленно посмотрел на меня.

– О жизни, – начал накидывать я варианты. – О проблемах. У тебя есть проблемы? Ты о чем-нибудь грустишь?

– Только о том, что ты до сих пор меня не поцеловал. – Он самодовольно улыбнулся. Во мне даже дрогнуло что-то от отвращения.

Слишком просторно вокруг, это меня смущало. Глеб разместился на кровати, а я понятия не имел, что теперь делать. В тесноте туалетной кабинки изобретать особо было нечего, а тут – кровать, много места и куча горизонтальных плоскостей… Они-то меня и пугали. Если мы вдвоем окажемся в горизонтальном положении, ничем хорошим это не закончится.

– Сядь рядом со мной, – попросил Глеб притихшим голосом.

Я сел, подумав о том, что этот приглушенный тон идет ему гораздо больше прежнего, развязного. Он взял мою руку, поднес ее к своим губам и поцеловал кончики пальцев. Я только сказал:

– Не делай так. – Но еле слышно, у меня сел голос.

Я говорил себе, что это всего лишь пальцы и нужно дышать глубже…

– Прекрати, – повторил я четче и тверже.

Он не прекращал, однако я ведь и сам мог это сделать.

Нужно просто отдернуть руку – и все закончится. Но мне ведь не хочется, я чертов гомик и пришел сюда именно за этим. Хотелось злиться, плакать и продолжать одновременно. И я оттолкнул его от себя свободной рукой, грубо, с силой, так что он лопатками ударился о спинку кровати.

У меня пульсировало в висках и в такт пульсациям темнело в глазах. То ли от злости, то ли от возбуждения, то ли от всего вместе…

– Если я прошу чего-то не делать – значит, этого делать не надо, – холодно произнес я.

Глеб посмотрел на меня как-то по-новому. Будто ему открылось обо мне ранее неведомое знание. Придвинувшись ближе, он сказал совсем неожиданное:

– Поцелуй меня.

Я повернулся и встретился с его синими-синими глазами. Созданными специально, чтобы в них тонуть.

Одеваться и приводить себя в порядок мне пришлось прямо у него на глазах. Он флегматично курил, лежа на кровати, и смотрел на меня в упор, будто ему важно было запомнить, как я одеваюсь. А я с отвращением морщился и внутренне содрогался, ловя на себе его взгляд.

Когда я пошел в коридор, он бросил мне вслед:

– Я тебя люблю.

И меня снова передернуло. Я не ответил. Потом услышал, как он зашевелился, встал и прошел за мной.

– А ты? – спросил он, опершись о дверной косяк. – Ты любишь меня?

Мне вдруг захотелось сказать что-нибудь максимально едкое и гадкое, чтобы Глебу хоть отчасти стало так же хреново, как мне. Заглянув ему в глаза, я ответил негромко, но четко:

– Детка, у меня не останется времени на жизнь, если я вас всех буду любить.

Его поднесенная ко рту сигарета на секунду замерла в воздухе, а выражение лица стало наивно-растерянным, но уже было не совестно. Что-то в тот день во мне окончательно умерло, задохнувшись от этой тупой похоти. Может быть, это была совесть.

Выходя за дверь, я сказал:

– А я тебя ненавижу. Больше не пиши.

До дома я мужественно держал себя в руках. Даже пытался здраво рассуждать: «Глеб, в сущности, ни в чем не виноват. Это не его вина, что у меня такие загоны, и я обошелся с ним несправедливо».

Однако, вернувшись домой и посмотрев в зеркало, я увидел синяки у себя на шее. Засосы. И тогда я разревелся, усевшись прямо на полу, в коридоре. Я боялся, что что-то выдаст меня, – и вот оно. Родители все поймут, такое невозможно скрыть, ведь засосы не заживут до вечера. А завтра все узнают в школе. Теперь это мое клеймо.

Как я был себе отвратителен! Я смотрел на себя – заплаканного, в мятой школьной форме, с этими дурацкими отметками на шее – и ненавидел себя так, как ненавидел крыс или тараканов. Уже никогда я не смогу оттереться от того, что случилось. Разве так я себе представлял это таинственное действо, этот священный переход от юности к зрелости? Я думал, что это случится с прекрасной девушкой, с моей женой, не меньше, – а не вот так вот: обтирая кабинки туалетов с парнем, на которого теперь смотреть противно, грязно, некрасиво и по-звериному.

Карман у меня засветился, возвещая о новом сообщении. Я вытащил телефон. Это был Глеб.

«Ты лицемер и ханжа», – говорилось в первом сообщении.

Следом пришло второе:

«Лучше бы ты себя принял».

Я быстро напечатал ответ:

«Лучше бы ты сдох».

Блеф

Я ждал возвращения родителей с работы как страшного суда. Первым, наверное, придет Лев. Я открою ему двери… Или нет, лучше пусть открывает сам, своим ключом. Тогда можно будет не выходить и еще какое-то время прятать от него свое клеймо. Но потом он все равно заметит, например, когда зайдет в мою комнату спросить, как дела.

Тогда и начнется… Хорошо еще, если он решит, что я был с девочкой. Но вряд ли… Разве девочки так себя ведут?

Мне было сложно представить, чтобы все то, что я вытворял с Глебом, случилось между мной и какой-нибудь девчонкой. Даже если бы это была Лена. Девочки представлялись мне неприкосновенными, слишком драгоценными и хрупкими, и, хотя почти все парни в нашем классе только и делали, что отпускали похабные шутки про «баб», мне это казалось совершенно неестественным.

Нет, я допускал, что чем-то таким они все равно могут заниматься. Но представлял секс с девушкой как огромное проявление любви, красивое, словно снятая на профессиональные камеры художественная эротика с идеальным освещением, где у обоих партнеров гладкие, идеальные тела. В таких обстоятельствах я еще мог представить девочку, да и то не с самим собой.

Едва заслышав повороты ключа в замочной скважине, я тут же сел за свой письменный стол, открыл первый попавшийся учебник и принял спокойный и безразличный вид. А рукой, как бы невзначай, закрыл шею, будто потирая ее. И, когда Лев приоткрыл дверь комнаты, чтобы со мной поздороваться, он ничего не заметил.

Теперь можно было расслабиться до тех пор, пока он не зайдет еще раз или пока мне самому не придется выйти.

Через полчаса вернулся Слава. К моему ужасу, он не ограничился коротким приветствием, а прошел в комнату, спрашивая, зачем я задергиваю шторы, если на улице еще светло.

– У тебя тут как в склепе, – пошутил он, впуская в комнату дневной свет.

А потом, проходя мимо, потрепал меня по волосам и вышел, аккуратно закрыв за собой дверь. Похоже, и он не заметил.

Хорошо, что Ваня остался в гостях у одноклассника, иначе бы он сразу заметил и побежал рассказывать родителям, что у меня на шее ЧТО-ТО.

Когда меня позвали на ужин, я понял, что пришло время сдаться. И мужественно подготовился к тому, что сейчас меня будут ругать, допрашивать и стыдить.

Медленно (очень медленно!) я сел за стол напротив Льва. И посмотрел на него, как бы в ожидании и одновременно давая понять: «Я готов, можешь ругаться». В ответ он как-то скучно на меня взглянул, ни за что не зацепившись взглядом, и спросил у Славы, до скольки он завтра работает. А Слава ответил, что до трех.

Тогда я перевел взгляд на него и тоже выжидающе посмотрел. Заметив это, Слава спросил:

– Что?

Прозвучало так, будто он решил, что это с ними что-то не так, а не со мной.

– Ничего, – просто ответил я и начал есть.

Они ничего не сказали. Все было прекрасно видно, невозможно было не заметить, но они даже не удостоили мою шею взглядом. Просто непринужденно разговаривали между собой о каких-то личных делах, иногда привлекая меня к беседе, и… И все.

Облегчения я почему-то не испытал. Мне казалось, я совершил преступление и остался безнаказанным.

Зайдя на следующее утро в ванную и остановившись перед зеркалом, я увидел на полочке то, чего там абсолютно точно никогда раньше не было. Коробочку с презервативами, заботливо и ненавязчиво оставленную на видном месте.

Меня охватила смесь стыда и злости, и я демонстративно оставил ее нетронутой. Даже поставил ровнее, чтобы она выглядела максимально ненужной.

Зато в школе со мной никто не церемонился. Едва сдав вещи в гардероб, я сразу, как по закону подлости, наткнулся на директрису. Сначала она прицепилась к тому, что я опоздал, но, рассмотрев повнимательнее, тут же переключилась на следы у меня на шее:

– Это еще что за бесстыдство!

А я сначала подумал, что она так мое опоздание назвала. И сказал, что больше не буду.

– Не паясничай! – взвизгнула она. – Кошмар, и это в восьмом классе!

– Переходный возраст, – съязвил я. – Мальчик превращается в мужчину.

– Сказала бы я тебе, в кого ты превращаешься!.. Ах, да я, между прочим, тебя помню! Про тебя еще тогда, на педсовете, все было понятно…

А я устал от ее противного голоса и спросил:

– Если вам все понятно, можно я пойду?

Лицо у нее вдруг стало каким-то малиновым. Мне показалось, что у нее сейчас по-мультяшному пойдет пар из ушей.

– Дай дневник, – процедила она сквозь зубы. – Я лично впишу тебе замечание за твое хамское поведение.

Я скинул с плеча рюкзак, вытащил дневник и протянул ей, вежливо попросив:

– Занесите потом как-нибудь, а то я на урок опаздываю.

Уже поднимаясь по лестнице, я слышал, как она провизжала, чтобы я сейчас же вернулся, не то она вызовет отца, и даже попросила кого-то остановить меня. Тогда я просто побежал вверх по ступенькам, но никто за мной не погнался.

На математику я пришел на десять минут позже, а потому все ребята в классе повернулись в мою сторону. До парты я шел под чье-то тихое и скромное: «У-у-у-у». При Антонине Прохоровне выразить удивление громче никто не решался.

Сев рядом с Яриком, я тут же наткнулся на его вопросительный взгляд, но сделал вид, что не заметил немого вопроса. Зато остальные двадцать голов постоянно поворачивались ко мне с лукавыми улыбками, и кто-то из парней даже шутливо поиграл мне бровями.

Все оставшееся время Антонина Прохоровна безуспешно пыталась привлечь наше внимание к себе и математике, но атмосфера в классе уже так накалилась, что никому не хотелось ничего слушать, и я уже представлял, как на перемене меня завалят вопросами.

Самый первый, конечно, задал Ярик, еще во время урока. Прошептал:

– У тебя что, девушка появилась?

Я только отрицательно покачал головой. А сам подумал: «Надо, наверное, все-таки выдумать какую-нибудь девушку, иначе как я потом оправдаюсь?»

На перемене, конечно, кошмар что началось:

– Кто она?

– Где ты ее нашел?

– Как это было?

Я загадочно и многозначительно молчал, отчего событие приобретало еще большую важность. До меня с засосами приходил только один одноклассник, да и тот потом признался, что поставил их пылесосом.

В какой-то момент это уважительное внимание, явно отдававшее завистью, начало льстить мне, и еще вчерашние стыдливые мучения ушли на второй план, однако появление Глеба на пороге кабинета заставило меня мгновенно подобраться. Жестом он попросил меня выйти. А в коридоре встретил своей обычной улыбкой, вскинул брови и светски проговорил:

– Доброе утро, Мики.

– Взаимно. – Я остановился.

– Как поживаешь? – с наигранной заботой спросил Глеб.

– Отлично, – ответил я ему в тон. – А у тебя как дела? Нигде не болит?

Он прищурил левый глаз и склонил голову набок. Сказал совсем буднично:

– Будешь мне хамить – устрою публичный показ скриншотов из нашей переписки.

Все внутри меня куда-то ухнуло. Стало очень холодно. Какой же я идиот. Со злости я удалил весь наш диалог, а его кинул в черный список, но у него-то все осталось…

Однако я не показал ему, что запаниковал. Ухмыльнулся, повел плечом, а сам лихорадочно подумал: «Ему ведь тоже ни к чему рушить свой образ бабника и альфа-самца, надо давить туда».

– Устраивай, – спокойно ответил я. – Если уже придумал оправдание тому, зачем сосался с парнем в школьном туалете.

– Такие подробности можно и опустить, – заметил Глеб.

Я снисходительно посмотрел на него и спросил:

– Знаешь, почему я всегда выбирал вторую кабинку? Потому что она лучше всего просматривается с подоконника, на котором лежала камера.

– Какая еще камера? – усмехнулся он, показывая мне, что не верит.

Но я заметил, как уголок его губ дрогнул, прежде чем вытянуться в ухмылку. И додавил:

– Я всегда оставлял телефон на подоконнике, не замечал? – Я подошел к нему ближе и прошептал: – Как раз на случай, если ты вдруг решишь меня шантажировать.

Вернувшись за парту, я наконец-то по-настоящему запаниковал. Глеб вроде бы и растерялся, а вроде бы и не слишком мне поверил. Замечал ли он когда-нибудь, как именно я располагал телефон на подоконнике? Я рассчитывал, что нет, но если да, то он вспомнит, что телефон всегда лежал плашмя и мог снимать только потолок, а значит, я блефую. Что, если мой блеф разозлит его еще больше и натолкнет слить переписку из мести? Это ведь можно сделать анонимно: никто не узнает, что вторым собеседником был он, а у меня самого ничего не осталось, я все удалил…

В голову мне тут же пришла спасительная мысль: «Он-то не знает, что у меня ничего нет. Значит, тоже блефует».

Так и продолжались эти терзания; я то успокаивался, решая, что Глеб никому ничего не расскажет, то паниковал: конечно же, расскажет, и это очевидно. Измотанный сомнениями, я даже расплакался вечером, прямо за ужином. Ваня удивленно на меня уставился:

– Ты че?

А мне стало так стыдно, что я вроде бы взрослый старший брат, а реву чаще, чем он, и от этого стыда я зарыдал еще сильнее.

Лев отложил вилку и предложил мне выйти. Мысль, что он сейчас будет меня о чем-то спрашивать, приводила в ужас, но реветь вот так вот, за столом, было еще хуже. Поэтому я пошел за ним, и мы сели на кровать в моей комнате.

Какое-то время он молча смотрел, как я судорожно всхлипываю. Потом просто спросил:

– Плохо, да?

Он не уточнил, что плохо, кому плохо… Но я закивал.

– Хочешь рассказать?

Я интенсивно замотал головой.

– Не хочешь или не можешь?

– И не хочу, и не могу.

Он кивнул.

– Ладно. Но если сочтешь нужным – пожалуйста, расскажи. – С этими словами он приобнял меня за плечо и поцеловал в висок.

Потом он ушел, а я остался в комнате один.

И было так темно…

Кипяток

В школьной столовой было два негласных правила. Первое: нельзя занимать место за столом, если ты ничего не ешь или не пьешь. Второе: кипяток не бесплатный и стоит один рубль.

Но на всех переменах, кроме большой, предназначенной для обеда, школьная столовая пустовала, погруженная в тишину, и отлично подходила для интеллектуальных занятий и размышлений. Открыв в ней такое свойство, я проводил здесь все перемены, всякий раз покупая кипяток за право пребывания на чужой территории. Там же впервые за долгое время я вновь начал писать и с удивлением обнаружил, что изменился и в творчестве: я больше не мог написать ни сказку, ни фантастическую повесть. Все, что приходило мне в голову, было пропитано реализмом и трагизмом и отчетливо напоминало настоящую жизнь.

В каком-то смысле творчество меня спасало, позволяло сублимировать эмоции. После разрыва отношений с Глебом я думал, что уже никогда не заживу как прежде: голову занимали только мысли о том, что мы делали. Это приводило меня в ужас; мне казалось, что теперь вся моя жизнь будет подчинена одним только этим желаниям. Неужели так живут все? Или я просто приобрел зависимость?

И тогда я решил снова начать писать, чтобы отвлечься. Написанное я анонимно публиковал в интернете и, получая восторженные отзывы от читателей, все больше приходил к пониманию, что всю жизнь искал себя не там. В школе мне внушали про отсутствие литературного таланта, и я в это легко поверил, ведь скачивал сочинения из интернета и был не способен проанализировать ни одно классическое произведение так, чтобы сказать о нем хоть что-то внятное. Нет, я, конечно, мог бы написать, что вообще ничего не понял, но это было запрещено. А потому я жил в уверенности, что не умею писать, не понимаю литературу и вообще не достоин иметь к ней какое-либо отношение.

А тут вдруг непредвзятые посторонние люди говорят, что у меня талант… Или даже круче – «большой талант». И все стало неважным: если у меня есть талант, значит, есть дело всей жизни, а если есть такое дело, значит, все обретает смысл: моя жизнь, мои мысли, мое будущее. Мне всегда казалось, что во всем, чем человек занимается, должна быть какая-то великая цель и польза для общества, и очень переживал, что у меня такого дела нет. А когда оно появилось, я задумался: «Разве стоит тратить время на отношения? Время, которое можно посвятить искусству… Это же кощунство».

Обретение смысла жизни превратило меня в еще большего затворника. Даже в школе я прятался ото всех – в столовой. Научился незаметно писать на уроках и старался ни одной минуты не тратить на ерунду (а уроки в школе – это, конечно, самая большая ерунда). Ребята смотрели на меня как на сумасшедшего, но старались не беспокоить. Все-таки чем ближе старшие классы, тем проще находиться среди ровесников – их все меньше волнует, что ты странный.

Лишь однажды меня потревожили в столовой. Это сделал Глеб.

Не поздоровавшись, а сразу сев рядом, он спросил, не глядя на меня:

– Что ты хочешь за удаление тех видео?

На самом деле я уже почти забыл и о нем, и о том разговоре. Но сдавать позиции было рано, и я сказал:

– Ничего. У тебя переписка, у меня видео. Если не сольешь наши разговоры, то я не солью видео… с твоими навыками.

– Видео – это похлеще, чем переписка, – заметил Глеб. – Я готов заплатить за них.

Я опешил.

– Мне не нужны твои деньги.

– А это нужно? – Он положил руку мне на колено.

– Убери, – четко сказал я.

И заметил: это приятно, но удовольствие больше не управляет мной. Я остаюсь в трезвом уме и способен держать себя в руках.

Руку он не убрал. Произнес:

– Пойдем отсюда.

– Убери, – еще раз повторил я. – Последний раз прошу по-хорошему.

Когда его рука начала ползти выше, я дернулся. Гнев, отвращение и желание дать ему понять, что он не имеет никакого права вот так вот приходить и трогать меня, заставили меня вспомнить о стакане кипятка. В тот момент я бы предпочел винчестер, но на войне все средства хороши.

Я вылил на него воду: аккурат на ноги и, конечно же, на междуножный крендель, заменявший Глебу мозг.

Он вскрикнул, отпрянул от меня, закричал, что я идиот. С кухни кто-то прибежал на его крики, а я, быстро схватив свой блокнот, ушел.

В этот раз, конечно, было не как с Ильей. Я сделал это не импульсивно, а взвесил свое решение и даже прикинул, как лучше перевернуть стакан, чтобы получилось символично. Ошпарить кипятком все это ненавистное мне сексуально озабоченное мироустройство людей.

Я не жалел о своем поступке и не испугался его. Все-таки кипятком содержимое стакана было минут пятнадцать назад, когда я только его взял, так что яйца у Глеба не свернутся, разве что поболят денек-другой. Осознание свершенного возмездия придало мне сил, и я с ужасом подумал: «Теперь я знаю, почему люди убивают».

Пока шел до кабинета, размышлял: «Я, наверное, очень злой. Уже давно злой, и с возрастом моя злость становится все опасней. Конечно, можно сказать, что три года назад Илья пострадал от меня намного сильнее, чем Глеб сейчас. Но тогда меня официально оправдали состоянием аффекта, а сейчас я отчетливо понимал, что делаю. И оттого, наверное, мой поступок еще гаже и хуже, а мне даже не жаль».

И когда во мне поселилась эта злоба? В какой момент? Все свое детство я испытывал ужасное противоречие между собственной семьей и миром за ее пределами. У семьи были одни правила, у мира – другие. И люди по этим правилам всегда играли против нас. Наверное, тогда моя злоба и получила свое начало. Злоба в душе – она как навозная муха, может летать там сколь угодно долго, и никто о ней не узнает; вот только у мух есть свойство откладывать яйца, и со временем ты будешь настолько полон этих грязных насекомых, что схватишься за стакан кипятка, и рука не дрогнет.

В общем, я знал, что я злой. Хуже этого знания было другое: если бы я себе позволил, то был бы еще злее.

Меня вызвали к директрисе прямо с урока. Я пришел туда равнодушно-спокойный, все еще ни капли не чувствуя себя виноватым. Она сидела за столом, сверкая стеклами очков, так что было трудно понять, куда она смотрит.

– Ну, рассказывай, – как-то лениво потребовала она.

– О чем?

– Зачем перевернул на человека кипяток?

– На Глеба, что ли? – Я посмотрел на нее невинным взглядом. – Так я не специально, просто стакан стоял на самом краю и упал. Случайно.

– А Глеб сказал, что ты взял стакан в руку и сделал это намеренно.

– Странно, зачем он так говорит… Мы ведь друзья. – И абсолютно наивно спросил: – А что с ним?

– У него ожог. Почему-то твоему другу скорую помощь вызывала повариха, а не ты сам.

– Я думал, ничего серьезного, пошел на урок. Вода же была едва теплой. – Я понимал, что несу чушь, но мне это было уже безразлично.

– У него ожог, – повторила директриса. – То есть ты вину не признаешь?

– Нет.

– Я сообщу о случившемся вашим родителям. Думаю, тебе будет тяжело доказать свою непричастность…

– А я не собираюсь ничего доказывать, – перебил я ее. – Он обвиняет – пусть он и доказывает.

Директриса вздохнула и взялась за телефонную трубку. Я с удивлением наблюдал, как она по памяти набирает номер телефона Славы. Но это, скорее, была заслуга Вани: он постоянно влипал в мелкие драки и оказывался в ее кабинете.

– Здравствуйте, Вячеслав Александрович… Да, вы меня уже по голосу узнаете… Нет, сегодня не по поводу Вани… Да, к сожалению… Пострадавший утверждает, что Микита вылил на него стакан кипятка… Ну а что он может говорить? Отрицает, конечно. Тот мальчик тоже трудный, но в данном случае в больницу-то увезли его… Вы подойдете? Хорошо.

Я вдруг подумал, что они говорят так, как будто хорошо понимают друг друга. Совсем не так, как в первый раз, на педсовете.

Слава, конечно, приехал, поулыбался ей и пообещал принять меры. Нас отпустили.

В машине он спросил меня:

– Ты же знаешь, что я в любом случае на твоей стороне, поэтому просто скажи честно: это действительно было случайно?

И я сказал честно:

– Нет.

Слава кивнул и спросил:

– Это было справедливо?

И я снова ответил честно:

– Нет.

Он, кажется, не ожидал.

– Тогда зачем ты это сделал?

Я устало пожал плечами: мол, не знаю.

Дальше мы ехали молча. Ругать он меня не стал. Он меня вообще почти никогда не ругал, потому что знал, что вечером мне в любом случае достанется от Льва.

Дома у нас была бабушка, которая иногда любила прийти, чтобы что-нибудь приготовить. В тот раз дома пахло тыквенным пирогом.

Увидев меня, она вдруг начала рассказывать, что какой-то Игорь отправил какого-то деда в психушку, потому что тот вообще не в себе и кидался на детей с топором. Я ничего не понял: какой Игорь, какой дед, какие дети…

Так и спросил:

– Что за Игорь?

– Да отец твой! – ответила она таким тоном, будто это было очевидно. Интересно, как бабушки умудряются всё обо всех знать?

– Ну мне-то какая разница, – пожал я плечами.

– Как это – какая? – удивилась она. – Это, получается, он твоего деда, психопата старого, в психушку отправил.

– И что?

Я не понимал, к чему она ведет. Какое мне дело до деда, которого я никогда в жизни не видел, пускай он даже «мой»?

– Да я это на заметку говорю, – вдруг крикнула она так, чтобы было слышно в соседней комнате. – Для тебя, Слава, между прочим! В какой-то передаче, у Малышевой, по-моему, рассказывали, что психические расстройства наследуются через поколение. То есть у сына его, может, ничего и не будет, а вот у внука…

Очень она это, конечно, вовремя сказала. Слава тут же появился на кухне и, поморщившись, попросил:

– Мама, перестань рассказывать ему эту чушь…

– Так это правда! – возмутилась бабушка.

– А раньше он на людей с топором кидался? – спросил Слава.

– Раньше… Да я откуда ж знаю? Нет, наверное, если первый раз в психушке…

– Тогда это просто старость, мама! – убедительно сказал Слава. – Маразм, деменция. Что ты ребенку всякую ерунду внушаешь?

И добавил, уже для меня:

– Не слушай ее, Мики. Все с тобой нормально.

А бабушка начала рассуждать о том, что если у нее по жизни не было склонности рубить людей топором, то она и сейчас, в старости, в такой маразм не впадает… А Слава согласно кивал:

– Да-да, ты в другой впадаешь…

А мне вспомнилось, как один из психотерапевтов, к которому я ходил, сказал мне, что иногда при взгляде на меня ему кажется, что перед ним готовый психопат. Лев, узнав об этом, очень разозлился и сказал, чтобы я больше никогда к этому недоучке не ходил, а потом доказывал мне, что ни один нормальный специалист не будет приписывать подростку в разгар переходного возраста психопатию.

Любые намеки на то, что за моей депрессивностью и тревожностью кроется какой-то зверь пострашнее, пугали моих родителей. Люди, допускавшие это, становились неугодными, а мне буквально закрывали уши: «Не слушай, с тобой все хорошо, ты здоров».

Но теперь я все чаще вспоминаю, с каким жутким хладнокровием вылил кипяток на человека, по которому (подумать только!) когда-то целый месяц сходил с ума…

Дом

В ноябре случились два значимых события: выход в прокат «Богемской рапсодии» и мое решение окончательно и бесповоротно, навсегда и на всю жизнь «переключиться» на девочек. Только на девочек. С той минуты я разрешал себе думать исключительно о них. О мальчиках запрещалось думать даже как о друзьях, а то мало ли на что внезапно перескочит мысль…

В общем, девочки. Я, конечно, подумал, что два этих события можно объединить и позвать какую-нибудь девочку в кино на «Рапсодию».

Сначала я позвал одноклассницу Настю. Критерий выбора был прост: она казалась мне красивой и неглупой, а при таком сочетании, мне думалось, проще всего влюбиться или хотя бы очароваться ею. Можно даже безответно. Лучше безответно. Чтобы только думать и страдать, в полную мощь ощущая, насколько же это все-таки гетеросексуально – вот так убиваться по девушке.

Мы сходили на фильм, а потом пришли ко мне домой. Родителей не было дома. Я сделал Насте чай, потом она поиграла на Ванином пианино и попела, а после я сыграл ей под гитару и тоже спел. Затем мы посмотрели концерт Queen, сидя рядом и уминая шоколадку, и вскоре с работы пришли родители.

Ничего не было.

А если бы я был гетеросексуал… Что сделал бы гетеросексуал? Может, он поцеловал бы ее, или хотя бы взял за руку, или вел бы себя неловко? Но я ничего такого с Настей не хотел.

Мы вежливо попрощались и с тех пор только здоровались в школе.

Тогда я решил, что хочу посмотреть «Рапсодию» еще раз, и позвал Иру из девятого класса, которая ходила в театральную студию и все время пыталась со мной заговорить.

Свидание наше прошло по старой схеме: мы посмотрели фильм, а потом посидели у меня дома до прихода родителей. Вместо концерта смотрели интервью Queen на ютубе и обсуждали творчество Майкла Джексона.

Ничего не было.

Потом еще были Рита и Маша, с которыми я тоже сходил на «Рапсодию» и к которым тоже не посмел притронуться. Но пять – хорошее число. Я надеялся, что в пятый раз мне повезет, что я наконец-то почувствую какое-то желание сблизиться с девочкой, хотя бы поцелую ее, пускай даже просто в щеку.

Вечером я сообщил родителям, что собираюсь пойти на «Богемскую рапсодию» в пятый раз. Лев как-то скептически скривился:

– Потом опять приведешь домой какую-то принцессу?

«Принцесса» звучало в его устах так презрительно, что я даже обиделся.

– Что значит «принцессу»? – насупился я.

– Да они у тебя все на одно лицо. Ты их что, по внешности выбираешь?

– Ну а как еще? Я их пока толком не знаю.

Лев странно усмехнулся.

– Ну что? – не понял я. – Плохо, что ли, что они красивые?

– При чем тут «плохо»? – возразил он. – Просто это неверный критерий выбора. Нет никакой связи между красотой и любовью. Людей любят всяких: и некрасивых, и больных тоже. Так что приведи лучше какую-нибудь обыкновенную девочку.

Обыкновенную девочку… Тогда я выбрал самую непопулярную и самую неприметную одноклассницу – Катю. Не знаю, правда, что в ней было такого непривлекательного. Я с ужасом замечал, как тяжело мне вообще оценивать привлекательность девушек и как шаблонно я мыслю в их отношении: если большинству девчонка нравится – значит, красивая, а чем и почему – непонятно. В общем, к Кате я тоже применил шаблон: она большинству не нравилась.

Когда мы сидели у меня дома, именно с ней случилось странное. Я смотрел на нее и все время ощущал между нами толстую стенку. Стеклянную, но абсолютно непробиваемую. И стекло это могло отражать: глядя на Катю, я все равно видел себя. Всего себя с этим отчаянным желанием выглядеть «нормальным». Я пытался внушить себе, что я должен к ней что-то почувствовать, хотя бы физическое. Думал только о том, как бы решиться хотя бы на поцелуй. И таким я себе показался жалким и противным – хоть вешайся. Мне хотелось, чтобы хоть кто-нибудь, вот пускай даже Катя, сказал бы мне: «Мики, с тобой все хорошо, ты не противный, и ты заслуживаешь права быть собой». Но она сказала:

– Сегодня каток залили. Пойдешь?

– Пойду.

Куда угодно пойду, чтобы провести этот день так, как будто я обыкновенный.

Народу на катке было много, и все чувствовали себя как-то уж слишком хорошо: люди вертелись, увлеченные хороводами, догонялками и хвастаньем своими навыками катания.

Катя неслась впереди меня, только лезвия коньков мелькали, а я старался не отставать, но мне было скучно. Катя сказала, что обожает кататься, но я ее интереса не разделял. На катке даже разговаривать невозможно, особенно на такой скорости.

Но Кате я этого, конечно, не говорил. Я старался выглядеть обычным, заинтересованным, будто бы у нас свидание, а у меня с ней – первая любовь.

Катя остановилась и повернулась лицом ко мне, дожидаясь, когда я подъеду. А я вдруг решил ехать на нее не останавливаясь. Подумал: «Все равно смелости не хватит, так хоть врежусь в нее, а дальше будь что будет». В следующий миг я мягко на нее налетел и, обняв, повалил на лед нас обоих. Мы свалились на бок, Катя при этом громко смеялась и спрашивала:

– Ты что, дурачок?

Я делал вид, что мне тоже смешно. И вот мы лежали.

Ее лицо было совсем близко. И тогда я сделал это: прижался своими губами к ее губам, грубо и неумело. Мне, кстати, опять не понравилось. Я ничего не почувствовал. Это даже не было отвратительно, потому что не вызывало никаких желаний.

Потом я отпустил ее и устало перевернулся на спину, будто после тяжелой работы. С серого неба мне на лицо падали огромные хлопья снега, и я совсем спокойно подумал: «Я больше никогда не встану. Наверное, я сейчас умру».

Не знаю, почему мне в голову пришла такая мысль, но я был уверен, что вот так вот сейчас закрою глаза, а снег продолжит падать мне на лицо, только больше не будет таять.

Катя толкала меня в плечо, но я не реагировал. Тогда она поднялась на ноги и нависла надо мной.

– Тебе что, плохо?

– Нет, мне не плохо, – скучно ответил я.

– Почему ты не встаешь?

– Не знаю.

– Вставай, и пойдем.

– Да не хочу, – совсем слабо огрызнулся я. – Мне нравится смотреть на снег.

– Ты псих, что ли? – испуганно спросила она.

– Не знаю.

– Тогда я пошла.

– Уходи.

Она вроде бы начала отъезжать от меня, но потом снова вернулась. Сказала, что нормальный человек не будет вот так лежать на льду и пялиться в небо.

Тогда я закричал:

– Значит, я ненормальный человек! Сказал же: уходи!

Когда она ушла, я встал, отряхнулся от снега. И понял, что не могу добраться домой один: меня знобило, кружилась голова. Что теперь делать? До остановки минут двадцать идти через парк, а снегопад не прекращается. Скоро совсем стемнеет…

Я позвонил Льву и попросил за мной приехать.

Когда я сел в машину, он некоторое время смотрел на меня, не говоря ни слова. Потом спросил, как все прошло. Я покачал головой – мол, никак.

Лев вздохнул.

– Завязывай с этим.

– В смысле? – не понял я.

– Ты пудришь мозги и себе, и девочкам.

Я молча уставился на него. А он – на меня.

Так и сидели, пока он не завел машину и мы не тронулись с места. Тогда он сказал:

– Ладно, видимо, тебе проще, когда я делаю вид, что ничего не вижу…

Похоже, он все сразу понял, еще когда увидел засосы, а может, и еще раньше. Может, даже раньше, чем появился Глеб. Может, еще за год до Глеба, когда я сохранял в альбоме «ВКонтакте» фотографии мужчин. Интересно, к чему тогда он говорил со мной про «принцесс»?

Какой позор… Удивительно, что он до сих пор не перестал со мной разговаривать. Я их подставил. Вырос таким же, опозорил. Теперь им лучше до конца жизни избегать вопроса о сексуальной ориентации сына, чтобы не выслушивать обвинения в пропаганде и совращении, или вообще делать вид, что нет никакого сына; может быть, только Ваня, уж он-то, надеюсь, не подведет.

Лев заметил, что я готов вот-вот расплакаться. И сказал совсем неожиданно, будто между прочим:

– Ричард Пиллард проводил научное исследование, которое позволило ему выявить, что у гомосексуалов чаще всего есть другие гомосексуальные родственники по материнской линии.

– К чему ты это? – спросил я, хотя, конечно, понял к чему.

Он пожал плечами:

– Мысли вслух.

Мы больше никогда не возвращались к этому разговору.

Наконец доехали до дома. Я бросил свои коньки в коридоре, и вдруг мне показалось, что все стало каким-то особенным. Я даже застыл в своей обледеневшей куртке, с порога осматривая квартиру.

Было видно, как в зале сидит Слава и выводит что-то в блокноте. У него на коленях разместилась Сэм. Рядом с ними лежит на полу Ваня, играющий в приставку. Лев снимает пальто и вешает его на плечики, украдкой глядя на меня.

Мне вдруг подумалось, что, если бы это было в кино, после того разговора в машине мы со Львом, наверное, обнялись бы. И я бы, может, даже поплакал у него на плече от благодарности за то, что он все понимает. Но мы, конечно, не обнимались и не плакали, а просто смотрели друг на друга. И знали, что мы похожи, очень похожи и это, конечно же, навсегда.

Хорошо, что я пошел домой, а не остался с девочкой на катке.

Дома было тепло.

Эпилог

Родители усиленно готовились к переезду. Передвигаясь по квартире, приходилось то и дело перешагивать через коробки и сумки с упакованными вещами. И, хотя переезд планировался только к лету, начать мы решили загодя, ведь расфасовывать по контейнерам все нажитое за столько лет – дело нелегкое. Человек имеет удивительное свойство обрастать барахлом.

Слава подбадривал меня:

– У тебя будет комната с такими огромными окнами!

– Угу, – кивал я, совсем не испытывая радости.

И еще говорил:

– Мики, здесь у тебя никогда не будет такого образования, как там…

Потом поворачивал к себе за плечи и внимательно на меня смотрел. А я на него. И добавлял:

– Ну конечно, я понимаю…

Мне не хотелось волновать родителей своим упадническим настроем. Но, наверное, голос меня выдавал. И Слава снова повторял:

– Мики, там всем нам будет лучше. Это совсем другой уровень жизни. Здесь мы, наверное, никогда не доживем до такого уровня.

Я отвечал, что, конечно, не доживем и надо ехать. И, чтобы он поверил, что я правда хочу, спрашивал:

– Можно мне комнату, отдельную от Вани?

– Это вряд ли, – смеялся Слава.

Он шутливо тыкал меня под ребра и, когда я сгибался, обнимал, а я смеялся, смеялся из последних сил, чтобы он поверил, что я в порядке.

На самом деле мне не нужна была комната, отдельная от Вани. Мне и наша общая нравилась, в этой пятиэтажной хрущевке, в этом сером грязном городе, где я прожил всю свою жизнь, а дом стоял рядом с трамвайными путями, и летом в шесть утра, когда мимо проезжал первый трамвай, я всегда просыпался от раздражающего мерного стука, доносившегося из открытого окна. Раньше меня ужасно бесило это место. Я завидовал людям, которые палец о палец не ударили, чтобы родиться в какой-нибудь Европе или Америке, и живут в красивом частном доме, ездят в школу на желтом автобусе и все у них хорошо. Но сейчас, когда надо было уезжать насовсем, я вдруг понял, что ни на какой дом в Канаде не готов променять свою хрущевку. В их стерильной среде, где, кажется, даже от искусственных улыбок прохожих пахнет хлоркой, невозможно получить такой жизненный опыт, который я приобрел в России. Это точно. И ни в какой Канаде не живут и не встречаются такие люди, как мои родители. Это тоже точно.

Но я не спорил с отцами. Они сами знают, где им лучше. Не оставаться же здесь из-за меня одного.

Хотя в этой подготовке к переезду были и приятные моменты. Например, мы со Львом как-то собрались выкинуть старое барахло, которое пылится в кладовке со времен пришествия Христа (он так и сказал: «Со времен пришествия Христа»), и нашли там старые елочные игрушки, табачную трубку, пару тараканьих трупиков и тетрис. Не знаю, что именно из этого застало времена Иисуса – наверное, тараканы. А про тетрис Лев сказал:

– У меня был такой в детстве. В девяностых все в него играли.

Мы нашли батарейки, и оказалось, что он даже работает. Меня это не очень впечатлило: видимо, я слишком привык к хорошей графике, чтобы всерьез воспринимать крошечный серый экран в двести пикселей, зато Лев увлеченно поиграл. Потом сказал:

– А я свой у Шевы на тамагочи обменял.

– Кто такой Шева?

Лев на секунду замялся.

– Кто-то вроде первой безответной любви.

Я немного удивился. Не привык думать, что у родителей друг до друга могли быть еще какие-то любови. Я не знал, стоит ли мне выразить сожаление тому, что любовь была безответной, но на всякий случай сказал:

– Мне жаль.

Лев усмехнулся:

– Поверь, это не самое трагичное.

– А что – самое?

– Наверное, то, что он покончил с собой в четырнадцать лет.

Сказав это, Лев замолчал. Мне стало неловко, я не любил такие ситуации: когда что-то говорят про смерть и ты не уверен, как правильно ответить. Я решил, что тоже помолчу – тогда мы вроде бы как на одной волне.

Но Лев продолжил:

– Через полгода его отец тоже покончил с собой. А мать в конечном счете спилась и умерла в сорок лет. Уснула в мороз пьяная под забором.

– Она пила до этого? – осторожно уточнил я.

– Нет, – покачал головой Лев. – Они вроде бы вообще были какими-то профессорами…

Мы говорили приглушенно, почти шепотом. Я все пытался представить себе этого Шеву: какой он был, что его мучило и почему он это сделал? Спросить у Льва напрямую я не решался. Лишь искоса глядел на него и удивлялся: ему уже самому скоро сорок, а Шеве – до сих пор четырнадцать. Навсегда четырнадцать. Мы с ним ровесники.

Лев сказал уже громче:

– Дети не должны умирать раньше родителей. Это противоестественно.

– Почему он это сделал? – все-таки спросил я.

Папа пожал плечами.

– Я не знаю. Но, когда тебе четырнадцать, у тебя впереди еще десятки лет и сотни возможностей исправить все что угодно.

И он зачем-то повторил, посмотрев на меня внимательней:

– Все что угодно, Мики.

Тогда мне показалось, что все это время мы говорили обо мне, а не о Шеве.

От нашего разговора у меня заболела голова. И, чтобы избавиться от этой боли, я снова зашуршал пакетами и коробками, стараясь шумом разрядить тяжелую атмосферу. Лев, прежде чем начать помогать, аккуратно отложил тетрис в сторону.

Так аккуратно, как будто завтра в него кто-то будет играть.

Но перед сном я, конечно, все равно об этом думал. Сидел на кровати и смотрел на полку со школьными тетрадями – где-то там, между ними, была спрятана моя предсмертная записка. Та, что «на всякий случай».

На какой такой случай? Так много людей старались, чтобы я жил. Моя мама, заботу которой я ощущал на себе даже после ее смерти. Мои отцы, которые не спали возле меня ночами, пока я болел, и в самые сложные моменты всегда были рядом. Моя бабушка с ее трогательным: «А сегодня я за тебя свечку поставила». Ну и что, что я не верю в силу этой свечки? Она верит. Она делает это, потому что хочет, чтобы я был в порядке. Разве может быть что-то сильнее этого?

Ведь если есть на свете сила, способная обесценить эту любовь, свести на нет всю мою жизнь, тогда получается, что ничего того не стоило. Ни роды в муках, ни мамина смерть, ни бережная забота родителей, ни любовь ко мне – ни-че-го.

И это накатившее на меня понимание оказалось таким жутком, что показалось страшнее всего. Страшнее переезда, депрессии, неопределенности. Страшнее будущего.

Я поднялся, подошел к полке и осторожно вытащил злосчастный конверт с надписью «Вскрыть, если я уже умер».

Посмотрев на него с полминуты, я подумал: не хочу, чтобы все вдруг стало неважным.

Я порвал его.

Я никогда себя не убью.

Content

Микита Франко
Дни нашей жизни

С чего все началось?

Искусство быть хорошим человеком и много других искусств

Правдивый разговор

Супермен

Первые уроки осторожности

Пятьдесят слез

День знаний

Сочинение на тему «Моя семья»

Дракулито-вампиреныш

Как Антон упал на лед

Валентинки, танки и девочки

Мистер Восьмилетний

Настоящая ссора

Прогулка под дождем

Напряжение

«Я тебя люблю»

Агент социализации

Поцелуй в церкви

Как Губка Боб и Планктон вылезли из телевизора

Дружба семьями

Третий лишний

Цветы жизни

Этот дурацкий возраст…

Десять лет

Возмездие

Урод

Ярик

Педсовет

Дурак

In vino veritas

Крепкий чай

Лучшее решение

Как я провел лето

Нож и цитрамон

«Заберите меня отсюда»

Человеку плохо

Мышеловка

Взрослые решения

Испытательный срок

Рояль в кустах

Нянь

Гордость

It’s OK

Безвоздушное пространство

Недостойный

Клеймо

Блеф

Кипяток

Дом

Эпилог