Микита Франко

Девочка^0

Cover art © by Ksenia Lanina, 2021

© Микита Франко, 2021

© Издание, оформление. Popcorn Books, 2021

Подкидыш

Когда я был маленьким, мой старший брат рассказывал мне, что я подкидыш. И подкинула меня не просто какая-нибудь мать-кукушка, а другая инопланетная цивилизация: я выпал из космического корабля, когда тот пролетал над Землей, и свалился прямо к ним на балкон. Его мама, то есть уже наша, но тогда только его – Гордея, в общем, она, услышав шум, побежала смотреть, что случилось, и обнаружила меня. Делать было нечего, пришлось забирать меня в семью и растить как своего.

Я ненавидел эту историю. Мне не нравилось, что вся она сводилась к тому, что я лишний в семье, не имеющий к маме и папе никакого отношения. Впрочем, и про самого себя Гордей рассказывал, что он не представитель человеческой расы. На самом деле он из семьи вампиров, по ночам обращается в летучую мышь и вылетает в окно в поисках свежей крови.

– И как же ты оказался в этой семье? – спрашивал я скептически.

– Когда обернулся в летучую мышь, случайно улетел далеко и потерялся, – рассказывал Гордей и глазом не моргнув.

– И тоже прилетел сюда на балкон?

– Ага!

Я ворчал, мол, «да, конечно» и переставал его слушать.

Только позже, взрослея, я постепенно понимал, что Гордей был прав. Мы оба были как подкидыши, словно вырезанные в фотошопе и приделанные к другой картинке, где не совпадают ни свет, ни тени, и это видно, до безобразия видно, какие мы неестественные в собственной семье.

Наш папа – священник, а мама – матушка. Она не работает. Точнее, работает, но папиной женой. И мы были худшими детьми, которые только могли достаться христианской семье.

Особенно Гордей. Точнее, в детстве я так думал: «Особенно Гордей». Сейчас я уже не уверен, что он прям так уж «особенно». Но в своем характере он собрал по меньшей мере половину из всех смертных грехов, вот только мне они нравились. Он был обаятелен в этих грехах.

Например, он ел грязные яблоки прямо с деревьев. Само по себе это не грех, но он их воровал: залезал на забор, чтобы дотянуться до соседской яблони, и принимался набивать карманы. Иногда попадался на этом, и мама била его ремнем, а папа молился.

Школьный дневник Гордея пестрил замечаниями. Одним из моих любимых развлечений в детстве было читать их.

«Обливал из фонтанчика других детей».

«Сломал учительский стол».

«Плевался из окна».

«Обозвал Машу Тихонову пустоголовой овцой».

Я читал и радовался: какой прикольный у меня брат!

Жалко только, что Гордей меня не любил. Он говорил, что я скучная трусливая девчонка. И еще, как и Маша Тихонова, пустоголовая овца.

Это была правда. У меня не получалось ничего из того, что с легкостью удавалось Гордею. Мне было страшно воровать яблоки: с заборов и деревьев слишком высоко падать. Я вообще не мог залезть на дерево выше второго этажа – страшно. Я не умел красиво плеваться, ломать фонтанчики и учительские столы, обзываться, и все потому, что я был слишком труслив для этого.

Я был разочарован: Бог не наделил девочек ничем хорошим. Редко какая девчонка могла посоревноваться с Гордеем в ловкости, скорости, плевках и воровстве. Я таких никогда не видел, только слышал, что они бывают, этакие уникумы-исключения, как Зена Королева Воинов или Жанна д’Арк.

Девчонки в нашей округе вели себя как клуши: выходили во двор с толстыми пупсами и возили их в игрушечных колясках. Иногда варили кашу из грязи. Время от времени вербовали какого-нибудь мальчика и заставляли его играть в «семью». Он вскоре вырывался и убегал, бросая мать-одиночку и пластикового ребенка. Я его понимал: тупая игра. Когда им не удавалось завербовать настоящего мальчика, они просили меня играть за «папу», потому что я был похож на мальчика: короткостриженый лохматый ребенок в старой одежде старшего брата. Я ходил с какой-нибудь девчонкой по двору и возил перед собой розовую коляску.

– Тебе это нравится? – спросил я однажды у своей временной пятилетней супруги.

– Что? – не поняла она.

– Тебе это правда нравится?

Я выделил интонацией «это», как бы давая понять: такая игра, дурацкая коляска, игрушечный ребенок, девочка-муж.

Она была удивлена моему вопросу и сказала растерянно:

– Ну да… А тебе?

– Мне тоже, – соврал я.

А что еще я мог сказать? Я должен был вести себя как положено и любить то, что положено любить. Мне не хотелось, чтобы кто-то начал подозревать, что я хочу быть мальчиком.

Но мое «хочу» не имело ничего общего с реальностью. Я был не способен. Просто не способен. Как бы я ни старался, я бегал медленней, я пинал мяч хуже, я плохо подтягивался на турнике, а всякий раз, когда хотел залезть на дерево выше второго этажа, из окна высовывалась мама и кричала, что это опасно и я упаду. Тогда я смотрел вниз, оценивал расстояние и, пожалуй, был готов согласиться, что это опасно. Но Гордею такого никогда не говорили, хотя кости мальчиков и девочек, скорее всего, ломаются одинаково.

Итак, я начал с того, что мы были подкидышами, не вписывающимися в православную семью, и это определенно так. Мы не отличались ни кротостью, ни скромностью, ни послушанием: Гордей доводил своим поведением всех до исступления, а я мечтал быть как Гордей.

– Иди поиграй с девочками в песочнице, – ворковала надо мной мама после завтрака.

– Но я хочу на футбол вместе с Гордеем!

– Это опасно, там большие мальчики, они могут больно кинуть в тебя мячом.

– В Гордея тоже могут!

– Я-то взрослый, а ты малявка, – хохотнул Гордей. Он страшно гордился тем, что опередил меня в рождении на целых три года.

– Я не малявка, – дрогнувшим голосом отвечал я.

– Я тебя старше, бе-бе-бе!

– Зато ты раньше умрешь! – выпалил я железный аргумент.

– Не факт, дядя Саша умер в прошлом месяце, а ему было всего сорок, – заметил Гордей. – Так что, может, ты умрешь в сорок.

– Нет, ты умрешь в сорок!

– Ты!

– Ты!

– Тихо! – мама прервала наш спор. – Дядя Саша умер от алкоголизма. Так что никто из вас не умрет в сорок, потому что вы не будете алкоголиками.

– Гордей будет алкоголиком, – заспорил я.

Но мама была не в настроении продолжать дискуссию и шикнула на меня:

– Хватит пререкаться, веди себя нормально.

Мама часто говорила: «Веди себя нормально» – нам обоим, но это означало разные вещи. Для Гордея это значило не воровать, не обзываться, никого не бить и ничего не ломать. Мой список был длиннее: не играть в опасные игры (то есть любые игры, которые «для мальчиков»), не носить одежду брата, не повторять за братом, не повторять за другими мальчиками, не повторять за другими девочками, если это плохие девочки (плохие девочки – это девочки, которые позволяют себе плеваться и высоко забираться на деревья, но я таких не видел). Существовал список хороших девочек, за которыми можно и нужно было повторять. Например, за Кариной: она мыла пол, помогала своей маме и всегда ходила гулять в юбке – вот и все критерии для определения хорошего человека.

Но мне не нравилась Карина, потому что она вечно вербовала меня в свою тупую игру в «семью». Я у нее как-то спросил:

– Почему я обязательно должен быть папой? Почему я не могу быть мамой, просто необычной?

– Таких мам не бывает.

– С чего ты взяла?

– Моя мама не такая. И твоя не такая.

И правда, наша выборка доказывала, что в ста процентах случаев мамы – это красивые хозяйственные женщины. Я был вынужден согласиться.

– Если хочешь играть за маму, тебе нужно носить платья и отрастить волосы, – заметила Карина.

«Я вообще не хочу играть в твою дурацкую игру», – чуть было не ответил я, но сдержался.

К тому же с ее словами было не поспорить, ведь все девочки на планете были нормальными. «Девочковыми» – я так про них говорил. Конечно, у всех была разная степень девочковости: например, Даша из моего детского сада была девочкой в десятой степени, она всегда носила только розовое, у нее с рождения были проколоты уши, и она являлась обладательницей огромной коллекции кукол Барби. Карина была менее девочковой: она носила одежду разных цветов и даже иногда штаны, ей не нравились Барби, но нравилось играть в «семью», и, несмотря на то что она была девочкой не в десятой степени, она все равно была достаточно девочкой для того, чтобы играть за «маму», ну и для того, чтобы никто не говорил про нее, что она странная. Про меня говорили.

Я и сам это знал. Я – девочка в нулевой степени. Тогда я еще этого не понимал, но теперь понимаю: что угодно в нулевой степени равняется единице.

Так что я был единицей. Единственным на планете. Инородным объектом, пришельцем, случайно упавшим с космического корабля на чей-то балкон. Может, это была правдивая история?

В начале было Слово

До сих пор, когда я слышу словосочетание «христианская школа», я чувствую запах хозяйственного мыла. Мама каждый день стирала наши с Гордеем белые рубашки: руками, в пластиковом тазике, с разведенным в воде крахмалом – и никакого порошка. («Он только вещи разъедает», – веско заявляла мама.)

Потом она, стоя на кухне, гладила каждую рубашку по сорок минут, и пар от утюга погружал небольшую комнатку в жуткую духоту. Рубашки гладились с утра, обязательно прямо перед школой, и мама для этого вставала в половину шестого. Гладила на кухне, потому что в гостиной-спальне (мы жили в двухкомнатной квартире) она могла помешать отцу. Он там в это время молился либо читал Библию, или псалтырь, или еще что-нибудь.

Уроки начинались в девять, а в восемь мы с Гордеем завтракали – молочными кашами и хлебом с козьим сыром. Козий сыр нам дарила папина прихожанка, которая выбрала папу в качестве «своего священника» и теперь каялась в грехах только перед ним, а заодно иногда делала подарки. Она жила в деревне, и там они с мужем сами готовили козий сыр. Если честно, это гадость, на вкус как пересоленый творог.

После завтрака мы надевали накрахмаленные рубашки и школьную форму. В нашей православной гимназии форма шилась на заказ: одинаковая для всех детей. Так что поверх блузки я носил длинный черный сарафан в пол, а Гордей – костюм: брюки и красивый, безумно красивый пиджак. Он был похож на парадный офицерский китель с блестящими пуговицами и воротником-стойкой. Гордей выглядел в своем наряде как сказочный принц, а я в своем – как служанка. Возможно, тоже сказочная, но от этого ведь не легче?

В конце концов, умытые, причесанные и отутюженные, мы отправлялись в школу. Она находилась в трех километрах от нас, и независимо от погоды мы шли пешком, потому что в общественном транспорте могли помять форму или запачкаться.

Чтобы не было скучно, мы каждый раз придумывали себе развлечение по дороге: например, я считал все красные машины, а Гордей все зеленые, или мы играли в «Кто первый увидит женщину с ярко-красной помадой на губах, тот кричит “Саламандра!”». Это Гордей придумал – кричать «Саламандра». Почему именно она – не знаю.

А однажды по дороге к школе сдохла кошка. Мы этого сами не видели и не уверены, что ей нужно было именно в школу, просто как-то по пути на учебу обнаружили ее труп посреди тротуара. После этого мы каждый день ходили мимо него и проверяли, как он меняется. Гордей называл это «Игрой в разложение», но на четвертый день труп убрали, и мы не смогли отследить все стадии гниения. Я был этому рад: меня дохлые кошки завораживали куда меньше, чем брата.

Как-то так и началась моя школьная жизнь. Хозяйственное мыло, козий сыр и мертвая кошка – все это смешалось для меня в одну большую Божью веру.

Попасть в православную гимназию не так-то просто. В нее не берут невоцерковленных детей, а для того чтобы доказать свою достаточную православность, нужно принести рекомендацию от духовника. На нас такую рекомендацию дал папин друг, игумен Алексей. Думаю, если бы наш папа не был священником, мы бы никогда не поступили в эту гимназию. Особенно Гордей со своими смертными грехами. В рекомендации у него написано, что он хороший послушный мальчик, который исправно посещает храм и участвует в жизни Церкви. Ха-ха-ха. До того как попасть в школу, Гордей ни разу в жизни не молился. И я, честно говоря, тоже.

Мне кажется, я не очень верил в Бога. В школе мы молились в начале каждого дня, и каждый день я чувствовал себя обманщиком, который только делает вид, что является одним из них – из православных.

Впервые я попался в первом классе на уроке по основам православной веры. Их вел отец Андрей, пожилой священник из местной епархии. Он рассказывал нам историю Нового Завета, а я в этот момент сидел, опустив голову на парту и прижавшись щекой к прохладной столешнице: я был измотан пятью уроками, предыдущим была физкультура, и вот последний проходил под невнятную речь отца Андрея. Заметив мой расслабленный вид, он потребовал, чтобы я поднялся.

Это было так:

– Ты! – вдруг сказал он.

Я не понял, что он говорит про меня, ведь лежал и не видел, куда он смотрит, так что не шелохнулся.

– Я сказал: ты! – грозно повторил он.

Моя соседка по парте, Поля Рябчик, пихнула меня локтем. Тогда я, конечно, мигом подобрался и поднял голову. Отец Андрей смотрел на меня, злобно сузив глаза, и лицо у него налилось красным цветом.

– Встань!

Я поднялся.

– Как тебя зовут?

Это был уже третий урок с ним, а он все не мог нас запомнить.

– Василиса.

– Василиса, а дальше? – Он вернулся к столу и открыл журнал. – Фамилия!

– Миловидова.

Я оглянулся на класс: все глазели в мою сторону с жадным любопытством.

– А что у тебя на ногах? – вдруг спросил отец Андрей.

Я посмотрел в пол – на свои ноги. Там были белые кеды, которые я не стал переодевать после физкультуры: твердые школьные туфли натирали пальцы до мозолей.

– Так удобней, – просто ответил я.

Отец Андрей покраснел еще больше:

– Полагаешь, это подобающий вид для девочки?

По его тону я догадался, что «Да» – неправильный ответ. Я пожал плечами.

Священник вдруг начал по-странному говорить: цедить слова, не разжимая зубов. При этом его немного трясло.

– Это подобающий вид для оборванца на футбольном поле, – выговаривал он. – А не для девочки в христианской школе, ясно?!

Я представил оборванца в девчачьем школьном сарафане, и мне стало смешно. Но я сдержался и только кивнул, понадеявшись, что после этого он разрешит мне сесть.

Пытка, однако, на этом не окончилась. Отец Андрей вдруг спросил:

– С чего начинается Новый Завет?

– Что? – переспросил я.

– Первые слова Нового Завета, – процедил он, чеканя каждое слово.

– Я не помню.

Когда я это сказал, сразу десяток рук взметнулся вверх, ребята подпрыгивали на месте и приговаривали: «Можно я? Ну можно я, пожалуйста?»

Прежде чем обратить на них внимание, отец Андрей сказал:

– Не помнишь?! Эти слова знают все, даже самые вшивые грешники, а ты – не знаешь!..

Сказав это, он попросил мою соседку по парте «помочь», и Поля, встав по струнке, без запинки оттараторила:

– В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог!

У Поли все хорошо получалось в этой христианской школе, она любила наши сарафаны, сама утюжила воротнички блузок и знала наизусть десять молитв. Я нарек ее девочкой в седьмой степени, потому что ей не нравились розовый цвет, мультик про пони и детская косметика. Минус три балла.

Выдав правильный ответ, она села так же быстро, как и встала, а отец Андрей язвительно у меня поинтересовался:

– Знакомые слова?

Я уже не видел его пунцового лица – мои глаза застилали слезы, и я изо всех сил пытался удержать их внутри, чтобы они позорно не покатились по щекам. Не в силах ничего ответить, я только кивнул, потому что побоялся расплакаться.

Он сказал:

– Сегодня ты показала всем, что в тебе нет веры в Господа. Очень жаль.

Он наконец-то позволил мне сесть, а остальным ребятам сообщил:

– Это был скверный пример для вас.

До конца урока я бесшумно плакал внутрь себя: слезы наворачивались на глаза, но я не позволял им вытекать, а загонял обратно, где они проходили какой-то неведомый круг и снова возвращались к глазам, а я опять их гнал. Мне было стыдно, что я оказался хуже вшивого грешника.

Когда отец Андрей призвал нас помолиться в конце урока, я сложил ладошки перед грудью и почувствовал себя обманщиком. Вместо настоящей молитвы я шевелил губами, но на самом деле не проговаривал ни слова. Только смотрел на свои сцепленные пальцы и думал: я врунишка, который врет при помощи рук.

Кто придумал корейцев?

В гимназии нам говорили, что мы «дети Божьи», и то, что Господь нас «усыновил», является свидетельством его безусловной любви к нам.

Лично мои детско-родительские отношения не сложились ни с Богом, ни с реальными родителями. Я бы даже сказал, что мой божественный приемный отец был камнем преткновения между мной и мамой с папой.

Я плохо учился в школе по всем христианским предметам, и мама считала, что так я свидетельствую свое неуважение к Богу. Мне было лень заучивать притчи про Иисуса Христа и постигать всеми прочими способами богооткровения, доверенные человеку. А церковнославянский язык – жуть непонятная, как будто первоклашки с ошибками переписываются.

Когда я сказал это маме – ну, про первоклашек, – она шлепнула меня по губам, и это был первый раз, когда она меня ударила. Дальше такое будет случаться регулярно и всегда по одной и той же причине – плохие отметки по основам православия и языку. Она считала, что так происходит, потому что я не верю в Бога, но на самом деле я верил.

Мы с ним даже разговаривали. Правда.

Обычно перед сном. Я ложился в кровать, закрывал глаза, и мы болтали с Иисусом о том о сем. Например, я спрашивал:

– А зачем тебе и Господу нужно, чтобы мы в школе учили церковнославянский?

А Иисус отвечал:

– Слушай, да мне это вообще не нужно!

– Вот и я думаю, что тебе это не нужно. Мы ведь с тобой говорим на русском!

– Было бы странно, если бы я не знал русского, – замечал Иисус. – Ведь это мой отец его придумал.

– Это Бог придумал русский?! – удивлялся я.

(Тут нужно быть осторожным – если удивиться слишком сильно, можно случайно открыть глаза, и Иисус пропадет.)

– Конечно, – подтверждал он. – Он все языки придумал.

– Даже корейский?

– Он придумал и корейский, и корейцев, всех и вся.

– А мне казалось, что корейцев придумал Будда.

– Может быть, и Будда, – соглашался Иисус. – Я точно не знаю. У них там с Буддой и Аллахом разделение труда.

Так мы и болтали почти каждую ночь. Мой Иисус был лучше того Иисуса, про которого нам рассказывали в школе: вместо длинного белого балахона, который рисуют на картинках, он носил спортивные штаны с полосками по бокам и растянутую серую футболку, а еще не произносил странных выражений типа: «Сберегший душу свою потеряет ее; а потерявший душу свою ради Меня – сбережет ее». Нет, ничего такого. Мой Иисус говорил: «Приколись», «Зацени», «Смотри, че нашел» – и другие человеческие слова. Единственное, что роднило его с Иисусом из школьных книжек, – длинные волосы до плеч, борода и пробитые гвоздями ладошки.

Впервые Иисус начал приходить ко мне в первом классе, когда я плакал из-за двоек и из-за мамы – того, как она ругается. Он сел на краешек моей кровати и успокоил: сказал, что ему все равно, если я не знаю чего-то из Нового Завета, а еще ему нравятся мои кеды, и он не против, если я буду иногда носить их со школьным платьем.

Так он приходил ко мне много-много лет.

Мы часто говорили с Иисусом о том, что мне не нравится быть девочкой. Я спрашивал его, почему Господь создал девочек такими слабыми, такими уязвимыми, такими… Такими скучными!

– Эй, если ты скучная, Бог ни при чем, – возмущался Иисус.

– Это не я скучная, а ваши дурацкие правила. Здесь не ходи, там не лезь, носи платья, будь красивой!

– Это не наши правила.

– А чьи?!

– Не знаю. Может, твоей мамы?

– А откуда она их взяла, если не от вас?

– Не знаю, – снова растерянно сказал Иисус. – Может, сама придумала?

– Да не могла она это сама придумать!

В пятом классе я нашел доказательства, которые могли бы утереть Иисусу нос в этом споре. Мы читали Послание к Ефесянам, и там были слова: «Жены, повинуйтесь своим мужьям, как Господу». Ночью я вытащил их из памяти и предъявил Иисусу, а тот только пожал плечами:

– Но про платье и скуку здесь же ничего не сказано.

– Все равно, что хорошего повиноваться мужьям?

– Ну… – Иисус замялся. – Может быть, у тебя будет хороший муж, и у него будут прикольные прихоти. Например, он будет говорить тебе: «Дорогая, приказываю тебе ничего не делать и лежать на боку», а ты будешь повиноваться.

Я только горько усмехнулся: совсем, мол, меня за дурака держишь?

Вздохнув, я произнес:

– Не хочу быть девочкой. Я даже не похожа на них.

– Как это?

– А ты сам посмотри.

– Смотрю. Не вижу.

– Помнишь, как выглядят Карина или Поля Рябчик? Они красивые, и им нравится носить этот дурацкий сарафан. Еще они ноги все время держат коленками вместе. И лица у них нормальные, не как мое.

– А что с твоим не так?

– Мое квадратное и широкое, губы тонкие, нос с горбинкой, глаза навыкате, как у рыбы, а еще мама говорит, что у меня крупная щитовидная железа и от этого как будто бы кадык, а у девочки не должно быть кадыка.

– Да, жуть, – согласился Иисус. – И что делать?

– Не знаю, – честно признался я.

Немного подумав, Иисус предложил:

– Слушай, может, тогда тебе не быть девочкой? Раз все равно плохо получается.

– Это как?

– Будь мальчиком.

– Ты че? Не получится.

– Почему?

– У меня же этого нет… Ну, этого…

– А ты никому не показывай.

Я помотал головой:

– Нет, все будут понимать, что я девочка.

– Как? У тебя же квадратное лицо, тонкие губы, нос с горбинкой, глаза навыкате и кадык, – перечислил Иисус без запинки. – Ты просто одолжи одежду у Гордея.

– В школе все равно всё поймут.

– А ты не в школе, ты просто в жизни. Школа – это ж не жизнь. Она закончится, а жизнь продолжится, будешь в этой жизни парнем, разве не круто? Йоу, чувак! – На последних словах он пихнул меня кулаком в плечо.

– Звучит круто, конечно… Но… – я запнулся от страшной догадки, – но тогда мне придется жениться на женщине, когда я вырасту.

– Ну и что?

– Я не могу!

– Брось, конечно, можешь.

– Нет, Иисус, не могу, я хотела признаться в любви Ване после новогодних каникул, так что я никак не могу жениться. Мне некогда!

Он скрестил руки на груди и строго проговорил:

– Ну, слушай, придется выбирать: или ты живешь как девочка со своим квадратным лицом и в платьях, или ты становишься нормальным человеком и женишься. Что, по-твоему, лучше?

Я не успел ему ответить, потому что в коридоре мама громко хлопнула дверцами кладовки, а Иисус пугается всяких звуков и сразу пропадает.

Открыв глаза, я посмотрел на икону с Иисусом, которая стояла на прикроватной тумбочке, и, прежде чем перевернуться на другой бок, проворчал, глядя ему в глаза:

– По-моему, ты все усложняешь.

Ваня – дурак

Наутро весь наш разговор с Иисусом показался мне абсолютной бредятиной. В одиннадцать лет я не так много понимал в биологии и анатомии, но догадывался, что прикидываться человеком другого пола всю жизнь невозможно. Хотя бы потому, что моя жена наверняка начнет что-то подозревать.

Говоря по правде, к пятому классу из девочки в нулевой степени я превратился в девочку в первой степени, потому что заметил одно немаловажное сходство между собой и другими девочками. И сходство это сводилось к мальчикам.

И я, и Поля Рябчик, и моя соседка Карина, которая тоже перешла учиться в гимназию, – все мы были жутко влюбчивыми, и работали наши чувства примерно по одинаковой схеме: найти объект симпатий, влюбиться, через две недели влюбиться в кого-нибудь другого, потому что тот, первый, не замечает нас. Если я и мог о чем-то болтать с девчонками без умолку, так это о пацанах: кто на кого посмотрел, кто кому что сказал, «а я ему, а он мне, а я ему, прики-и-инь…».

С Ваней у нас было все серьезно. Не на самом деле, а в моем воображении. Я был влюблен в него с третьего класса, а в пятом он сел со мной за одну парту на математике. Поля говорила, это потому что я хорошо понимаю математику и даю ему списывать, и в глубине души, честно говоря, я и сам так думал, но все-таки надеялся, что на этом свете существует мальчик, который может обратить на меня внимание.

Не знаю, за что я его полюбил, но в четвертом классе на уроке литературы услышал цитату: «Любят не за что-то, а вопреки всему». Тогда я, конечно, решил, что именно так все и обстоит с Ваней. Я любил его вопреки тому, что он был похабным грубияном, двоечником и разгильдяем. Словечки он использовал такие, что христианские уши большинства из нас тут же начинали пылать. Именно Ваня еще во втором классе рассказал всем, что дети рождаются не от чуда Божьего, а от «траханья». Рассказывая нам об этом, он мерзко посмеивался, кривя толстые губы. Вернее, одну толстую губу – верхнюю, а нижняя у него была потоньше. Эта странная асимметрия, которой я никогда не видел больше ни у кого, казалась мне очаровательной, особенно когда Ваня задумывался о чем-нибудь и невольно приоткрывал рот. Кроме этого, он был обладателем самых длинных ресниц в классе и идеально прямого носа, будто вычерченного по линейке. Его можно было признать по-кукольному красивым ребенком, если бы не те гадости, которые время от времени из него извергались. Но я любил его вопреки этим гадостям.

В шестом классе в гимназии произошел громкий скандал с участием Вани – тогда наша школа впервые попала в СМИ (второй раз это случится из-за Гордея), и, будем откровенны, это была не та новость, которую ожидаешь услышать о православной организации.

Все началось с того, что, сидя на контрольной по математике, я почувствовал, как Ваня толкает мой локоть своим. Обычно он всегда так делал, когда хотел попросить списать, но в тот раз выдал совершенно другое:

– Я вчера был у Дианы.

Диана – это наша одноклассница. Девочка в одиннадцатой степени, несмотря на то что в моей классификации их всего десять. Для Дианы стоит выделить отдельную степень – ее словно хорошенько прополоскали в растворе из всех гендерных стереотипов о девочках, и она в себя их полностью впитала.

– И что вы делали? – спросил я из вежливости.

– Мы трахались. Только никому не говори.

Я никому не рассказал. Да я бы и не смог рассказать, даже если бы очень хотел: каждый раз, когда я вспоминал этот диалог, то начинал рыдать. Я даже тогда с контрольной вышел в туалет, чтобы хорошенько порыдать, и в итоге написал ее на тройку. Так что в том, что об этом узнала вся гимназия, была точно не моя вина.

Скорее всего, дело было так: Ваня делился этой новостью со всеми, кто оказывался неподалеку, а есть известное школьное правило: узнает один – узнают все. Возможно, оно работает не только в школе. Короче, новость долетела до родителей Дианы, они спросили о случившемся свою дочь, и знаете что? Та впервые об этом слышала. И, скорее всего, это было правдой, потому что родители Дианы никогда не видели Ваню в своей квартире.

Как бы то ни было, Ваню поставили на профилактический учет, а в местной газете вышла статья с заголовком: «Шестиклассники православной гимназии оказались замешаны в секс-скандале». За такую славу Ваню вообще собирались исключить, но у него нашлись какие-то связи в Московской епархии, и он продолжил обучение. До конца школы он ходил отмечаться в полицейский участок, и всякий раз, когда его спрашивали, за что он поставлен на учет, Ваня, вздыхая, отвечал: «За любовь».

Конечно, случившееся сильно унизило его в глазах других: он оказался не просто вруном, а вруном, который соврал, что у него был секс. Это отдельный вид вранья, лучше либо вообще про такое не говорить, либо не попадаться, иначе будешь выглядеть нелепо. Так и получилось с Ваней: теперь девчонки хихикали над ним, называя извращенцем, а пацаны неохотно жали ему руку, называя дрочилой, и только я любил его вопреки всему, не решаясь ни в чем признаться.

Поля Рябчик все время предлагала мне свою помощь: давай, мол, спрошу, нравишься ли ты ему. Она была единственной свидетельницей моих душевных терзаний, потому что в первом классе нас посадили за общую парту, и это еще одно школьное правило: сосед по парте в начальной школе автоматически превращается в твоего друга или подругу.

На ее предложение я всегда неистово махал руками и шипел что-то типа: «Не смей!»

– Но почему? – недоумевала она.

Я знал почему, но не мог ей объяснить. Было ясно как Божий день, что Ваня не любит девочек в первой степени. Он же не зря соврал именно про Диану – про самую девочковую девочку из всех живущих на планете. Если бы ему нравился я, он бы и соврал про меня или хотя бы про Сашу Гаврилову – она была девочкой в третьей степени, и это пока самая низкая степень из всех, что я встречал, не считая меня самого.

Конечно, я пытался пускать людям пыль в глаза, старался выглядеть нормальным. На мне был дурацкий сарафан, такой же, как на всех, а в шестом классе мои волосы отросли почти до пояса, и мама каждое утро заплетала их в толстую косу. При этом она приговаривала: «Девичья краса – длинная коса», а я думал о том, какая же это ложь! Ни один мальчик не говорит девочке: «Ох, у тебя такая длинная коса!» Нет. Мальчики говорят: «Ох, у тебя такие сиськи», – начиная с шестого класса их только это и волнует.

В любом случае я старался поддерживать девочковый имидж и надеялся, что никто не догадывается, что я пришелец, затерявшийся в человеческом обществе. А если так, то, может, и Ваня считывает меня как нормальную девочку? В общем, в конце концов я согласился. Разрешил Поле спросить, что он обо мне думает. И вот что она мне передала:

– Он думает, что ты страшная и похожа на мужика!

Смеялась она при этом так, словно рассказывала любимый анекдот. Я не знал, что ответить. Поблагодарить за содействие? Я чувствовал себя так, словно стою по плечи в болоте и оно тянет меня все ниже и ниже. Липкое болото из стыда и унижения.

Отсмеявшись, Поля решила меня добить:

– Еще он сказал, что он же не голубой, чтобы ему нравились такие, как ты.

Я старался не плакать и не показывать своего дурацкого положения, но, видимо, что-то в моем лице переменилось, и Поля поспешно добавила:

– Дурак какой-то, да?

Но было уже поздно. Я все понял и про него, и про нее. Только про себя ничего не понял.

Я думал: что не так? Я ношу сарафан, отращиваю волосы, влюбляюсь в мальчиков, я даже научился поддерживать беседы о шмотках и блесках для губ. Я могу научиться еще тысяче самых разных девчачьих вещей, но внутри меня сидит что-то, что выдает меня другим с потрохами.

Я пришелец, зеленый слизняк, обтянутый человеческой кожей, и эта кожа просвечивает.

Дьявол в деталях

Каждую весну мама раскладывала по пакетам вещи, из которых мы с Гордеем уже выросли, и относила их в церковь – оттуда они распределялись по домам нуждающихся семей и благотворительным организациям. Единственное, что оставалось, – старая школьная форма, потому что она была этаким брендом исключительно нашей гимназии, и нельзя было допустить, чтобы случайные дети расхаживали по своим обычным грешным школам в православной форме.

На самом деле вещи мама начала отдавать из-за меня. Все, из чего вырастал Гордей, начинало подходить мне, и я украдкой подворовывал его одежду из шкафа. Родители, заметившие это, сначала не возражали, но потом мама все-таки принялась возмущаться: «Да ты только посмотри на нее, да на кого она похожа, это не девочка, а чучело какое-то». Мама никогда не говорила, что я похож на мальчика, только так – на «чучело». Как будто чучела и мальчики – это примерно одно и то же.

После Ваниной реплики о том, что я страшный и похож на мужика, мне стало понятно, что парни довольно туповаты и с ними не стоит иметь никаких дел. Так что я насильно заставил себя больше не думать о Ване, решил, что на этом с влюбленностями будет покончено, а я поступлю так, как советовал Иисус: прикинусь парнем и проживу им всю жизнь. Буду нормальным. Единственным нормальным парнем на планете. Видимо, когда не можешь встретить идеального мужчину, приходится становиться таким самому.

Я все продумал. Пятница – единственный день недели, когда в нашем седьмом классе было пять уроков. Заканчивались они около часа дня, и к половине второго я уже был дома – абсолютно один. У Гордея по пятницам уроков было семь, а мать с отцом в это время готовились к службе в храме.

Школьная форма Гордея за предыдущие годы была аккуратно сложена в старый советский чемодан, а сам чемодан был убран на шкаф. Поставив стул, а на стул табуретку, я поднялся на эту конструкцию, опасно покачивающуюся под моим весом. Чемодан оказался неподъемным, и я не придумал ничего лучше, чем толкать его к краю, пока он с диким грохотом не свалится на пол. И только после этого задумался: как потом убирать его обратно?

Ударившись об пол, чемодан открылся сам по себе, и я увидел заветный пиджак-китель, о котором мечтал все семь лет школьной жизни. Аккуратно спустившись на пол, я присел перед чемоданом и пальцами провел по шероховатой ткани – с таким трепетом обычно гладят новорожденных котят. Мне было странно, что сотни парней в нашей школе ежедневно расхаживают в такой одежде и даже не понимают, какое это счастье. Какая это привилегия – красивый костюм вместо колючей крестьянской робы! Мне хотелось плакать: Гордей палец о палец не ударил, чтобы родиться мальчиком, он все получил по праву рождения, а я оказался девочкой, хотя, если бы меня кто-нибудь спросил, я и вовсе не собирался ею быть.

Осторожно, словно боясь повредить ткань резкими движениями, я надел сначала брюки – от костюма за седьмой класс, а потом, прямо поверх собственной белой блузки, пиджак – от костюма за пятый класс (все из-за дурацких узких плеч). Я начал крутиться перед зеркалом, как на показе мод, и вдруг вспомнил, что точно так же делают девчонки, переодевшись после физкультуры: начинают себя разглядывать в зеркале и поправлять каждую складочку, словно после этого пойдут на подиум, а не на географию. Может, так ведут себя не девчонки, а люди, которым нравится, как они выглядят?

Разглядев себя со всех сторон, я, колеблясь, решил добавить последний штрих: носки в трусы. Дьявол в деталях.

У меня не сразу получилось застегнуть ширинку брюк, потому что я переборщил с количеством носков, и именно в таком положении – в кое-как застегнутых штанах и с бугром между ног – меня застал Гордей, бесшумно открывший входную дверь. А может, это просто я был так поглощен переодеваниями, что ничего не услышал.

Ситуация оказалась очень неловкой для нас обоих.

Гордей застыл на пороге, глядя то на меня, то на чемодан, а я пытался вжаться в раскрытую дверцу шкафа, будто она могла меня спасти.

– Что ты делаешь? – наконец спросил Гордей.

– Переодеваюсь…

– Почему в мою форму?

– Просто так…

Он снова принялся молча меня разглядывать. Я уже мысленно взмолился, чтобы он поскорее начал орать и ругаться, лишь бы эта дурацкая ситуация быстрее закончилась. Но он почему-то не кричал.

Пройдя в комнату, он повесил свой рюкзак на спинку стула и вдруг спросил:

– Хочешь стать мальчиком?

Прозвучало это странно: то ли вопрос, то ли предложение. В любом случае я знал правильный ответ и быстро сказал:

– Нет!

– Да ладно, можешь сказать честно.

– Нет.

Я не собирался быть честным с Гордеем, это могла быть какая-то гадкая уловка. Ему ведь присущи почти все смертные грехи.

Он подошел ко мне ближе, склонил голову набок и снова разглядел меня, уже с другого ракурса.

– Что у тебя в штанах? – Его взгляд опустился на тот огромный бугор.

Когда говорят «щеки налились кровью» – это не просто выражение. В тот момент я хорошо прочувствовал, каково это.

Отвернувшись, я расстегнул ширинку и вытащил три пары свернутых в клубочки носков. Бросил их на пол и отодвинул ногой подальше от себя – будто бы ничего такого с ними не делал.

Гордей усмехнулся:

– Лучше оставить одну пару.

– Чего? – не понял я.

– Ну так точно не спалишься, и выглядеть будет естественней.

Налившаяся в щеки кровь стала еще горячее. Я опустил голову.

– И все-таки, – снова начал Гордей. – Ты хочешь быть мальчиком?

Я молчал. Нельзя было говорить правду, но и чем объяснить мой прикид с носками в трусах – я тоже не знал.

– Вася… – негромко позвал меня брат, и я удивленно поднял голову.

Никто в семье не сокращал мое имя до «Васи», меня называли Лисой, с ударением на первом слоге.

– Если ты хочешь быть мальчиком, я могу тебя научить, – внезапно предложил брат.

– Научить чему? – У меня дрожал голос.

– Ну хотя бы не жаться в шкаф и не пищать от волнения, – ответил он. – По-девчачьи выглядит.

Я ничего не ответил. Гордей вел себя странно и предлагал странное.

– И вообще могу просто научить не палиться, – продолжал он. – Как ходить, как разговаривать, как смотреть и даже стоять, чтобы никто ничего не понял.

– Зачем? – тихо спросил я.

– Ты же этого хочешь, разве нет?

– А тебе это зачем?

– Хочу тебе помочь, – ответил Гордей как будто даже искренне. – Ты же… мой брат.

Всю жизнь мне хотелось, чтобы кто-нибудь сказал про меня так – брат, сын, друг, и вот это случилось, но по спине отчего-то пробежал неприятный холодок.

Я посмотрел за спину Гордея, на икону с Иисусом, и тот будто бы говорил мне: «Йоу, чувак, это идеальная ситуация, бери его шмотки!»

Хорошо, Иисус, Сыну Божьему всегда виднее.

Я перевел взгляд обратно на Гордея.

– Ты дашь мне что-нибудь из своей одежды?

– Да, – тут же ответил он. – Только не форму. Кто-нибудь из школьной администрации на улице увидит и сразу спалит.

Я расстроился, ведь больше всего мне хотелось расхаживать именно в таком пиджаке-кителе. Но Гордей был прав, и я послушно кивнул.

Он вручил мне свои джинсы, которые редко надевает, ремень к ним, чтобы они не сваливались, и однотонную черную футболку с кармашком на груди. Все это оказалось на размер или даже два больше, чем было нужно мне на самом деле, но Гордей махнул рукой:

– Нормально, так даже модно.

Потом я сложил форму обратно в чемодан, и мы вместе убрали его на шкаф. Пока мы забирались на стулья и тягали его наверх, мне лезли волосы в глаза, и я то и дело убирал пряди за уши. Гордей, глядя на это, сказал:

– Не делай так.

– Как? – не понял я.

– Этот жест с волосами – девчачий.

Когда чемодан оказался наверху, Гордей спустился со стула и внимательно посмотрел на мое лицо.

– Нужно что-то придумать с твоей стрижкой.

– Что?

– Побрить тебя.

Я испугался:

– Гонишь, что ли?! Родители убьют!

– Может, сказать, что у тебя вши? В школе нашли…

– Они спросят, и в школе им скажут, что не нашли!

Он задумчиво почесал нос и уверенно сказал:

– Ладно, я что-нибудь придумаю. Пока ходи так. Потом начнем тренировку.

– Тренировку?

– Ага. Буду отучать тебя от этого манерничанья.

– Я не манерничаю! – возмутился я.

– Манерничаешь, особенно когда говоришь таким тоном. Ты же не хочешь, чтобы в мире парней тебя приняли за голубого?

– Нет, но…

– Ну вот и все, – перебил он меня тоном командира.

Через две недели Гордей запланировал для меня начало «курса молодого бойца», а за неделю до него у меня загадочным образом обнаружились настоящие вши…

Иисусовы ладошки

Откуда у меня взялись вши, установить не удалось.

Я делал уроки в своей комнате, когда впервые почувствовал жуткое, почти болезненное желание почесать затылок. И едва это сделал, как Гордей, сидевший неподалеку за компьютерным столом, оторвал взгляд от экрана и живо посмотрел на меня.

– Чешется? – с непонятным энтузиазмом спросил он.

– Чешется… – пожаловался я.

Встав из-за стола, он обошел меня, мельком глянув на мои волосы, и направился в гостиную – к родителям. Оттуда я услышал:

– Мам, у Лисы что-то в волосах.

– Что? – встревоженно спросила та.

– Что-то белое и… похоже на вши.

У меня внутри все похолодело от этих слов. Вши ассоциировались с чем-то грязным, присущим только беспризорникам и маргиналам.

Мама, в тот момент опрыскивающая наши домашние растения, побросала свои дела, поставила табуретку в ванной (там было самое яркое освещение), строго позвала меня к себе. Я пришел и покорно сел спиной к ней на табуретку. Она взяла расческу-гребень и начала выделять пряди моих волос, пристально разглядывая каждую. Затем, ничего не сказав, вышла из ванной и скорбно сообщила отцу, что у меня действительно вши.

– Придется брить, – заключила она.

Но папа попытался ее переубедить:

– Девочку? Брить? Да ты что…

– А есть другие варианты?

– Я слышал, бывают специальные средства…

Мама махнула рукой, не дослушав его:

– Они кучу денег стоят, проще побрить! Да и что такого? Маленькая еще, не должно быть принципиально!

Мне было почти тринадцать лет, мои одноклассницы начинали пользоваться косметикой и самостоятельно подбирать одежду за пределами школы, а моя мама считала, что прийти в такой период жизни лысой в школу – неплохая идея.

Я не отличался от большинства: я тоже все время думал о своей внешности. Пока другие девочки подбирали одежду и подходящий тон консилера, я пытался разгадать, что мне сделать, как мне стать хоть немного таким же, как они? Как мне встроить в свою личность это желание носить платья и подбирать помаду к туфлям, что мне нужно сделать со своей головой, как ее вывернуть, чтобы вписаться в это странное общество? И каково это вообще – так идеально вписываться в него, будто деталь мозаики нашла свое место?

Мои волосы медленно падали на газету, заранее расстеленную на полу. Длинные пряди – одна за другой, бесконечное количество волос. Где я взял столько времени, чтобы отрастить их так много?

В какой-то момент я перестал видеть газету, она расплылась перед моими глазами из-за слез. Мое отражение в зеркале тоже растеклось, но оно и к лучшему. Я не хотел себя видеть. Я гомункул. Чучело. Не зря «Чучело» было моей любимой книгой, я узнавал там себя каждый раз, когда ее перечитывал. Это единственная книга обо мне. О других девочках пишут сказки про Рапунцель, Золушек и Белоснежек, а про меня – «Чучело». Такова жизнь.

«Я не хочу быть собой», – мысленно произнес я. И, зажмурившись, прокричал внутри себя сотни раз: «Я не хочу быть собой! Я не хочу быть собой! Я не хочу быть собой!..»

Но когда открыл глаза и снова посмотрел в зеркало, это все еще был я. Лысый я. Как Лена Бессольцева перед тем, как окончательно превратиться в чучело. Мы с ней по одну сторону жизни. А фильм, кстати, дурацкий. В нем Лену играет красивая девочка с красивой улыбкой, так что все там вранье.

Всю ночь я не спал. Плакал. Думал о том, что так сильно далек от образа нормальной девочки я еще не был. А о чем, интересно, думают по ночам люди, которых не тошнит от самих себя?

Утром я встал с опухшими красными глазами. Хорошо, что был выходной.

Гордей сразу заметил, что я ревел. Спросил:

– Ты из-за волос, что ли?

Я всхлипнул:

– Ага…

– Так ведь это по плану, теперь ты как мальчик! Ты что, не рада?

– Нет… – снова всхлипнул я.

– Почему?

– Потому что я некрасивая-я-я-я! – я не удержался и снова заныл.

Гордей, кажется, выматерился шепотом, но сел рядом со мной на кровать и терпеливо разъяснил:

– Ты себя оцениваешь по девчоночьей шкале красоты! Как пацан ты выглядишь отлично!

– Но я же девочка-а-а!

– Мы же решили, что нет! То есть… – он запнулся. – Ты решила, что нет!

Я продолжал плакать, растерянно потирая свою колючую голову, и тогда Гордей решительно сказал:

– Все, щас переоденешься и увидишь, что все нормально! Снимай эту дурацкую одежду.

Я был в ночнушке с бабочками на груди, и вообще-то она мне нравилась.

Мы дождались, когда родители уйдут на службу, и я покорно открыл дверцу шкафа, спрятался за ней, как за ширмой, переоделся в одежду, выданную заранее Гордеем. Он радостно схватил меня за плечи, развернул к зеркалу и торжественно объявил:

– Вот, смотри!

Из зеркала на меня смотрел заплаканный бритый мальчик в мешковатой одежде. Я помолодел: этому мальчику трудно было дать больше десяти лет.

– Поставь ноги шире, – сказал Гордей.

– Чего?

– Мальчики, когда стоят, шире расставляют ноги.

Я сделал, как он велел. Начинался курс молодого бойца. И вот что я усвоил.

Во-первых, не реветь. Никогда не реветь. Иначе раскроют, что я девчонка, либо будут считать нюней и размазней. «Так что вытри сопли», – жестко сказал брат в завершение этого пункта.

Во-вторых, походка должна быть свободной и расхлябанной, руки лучше держать в карманах или двигать ими при ходьбе.

В-третьих, нужно привыкнуть держать челюсть в сжатом напряженном состоянии – так лучше всего будет проглядываться линия скул.

В-четвертых, нужно тренировать не только голос, но еще и использование определенных слов – «слышь, эй, ты че». Желательно почаще вставлять мат между словами.

В-пятых, необходимо научиться плеваться. Не обязательно далеко. Главное – быстро, четко, метко.

Кроме этих пунктов, нужно было запомнить массу мелочей: жать руку в знак приветствия и прощания, не разглядывать других парней дольше двух секунд, не улыбаться им без причины, не обниматься (только в крайнем случае, очень коротко и грубо похлопывая по спине) и, самое главное, не влюбляться в них.

Во время тренировки я все делал не так, и Гордей постоянно психовал.

Например, когда я сел на стул и закинул ногу на ногу, он почти закричал на меня:

– Что ты делаешь! Это выглядит по-девчачьи! – Он силой опустил мою ногу на пол. – Сидеть нужно расслабленно, колени в стороны, а вот так, как ты, делать не нужно, так делают только бабы или голубые!

От того, что он орал на меня, я начинал плакать, и он начинал орать еще больше:

– Не реви! Мужики не ревут!

– У тебя тупые игры! – закричал я в ответ. – Не хочу ничего этого делать!

– Не хочешь?! Тогда вперед, иди в свой девчачий мирок, в котором ты выглядишь как ошибка природы! Отдавай мои шмотки и иди туда, к этим размалеванным курицам в платьях!

Я смотрел на него, не решаясь двинуться с места. «Девчачий мирок» казался мне адом, но и тот, в который он меня приглашал, выглядел не лучше. Я думал, что являюсь девочкой в нулевой степени, но, что бы я ни делал, Гордей только орал, что это «по-девчачьи». Как же так получается, что я нигде не нахожу себе места?

– Мне не нравится быть парнем, – прохныкал я. – Не надо было тебя слушать!

– А что тебе нравится? Кем ты хочешь быть?

– Ничего не нравится. В этом мире все по-дурацки.

– Тогда найди себе другой мир, – хмыкнул Гордей.

Я сердито посмотрел на него: и найду. Найду. Может быть, когда-нибудь вернусь на свою планету.

– Я пришелец, – прошептал я.

– Да? А я думал, что ты мой брат.

Сказав это, Гордей вышел из комнаты, хлопнув дверью. Как будто к месту пригвоздил.

Я сразу вспомнил Иисусовы ладошки.

Лысая башка

Из-за меня всех в классе проверили на наличие вшей. Ни у кого ничего не нашли, так что я не мог заразиться в школьном коллективе, а в других коллективах попросту не бывал. Тайна появления вшей оставалась неразгаданной, но теперь, конечно, весь класс понимал, почему я хожу в школе в белой косынке (она была частью формы, но обязательное ношение предполагалось только в церковь). Косынка ни от чего не спасала: хотя никто не видел меня лысым, ребята все равно смеялись.

А Поля Рябчик, пока мы ждали опаздывающую училку по физике, недовольно сказала:

– Теперь ты совсем как пацан.

– Они же отрастут… – попытался оправдаться я.

– Не в волосах дело. Ты все равно как пацан. Все делаешь как пацан, даже ходишь и смотришь.

– Даже дышу… – горько усмехнулся я.

– Ага, – всерьез кивнула она. – Мне, если честно, стыдно с тобой дружить, стыдно рядом ходить.

– Почему?

– Потому. А тебе не было бы стыдно, если бы рядом с тобой ходил, ну, например, бомж какой-нибудь?

– Я же не бомж.

– Да, но ты странная. – Она вдруг взяла учебник, тетради и свою сумку. – Я пересяду.

И она села за парту по диагонали от нашей – рядом с Юлей, девочкой в восьмой степени. Видимо, это означало, что мы больше не можем дружить.

После уроков, когда я продирался по коридору через галдящую толпу младшеклассиков, кто-то сзади стянул с меня косынку. Я даже не сразу понял, что произошло, а потом ощутил, как прохладно стало голове. Обернулся, а там мерзко хихикал Олег Рябинин – мальчик в десятой степени. В тринадцать лет он выглядел на шестнадцать, ростом почти метр восемьдесят, а мозгов все еще как у семилетки.

Он кинул косынку куда-то поверх моей головы, я повернулся в другую сторону, а там ее поймал Ваня. Он замахал этой тряпкой передо мной, как перед собачкой, а потом перебросил ее обратно Олегу.

– Лысая башка, дай пирожка! – противно крикнул перед этим Ваня.

Это была глупая детская фразочка, которой Ваня больше унижал себя, чем меня, но… я был в него влюблен. И этими словами он как будто вколотил меня в землю, да еще и у всех на глазах. Младшеклассники вокруг смеялись.

Я стоял посреди этого хохота, в голове у меня звенело, а щеки становились горячими.

Когда Олег кинул косынку еще раз, она, пролетая через меня, не долетела до Вани. Чья-то крепкая рука перехватила ее в полете. Я узнал эту руку.

Над нами стоял Гордей. Десятиклассник! Десятиклассники всем тогда казались божествами, даже тем, кто ростом метр восемьдесят. Его присутствие тут же заставило всех притихнуть.

– Волосы, – спокойно начал Гордей, – отрастут. А у вашего ума, молодые люди, шансов нет.

Мелкие снова расхохотались, а Гордей, положив руку на мое плечо, провел меня мимо скривившегося Вани, дальше по коридору. Я чувствовал себя в тот момент особенным. И конечно, ужасно гордился тем, что у меня есть старший брат.

– Давай мириться, – предложил Гордей, когда мы отошли подальше от моих одноклассников.

После инцидента с превращением меня в «настоящего мальчика» мы толком не разговаривали все выходные.

Я кивнул, соглашаясь на перемирие.

– Давай попробуем еще раз, – сказал Гордей.

– Что попробуем?

– Переодеть тебя.

– Я не хочу выполнять твои дурацкие правила.

– Хорошо, давай без правил, – согласился Гордей. – Давай как получится. Я тебя с друзьями познакомлю. Скажу, что ты мой брат. Хочешь? – На последнем вопросе он протянул мне руку.

Я не спешил ее пожимать.

– С какими друзьями?

– С пацанами, – неясно ответил Гордей. – У нас своя компания. Никаких девчонок. Будешь с нами?

– А зачем?

– Я тебя социализирую в мужском обществе. Это как с языками, знаешь? Нет смысла учить с репетиторами, лучше сразу попадать в среду.

Я с сомнением посмотрел на протянутую руку.

– А если у меня не получится?

– Быть девочкой у тебя тоже не получается, – заметил Гордей. – Думаешь, будет хуже?

Я вспомнил, как Поля Рябчик отсела от меня за другую парту только потому, что я все делаю как пацан. А если я так сильно похож на мальчика, что сложного в том, чтобы научиться быть мальчиком?

Я сжал руку Гордея.

– Хуже не будет, – согласился я.

Мы пошли домой, где я переоделся в «нормальную», как ее называет Гордей, одежду. Из-под своей кровати он достал старый походный рюкзак, а из него – яркую желто-фиолетовую куртку, напоминающую винтажную шмотку из девяностых. Гордей носил такую в седьмом классе и очень гордился тем, что сам купил ее в секонд-хенде на карманные деньги.

– Еле сберег, чтоб мама не отдала, – цыкнул Гордей. – Как знал, что пригодится.

Куртку он вручил мне.

– Мы пойдем на улицу? – испугался я.

– Конечно, не вести же мне всю толпу сюда.

Новости о «толпе» меня встревожили. Одно дело – быть неубедительным мальчиком перед Гордеем, другое – неубедительно ходить по городу или предстать перед кучей людей.

Но делать было нечего. Трусость – это еще один девчачий порок, от которого я должен был избавиться, чтобы стать похожим на настоящего мужчину. Сейчас я в лучшем случае барахтался между первой и второй степенью мальчиковости, а мальчики в десятой степени ничего не боятся.

На улице меня не узнали соседи. Если бы узнали, то все старушки сразу же закричали бы: «Лисочка, как у тебя дела?» – а они только покосились на меня, как обычно косятся на Гордея. Про Гордея все бабули думают, что он наркоман. Кажется, теперь они и про меня так думают. Возможно, даже сильнее, чем про Гордея, потому что я был лысым.

Идти пришлось недалеко. Между улицами Лермонтова и Мира располагалась двенадцатиэтажка, которую в народе называли «беременный дом» – из-за ее дугообразной формы. В один из подъездов этого дома мы и вошли.

Сначала я думал, что мы идем в чью-то квартиру, но мы все поднимались и поднимались по лестнице, бесконечно долго. Лифт не работал.

Наконец мы добрались до последнего этажа и остановились под люком с огромным замком. Гордей полез в карман, зашумел ключами и с легкостью открыл люк – будто это его собственная квартира. Подул ветер, и я понял, что там, наверху, выход на крышу.

Гордей подпрыгнул, схватился руками за короткую металлическую лесенку и подтянулся наверх. В два ловких движения он оказался на крыше.

Я растерянно посмотрел на его лицо, глядящее на меня сверху вниз.

– А я?..

– Тоже прыгай.

Я честно прыгнул, вытянув руки. Роста не хватало.

– У меня не получается!

– Да брось, просто прыгни повыше.

Я подпрыгнул еще раза два.

– Никак!

– Блин, ты че, издеваешься? – начал раздражаться брат.

– Мне роста не хватает!

– Ты как коротконогий пони, – проворчал Гордей и, свесив ноги из люка, прыгнул обратно в подъезд.

Очутившись рядом со мной, он грубовато схватил меня под мышки и поднял так, чтобы я дотянулся до лестницы. Я вцепился в ржавые прутья и вскарабкался наверх. Гордей буркнул что-то типа «наконец-то» и так же ловко, как в первый раз, поднялся следом за мной.

Выдохнув, я огляделся вокруг: рядом с нами возвышался чердак с треугольной крышей и пустым оконным проемом без стекол; за чердаком стояла вентиляционная труба и какие-то бетонные конструкции, через которые были протянуты телевизионные провода. Чуть подальше, на одной из таких бетонных балок, расположилась группа подростков. Видимо, к ним мы и шли.

Гордей подтолкнул меня вперед, а я судорожно начал вспоминать, как правильно ходить: постарался расслабить ноги и размашисто болтать руками. Когда мы подошли поближе, я сосчитал парней: четверо. Все примерно одного с Гордеем возраста, но одеты кто во что горазд. Один рыжий, похожий на ирландца, вроде бы ничего: в кожаной куртке и джинсах, на кармане которых виднелась маленькая бирка – Levi’s. Но тут же, рядом с ним, сидел вылитый беспризорник: мятый, грязный, с прокуренным желтым лицом. Сразу видно, что, если подойти к нему поближе, почувствуешь неприятный запах. Двое других были братьями-близнецами и выглядели как нечто среднее между ирландцем и беспризорником: вроде бы опрятные и в чистой одежде, а все равно на лице какой-то неясный отпечаток неустроенности. И тоже, наверное, курят – так я подумал из-за черных кругов под глазами.

Все они так или иначе выразили радость при виде меня. Пожали руки, кто почтительно, а кто немного шутливо. Гордей сказал им, что я его брат Вася. Они наперебой назвали свои имена, но с первого раза я запомнил только ирландца – Рому.

– Ты деньги принес? – хриплым басом спросил беспризорник у Гордея.

– Принес.

– Ложи в общак.

– Клади, – поправил я.

– Че? – нахмурился беспризорник.

– Правильно говорить «клади», – сказал я, уже жалея, что вообще вмешался.

Но его лицо вдруг снова приветливо разгладилось.

– Ай, эти дети попиков, – беззлобно сказал он. – Интельктуалы…

Меня резануло, что он назвал нашего отца «попиком», но я промолчал. В конце концов, они приняли меня как своего, а я впервые чувствовал, каково это – быть своим.

Пранк

В свои почти тринадцать лет я уже не так часто болтал с Иисусом. Это казалось мне немного по-детски, и я старался отучиться от привычки спрашивать его мнения по каждому поводу, но в тот день, когда я пришел домой после знакомства с компанией Гордея, мне очень хотелось кому-нибудь рассказать, что никто не заподозрил во мне девчонку. Не поведаешь же такое родителям или Поле Рябчик, которая к тому же перестала со мной общаться. Поэтому, оставшись один в комнате, я сел перед иконой и громким шепотом выдал ей всю историю. Наверное, если бы в комнату вошли родители, они бы подумали, что я молюсь.

Иисус в моей голове одобрительно отвечал:

– Ты молодец! Я знал, что у тебя все получится!

– Может, мне стать актером, когда я вырасту?

– Не знаю, вдруг у тебя будет перегрузка? Ведь тебе и без того придется всю жизнь притворяться мужчиной.

– Тоже верно, – согласился я. – А почему ты работал плотником до тридцати? Родители не говорили тебе, что нужно поступать в вуз?

– Говорили, но я не поступил на бюджет, – вздохнул Иисус.

– Но ты же Божий Сын, неужели у твоего Отца нет денег или связей?

Конечно, я знал, что во времена Иисуса не существовало никаких вузов, связей и бюджетных мест, но мне иногда нравилось делать вид, будто между нами нет гигантской поколенческой пропасти в пару тысячелетий. Иисус всегда мне подыгрывал.

Я не успел услышать ответ на вопрос, потому что в комнату зашел Гордей, и я тут же выпрямился, как можно дальше отодвинувшись от иконы.

– Молишься, что ли? – усмехнулся он.

– Ничего я не молюсь, – буркнул я.

Гордей, бухнувшись животом на свою кровать, спросил как бы между прочим:

– Кстати, пойдешь со мной завтра гулять? Че-то покажу.

– Че покажешь?

– Кое-че.

Я пожал плечами: пошли, мол.

Прогулка сразу началась странно. Гордей зачем-то хотел в самый большой торговый центр в городе, до которого нужно было ехать полчаса на автобусе, хотя возле нашего дома были и другие магазины. К тому же он не признавался, зачем пилить в такую даль.

В автобусе было много народу, и нам пришлось стоять в проходе. Кондукторша пихала меня туда-сюда, а в какой-то момент грубо сказала:

– Слышь, отойди куда-нибудь.

Этим отличалась жизнь мальчика от жизни девочки. За один только день я уже несколько раз услышал «эй», «слышь» и «иди отсюда», но во времена, когда я был девочкой, со мной были вежливо-обходительны и обращались ко мне чаще всего на «вы». Но мне по-странному нравилась эта грубость. Я чувствовал себя мастером перевоплощения, виртуозным притворщиком.

Наконец автобус остановился на парковке торгового центра. Я думал, мы пойдем внутрь, но Гордей, схватив меня за рукав куртки, потащил к самому центру парковки. При этом он быстро выдавал мне инструкцию:

– Сейчас выберем машину, которая будет отъезжать или поворачивать. Подкараулим ее на расстоянии, а когда поедет мимо, ты разбежишься и врежешься в нее.

– Зачем? – испугался я.

– Не бойся, больно не будет. Они очень медленно тут ездят, так что ты просто ладонями хлопнись и падай на бок, только в сторону от колес. Падай и делай вид, что тебе на самом деле очень больно, понятно?

– Зачем? – повторил я.

– Шутка такая, прикол, пранк. Не знаешь, что ли?

Я с сомнением покосился на Гордея:

– Не знаю…

– Мы с пацанами снимаем пранки для ютуба. Мол, как отреагируют прохожие на сбитого ребенка. Знаешь такое?

Что-то похожее я действительно видел, но звучало странно.

– А кто снимает? Где камеры?

– Пацаны снимают.

– Где камеры?

– Не скажу, чтобы ты не палила в них, иначе будет неестественно, понятно? Там они, в стороне. – И он неопределенно махнул себе куда-то за спину.

Я подумал, что пацаны прячутся с камерами за какой-нибудь из машин.

– А сколько у вас подписчиков?

– Нисколько, мы только начинаем, – грубовато ответил Гордей.

Мы остановились между двумя машинами, и он начал оглядываться по сторонам, выбирая жертву для нашего пранка. Я предлагал ему то одну тачку, то другую, но он отнекивался. Сказал, что нужно, чтобы водитель был пожилым человеком или женщиной. Я не понял, зачем доводить пожилых людей и женщин. Для таких шуток лучше молодые, у них нервы крепче.

– Вот, смотри. – Гордей показал мне на подержанный БМВ, въезжающий на парковку.

Я тут же занервничал, так что не успел разглядеть, кто за рулем, да и Гордей затараторил прямо над ухом:

– Разбегаешься, врезаешься в бок, падаешь в сторону, лежишь и стонешь, можешь заплакать, если получится, только не вставай и не выходи из образа, пока я не скажу.

– Мальчики не плачут, – напомнил я, усмехнувшись.

– В этом деле можно.

Вздохнув, я кивнул.

– Я скажу, когда бежать.

Гордей смотрел поверх машин куда-то вдаль, а мне по причине низкого роста ничего не было видно. Из-за этого и из-за того, что я переволновался, все пошло немного не по плану. Когда я услышал вблизи шорох колес, то рванул, не дожидаясь команды, выскочил не на ту машину, да и к тому же слишком рано, так что влетел в капот и она сбила меня по-настоящему. Не сильно, конечно, но я здорово ушибся рукой и заплакал от боли, когда свалился на землю.

Взрослый мужчина в строгом костюме вышел из машины и начал проклинать меня, что-то типа: да сукин ты сын, да так тебя растак, да смотри, куда прешь. Я заплакал еще сильнее – от страха, потому что на меня никогда так сильно не кричали, тем более матом, и я начал представлять, что сейчас он вызовет моих родителей прямо сюда, на парковку, и пожалуется им на меня.

Но тут я услышал уверенный, ровный голос Гордея:

– Эй! Вы чего на него орете?

– Это ваш пацан?! – заорал мужик уже на Гордея.

– Это мой племянник.

Я на миг задумался, почему это Гордей перепутал наши родственные связи, но быстро забыл об этом: все еще ныла рука и кричал мужик.

– Следить надо было! Я еду, а тут он выскакивает на дорогу, это вообще что такое?..

Гордей наклонился ко мне, заботливо – так, как никогда не делал раньше, – погладил меня по спине и ласково спросил:

– Ты ушибся? Что болит?

– Рука, – прохныкал я.

Гордей достаточно формально глянул на нее и цыкнул:

– Ну, видимо, придется вызывать скорую и полицию. – Он поднялся, обращаясь уже к мужчине: – Вы не уезжайте никуда, ДТП оформлять будем.

– Какое ДТП?! – голосил тот. – Я на работу опаздываю, только на обед приехал – и тут такие новости!

– А что поделать? Может, у него перелом. Мы хотим компенсацию за физический и моральный ущерб.

– Это у вас ущерб? Это у меня ущерб!

– Оставайтесь на месте, я вызываю. – Гордей полез в карман за мобильником.

Мужик в сердцах плюнул и остановил его:

– Ладно, стойте, тут мороки на два часа будет! Давайте так разберемся.

Перед моим лицом прошагали лакированные ботинки; я услышал, как открылась передняя дверь машины. Затем щелкнул бардачок в салоне, и что-то зашуршало.

– Сколько вы хотите? – глухо спросил мужчина.

– Пятнадцать, – откликнулся Гордей.

– Пятнадцать?!

– Ну, можем вызвать ГИБДД, заплатите двадцать пять… – вздохнул брат.

Из-за капота, нависающего прямо над моим лицом, я толком не видел, что происходит, но мужчина, проворчав что-то, снова обошел меня и, видимо, отдал Гордею деньги.

– Что ж, спасибо, – коротко ответил тот и шагнул в мою сторону. – Давай. – Он присел, бережно поднял меня за плечи и поставил на ноги.

Мы ушли с проезжей части, и машина проехала дальше. Это была новая «Ауди».

Только я хотел пожаловаться Гордею на боль в руке, надеясь, что неожиданная забота брата повторится, как ни с того ни с сего получил по затылку. Слезы снова хлынули из глаз.

– Ты чего?! – возмутился я.

– Сказал же тебе: бежать по моей команде! Ты могла нас всех подставить!

– Да все же нормально!..

– А твоя рука?!

Я решил, что это и есть странное проявление беспокойства, и уже хотел заверить, что мне не очень больно, но Гордей сказал другое:

– Как ты теперь будешь врезаться в машины с такой рукой?

Я молчал. Гордей, смерив меня презрительным взглядом, пошел вперед, к автобусной остановке.

Я догнал его и засеменил рядом.

Когда мы зашли в автобус, Гордей бухнулся на одиночное сиденье возле окна и буркнул:

– Одежду мою отдашь.

Я вцепился в поручень рядом с ним.

– Что? Почему?

– Хреновый из тебя помощник. И брат тоже никакой.

– Нет, пожалуйста! – начал умолять я. – Я смогу врезаться в машины! Мне не очень больно!

Гордей молчал, и я чувствовал, как он ускользает от меня. Мой сильный и ловкий брат, главный покоритель высоких деревьев и яблочный вор, на которого я всегда хотел быть похожим, с которым всегда хотел дружить, начал отдаляться от меня еще до того, как я успел к нему приблизиться. У меня никогда не получалось подступиться к Гордею, и вот едва мы стали близки, как я все испортил.

– Гордей, пожалуйста… – прошептал я, стараясь загнать слезы обратно.

Он смотрел в окно, и его профиль расплывался у меня перед глазами.

– Ладно, – вдруг сказал он. – Но это последний шанс.

Я с облегчением выдохнул. На радостях чуть не сказал: «Я тебя не подведу!» – но это звучало не очень-то круто, так что я просто сдержанно кивнул в знак благодарности.

Сердце у меня стучало как бешеное. Я очень хотел дружить с Гордеем и его приятелями и был готов ради этого на все.

Взаимовыгодные мошенники

Ночью, когда я засыпал, меня неожиданно разбудил Иисус. Его патлато-бородатый хипстерский образ возник у меня перед глазами и укоризненно, словно в чем-то уличая, спросил:

– Ты уверен, что вы снимали пранк?

– Да, – ответил я ему так, как будто в самом деле был уверен. – А что еще?

– А зачем вы взяли деньги у этого мужчины?

– Ну мы же не всерьез, это часть розыгрыша…

– А Гордей потом вернул ему деньги?

– Да.

Если честно, я не помнил. А уж если совсем откровенно, был почти уверен, что не вернул.

– Ты же знаешь, что я не общаюсь с ворами и врунами? – Иисус говорил совсем как училка.

– Как это не общаешься? – не понял я. – Ты же Бог, ты не можешь просто взять и перестать со мной…

– Ага, вот еще! – перебил меня Иисус, хлопнул в ладоши и исчез.

Я продолжал лежать с закрытыми глазами, только теперь не видел никого и ничего. Только темноту на все сто тысяч километров вокруг, на все воображаемое пространство в моей голове. Я понадеялся, что это временная обида, что Иисус не перестанет со мной общаться насовсем, и, повернувшись на другой бок, постарался заснуть.

Утро начиналось с родительских молитв. В гостиной на прикрученной к стене полочке стояли иконы: образ Иисуса Христа и Божьей Матери – самые главные, справа от них иконы Спасителя, Богородицы и Николая Чудотворца, слева – святые, в честь которых нам с Гордеем были даны имена: каппадокийский мученик Гордий и святая мученица Василиса. Странная традиция – называть детей в честь мучеников. Вот мы теперь и мучаемся.

По утрам отец и мать молились напротив этих икон. Мы же тихонько собирались в школу – молитвы нас все равно поджидали перед уроками.

При гимназии находился храм, хотя так сразу и не подумаешь. Располагался он в отдельном здании, на месте старого спортзала, и не было в нем никакого православного величия, золотых куполов или расписных икон. Стены внутри выбелены, алтарная преграда и иконостас сколочены из старых досок, подсвечников нет. Раньше, когда Гордей только поступал в первый класс, и этого храма не было – учеников водили в церковь Архангела Михаила, которая располагалась в двух километрах от школы, и, чтобы быть на уроках в девять, приходилось в восемь топать до храма.

Перед входом в храм я спрятал колючки своих волос под косынку. Мы с Гордеем синхронно перекрестились и шагнули за порог. Наши классные руководительницы в длинных платьях и платках выстраивали детей по шеренгам: пятый класс, шестой, седьмой… Гордей ушел к дальней стенке, где стояли старшеклассники, а я остался посерединке.

Когда длинно и непонятно заговорил священник и запел хор, я сложил руки ладошка к ладошке. Правая рука была перевязана: растяжение, споткнулся и упал – так было сказано маме. Я обернулся на Гордея; он, сцепив пальцы перед собой, шептал одними губами. Тоже врал при помощи рук. Гарри Гудини.

Перед началом дня мы читали молитву об учении.

– Премилосердный Господь, пошли нам благодать Духа Твоего Святого, дающего понятливость и укрепляющего душевные наши силы… – вторил я вместе со всеми.

То и дело я оборачивался на брата и сверялся, делает ли он то же, что и все.

– …избавь нас от всяких козней вражеских, сохрани нас в вере Христовой и чистоте во все время жизни нашей… – добросовестно выговаривал Гордей, и, хотя он стоял далеко, мне казалось, что его голос самый отчетливый в этом нестройном хоре.

– Иисус не общается с ворами и врунами, – неожиданно произнес я, отворачиваясь от брата.

Меня услышала только Карина, стоявшая по левую руку. Она переспросила:

– Чего?

Я помотал головой: ничего.

После окончания молитвы, когда мы стройными рядами потянулись обратно к школе, я задержался, позволяя ребятам меня обогнать, и дождался Гордея. Мы пошли рядом. Сначала шли молча, потом, на выходе из храма, я спросил:

– Мы ведь не пранк снимали, да?

– А что ж еще? – как ни в чем не бывало спросил Гордей.

– Ты у этого мужчины деньги взял. И не вернул.

– Да? – непонятно усмехнулся брат. – Ну, возможно.

– Это же… грех. – Я сам понимал, как смешно это звучит, но других слов подобрать не смог.

Гордей и вправду посмеялся:

– Серьезно?

– Ага. Это мошенничество.

– Это не мошенничество, а взаимовыгодное сотрудничество, – поправил меня Гордей. – Он мне дал деньги, а я взамен не стал вызывать полицию – и ему хорошо, и мне хорошо. Взаимовыгодно.

Мы зашли в школу, и я, потесненный другими ребятами, немного отстал от Гордея. Снова догнав его, я продолжил:

– Ну так если бы я не бросилась под колеса, вообще ничего бы не было…

– А зачем ты бросилась? – неожиданно спросил брат.

– В смысле? Ты сказал…

– Мало ли что я сказал. У тебя нет своей головы? Или тебе это тоже для чего-то выгодно? – Он усмехнулся, странно меня оглядев. – Я тебе даю возможность быть тем, кем ты хочешь, а ты мне помогаешь. Тоже ведь взаимовыгодно? Кому от чего плохо?

– Тому мужчине плохо, – негромко заметил я.

Мы остановились рядом с кабинетом математики, перед иконой Богородицы «Прибавление ума» (она висела над дверью).

– Да ему пофиг, – ответил Гордей. – Такой же, как и все.

– В смысле? – опять спросил я.

– Все вокруг взаимовыгодные мошенники, – со знанием жизни пояснил Гордей. – Вот видела у рыжего, у Ромы, джинсы были Levi’s? Знаешь откуда? Его мать там работает консультантом, она их и сперла, якобы не уследили за кем-то. Кражу в итоге повесили на всех поровну, и отвалила за них мама Ромы не двадцать косарей, а один косарь. Разница большая, да? И так живут все вокруг.

– Не все, – упорно ответил я.

– Все. Учителя собирают на ремонт, врачей «благодарят» деньгами за более внимательное отношение, с гаишниками всегда можно договориться прямо на месте. И так во всем. Вроде бы ничего, вроде бы по мелочи, а в итоге сплошное, как ты это называешь, мошенничество.

– Да, но… – Я растерялся. – Да, может быть, люди и слабы духом, но это же не значит, что это хорошо, что так и надо. Мы должны сопротивляться этим желаниям. Так папа говорит.

– Да, папа, – ухмыльнулся Гордей. – Ты еще когда не родилась, мы жили в общаге. Теперь – хата. Откуда деньги?

– С пожертвований… – неуверенно ответил я.

– Что, нажертвовали на квартиру пять миллионов?

– Ну а как еще…

– Крещение – три косаря, отпевание – семь, венчание – два, соборование – тоже в районе двух, освящение квартиры, машины, офиса – по штуке за каждое, а еще можно крестик освятить за сто рублей.

– Это не мошенничество, люди сразу знают, что нужно платить.

– В том и дело, что не нужно. Они не обязаны. Это же церковь, – пояснил Гордей. – Они не имеют права требовать за это денег. Но наш батя требует. Он без этого как будто и не священник. Так что это тоже мошенничество, просто оно другое.

– Ну и что, – не сдавался я. – В конце концов, священники тоже люди и ошибаются. А мы должны стремиться жить честно, а не веру продавать.

– Смотри, чтобы вера сама тебя не продала, – засмеялся Гордей.

– Не продаст, – нахмурился я.

– Ну-ну. Растят из тебя давалочку-борщеварочку, а ты и рада.

– Кого? – не понял я.

Прозвенел звонок на первый урок, и дети начали лениво разбредаться по кабинетам. Стараясь перебить общий гул, Гордей наклонился ко мне и вкрадчиво проговорил прямо в лицо:

– Они делают из тебя жену, которая будет рожать по десять детей при каком-нибудь жирном попе. Настоящая жизнь шире, чем эта школа, чем эта церковь. – Он неопределенно махнул рукой за окно – в сторону храма. – Она шире, чем твои понятия о хорошем и плохом, о добре и зле. Она шире Бога, Иисуса, Аллаха, черт знает кого еще, она не ограничивается этим. Так что выбирай, с кем ты хочешь быть: с ними или со мной?

Сказав это, он, не дожидаясь моего ответа, развернулся, насмешливо перекрестился перед иконой Богородицы и скрылся за дверью в класс.

Вася победил

Все ученики нашей православной гимназии были обязаны причащаться в Страстной четверг. Учителя-священнослужители частенько наставляли, что причащаться лучше каждое воскресенье, но соблюдали такое правило лишь единицы. Гордей, например, не причащался никогда, если это не было принудительно, как накануне Пасхи.

Я всегда был рад наступлению Страстного четверга, потому что это означало скорое завершение Великого поста. Мне приходилось поститься, потому что ел я только то, что готовила мама, а родители строго соблюдали пост. Гордей умудрялся и в этом улизнуть от церковных правил, тайком покупая бургеры и молочные продукты. Раньше я не понимал, откуда он берет на это деньги, но после ситуации с машиной мне многое о брате стало понятней.

Для причащения нас выстраивали в очередь – сначала младшие классы, потом старшие. Я слышал, как во время построения Гордей спорил со своей учительницей:

– Почему я должен облизывать ложку после ста человек? Это негигиенично!

В ответ учительница и некоторые его одноклассницы начинали шикать, говорить ему: «Ты дурак, что ли?» – и серьезно объяснять, что, когда речь идет о Крови и Плоти Иисуса, не должно быть мыслей о грязи. Оно все чистое по умолчанию, потому что святое.

– А глисты у первоклашек тоже святые? – ворчал Гордей. – У них по-любому у всех глисты.

Другие ребята закатывали глаза, а я хихикал. Раньше мне было стыдно, что Гордей так себя ведет во время серьезных обрядов, но теперь почему-то стало смешно. Я чувствовал, что я с ним на одной стороне.

После причастия нас снова построили, только теперь для выхода из храма. Я оказался во главе колонны семиклассников, и прямо надо мной возвышался отец Андрей – наш священник и по совместительству учитель по основам православия. К нему подошла Кира Викторовна – классная руководительница Гордея и, понизив голос, спросила, может ли он исповедать человека на дому, а то, понимаете, мама болеет… Отец Андрей кивнул, и Кира Викторовна одними губами спросила: «Сколько?» Тот сначала отмахнулся, но она странно, даже несколько строго посмотрела на него, и он показал ей пять пальцев. Цена вопроса – пять.

«Что это значит? – думал я. – Пять тысяч? Пять сотен? А может, он просто хочет дать пять…»

Последнее предположение меня насмешило, и я прыснул в кулак. Отец Андрей заметил это, но ничего не сказал.

Мне от случайно подслушанного диалога (хотя что тут подслушивать, общались они жестами) стало хорошо и плохо одновременно. Хорошо, потому что наш папа такой не один. Плохо, потому что Гордей оказался прав. А если Гордей прав, значит, весь этот мир, выстроенный вокруг нас на правилах добра и зла, греха и искупления, – сплошная фикция. Значит, нет ни хорошего, ни плохого, ни ада, ни рая, и Бога тоже нет.

А если Бога нет, то все дозволено.

Остаток дня я провел в ощущении абсолютной бессмысленности происходящего. Все, что раньше было для меня важным и значимым, теперь казалось нелепым и комичным. Мой неизменный сарафан, платок на голове, православные дисциплины, разговоры о Пасхе и воскрешении Христа – все было подчинено одной большой лжи.

Дома, на кухне, мама готовила тесто для куличей и разводила красители для яиц. Она попросила помочь, а у меня в голове крутилось только одно: «Зачем Богу крашеные яйцаа?». Крашеные яйца, крашеные яйца… Я старался вдуматься в то, что мы делаем – красим яйца, – и чем больше думал, тем страннее мне казалась наша действительность. А раньше я этого не замечал.

Механически выполнив все мамины поручения, я зашел в нашу с Гордеем комнату и сел на кровать, напротив иконы Иисуса. Раньше, когда я смотрел на нее, мне казалось, что Иисус смотрит в ответ, что он подмигивает мне и улыбается. Теперь ничего.

Я опустил ее плашмя, лицевой стороной вниз, чтобы больше не видеть равнодушных глаз Иисуса.

– Говоря откровенно, – прошептал я, – мы оба знаем, что я тебя придумал.

Скинув с себя школьную форму и комом затолкав ее в шкаф, я переоделся в вещи Гордея и, быстро прошмыгнув мимо кухни, отправился гулять по городу.

На углу, возле продуктового магазинчика, торговала семечками бабушка. Проходя мимо, я, не останавливаясь, схватил газетный кулек и побежал. Вслед мне неслись проклятья и безобидные оскорбления – «хулиган бессовестный» да «воришка». Я обрадовался: хулиган, бессовестный, вор – все было в мужском роде.

Я шел, щелкал семечками, мусорил прямо на дорогу и был невероятно счастлив своему преображению. Я мальчик. Ловкий и юркий хулиган – такой же, как Гордей. Такой же, каким всегда мечтал быть, и вот это стало правдой. И не столько мне нужны были эти семечки – ни капли я их не хотел, – сколько просто нужно было ощутить, что я и в самом деле такой.

Догадка, что человек волен делать со своей жизнью все что угодно, приятно грела душу. Можно жить жизнью мальчика Васи, бросаться под машины и воровать у прохожих – кто мне запретит? Бог? В этом мире, где исповедь покупается и продается, где цена прощения – пятьсот рублей, нет никакого Бога. Гордей понял это давно, а теперь дошло и до меня.

На тропинке между заборами детского сада и общеобразовательной школы я встретил двух малышей из началки – они шли навстречу и, увидев меня, заметно прибавили шаг. Похоже, большой бритый мальчик вызывал у них страх – и мне нравилось это понимать. Я был уверен, что мама велела не ходить им по этой тропинке – она безлюдна и ведет к теплотрассе, где давным-давно обосновались бомжи и беспризорники. Ребята все равно ходили, потому что это значительно сокращало путь, и вот, нарушение этого правила столкнуло несчастных малышей со мной – с ученицей православной гимназии. Но в тот момент никто этого не знал, а я и сам предпочитал об этом забыть.

Довольно ухмыляясь, я преградил им путь, и они покорно остановились, опустив головы.

– Есть че, пацаны? – спросил я, стараясь интонационно подражать Гордею.

– Че? – не поднимая головы, буркнул один из них.

Оба они были белобрысыми – и с такого ракурса ничем не отличались. Братья, наверное.

– Деньги с обедов остались?

– Не, – шмыгнул носом второй.

– Нам не дают, – подтвердил первый.

Я хотел развязно спросить, мол, «А если найду?», но понял, что не решусь лазить по их карманам. Это чересчур. Одно дело – припугнуть, другое – реально вытрясти из детей деньги.

– Врете, – хмыкнул я, стараясь потянуть время.

Чужие страх и покорность были мне по-странному приятны, и я не хотел так быстро отпускать ребят.

– Воровать нехорошо, – снова шмыгнула носом одна из голов.

– Это не воровство, а взаимовыгодный обмен, – пояснил я. – Вы отдадите мне деньги, а я не буду вас бить. Разве не выгодно?

Они молчали. Я хотел было еще объяснить им, что их родители, кем бы они ни были, тоже воруют деньги и что все взрослые друг у друга воруют, но подумал, что они маленькие еще, не поймут. Поэтому, вздохнув, покладисто сказал:

– Ладно, я сегодня добрый. Откупитесь щелбанами. – И, отвесив по макушкам одному и второму, пропустил их мимо себя.

Малыши, не сговариваясь, побежали вперед, удивленные тому, что так легко отделались.

Вернувшись домой, я застал Гордея – он, неприятно скрипя струнами, бренчал на своей расстроенной гитаре. Увидев меня в своей одежде, брат заметно повеселел:

– Что, Вася победил Лису?

– На что идут деньги с ваших пранков? – вместо ответа спросил я.

– Мы их делим между собой.

– Я тоже хочу бургеры и молочные коктейли.

Гордей понял, о чем я, и широко улыбнулся:

– Без проблем.

Потом, резко посерьезнев, сказал:

– Только не спались перед парнями. И вообще… Не спались, что это ты.

– Тогда называй меня Васей всегда, – потребовал я. – Для полного погружения.

– Кроме школы и родителей, – добавил Гордей.

– По рукам. – И я протянул ему руку, как это принято у парней.

– По рукам, Вася. – Он крепко сжал мою ладонь, совсем по-джентльменски добавив: – С вами приятно иметь дело.

Девочка в одиннадцатой степени

У автоподстав есть несколько правил, которые ни в коем случае нельзя нарушать. Первое: если действуешь на проезжей части, то выбирать следует однополосные дороги, а если на парковке, то нужно быть уверенным, что в этой зоне нет камер. Второе: бросаться под колеса лучше только к женщинам и старикам. Гордей сказал, что именно эти категории водителей, как правило, не в курсе такого вида мошенничества, к тому же отличаются сострадательностью. Третье: не стоит бросаться под машины, в салоне которых есть видеорегистратор. Четвертое: если водитель предлагает вызвать ГИБДД, то нужно смываться.

По нашей схеме я был несмышленым ребенком, внезапно выскакивающим на дорогу, а Гордей – взрослым родственником, грозящим вызвать полицию. Он и так выглядел взросло для своих шестнадцати лет, а в пальто, брюках и с недельной щетиной действительно мог сойти за молодого отца. Я восхищался тем, как другие, настоящие взрослые люди тушуются перед его ровным холодным тоном, просят не вызывать полицию и добровольно отдают деньги.

Конечно, бывали и проколы. Например, однажды нам попался дед, который по факту оказался майором полиции в отставке. Гордей это понял даже быстрее, чем дед об этом сообщил, – по осанке, по речи, по выражениям, – а потому сразу прервал наш спектакль и дал мне команду уматывать. Тогда нам в спину и донеслось, мол, «Я майор полиции, шпана!».

Но это были редкие форс-мажоры, какие бывают во всякой работе. В основном же у нас с Гордеем все шло хорошо, 60 % от выручки брат забирал себе, 30 % отдавал мне («Потому что я автор идеи, а ты вообще мелкий еще для таких денег»), и 10 % уходило в общак, потому что мы с другими парнями были одной командой, прикрывали друг друга и подменяли. Я нисколько не возражал, радуясь и такому положению: четыре тысячи за один бросок под колеса – огромные деньги, когда тебе тринадцать.

Иногда я ловил себя на тревожной мысли: так начинают все преступники. В детстве ты обманываешь людей за четыре тысячи, а вырастая, убиваешь за четыре миллиона. Может, я один из тех, кто во взрослом возрасте попадает в тюрьму? И Гордей… Он тоже из таких?

– Все в порядке, – убеждал меня Гордей всякий раз в минуты сомнений. – Нам отдают деньги добровольно, разве нет? Мы ни у кого ничего не отбираем, мы не воры.

Я редко проводил время на крыше, опасаясь, что в общении меня будет легко разоблачить. Все парни в команде были парнями в десятой степени, плевались, матерились, сидели, широко раскинув ноги, а напоминающий беспризорника Жора вообще вонял. Даже в чате все изъяснялись на странном пацанском языке («чотко нах» и «тычобляепта»). Только Гордей писал складно и без ошибок, да Рома иногда перестраивался. Я помалкивал.

Чтобы попасть в этот чат, мне пришлось создать страницу от имени Васи, и я испытал особое удовольствие при регистрации. Долго выбирал, как лучше: Вася Миловидов или Василий Миловидов, а может, лучше не фамилию, а кликуху какую-нибудь… Но кликуху мне не придумали, поэтому оставил Миловидова. Пол – мужской. Вместо своей фотографии я поставил картинку с Джокером из фильма с Хитом Леджером, потому что так часто делали мои одноклассники.

Поначалу я только читал переругивания между парнями или листал паблики с приколами, но однажды мне написала девчонка. Да, прям настоящая девчонка. Она написала: «Привет», а я ответил: «Привет, детка», потому что мне казалось, что именно так отвечают на сообщения крутые тринадцатилетние парни.

Девчонку звали Марина, и она объяснила, что учится в той же школе, что и я. При регистрации у меня настойчиво требовали указать школу, чтобы помочь найти моих одноклассников (боже упаси, я был бы рад их потерять), и мне пришлось указать совершенно случайную школу. Я объяснил Марине, что учился там раньше, а теперь не учусь, но разговор уже завязался, поэтому мы продолжили беседовать.

Я узнал, что Марина занимается фигурным катанием и конным спортом, а на фото выглядит как девочка в одиннадцатой степени. Сначала я подумал: «Фу», потому что не люблю таких принцесс, но вообще-то общаться с ней оказалось интересно, и я даже начинал проваливаться в сущность Лисы: делиться с Мариной своими настоящими переживаниями, а не просто выпендриваться в образе Васи.

Когда Марина спросила, кем работают мои родители, я не решился ей сказать, что мой отец – священник, а мама – матушка в церкви. Город не очень большой, я опасался, что эти откровения могут разоблачить меня. Потому не придумал ничего лучше, чем сказать, что мои родители умерли, а живу я с бабушкой, а бабушка очень старая и никогда не выходит из дома, вообще никогда. Марина тут же отправила мне десять плачущих смайликов: «Бедняжка…»

В конце концов настал момент, которого я опасался с самого начала нашего общения. Она позвала меня гулять. Сначала я хотел отказаться, сославшись на занятость и на бабушку, за которой нужно постоянно ухаживать, но потом рассудил: когда я в одежде Гордея, никто не считает, что я девчонка. Значит, и Марина этого не поймет.

Мы договорились встретиться в парке. Я пришел заранее, потому что так сильно боялся опоздать, что вышел слишком рано. Думал, парни не опаздывают – это прерогатива девушек.

Пока ждал Марину, весь извелся: а вдруг она догадается? Вдруг придет и скажет: «Ты че, смеешься надо мной?»

Я увидел ее издалека. Она была такой же красивой, как на фото. А у меня на странице, конечно, не было фото, и я подумал: я, наверное, не из красивых. Об этом я забыл понервничать: может, я вообще не в ее вкусе.

Я пошел к ней навстречу, чтобы дать понять, что вот он я – тот самый Вася. Она заулыбалась. Видимо, ничего не заподозрила.

– Привет, – сказала она, когда мы подошли друг к другу.

– Привет, – ответил я, стараясь делать голос ниже, как учил Гордей. И добавил: – Хочешь, понесу твой рюкзак?

Я вообще-то не хотел нести его, но будь я сейчас Лисой, а не Васей, мне было бы приятно, если бы кто-нибудь захотел понести мою сумку.

Марина скинула с плеч розовый рюкзак с какими-то феями, передала мне, и я тут же пожалел, что вообще об этом заикнулся. Не переставая дружелюбно улыбаться, я закинул эту тяжесть себе на плечо.

Мы пошли гулять по парку, и я тратил на Марину все деньги, которые заработал с наших мошеннических махинаций. То покупал ей сладкую вату, то мороженое, то пытался выиграть мягкую игрушку в автомате. Она об этом не просила, просто мне нравилось чувствовать себя настоящим джентльменом, таскать на себе ее кирпичи и за все платить.

– У меня дофига денег, я богатый, могу купить тебе что угодно. Что ты хочешь?

Она смущенно морщила нос, улыбалась и говорила, что ей ничего не нужно. А я знал, что она так говорит из скромности, потому и предлагал.

Когда я проводил ее до дома, она сказала, что я очень милый. Сначала я испугался: вдруг это значит, милый как девчонка? Но она чмокнула меня в щеку, и я расслабился: наверное, это значит, что я ей понравился.

Я сказал ей:

– Ты самая красивая девочка на свете.

Потому что Лисе хотелось бы это услышать, но не потому, что я действительно так думал.

И она еще раз чмокнула меня в щеку.

Потом я шел домой один, вокруг сгущались сумерки, и мне было не по себе. Я думал: если бы я был настоящим мальчиком и на меня напали бандиты, я бы все равно ничего не смог сделать, потому что мне всего лишь тринадцать лет. Так почему принято провожать девчонок? Несправедливо. Вообще-то страшно всем.

Но на меня никто не напал.

Кроме мамы. Дома она разоралась, что я слишком поздно вернулся, что на улице в такое время опасно и что я шляюсь в «неподобающем для девочки виде». Мысленно я сказал себе, что это не моя мама. Это мама Лисы. А я больше не Лиса, я Вася, и у Васи никого нет.

Воспитание

В том году я удовлетворительно закончил седьмой класс; в июне близилось мое тринадцатилетние. На протяжении последних двух месяцев я успешно жил жизнью мальчика Васи, у которого много друзей постарше, влюбленная подружка и навык врать и не краснеть. Учился я в то время с тройки на четверку, школа постепенно теряла значимость в моих глазах, к концу учебного года я едва ли помнил, что являюсь прилежной ученицей православной гимназии. Теперь все, что касалось жизни под именем Василиса, не имело для меня никакого значения, я и не воспринимал это как настоящую жизнь. Мне казалось, что «Василиса» – кодовое слово, на которое нужно отзываться, потому что с помощью него в моем теле поддерживают режим функционирования: родители хотят кормить, воспитывать и содержать Лису. Но это подыгрывание стало автоматическим, фоновым, а настоящая жизнь – она была не дома и не в школе. Она была на крыше с другими парнями, в шкафу со старыми вещами брата, в редких встречах с Мариной, во лжи. Начиная такую искусственную жизнь, я думал, что Лиса играет в Васю. Теперь все переменилось: это Вася изредка играл в Лису.

Конечно, живя криминальной жизнью, я узнал изнанку «крутых» компаний.

Однажды мы с Гордеем были на крыше только вдвоем, начался дождь, и мы забрались на чердак. Это место было облюбовано нашей компанией: со стороны оно казалось заброшенным помещением с кучей мусора, на деле же парни тут и там прятали чипсы, бутылки с пивом, воду, газировку.

Пока пережидали дождь, я пил колу, а Гордей вдруг потянулся к потолочной балке и вытащил оттуда целлофановый мешок. Взял из него что-то небольшое, положил на свою ладонь и предложил мне глянуть. Это был пакетик как будто бы с чайными листьями.

– Это что? – спросил я. Хотя догадывался – что.

– Это трава, – спокойно ответил Гордей.

Я поднял на него взгляд. В голове пронеслось миллион мыслей одновременно. Как же так, он что, курит травку? Как это возможно? Ведь это же Гордей, мой брат, разве наркоманы не похожи на исхудалых бродяг? И почему я вообще здесь, на чердаке, смотрю на пакет с травой, я же не из тех ребят, кто вот так спокойно может тусоваться с наркоманами?

– Я не курю, – сказал Гордей, будто бы прочитав все эти вопросы на моем лице. – Это Жорино, он барыжит.

Мне стало легче, но не сильно. Гордей сказал:

– По-моему, есть что-то приятное в том, чтобы смотреть на наркотики и ничего не чувствовать. Некоторые люди убивают за наркоту, а мы держим ее в руках, и нам плевать. Разве не круто?

Я пожал плечами, не совсем понимая, к чему он это говорит. Мне делалось не по себе от происходящего: наркотики, мошенничество, легкие деньги – все это звучало так плохо, так противоречило всему христианскому, что вкладывали в нас родители.

Гордей закончил десятый класс, и от этого ситуация в семье начала накаляться. На обеде, посвященном моему дню рождения, они с отцом поссорились.

– Как дела? – негромко спросил папа.

– Какие дела? – не глядя в его сторону, холодно ответил Гордей.

– Вообще… В учебе… Одиннадцатый класс – время подготовки к экзаменам. Пора взяться за ум и начать…

– Да, я готовлюсь к английскому, – перебил его брат.

Отец нахмурился:

– Почему к английскому?

– Хочу учиться за рубежом, там образование лучше.

Папа улыбнулся, но получилось натянуто и нервно:

– Зачем учиться за рубежом на православного священника?

– Не знаю, – пожал плечами Гордей. – Спроси у тех, кто собирается.

– А ты, стало быть, не собираешься?

У отца желваки на скулах заходили ходуном, но говорил он очень спокойно. Гордей отвечал ему в тон – очень вежливо, но воздух в комнате наэлектризовался от надвигающегося конфликта.

– Что-то не помню, чтобы я собирался.

– Это же само собой, – вкрадчиво отвечал папа. – Ты сын священника, должен продолжать дело, как всякий хороший сын своего отца.

Гордей встал и потянулся через весь стол за кувшином с водой. В абсолютной тишине мы смотрели, как заполняется тонкий стеклянный бокал и как брат аккуратно возвращает кувшин на место. Когда Гордей взял бокал в руку, я почему-то испугался, что он сейчас выплеснет содержимое отцу в лицо. Мама, словно подумав о том же самом, несколько сжалась на месте.

Но, отпив, Гордей сел и сдержанно произнес:

– Думаю, у меня получилось бы стать директором или управляющим какой-нибудь фирмы.

Отец устало вздохнул:

– Гордей, брось эти глупости… Я уже со всеми договорился, в семинарию тебя в любом случае примут. Ты только позаботься о том, чтоб оценки приличными были.

– В любом случае?

– Да.

– По блату, что ли? – ухмыльнулся Гордей. – Все у вас там так и работает…

Отец поморщился:

– Этот твой юношеский максимализм сейчас вообще не к месту.

Они оба замолчали, и какое-то время за столом было тихо – только приборы звякали о тарелки. Атмосфера, впрочем, безвозвратно испортилась, я даже и забыл, что все это застолье было посвящено мне.

Потом отец снова заговорил с Гордеем:

– У тебя девушка есть?

– Нет.

– Когда сан получишь, жениться уже не сможешь, – проговорил папа. – Имей это в виду.

Брат ничего не ответил, но я увидел, как дрогнули его губы – будто от отвращения. Отец, словно ничего не замечая, продолжал гнуть свое:

– В школе, наверное, много хороших девушек: верующих, воцерковленных. Приглядись, всё лучше, чем непонятные малолетки с улицы.

Гордей посмотрел на отца в упор:

– А как же любовь?

Тот махнул рукой:

– Любовь, не любовь… Я об этом ничего не знаю.

– Это уж точно, – усмехнулся Гордей.

Папа, не слыша его, продолжал:

– Я бывал в обычных школах, там одни прошмандовки с тремя абортами к семнадцати. Такую ты себе хочешь в жены? Она затянет тебя в блуд. Да и брак должен быть по уму, а не по любви.

– Прошмандовки? – переспросил Гордей. – Ты осуждаешь?

– Я осуждаю не их, а блуд, в котором они погрязли.

Конечно, в этом был весь отец. Когда он кого-нибудь осуждал, то всегда добавлял: «Я осуждаю грех». Видимо, Господь Бог в этот момент на небесах думал: «А, грех, ну тогда ладно, прощаю ему эту речь о прошмандовках».

Наконец Гордей сказал самое главное:

– Я не собираюсь становиться священником, папа.

Отцовское лицо, до этого абсолютно неподвижное, вдруг в раздражении дрогнуло.

– Ты живешь в моем доме и на мои деньги, – отчеканил он. – Поэтому будешь делать то, что я скажу.

На его деньги… Мы с братом могли с этим поспорить.

Гордей, поблагодарив маму за обед, ушел в свою комнату.

Мама ни разу не высказалась за столом, ведь шел священный процесс воспитания сына, и женщине ни к чему было в него вмешиваться, хотя я видел, что ей жаль Гордея. Но отец имел монополию на его воспитание.

Зато у мамы была монополия на меня. Мое воспитание проходило на кухне, над тазиком с нестираными носками, над ведром с половой тряпкой: «Кто тебя, такую белоручку, замуж возьмет? Тряпку отжимай лучше. И не елозь шваброй, а руками собери, швабра для бездельников».

У патриархата для каждого собственный пинок под зад.

Вечером Гордей извинился, что они поссорились в мой день рождения, и предложил отпраздновать отдельно от семьи – на крыше с друзьями. Это его «с друзьями» засело у меня в голове. Я еще никогда ничего не праздновал с друзьями, но… друзья ли они мне?

Выпусти меня отсюда

На праздновании моего дня рождения с компанией Гордея случилось кое-что ужасное, после чего я и думать забыл о Марине. Вернее, я начал ею тяготиться. Совсем уж я не мог ее забыть, ведь мы часто ходили вместе в разные места и держались за руки, изображая влюбленную парочку.

Сначала все шло неплохо. Я вел список событий, о которых ей наврал, чтобы не запутаться. У меня был очень серьезный подход к вранью.

«Меня зовут Вася. Мои родители погибли в авиакатастрофе. Но они были страшно богаты, поэтому у меня куча денег. Сейчас я живу с бабушкой. У меня порок сердца, и я не знаю, сколько мне осталось».

Когда я соврал ей, что тяжело болен, она посмотрела на меня с таким сочувствием, с каким еще никто до этого на меня не смотрел, и я подумал: приятно, когда тебя жалеют. В моей жизни не было ни одной истории, рассказав которую можно было вызвать у другого человека такой всплеск доброты. Выходит, иногда, чтобы спровоцировать кого-то быть добрым к тебе, приходится ему наврать.

Но вообще-то я начал врать по другой причине: рано или поздно с Мариной придется закончить. Вдруг мы будем общаться еще несколько лет? Она заметит, что я не меняюсь, как все мальчики, и я снова попаду в глупую ситуацию. Так что в какой-то момент Вася просто умрет от своего порочного сердца, и я исчезну из ее жизни.

Марина любила слушать мои истории про болезнь, мертвых родителей и больную бабушку. Говорила, что я крутой, раз столько всего пережил, но при этом не сломался, и что сразу видно: я сильный человек, и глаза у меня добрые. Мне было ужасно от этих слов. Ведь я знал, что это не про меня. Ничего я не пережил, у меня обычная скучная жизнь, я слабый, а душа у меня злая-презлая. И внутри все черно, иначе бы я не врал людям и не воровал у них деньги, как мошенник, как будущий преступник. Но все эти проявления проснувшейся совести были редкими и быстро заглушались радостью от осознания, что мне больше не приходится быть Лисой, что этого человека больше нет.

Идиллия в наших отношениях треснула в тот день, когда Гордей повел меня на крышу праздновать мой сорвавшийся тринадцатый день рождения. Тогда еще внешний мир оставался спокойным, прежним, но мое сознание уже готовилось сделать сальто-мортале.

Закупившись сладостями, мы с братом поднялись на крышу и разместились на неровном прямоугольном куске бетона – я с одной стороны, Гордей с другой. По центру поставили пластиковую каретку с шоколадным рулетом и ели его прямо так, немытыми пальцами, запивая колой из бумажных стаканчиков. За моей спиной, привязанные к вентиляционной трубе, трепыхались от ветра воздушные шарики.

– Ты правда хочешь быть управляющим? – спросил я, вспоминая недавний разговор за столом.

– Нет, просто это звучит солидней, чем художник, – несколько лениво ответил Гордей.

– Ты хочешь быть художником? – Я постарался не показывать явного удивления.

– Да.

– Ясно.

Он хмуро посмотрел на меня:

– «Ясно» – и все?

– Да. «Ясно», и все.

– И не спросишь почему?

– Да мне плевать.

Это было неправдой, но от Гордея исходила какая-то непонятная аура нахальства, которая и раздражала, и притягивала одновременно. Рядом с ним хотелось разговаривать в тон – размеренно, развязно и грубо.

Ему понравился мой ответ. Он рассмеялся и проговорил:

– А ты хорош.

Я редко слышал похвалу от брата и, обрадовавшись его реакции, все-таки аккуратно сказал:

– Ты же не умеешь рисовать.

– Художники не только рисуют.

Я попытался вспомнить, были ли какие-то особые таланты у Гордея в лепке или резьбе по дереву, но нет… Однако я не стал возражать, чтобы не накалять атмосферу.

– Для этого, наверное, нужно поступать в художественный колледж или вуз, – заметил я.

Гордей только пожал плечами.

– А как ты поступишь?

– Как-нибудь поступлю, – уклончиво ответил он.

Я не стал на него давить с этой темой. Мне нравилось, как мы сидим и болтаем, и я надеялся, что больше никто не придет.

Тогда и забарабанили в люк.

Все сразу стало обычным. Гордей, поднявшись, шутливо ударил меня шариком по голове и открыл дверцу в крыше.

Через квадратную дырку мигом вылез чумазый Жора, за ним близнецы Макс и Артем, потом Рома. На спине у последнего болталась гитара в чехле. Парни тут же начали громко разговаривать, выкрикивать, гоготать гиеньим смехом, и я почувствовал себя лишним, хотя они пришли на мой праздник.

Жора, глядя на меня, насмешливо сказал:

– Так, пацаны, у нас тут детский день рождения! Так что ведем себя прилично и не материмся при маленьких, хорошо?

– Заебись, – язвительно согласился я.

И они снова заржали. На меня накатило раздражение: почему они такие противные? Как тупые свиньи.

Парни начали дербанить наш с Гордеем рулет: я смотрел, как их пальцы опускаются прямо в шоколадный крем, разламывая куски бисквита на части, и мне делалось совсем тошно. Они ели, пачкая в шоколаде рот, и просили Рому что-нибудь сыграть.

Я решил, что он сейчас начнет читать рэп про «крутые тачки и баб», потому что подобная музыка вызывала у меня такие же ассоциации с глупостью, как и вся их компания.

Рома вытащил гитару из чехла, перекинул через плечо затертый ремень, выпрямился и сразу вдруг показался умнее. Будто смущаясь, он обвел нас взглядом. Я заметил, что у него большие грустные глаза, какие обычно бывают у маленьких детей, и это было единственным, что мне в нем понравилось. Рома не был страшным, нет, просто он был по-обыкновенному красив. Бывает такая «журнальная» красота, когда смотришь на человека и понимаешь, что еще более идеальным его лицо быть просто не могло, но все равно ощущение от него… Пустое и глупое. И это скучно.

Вот таким и был рыжий Рома, за исключением огромных глаз.

Он зачем-то гулко постучал по корпусу гитары. Потом провел пальцами вниз по струнам. И запел – отрывисто, нервно и оттого очень искренне.

Вначале песня действительно напоминала рэп, Рома скорее проговаривал слова, чем пел их:

Брызги за кормой сверкали так ярко,

С миром упокоится на дне яхта…

Я не знал эту песню, но захотел узнать. Рома сбивчиво играл и пел негромко, но чисто.

Слова были странными, они не складывались у меня в цельный сюжет, как это бывало с другими песнями, а создавали неясные образы в голове.

…Мне сегодня не найти себе места,

Мне сегодня стало на Земле тесно…

«Мне тоже», – скорее почувствовал, чем подумал я.

Отчего-то казалось, что Рома поет мне и про меня и что он смотрит на меня и ждет от меня реакции, но это было не так – всякий раз, когда я пытался поймать его взгляд, то понимал, что он на меня не смотрит.

…Бешено колотится в груди кто-то:

«Выпусти меня отсюда, выпусти меня отсюда!»[1]

Песня затихла. Рома прижал струны ладонью, и они скрипнули под его пальцами. Все молчали.

Потом Гордей спросил меня:

– Ну как тебе?

Я не ответил. Это была одна из тех ситуаций, про которые не нужно ничего говорить. С ними хорошо помолчать в унисон.

А еще я почувствовал, как теплое приятное чувство медленно разрастается у меня в груди. И подумал: «Только не это».

Я не мальчик

Я знал, что многие девочки из моей школы начали заводить свои первые отношения еще в пятом классе. Юных воспитанниц православной гимназии редко смущало, что добрачные связи с пускай невинными, но поцелуями и объятиями – это не совсем одобряемо Господом и Церковью. Девчонки каждую перемену, прячась от учителей, шушукались о мальчиках. Объектами их обсуждений были, кстати, вовсе не наши одноклассники, а парни из старших классов и даже выпускники. Я знал, как некоторые из них сохнут по Гордею, но родство с ним не делало меня лучше в глазах остальных. Даже наоборот, я то и дело слышал: «Удивительно, что они вообще родственники». Справедливости ради, я тоже внутренне глумился над ними, над их искренней верой, что Гордей как-то по-особому посмотрел на одну из них или улыбнулся. На самом же деле мой брат понятия не имел, кто они все, и ничуть о них не думал.

Но вот теперь и я попал в эту ловушку. Пускай Рома выглядел и не таким взрослым, как Гордей, ему было пятнадцать, а мне тринадцать, и это казалось непреодолимой пропастью. По собственному брату я знал, какое пустое место, какое ничто представляют собой девочки-младшеклассницы в глазах таких больших и сильных парней, и не питал особых иллюзий насчет себя и Ромы: если шансы Василисы в данном случае стремились к нулю, то шансы Васи и вовсе уходили в минус.

Когда я вспоминал, за кого меня все считают, меня начинали мучить переживания, что я сильно зациклился на мальчике, а это неправильно. Если я изображаю из себя парня, то мне нельзя влюбляться в парней, иначе все решат, что я голубой, хотя дело совсем не в этом. Это из-за Лисы, она лезет из меня наружу со своими девчачьими глупостями, но я должен ее игнорировать: Лисы больше нет. Она есть только в школе, она часть кабинетного антуража, как парта или меловая доска, но не более того. За пределами класса Лисы нет и никогда не будет.

Но как это свойственно человеку – мы цепляемся за любую, даже самую эфемерную надежду. И когда Рома поинтересовался у меня, как мы с Гордеем устраиваем подставы на дорогах, а затем, выслушав, предложил: «Хочешь тоже так сделаем, но разделим пополам?» (пополам, а не 30 %!), то я, конечно, тут же понадеялся, что Рома в меня влюблен. Может, он пока сам не понял, что влюблен, но чувствует эту нашу особую связь, и когда я ему скажу, что я девочка, то все обязательно получится!

Мы условились встретиться на скейт-площадке возле парковки большого торгового центра, и Рома был идеален в тот день – в красной клетчатой рубашке, в бордовой шапке, надвинутой на глаза, и с потертым скейтом под ногами. Словно герой, сошедший с экранов американских подростковых фильмов. Я помнил, что в первую нашу встречу он вовсе не показался мне таким, а уж история про его маму и джинсы Levi’s совсем меня от него оттолкнула, но теперь, после той песни, что-то переменилось.

Увидев меня издалека, он сказал: «Йоу» – и показал непонятный знак пальцами. Я не знал этого специального «языка крутых», поэтому просто кивнул ему. Вообще я уяснил такое правило: если не знаешь, как в обществе парней выглядеть на одной с ними волне, можно молчать и хмуриться – тогда покажешься загадочным, а не лохом.

Рома разогнался и поехал на доске в мою сторону – быстро и не останавливаясь. Я испугался, что он собьет меня, как кеглю в боулинге, но в последний момент он, скрипя подшипниками на маленьких колесиках, затормозил. Махнул головой, поправляя рыжую челку, и спросил:

– А ты катаешь?

Я отрицательно покачал головой. И нахмурился. Чтобы он понял, что не катаю не потому, что лох, а потому что просто… Не такой, как все, просто, вот!

– Хочешь, научу? – предложил он.

И тогда я перестал хмуриться. Радостно закивал.

Кататься по прямой – легко, я почти сразу встал и поехал. Рома даже сказал, что я молодец, что не у всех получается сразу удерживать равновесие, и принялся показывать, как делать разные трюки, но я запомнил только один – олли. Потому что у меня получилось его выполнить с третьего раза. Тогда Рома одобрительно похлопал меня по плечу и сказал:

– Супер, братан!

А я ответил:

– Спасибо, бро!

Сначала я испугался внезапно напавшей на меня развязной нахальности: может, это было странно, может, парни вроде нас обычно не говорят «бро»? Но Рома не заметил никакой ошибки, так что я успокоился: все в порядке.

Развеселившись, мы не захотели сразу бежать под колеса машин и решили сначала подняться на фудкорт торгового центра купить по мороженому. По дороге Рома говорил:

– Знаешь, ты кажешься гораздо умнее, чем другие парни твоего возраста.

– Правда?

Мне было приятно, что он так думает.

– Ага, – кивнул он. – Когда я был в седьмом классе, все мои одноклассники были тупицами. Девчонки еще ничего, даже умные в основном, а пацаны как из детского сада.

Я чуть было не ответил: «Мне кажется, девочки в принципе умнее мальчиков», но вовремя опомнился: нельзя так говорить! Если играешь за команду мальчиков, значит, надо за нее и топить, иначе все заподозрят неладное.

Чтобы отвести от себя любые гендерные подозрения, я сказал:

– Да брось, парни очень умные, смотри сколько ученых – и почти все мужчины.

– Это потому что раньше женщины не получали образование, – внезапно выдал Рома. В его тоне мне послышалась готовность спорить. – Это называется эффектом Матильды – вклад женщин в науку постоянно обесценивают. Даже сейчас, если будет какая-нибудь конференция, организаторы решат, что ученый-мужчина в качестве докладчика выглядит авторитетней, чем женщина, – так и будет, запомни мои слова, потом сам начнешь замечать!

Меня удивила эта жаркая речь – не знаю, что тронуло меня больше: само желание Ромы защитить вклад женщин в науку или тот факт, что он столько всего знает. И уж конечно, сама тема монолога была для меня неожиданной: казалось бы, где Рома со своими крадеными джинсами и где права женщин.

– Ты тоже очень умный… – только и смог выдохнуть я.

Мы поднялись на эскалатор: я встал на ступеньку выше, а Рома – прямо за мной, на ступеньку ниже, так что мы оказались одного роста. Я развернулся к нему и неожиданно понял, как близко его лицо к моему – он смотрел немного в сторону, не замечая этой близости, но, если бы он повернулся ко мне, я бы почувствовал его дыхание на своих щеках.

Этот момент что-то изменил в мире. Звуки приглушились, словно кто-то поставил громкость на минимум.

Я посмотрел на его губы, думая о том, что больше такой подходящей ситуации не представится. Мне не придется глупо вставать на цыпочки и ловить его губы – нужно просто податься вперед, и все. Сейчас.

В голове стоял туман, и, управляемый этим спутанным сознанием, я потянулся к Роме. Почти коснулся его губ.

Он резко дернулся, заставив меня отпрянуть, и сделал шаг назад – на ступеньку ниже. Столкнувшись с его испуганным и потерянным взглядом, я только тогда осознал, как по-дурацки это сейчас выглядело.

– Нет… – только и проговорил я негромко. – Это не то, что ты подумал…

Рома продолжал часто моргать, ошарашенно глядя на меня.

Мне захотелось плакать.

– Ты все не так понял, – дрогнувшим голосом сказал я.

Делать было нечего. Я понял, что надо признаваться, иначе он мне врежет. Как Вася, я сделал ужасную, позорную вещь, и за такое не прощают.

– Я не мальчик, – проговорил я. – Ты все не так понял… Я девочка…

– Чего?!

Тут лестница эскалатора закончилась, и мы оба запнулись на пороге, что усилило ужасную атмосферу потерянности и неопределенности, в которой мы оказались.

Не сговариваясь, мы начали отходить в самый безлюдный уголок торгового центра, и Рома, отходя от потрясения, начал настойчиво спрашивать, что все это значит, что я имею в виду, как это не мальчик!..

От такого напора я все-таки расплакался, но сбивчиво заговорил:

– Я не мальчик, я девочка, правда, я могу… Нет, я не могу доказать, просто поверь, я не мальчик, я не гей, это все неправильно выглядело, но я правда не мальчик, можешь спросить у Гордея… Нет, не спрашивай, пожалуйста, не говори ему, что я раскололась, ему это не понравится, просто поверь мне, пожалуйста, я тебе не вру…

Взгляд Ромы постепенно менялся с настойчиво-удивленного на жалостливый, и я понял, что бить он меня не будет, но от всего этого мне и самому стало себя жалко, и я разревелся пуще прежнего, а Рома хлопал меня по плечу и приговаривал: «Ну все, все, успокойся…»

Я так сильно плакал, что начал икать, и этим икающим тоном попросил:

– Не рассказывай… никому… что я девочка… пожалуйста…

– Не буду, – согласился Рома.

– И не спрашивай… зачем мне это… Я не знаю…

Рома только кивнул.

Мороженого уже никому из нас не хотелось. Когда я успокоился, мы вернулись на эскалатор и поехали вниз.

Рома стоял на несколько ступенек ниже впереди меня и хмуро молчал.

Столкновение с желтым бампером

Когда мы с Ромой вышли из торгового центра, все стало как раньше – будто ничего и не было. Он мигом подобрался, принял серьезный вид и начал обсуждать со мной план действий: где, в какой момент, по какому сигналу и под какие машины я должен буду прыгнуть. Он называл меня Васей и использовал мужской род, словно предыдущую сцену с моим постыдным признанием кто-то просто вырезал из его памяти.

Мы решили, что я внезапно выкачусь под колеса на доске, а если скейт сломается от удара – тем лучше: потребуем доплатить за материальный ущерб. Мне было не совсем ясно, как я должен это сделать, чтобы остаться невредимым, но Рома отвечал, что нужно будет просто соскочить с доски до столкновения. Ничего себе – «просто»! Можно подумать, речь шла не о целостности моих конечностей.

– Может, покажешь мастер-класс? – несколько язвительно попросил я.

– Ага, а деньги ты требовать будешь? – с этими словами он шутливо щелкнул меня по носу.

– Ты тоже не особо-то взрослый…

– Все равно я за старшего, если я буду угрожать звонком родителям и полицией, мне больше поверят!

Я вздохнул, вроде как соглашаясь, а сам подумал, что парни – трусы.

Мы вышли на парковку и спрятались за высоким внедорожником. Я опустил скейт перед собой и поставил на него ногу, подыскивая точку опоры. Рома, опасливо оглядевшись, спросил:

– Ты уверен, что здесь нет камер? Парковка же…

– Есть, – согласился я. – Но они не работают, Гордей проверял.

– Как?

– Мы приходили сюда в темноте, Гордей включал камеру на телефоне и наводил на камеры наблюдения. Если бы они работали, телефон бы улавливал инфракрасные светодиоды.

– Ого! – удивился Рома. – Звучит как урок физики.

– Все воры – немного физики, – философски заметил я. Вспомнив, зачем мы здесь, я собрался и несколько командным тоном велел: – Так, давай. Отходи туда и высматривай подходящие машины. Женщины и пожилые, помнишь? Как заметишь – хлопай в ладоши.

– Сильно не разгоняйся, – негромко попросил Рома, выходя из нашего укрытия.

В его тоне мне почудилась обеспокоенность, на мгновение я забылся, проваливаясь воспоминаниями в недавний разговор, предшествовавший поцелую.

Хлопок!

Я напряг каждый мускул, стараясь на слух определить приближение выбранной машины – от точности моих подсчетов зависело все: сначала я должен был хорошенько разогнаться, чтобы все действительно выглядело так, будто я налетел на машину на полной скорости. А после, перед самим броском, нужно было быстро затормозить и соскочить с доски.

Уф, даже в моем воображении это звучало сложно! Но делать было нечего.

Я как следует оттолкнулся от земли, и доска легко поддалась: видимо, пол парковки был выложен неровно, под углом. Ветер засвистел в ушах, и, пробиваясь через этот свист, до меня долетел тоненький крик:

– Вася!

Я машинально обернулся, недоумевая, кто это может быть, и увидел в нескольких метрах от себя Марину. Выражение ее лица очень быстро переменилось: от радости узнавания до испуга, граничащего с ужасом.

«Вот черт», – только и успел подумать я, прежде чем полетел вниз на асфальт от сильного удара о бампер.

Наверное, я потерял сознание.

Открыл глаза и увидел очень белый потолок. Повернул голову вправо – у стены стояла еще одна кровать. На стене был нарисован Львенок из мультика про Львенка и Черепаху. В воздухе висел специфичный больничный запах.

Я медленно сел, и боль волной ударила в голову. Машинально схватился за нее и почувствовал под пальцами бинты. Понемногу ко мне возвращались воспоминания: я лежу на асфальте, а над лицом у меня – желтый бампер. Я еще подумал: «Почему желтый?» – и, видимо, снова отключился.

Я ощупал себя, пытаясь понять, есть ли переломы. Кажется, повезло – отделался синяками. Спустил ноги с кровати, встал, но в глазах на несколько секунд потемнело.

Вышел в коридор – там на старом железном стуле сидела Марина. У нее были красные опухшие глаза, как от долгого плача.

– Привет, – неловко сказал я.

Она подняла на меня взгляд, а затем отвернулась. Всхлипнула.

Она, видимо, поняла, что я мошенник, что я трясу деньги с других людей, и теперь разочарована во мне… Уже хотел начать оправдываться, как Марина каким-то чужим голосом произнесла:

– Твоя мама в кабинете у врача, в конце коридора. – И добавила: – Живая.

Мне стало нехорошо. В глазах все неприятно поплыло, и я сел с ней рядом. Но после разговора с Ромой это уже было привычное, узнаваемое «нехорошо».

– Зачем ты это сделал? – снова всхлипнула Марина.

– Что? – Хотя понятно было «что». Я просто оттягивал время.

– Соврал, что ты мальчик, соврал про семью.

Я пожал плечами:

– Просто хотел, чтобы меня считали мальчиком.

– А про все остальное зачем?

Я опять пожал плечами. Потому что правда не знал.

– Ты хотел поиздеваться надо мной? – снова спросила Марина, и по ее голосу я понял, что она вот-вот заплачет.

– Нет! – поспешно заверил ее я.

Это была правда: я не хотел ничего такого. Меньше всего мне хотелось сделать кому-то плохо.

– Я просто не хотел быть собой, – почти шепотом произнес я.

Она удивленно подняла на меня глаза и так же шепотом спросила:

– Ты дурак?

– Наверное…

– Не подходи больше ко мне, – выпалила она и резко поднялась со стула.

Я смотрел, как она уходит, и мне было хуже некуда. Я довел девочку до слез, испортил ей впечатления от первой любви и, наверное, оставил тонну гадких воспоминаний до конца жизни. Мне хотелось избить самого себя. Что угодно лучше, чем это раздирающее понимание, что я подонок. Когда я был маленьким, мне рассказывали про плохих людей, которые жестоки с другими, а теперь я и сам оказывался таким человеком.

Мама ужасно на меня накричала, но не из-за Марины. Врач сказал, что у меня сотрясение и поэтому меня нельзя бить, толкать и трясти, но я видел, как маме хочется все это сделать.

Мы ехали из больницы на такси, и весь путь до дома мама не могла успокоиться.

– Что на тебе надето?! – кричала она. – И ты так по городу разгуливаешь, как чучело огородное?! И люди на тебя смотрят! У тебя что, вещей нормальных нет?! Ходишь как беспризорница! В больнице были уверены, что ты мальчик! Кое-как врачу доказала, что это твое свидетельство о рождении!

И все это на глазах у таксиста, в машине чужого человека. Водитель кавказской наружности осуждающе смотрел на меня через зеркало заднего вида, покачивал головой и поддакивал маме:

– Вы все правильно говорите! Вы молодец! Хорошая мама! Сейчас время такое, подобные штучки надо сразу… Это самое… Пресекать! У меня три дочери, да если б кто-то из них так вырядился, я бы ей сказал: «Эй, ты девушка или кто, ты либо покажи свои яйца, либо переоденься в нормальную одежду!» Ай-яй-яй, Бог все видит! Правильно же я говорю, да? Прав я или нет?

Мама говорила, что, конечно, он прав.

Мне хотелось спросить: «Ну при чем тут одежда, мама? Я девочку обидел, при чем тут одежда? Ты меня совсем не за то ругаешь…» И все же становилось немного легче. Выслушивая мамины крики, я словно искупал часть своей вины перед Мариной.

А дома досталось и Гордею. Мамин гнев, как пламя, перекинулся на брата: она отругала его за то, что он отдал мне часть своих вещей и что из-за него я теперь разгуливаю по городу, как сирота-оборванец, попадаю под машины, а она потом краснеет перед врачами, доказывая, что «никакой она не мальчик, а моя дочь!». Папа, услышав эту возмутительную историю, присоединился к маминым поучениям в своей священнической манере. Вкрадчиво и спокойно он объяснил мне, что «наш пол – это дар Божий, и ты особенно должна гордиться им, ведь тебе дано исполнить главное Божье чудо – рождение детей, в котором и таится смысл твоего истинного предназначения, это не изменишь одеждой, и нечего вводить в заблуждение себя и других людей».

– Да! – поддакнула мама, как бы ставя точку в разговоре. – А ты… – Тут она повернулась к Гордею. – Прекращай потакать этому трансвестизму!

«Трансвестизм» – как жутко и страшно это звучало! Вот кто я такой, это и есть мой диагноз? Сказав это слово, мама будто плеснула мне в лицо ледяной воды.

Прежде чем выйти из нашей с Гордеем комнаты, она оглядела меня напоследок и веско сказала:

– Больше никаких коротких стрижек, можешь хоть целиком покрыться вшами, но больше никогда!.. – И хлопнула дверью, не договорив, что же «больше никогда».

Пристыженный, я лег на кровать и отвернулся к стене. У меня пылали уши и щеки, я не хотел смотреть на Гордея, не хотел видеть такое же осуждение еще и в его глазах. Наверняка он тоже злится на меня, что попал под раздачу и что из-за меня он «потакал трансвестизму». Он, наверное, ничего такого не хотел…

Неожиданно я почувствовал тяжелое тепло на своем плече. Это Гордей прислонился к нему щекой, опустившись рядом со мной на кровать. Он негромко спросил:

– Что у тебя? Сотрясение?

Я шмыгнул носом и глухо ответил:

– Вроде да…

– До шмоток больше дела, чем до твоего здоровья… – хмыкнул Гордей. – Хорош отец.

– Да и мама…

– Мама – замотанная женщина без права выбора.

– У нее нет выбора?

– Она не знает, что он у нее есть. С утра до ночи всех обстирывает и думает, что должна. А у отца, кроме общения с воображаемым другом, других дел нет, мог бы и больше внимания проявить.

Я помолчал, раздумывая над его словами. Потом негромко спросил:

– Как думаешь, маме нравится ее жизнь?

– Я думаю, им обоим не нравится их жизнь.

– И отцу?

– Да. Какой из него священник? Посланник Бога без веры в Бога. За каждое пустяковое таинство деньги требует, как крохобор. А знаешь почему? Потому что он уверен, что ему никогда ни перед каким Богом не придется за это отвечать. И хочет, чтобы я был таким же, потому что ему плевать, полезен я буду прихожанам или нет, он просто знает, что на этом месте можно хорошо устроиться, вот и пытается меня, ну чисто из заботы, «устроить», так сказать. Они ведь и тебя за какого-нибудь ушлого попа замуж отдадут и тоже будут искренне рады, что «устроили». Все от родительской любви, веришь?

– Не очень, – честно сказал я.

– Почему?

– Мы ведь этого не хотим…

– Любовь слепа.

С минуту помолчав, Гордей поднялся, и мне сразу стало холодно. Я повернулся на другой бок и увидел, что брат засуетился, заходил по комнате с рюкзаком и принялся складывать в него вещи.

– Что ты делаешь? – удивился я.

– Я считаю, что нам лучше уйти из дома, когда тебе станет лучше.

– Ты что?! – Я даже сел от неожиданности (а в голове тут же загудело). – А школа?

– Сейчас лето.

– А потом?

– Потом – это потом. Ты можешь не идти со мной, если не хочешь.

– Нет, я не останусь тут один! – испугался я. – Но…

Я хотел сказать, что все это очень непродуманно и глупо. И Гордей не может не понимать, как это глупо, он же умный! Нас будут искать с полицией и наверняка найдут. Нельзя не ходить в школу – это незаконно. А если мы будем ходить в школу, то тут же и попадемся.

Я и постарался все это ему изложить, на что Гордей ответил:

– Ну если нас все равно вернут, то какая разница? Хоть повеселимся немного.

– Родители нас потом убьют.

– Это грех, – усмехнулся Гордей. – Ладно тебе, не боись, если все время слушаться, можно, не дай Бог, попасть в рай. Хочешь провести целую вечность в компании наших родителей-святош? Предлагаю тебе место рядом со мной в аду. Я хотя бы забавный.

Развеселившись от такой перспективы, я улыбнулся:

– Звучит заманчиво!

Гордей кивнул:

– Тогда, как придешь в себя, собирай вещи. – А затем подмигнул мне. – И я имею в виду любые вещи, а не платья на мамин вкус.

Может быть, это не так уж плохо – побыть немного бродягами? Тем более вдвоем с братом. Тем более если тебе достался лучший в мире брат!

Вот что такое быть девочкой

В день нашего побега мы как будто бы ушли гулять. С собой взяли только одежду, распиханную по двум небольшим рюкзакам – специально, чтобы не вызывать подозрений. Я чувствовал себя так, словно действительно отправлялся на прогулку, и мысль о том, что сегодня вечером мы не вернемся домой, наводила на меня ужас. Безумие какое-то!

Телефоны пришлось оставить дома, чтобы наше местоположение нельзя было вычислить. Без них я чувствовал себя совсем неуютно: а вдруг понадобится вызывать скорую, или полицию, или пожарных, или позвонить в службу спасения? Вдруг случится что-то плохое, а мы даже не сможем никого предупредить, ни у кого попросить помощи… Мне хотелось задать все эти вопросы Гордею, но в то же время не хотелось выглядеть перед ним трусом.

Пройдя два квартала, мы вышли к небольшому скверу и сели там на скамейку. Я потрогал поцарапанную, еще не успевшую зажить после аварии переносицу и вопросительно глянул на Гордея, как бы спрашивая: «И что дальше?»

Он шарил в большом кармане рюкзака – там что-то звенело. Сначала я подумал: ключи от дома. Но Гордей вытащил ключи от люка, от крыши. Неужели он хочет, чтобы мы, как Карлсоны, жили на крыше и прятались на чердаке?

– Дурацкая идея, – честно сказал я.

– Можешь вернуться домой, – спокойно ответил брат.

Я промолчал: это было исключено.

Итак, мы поселились на крыше.

Быт был образцово налажен: мы расчистили от хлама небольшое пространство, выбранное нами под жилое, протерли там пыль и вымыли пол, купили надувные матрасы, два теплых пледа и дорожный чайник на батарейках, запаслись консервами, печеньями, лапшой и кашами быстрого приготовления. Близнецы принесли нам из дома старую посуду, но мы быстро отказались от этой идеи: ее негде было мыть, так что начали закупаться одноразовой. Хорошо, что рукав мусоропровода был здесь же – на крыше. В этом же доме, прямо под нами, в однокомнатной квартире жил Рома вместе с мамой, и он разрешил нам спускаться к нему, чтобы принять душ, но только когда мамы не будет дома. В первые дни самостоятельной жизни мы такой возможностью решили не пользоваться, и хорошо – я стеснялся Ромы после того разговора.

В остальном наше времяпровождение было таким же, как и всегда. Мы продолжали зарабатывать деньги на автоподставах, каждый день к нам заглядывали парни, Гордей развлекался с ними, пил пиво, иногда курил сигареты, болтал о девчонках. Я тихонько сидел в стороне, стараясь не встречаться взглядом с Ромой.

Нас искали, в этом я был уверен. Не могли не искать. На третий день по двору, оглушая сиренами, проехала полицейская машина и остановилась возле первого подъезда. Мы, испуганные, замерли на чердаке, опасаясь, что пришли за нами. Просидели в тишине около часа, все ожидая, когда начнут ломать люк, но ничего не происходило. В какой-то момент раздались шаги прямо под люком, а потом затихли.

На четвертый день близнецы привели на крышу девчонку – и какой она была! Я таких никогда раньше не видел: ее короткая стрижка была уложена как у Элвиса Пресли, на носу сидели темные очки-авиаторы, в зубах зажата сигарета. Вся одежда похожа на мужскую: явно большая ей рубашка в зеленую клетку, рваные джинсы и берцы. Пожалуй, она даже была похожа на меня, но только никто не считал ее парнем. Она и не пыталась им прикинуться, назвалась Аленой, но в остальном… Девочка в такой же нулевой степени, как и я. Вот это да.

Она курила и болтала с пацанами на равных, обсуждала с ними супергеройские фильмы, материлась не хуже них и ловко плевалась. Сидя в стороне, я с завистью поглядывал на нее, понимая, что мог бы быть таким же. Мог бы прийти сюда, как она, представиться Василисой и болтать с ними, не задумываясь, как хожу, сижу или говорю. И они бы приняли меня так же, как принимают ее, а вместо этого я теперь зажат тисками собственного обмана.

Под вечер они сильно напились: особенно Жора и близнецы. Рома спустился домой, Гордей сказал, что зайдет к нему, а я забрался на чердак, накрылся пледом и начал надеяться, что парни побыстрее разойдутся.

Алена, конечно, тоже была пьяной. Даже заглянула ко мне, предложила сигарету, но я сказал, что не курю. Она ответила: «Зря» – и ушла.

Пригревшись, я начал засыпать под неровный гул голосов, доносившихся с крыши, и вздрогнул от неожиданности, когда вся троица в компании Алены ввалилась ко мне. Она хохотала, хваталась то за одного, то за второго, а потом, заметив меня, пьяно произнесла:

– Ой, здесь же мальчик…

Один из близнецов, вроде бы Макс, мне подмигнул:

– Мы тут побудем, ты не против?

Я не знал, что ответить. Конечно, мне ничуть не нравилось их общество, но это была их крыша, они первыми придумали здесь тусоваться, так что я не осмелился их выгнать.

Вчетвером они повалились на матрас Гордея, и парни начали стягивать одежду с Алены, а та хихикала, пьяно размахивала руками и весело повторяла:

– Ой, не надо, да что вы делаете!.. – И снова смеялась.

Несмотря на то что смеялись все, я смутно почувствовал, что ситуация становится несмешной, и начал незаметно отползать от них как можно дальше.

Веселый тон Алены в какой-то момент перешел в истеричный, а шутливые действия парней – в агрессивные и напористые, и я догадался, что происходит самое настоящее изнасилование. Раньше я о таком только слышал, но думал, что бесконечно далек от подобных вещей, они ведь случаются только с легкомысленными кокетками… Но вот – это происходило прямо у меня на глазах, с девочкой, которая была так сильно похожа на меня самого.

«Почему я ничего не делаю, почему смотрю на это как истукан?»

В висках запульсировало, непонятное ощущение дискомфорта в груди сменилось тошнотой.

Пятясь, я выбрался обратно на крышу. Меня тошнило, я чувствовал себя так, будто извозился в липкой жиже, гнилой и вонючей. Я метался, не зная, что делать: если я к ним подойду, если я вмешаюсь, они могут изнасиловать и меня самого. Они пьяные и в полном кураже, они не тронули меня только потому, что уверены, что я парень. Господи, вот что такое быть девочкой – какое унижение, какая грязь!

Не придумав ничего лучше, я сделал единственное, чему меня научили в трудных ситуациях. Я начал молиться. Так всегда говорила мне мама: «Если не знаешь, что делать, – молись Богу».

И я сел прямо там, на крыше, закрыл глаза и начал шептать молитву, но не настоящую, а ту, что придумывал на ходу. Я просил:

– Господи, пожалуйста, останови это, сделай что-нибудь, чтобы это прекратилось, ты же сильный и всемогущий, ты же все видишь, сделай так, чтобы кто-нибудь пришел, пускай даже полиция, хоть кто-нибудь, Господи, пожалуйста…

И тогда пришел Гордей.

Он распахнул люк, поднялся на крышу и мигом все понял. Схватил меня, поднял на ноги и сказал спуститься к Роме, а сам пошел на чердак.

Я сделал, как он велел, и в квартире меня встретил удивленный Рома.

– Что случилось? – сразу спросил он.

Видимо, все произошедшее так явственно отражалось на моем лице, что даже не нужно было ничего объяснять. Он тут же сам сказал:

– Ох, черт… Понятно.

«Понятно…» Почему это так очевидно для них обоих? Это что, норма для них, такое постоянно здесь происходит? И он, Рома, тоже в этом участвует? А Гордей?..

Рома посадил меня на табурет на кухне, налил воды и сел рядом. Сказал:

– Не выдавай себя.

Звучало как совет. Может, поэтому Гордей привел меня сюда именно так – как брата? Какой же мрак. А ведь совсем скоро они и сами смогут меня разоблачить. Худшее уже начало происходить. У меня болела грудь, она возвышалась над всем остальным телом, которое медленно обретало форму песочных часов. Со временем все эти ненавистные метаморфозы навсегда превратят меня в «девочку», «девушку», «женщину», и я никак этого не скрою, словно следы уродливой прогрессирующей болезни, которые невозможно спрятать под одеждой брата.

И что тогда будет? Они и меня захотят изнасиловать? Или не они, а кто-нибудь другой, мало ли таких желающих на свете – даже Гордея с Ромой ничего не удивляет. Как я смогу жить дальше после того, что увидел? Если бы я мог, я бы предпочел ничего этого не знать.

Гордей вернулся в квартиру – я услышал, как хлопнула входная дверь.

– Ты остановил их? – спросил я, выскочив в коридор.

– Ага, – мимоходом сказал он мне и потом, уже Роме, с возмущением: – Вот уроды, прямо на моем матрасе!

Я мысленно опешил: «Матрас – вот что тебя волнует?!» Что же ты спасал, Гордей: девушку или свое спальное место?

Слушая, как они отстраненно и несколько брезгливо обсуждают произошедшее, я понимал, что они просто не в состоянии в полной мере осознать ужас случившегося. Им и в голову не приходит примерить это на себя, вот почему они не чувствуют никакой солидарности с Аленой.

А что до меня, прошло уже почти четыре месяца с тех пор, как я превратился в Васю. Достаточно ли этого для того, чтобы стать одним из них? В конце концов, я почти научился вот так жить, чертовски органичный в своем выдуманном образе.

Вася и Гордей, которые живут на крыше

На пятый день жизни на крыше я заметил, что мои отрастающие волосы начали путаться, а лицо стало серым, будто припорошенным пылью (скорее всего, это действительно была пыль с чердака). Пришло время переступить стеснение и попроситься в гости к Роме.

Я сразу заметил, что Гордей чувствует себя в Роминой квартире очень по-свойски. Он распахнул передо мной входную дверь (она была не заперта), быстро скинул ботинки и неопределенно махнул рукой:

– Разувайся, тебе туда.

Я глянул в указанную сторону и увидел обшарпанную дверь с затертой наклейкой в виде душевой лейки.

Неспешно развязав шнурки, я поставил кроссовки на коврик возле двери и скинул с плеч изрядно запачкавшуюся ветровку. Задумчиво посмотрел на светлый плащ, аккуратно висевший на вешалке. Не рискуя оставить там свою куртку, я сложил ее подкладкой наружу и разместил на полке под вешалкой.

В ванной я наконец-то посмотрел на себя в нормальное большое зеркало, а не в осколок, который мы с Гордеем подобрали на чердаке. Мое лицо за эти дни стало зеленовато-бледным, под глазами виднелись круги от постоянного недосыпа (на это повлиял случай с Аленой), а на голове волосы спутались вороньим гнездом.

Я набрал полную ванну теплой воды, залил ее клубничным гелем для душа и погрузился в мыльную пену, как в мягкое облако. Сразу стало сонливо и спокойно.

Когда приоткрылась дверь, я вздрогнул и погрузился глубже, прячась в пену до самого подбородка. Через узкую дверную щель просунулась Ромина рука: она кинула полотенце на стиральную машину и спряталась обратно.

– Спасибо!.. – несмело крикнул я.

Одевшись в последнюю чистую одежду, которая была у меня при себе, и завернувшись в полотенце, я вышел из ванной. Со стороны кухни доносился разговор – тихий, словно говорили вполголоса. Мягко наступая на старый паркет (я старался не шуметь и быть незаметным, чтобы не напрягать Рому своим присутствием), я двинулся в сторону кухни – хотел предупредить Гордея, что помылся и собираюсь вернуться обратно на чердак.

Я осторожно выглянул из-за угла – ребята разговаривали возле окна, и оттого я видел только их темные силуэты. Гордей стоял, облокотившись на подоконник, и смотрел в пол, а Рома рядом с ним, но прижавшись к подоконнику правым боком. Я не слышал, что они обсуждают, до меня доносились только невнятные, но настойчивые, даже напряженные фразы – будто бы шла ссора, которую они старались от меня утаить.

Смутившись своего шпионства, я уже хотел было выйти из-за угла и войти в кухню, как вдруг Рома резко приблизился к Гордею и поцеловал в губы, затыкая его на полуслове. От этого зрелища я замер на месте, не решаясь пошевелиться. Из оцепенения меня вывел Гордей: он оттолкнул от себя Рому, и тот, отшатнувшись, стукнулся о приоткрытую створку окна. Этот глухой звук заставил меня опомниться; я попятился: назад, назад, назад, – а затем побежал и сел на диване в гостиной, будто ничего не видел. Дай я им понять, что все видел, это вынудило бы Рому искать оправдания, объясняться со мной, а я не хотел слушать никаких оправданий. Не хотел видеть его в таком неловком, таком уязвимом положении.

Гордей, видимо услышав мой топот, вышел в гостиную и уточнил, закончил ли я. Я кивнул.

– Пойдем, – коротко сказал он и отправился в прихожую.

Пока мы обувались, я старался украдкой заглянуть брату в лицо и понять, что же только что произошло. Рома признался ему в любви, а Гордей его отверг? Жестоко, но вполне похоже на Гордея. Я подумал: как хорошо, что Рома меня не толкнул, когда я точно так же попытался поцеловать его.

А что, если это было не отвержение, а ссора? Что, если они встречаются и то, что я видел, – какая-то возникшая между ними недомолвка? Это будет означать, что Гордей – гей, а такое уж совсем никуда не годится. Папа не поймет. Это даже хуже, чем быть художником или управляющим.

Хотя, может, есть еще какое-то объяснение? Хорошо было бы придумать такой вариант, в котором никто из них не гей, и поверить в него. Но в голову ничего не шло… Как ни крути, а Рома все равно выглядит достаточно странновато. Полез целоваться к моему брату – ну что за фигня?

Мы с Гордеем уже вернулись на крышу, а я все думал об этом, прокручивая разные сценарии в голове. Не только о случившемся сейчас, но и в прошлом. Получается, что не надо было говорить Роме, что я не мальчик, надо было все так и оставить, ему бы это больше понравилось. Но кто ж знал? Дурацкая у меня жизнь: сначала в пятом классе Ваня отшил меня, потому что он не голубой, а теперь вот Рома – потому что голубой.

Я поглядывал на Гордея, который, вытащив свой матрас на крышу, разлегся прямо под солнцем, и думал, что он совсем не похож на гея. С другой стороны, я ни разу не видел геев, а потому не мог быть уверен в этом на сто процентов, просто мне всегда казалось, что геев должно что-то выдавать. Вот хотя бы как меня – по мне видно, что я девочка в нулевой степени, и ничего с этим не поделаешь. Любой, кто на меня посмотрит, поймет, что со мной что-то не так, может, я, как мама и говорила, болен трансвестизмом, может, это правда. А Гордей – мальчик в десятой степени и всегда таким был. Да и Рома, в общем-то, тоже. Но как ни старался, я не мог придумать ни одной причины, по которой можно было бы отнять степень хотя бы у одного из них.

Мысли мои были прерваны сильным ударом в дверцу люка – били снизу, чем-то тяжелым и металлическим. Звук был такой, будто неподалеку разорвалась петарда, и мы с Гордеем одновременно вздрогнули. Потом, не сговариваясь, вскочили и вместе с матрасом проскользнули на чердак, забившись в самую глубь – там валялись ненужные коробки и доски. Мы спрятались между ними, стараясь слиться с обстановкой.

В люк снова ударили, а затем мы услышали глухой мужской голос:

– Надо ломать, наверное…

Полминуты тишины, и по люку начали без перерыва долбить чем-то тяжелым. Я закрыл уши, стараясь спрятаться от этого давящего стука. Гордей, лежавший за грудой коробок недалеко от меня, мягко коснулся моей руки.

Мы услышали, как дверцу выбили, затем – осторожные шаги.

Щелчок. В нашу сторону метнулся луч света. Фонарик… Я попытался пригнуться так, чтобы моя желто-фиолетовая ветровка не проглядывала через просветы между досками, но не рассчитал движение, и одна дощечка предательски поехала вниз, со стуком ударившись о деревянный пол. Шаги тут же поспешили к нам. Теперь конец.

– Эй, – позвал голос. – Вылезайте давайте, хватит уже…

Я решил сделать вид, что умер: закрыл глаза и уткнулся носом в холодный пол.

Ящики отшвырнули, и свет стал совсем яркий. Уже другой голос, более грубый, злорадно произнес:

– Вот они, красавцы!

Я поднял голову и увидел над нами двух мужчин в полицейской форме.

– Вставайте, ребята, – сказал нам другой, более мягкий голос – это был мужчина со светлыми усами на добродушном лице.

Второй полицейский был старше и смотрел на нас очень строго. Он наклонился ко мне и больно схватил за плечи, поднимая с пола.

– Давай, пацан!

– Это девочка, – мягко поправил его усатый.

– Ой… – И я сразу почувствовал, как ослабла его хватка, как аккуратней он начал со мной обращаться. – Бери второго.

Усатый полицейский потянулся к Гордею, но тот резко поднялся сам и, вывернувшись у него из рук, вдруг размахнулся и ударил его по лицу. Полицейский отпустил его, схватившись за нос (между пальцами тут же проступили красные капли), а Гордей рванул на крышу и там, как я понял по топоту, сиганул в люк.

Старший полицейский чертыхнулся, отпустил меня и помчался за Гордеем.

Я стоял, в растерянности глядя на усатого, а тот с такой же растерянностью – на меня. Мне хотелось извиниться перед ним за Гордея, я совсем не ожидал, что брат так поступит, и не понимал, почему он решил врезать этому милому дяденьке.

Мы постояли немного в тишине, а потом усатый, вытирая цветастым платком кровь с лица, неожиданно сказал:

– Что ж… если хочешь – беги и ты.

Но я мотнул головой:

– Не… я не буду.

Мне не хотелось, чтобы у него были из-за меня проблемы. Да и куда бежать?

Мы вылезли на крышу и спустились вниз по люку. Когда проходили мимо квартиры Ромы, там я увидел развернувшуюся драму: старший полицейский держал Гордея, скрутив ему руки за спиной, как преступнику. Дверь Роминой квартиры была открыта, и сам он несколько испуганно наблюдал за происходящим. Полицейский подтолкнул Гордея к лестнице, чтобы он начал спускаться, и брат, прежде чем послушаться, тихо сказал Роме:

– Сука. Предатель.

Тогда у меня мелькнула догадка: это Рома рассказал полицейским, где мы. Но зачем?

Нас повели к машине: Гордея – заковав в наручники, а меня – так, просто. Я шел рядом. Нас посадили в отсек для задержанных (мне помогли подняться, а Гордея грубо запихнули внутрь) – там было два откидных сиденья, одно напротив другого. Прежде чем закрыть за нами двери, старший полицейский мрачно сообщил Гордею:

– Нападение на сотрудника полиции при исполнении – это уголовная статья. – И хлопнул дверцами.

Мы с братом ничего друг другу не сказали. Когда машина тронулась, я услышал, как усатый полицейский передал по рации:

– Миловидовы найдены, живы, везем в участок.

Яблоко от яблони

Полицейские провели нас в холодный кабинет с аскетичным набором мебели: стол, стул, скамейка для задержанных, окно без штор или жалюзи. Отдельным помещением выглядел зарешеченный угол комнаты. За стол села женщина в форме, с дотошным пристрастием начала заполнять на Гордея протокол. С него так и не сняли наручники, и он осторожно вертел запястьями, пытаясь размять кисти.

– Руки болят, – пожаловался он старшему полицейскому, который и привел нас, как под конвоем.

Тот, хмыкнув, открыл дверь, подвел к ней Гордея, снял с него наручники, подтолкнул обратно за решетку и закрыл дверь на замок. Меня он хотел вывести подождать родителей в другой комнате, но я упорно замотал головой: без брата не уйду.

Тогда женщина оторвалась от протокола, строго посмотрела на меня и спросила:

– Почему вы убежали из дома?

Именно у меня спрашивала – в глаза смотрела. Будто бы это была моя идея.

Гордей пришел мне на помощь:

– Не отвечай. Мы не обязаны.

Тогда полицейская переключилась на него. Точно так же вперившись в него взглядом, спросила:

– Почему ты ударил сотрудника при исполнении?

Гордей сказал ей абсолютно киношную фразу:

– Я буду говорить только в присутствии своего адвоката.

– Это статья 318 Уголовного кодекса Российской Федерации, – как по учебнику отчеканила женщина, словно хотела похвастаться своими знаниями.

Но брат лишь повторил:

– Я буду говорить только в присутствии адвоката.

Тогда старший полицейский, который семенил туда-сюда из кабинета в коридор, неприятно хохотнул:

– Ну так звони своему адвокату!

Я заволновался, потому что у Гордея адвоката не было. Честно говоря, я не знал ни одного взрослого, у которого был бы адвокат до того, как возникнут подобные неприятности.

В подтверждение моих мыслей Гордей ответил:

– У меня его нет. Я же еще ребенок.

– Как из дома сбегать – так они взрослые, а как за свои поступки отвечать – так «ребенок»! – возмутилась женщина, снова утыкаясь в протокол.

Оставшееся время, пока мы ждали родителей, с нами больше не разговаривали. Гордей, просунув руки через решетку, показывал мне целый «хендмейд»-спектакль: когда старший полицейский и женщина начинали переговариваться о чем-то между собой, он пародировал их руками, и в конце каждой своей реплики женщина-рука почему-то била мужчину-руку.

Потом пришли мама и папа. Мама с красными опухшими веками и впалыми щеками напоминала человека в глубоком горе. Она села рядом со мной на скамейку и, взяв меня за плечи, заглянула в глаза. Я постарался выдержать этот долгий, мучительный взгляд заплаканных глаз. Ее ладонь с резким звоном ударила меня по щеке, и я, ойкнув, схватился за лицо. Боль – будто кипятком ошпарили! Затем, так же неожиданно, она обхватила меня за плечи, крепко-крепко прижала к себе и начала качать, словно маленького. По вздрагивающим плечам я понял, что мама плачет.

Отец, куда более резкий и не склонный к сантиментам, тут же перешел к делу. Указав на Гордея, он строго спросил у сотрудников полиции:

– Почему он закрыт?

– На вашего сына заведено уголовное дело, – сдержанно ответила женщина.

– На каком основании? – растерянно спросил папа и, беспомощно качнувшись в сторону клетки, прошипел: – Ты что наделал?

А женщина, будто бы радуясь, что ее безупречные знания Уголовного кодекса наконец пригодились, выпалила:

– Статья 318 Уголовного кодекса Российской Федерации – нападение на сотрудника полиции при исполнении.

– Идиот, – совсем жалобно просипел отец.

В конце концов Гордей прекратил требовать адвоката и согласился на допрос в присутствии отца. Его выпустили из клетки (и не стали заковывать в наручники), посадили на скамейку перед протокольной женщиной; отец сел рядом, всем своим видом показывая, как его бесит эта ситуация.

Нас с мамой вывели в коридор, и мы ждали там, на клеенчатых стульях, но я все слышал и немножко видел в приоткрытую дверь происходящее.

– В связи с какими обстоятельствами ты оказался на чердаке дома по адресу Мира, 36? – спрашивала женщина-полицейская.

– В связи с наличием у меня ног, – в тон ей отвечал Гордей. – Я туда пришел.

– Не паясничай! – шикнул отец.

Мне было их плохо видно, но по глухому звуку можно было догадаться, что папа отвесил ему подзатыльник.

– Почему вы с сестрой были на чердаке? – сдержанно повторила женщина.

Гордей молчал. Будто подсказывая, полицейская сказала:

– Вы там прятались.

– Да, – наконец ответил брат.

– И почему вы прятались?

– Мы ушли из дома и не хотели, чтобы нас нашли.

– То есть, когда вас нашли полицейские, ты понимал, почему они пришли?

– Да.

– Ты понимал, что несовершеннолетние не могут жить без надзора и вас обязаны вернуть домой?

– Да.

– Тогда почему ты стал сопротивляться и ударил полицейского?

Гордей молчал.

– Ты знал, что это уголовное правонарушение? – спросила женщина.

– Да.

Мама рядом со мной тяжело вздохнула, словно сдерживая слезы.

– Как зовут парня, у которого ты пытался скрыться от представителей закона? – Последние два слова полицейская произнесла с особым пиететом.

– Сами выясняйте, как его зовут, – буркнул Гордей.

– Отвечай! – рявкнул на него папа.

– Я не обязан! – возмутился Гордей. – Пусть сами выясняют. В этой стране уже никто не хочет нормально работать!

И этот демонстративный процесс с липовым официозом затянулся еще на два часа. Чем больше Гордей иронизировал над ними, тем сильнее они затягивали свой вкрадчивый, но ядовитый допрос: «Гордей, скажи, пожалуйста, а ты бежал с чердака по лестнице или просто прыгнул вниз? А ты сначала вырвался и потом ударил или сначала ударил и потом вырвался? А какой рукой бил – правой или левой?» Потом ему дважды измерили рост, спросили цвет глаз, уточнили место работы родителей (услышав ответ, и женщина, и старший полицейский показательно зацокали), а когда узнали номер школы, сообщили, что обязательно доведут «этот инцидент» до сведения администрации. Наконец Гордея отпустили – до суда.

Мне было гадко от происходящего. Таких, как Гордей, мурыжат по нескольку часов, но где такие, как Жора, Макс и Артем? В то время, как трое парней насилуют девушку, полиция бросает за решетку моего брата – страшного преступника, который, о ужас, ударил по носу полицейского! Конечно, нехорошо бить людей, но к чему весь этот долгий, нарочито издевательский допрос? Будто бы у них дел других нет, будто бы вся страна уже очищена от преступности.

Едва мы вчетвером вышли из участка, как отец, догнав Гордея, развернул его к себе и ударил кулаком по лицу. Картина, которую я наблюдал при нападении на усатого полицейского, повторилась, только теперь Гордей держался за нос и между пальцев у него стекала кровь. Он, то ли ошарашенный, то ли обрадованный этим жестом, вдохновенно произнес:

– Я все понял, пап! Даже не знаю, что на меня нашло, когда я ударил того мужчину? И откуда таких замашек понабрался?

Отец, плюнув в сердцах, пошел вперед, мама засеменила за ним, а я задержался возле Гордея, пытаясь отыскать в карманах платок. Похоже, где-то потерял…

– Забей, – отмахнулся брат, закидывая голову. Кажется, он совершенно искренне удивился: – Надо же, взрослого мужика так ударить – уголовка, а ребенка – воспитание! Чуднó, да?

Я осторожно сказал:

– Он нормальный был… Тот мужик… Когда ты убежал, сказал мне: «Хочешь – беги и ты».

– И че ты не побежал? – хмыкнул брат.

– Ну ты побежал, а толку?

– Справедливо, – кивнул Гордей, и от этого жеста кровь из носа потекла сильнее. Он снова запрокинул голову.

Мы смотрели вдаль на фигуры родителей – с такого расстояния они казались совсем чужими друг другу, словно два незнакомца. Дрогнувшим, будто не своим голосом Гордей вдруг произнес:

– Тебя они хотя бы обняли.

«И правда», – с изумлением понял я.

– Хочешь, я тебя обниму? – тихонько предложил я.

Брат покачал головой.

До дома шли молча.

Всякий грех прощаем

Суд над Гордеем прошел в ускоренном порядке, без разбора доказательств и вызова свидетелей, потому что он полностью признал свою вину. Его оштрафовали на тридцать тысяч рублей и отпустили «с Богом» (судья, дочитав приговор, так и сказал, хлопнув молоточком: «Все, иди с Богом»).

Настроение у брата было хорошим. Вернувшись домой, он с показным сожалением сказал отцу:

– Как жаль, что личное дело испорчено, да?

Но папа прекрасно уловил эту глумливую иронию и жестко ее пресек:

– Ты что же, считаешь, это помешает тебе стать священником?

Будто что-то вспомнив, Гордей кивнул:

– Ах, как я мог забыть, среди попов же полно бандитов…

– Нет такого греха, который не смог бы простить Господь, – сдержанно ответил отец. – Если человек оступился, это не значит, что ему закрыт путь к Богу. Иной, глубоко осознавший свой проступок и раскаявшийся в нем, бывает ближе к Богу, чем показушно добросовестный христианин.

После этих слов Гордей заметно поник и не стал ничего отвечать.

Близился последний месяц лета, а настроение у брата было мрачно-подавленным. Мы перестали обманывать автомобилистов. В глубине души я давно хотел, чтобы это прекратилось, но мне нравилось проводить время с Гордеем, нравилось, что что-то объединило нас. До возникновения нашего криминального партнерства он был таким холодным, таким далеким от меня, а я всегда мечтал быть ему самым близким, лучшим другом, любимым… братом?

Об эту мысль я все чаще запинался. Никогда я не думал о том, что мы были братьями, нет. В моих глазах Гордей был скорее храбрым защитником, всегда готовым спасти свою маленькую сестру от злых мальчиков… Да и девочек. Короче, от всех. Я мечтал о чувстве защищенности рядом с ним, но получил только абсолютную физическую уязвимость: он бросил меня под машину.

И теперь, когда все вдруг так резко прекратилось, я забеспокоился. Он не прогнал меня из компании старших ребят, но между нами больше не было общего дела. Мы по-прежнему иногда поднимались вместе на крышу, где Гордей пил и курил с остальными парнями. А однажды он даже попросил Жору скрутить ему косяк и впервые попробовал травку – я был там и все это видел.

Они сели рядом на бетонный блок, и Жора, лениво покуривая, спросил:

– А зачем ты все это делаешь? Ну, с машинами тогда… И трава… У тебя же батя священник, разве не грешно?

– Я такими категориями не размышляю, – ответил Гордей.

– А какими размышляешь?

– Такими, исходя из которых ты, Жора, дебил, – сказав это, брат засмеялся, как от хорошей шутки.

Жора тоже заржал, а Гордей заржал от его смеха, и они начали шутливо толкать друг друга и падать с бетонной конструкции. Я смотрел на них со стороны. Было ни фига не смешно.

Тогда я начал смутно догадываться, почему Гордей все это делал. Жора неправильно поставил вопрос: «У тебя же батя священник…» Нет, наоборот. Он делал это, потому что батя у него священник.

Похоже, Гордей надеялся, что взросление, тесно связанное с криминалом, бродяжничество и уголовная статья в личном деле – это набор отрицательных характеристик, достаточный для того, чтобы его не взяли в семинарию. Но, как выяснилось, это не имеет такого уж большого значения, когда религиозную характеристику тебе может написать друг отца, ведь добросовестные молитвы, исповеди и причащения куда важнее для семинариста, чем отсутствие судимостей. Теперь, когда отец ясно дал понять, что всякий грех прощаем как перед Богом, так и перед проплаченной администрацией, Гордей потерял интерес к воровству и автоподставам.

От неприятного сладковатого дыма у меня начала болеть голова, и я, открывая крышку люка, бросил Гордею, что пойду домой. Он махнул мне рукой.

Спустившись в подъезд, я нажал на кнопку лифта, а из него, едва он подъехал, вдруг вышла Алена с пакетом в руках.

– Ой, – сказали мы одновременно и замерли друг напротив друга в неловком молчании. Алена стояла, потупившись в пол и покачивая перед собой пакетом.

– Артем там? – наконец спросила она.

– Ага.

– Можешь тогда подняться и оставить за балкой на чердаке? – Она протянула мне пакет.

Я не спешил брать его в руки.

– А ты… Почему не сама? И что ты здесь вообще делаешь?

Алена начала путано объяснять, что она встречается с Максом, но Артем тоже в нее влюблен, и они с братом не могут ее поделить, и вот она, не желая лишний раз бередить несчастному парню душу, не хочет подниматься на крышу, а просит об этом меня.

– Но они же тебя чуть не… – Я хотел сказать «изнасиловали», но не решился выговорить это слово.

Алена поняла, но махнула рукой:

– Мы все тогда были пьяными! Я и не помню ничего.

«А я все помню», – мрачно подумал я, но не нашелся что сказать. Алена выглядела спокойной и даже счастливой, и я не знал, стоит ли доказывать, что это было ужасное зрелище, и объяснять, что случившееся с ней навсегда превратило для меня воспоминания о том дне в кошмар.

Я взял пакет у нее из рук и сделал так, как она попросила. Предварительно посмотрел, что внутри: чипсы, пиво и сигаретные блоки.

Вернувшись домой, я спросил у отца: как он считает, бывают ли поступки, которые нельзя простить? Папа однозначно ответил, что нет.

А я вот не был уверен.

* * *

Накануне первого сентября я долго не мог уснуть, а потому видел все, что происходило.

На часах было начало четвертого утра, когда Гордей поднялся с постели и, стараясь не шуметь, принялся убираться. Я не шучу, именно так – убираться. Сначала он открыл шкаф и, подсвечивая фонариком на телефоне, отсортировал свои вещи: какие-то складывал в одну сторону, какие-то в другую, третьи – расфасовал по пакетам. Затем подошел к полке с учебными принадлежностями и начал перетряхивать свои тетради, некоторые тут же выкидывал, из других вырывал листки, комкал и тоже бросал в урну. То и дело он поворачивался в мою сторону, проверяя, не разбудил ли меня, и я в эти моменты быстро закрывал глаза. Закончив с уборкой, Гордей около часа просидел в кровати с раскрытым ноутбуком, но, что именно он делал, разглядеть было невозможно.

Когда экран монитора погас, я подумал, что он все-таки ляжет спать, но вместо этого он встал, подошел к моей кровати и сел на край. Я задышал еще глубже, как будто крепко сплю.

Гордей мягко потряс меня за плечо, и я с должной театральностью раскрыл глаза и сонно повернулся к нему.

– Я решил уйти из дома, – шепотом сообщил мне брат.

– Опять?

– Да. Только теперь без тебя. И всерьез.

– Навсегда?

– Навсегда.

Мне стало тревожно. Стараясь унять неистовое сердцебиение, я сел.

– А куда?

– Не могу сказать куда. Но я не вернусь.

– Почему?

– Я не хочу быть священником и… жениться тоже не хочу.

– Ты не пойдешь завтра в школу? – глупо спросил я.

– Я пойду, но для виду. На самом деле я выйду и не вернусь.

Все эти «навсегда», «насовсем», «не вернусь» вызывали у меня какой-то леденящий ужас.

– Ты оставишь мне новый адрес?

– Я сам не знаю, где окажусь.

– Но потом дашь знать, куда поехал?

– Конечно, – ответил он тоном, каким обычно успокаивают маленьких детей. – Ты же мой брат.

Я слегка отодвинулся от него. Сказал:

– Я твоя сестра.

Гордей слегка удивился:

– Да? Мне казалось, что тебе нравилось быть Васей… Я даже решил оставить тебе свою одежду.

– Оставляй, – охотно согласился я. – Мне нравится твоя одежда. И мне нравится быть Васей, но… – Я нервно облизнул губы, стараясь подобрать слова: – Мне нравится, потому что это не я. Я никогда не хотел быть собой… Но нельзя же вечно быть не собой, да?

Гордей кивнул:

– Это точно. – Подумав, он спросил: – Я тебя запутал?

Я покачал головой:

– Нет, не ты. Другие люди.

– Другие люди… – тихо повторил Гордей, кивая так, словно он что-то понял. Затем, будто бы опомнившись, он сказал: – Ладно, ты ложись, спи. Мы еще увидимся утром.

Я кивнул, но не лег.

– Спи, – строго повторил брат.

Я откинулся на подушку, а Гордей до подбородка натянул на меня одеяло и поцеловал в лоб. А потом, помешкав, сделал то, чего я меньше всего от него ожидал, – перекрестил. Всерьез, без издевок и шуток, обычно ему свойственных.

И этот жест, так сильно контрастирующий с моим братом, заставил меня разреветься. Я вцепился в его руку, прижался мокрой щекой к ладони и начал повторять:

– Не уходи! Не уходи, пожалуйста!..

– Я не могу…

– Останься! – горячо шептал я.

Гордей наклонился к моей постели, опустил голову рядом с моей на подушку и лег на краешек.

– Я полежу с тобой, хочешь?

Я с жаром закивал, прижимая его руку к себе еще сильней. Мне вспомнилось, как мы засыпали рядом, когда были маленькие, – такое случалось, если ссорились родители. Они кричали друга на друга в соседней комнате, и мы прятались от этого крика под одеялом. Гордею было семь, а мне – четыре, и он умел читать, а я – нет. Он брал с полки вторую часть «Гарри Поттера» (единственную, что у нас была) и читал ее вслух, пока я не усну.

Я почему-то совсем забыл об этом.

Гордей ушел

Утро первого сентября было обычным: хрустящие накрахмаленные рубашки с твердыми воротничками, мой сарафан, китель Гордея, козий сыр на столе – типичное начало школьного дня.

Перед родителями Гордей ничем не выдавал своих намерений, сонно смотрел в кружку с чаем, вяло огрызался («Горик, доешь колбасу» – «Вечером доем»). Я один знал, что вечером его не будет.

Мысленно я пытался убедить себя, что брат принял правильное решение. Отец не отстанет, так что рано или поздно ему все равно придется порвать с семьей, чтобы не поступать в семинарию, какая разница – сейчас или потом? Только, видимо, ему придется бросить школу, но это ничего, он все равно сможет поступить в колледж, выучиться на художника, или скульптора, или кем он там решил быть.

Гордей поднялся из-за стола и вяло сообщил мне:

– Я пойду вперед, потом догонишь…

Мне стало ясно, что он уходит. Он специально уходит без меня, чтобы не сталкиваться опять с необходимостью прощаться и с моими слезами. Сейчас быстро обуется, выскочит за дверь и исчезнет, исчезнет навсегда, и я больше никогда его не увижу.

Эта мысль снова, как и ночью, погрузила меня в холодный липкий страх. Я вдруг почувствовал, даже не подумал, а именно ощутил всем телом, что нужно как можно быстрее обо всем сказать родителям. И едва я допустил эту мысль, как мое сознание разделилось на две части: рациональное требовало от меня молчания, оно говорило, что Гордею так будет лучше, а если я расскажу о его планах, он никогда меня не простит и в следующий раз не доверит никаких тайн. И все же была непонятная, эмоциональная, инстинктивная часть меня, которая начала вопить в моей голове: «Расскажи все родителям! Расскажи! Его нельзя отпускать!»

– Мам! – даже не сказал, а крикнул я.

Мама, в этот момент убиравшая посуду со стола, испугалась моего неожиданного оклика, ее рука с недопитым чаем Гордея дернулась, и она пролила его на себя.

– Дагосподитыбожемой! – раздраженной скороговоркой выпалила она (этой фразой она заменяла «ёкэлэмэнэ»). – Что ж ты орешь-то?

Она полотенцем попыталась промокнуть пятно на своем домашнем свитере, раздосадованно приговаривая, что я вечно лезу под руку, а потом, плюнув в сердцах, пошла переодеваться. Я так ничего и не сказал.

Первого сентября, перед линейкой, в храме проводился всеобщий молебен об успешном начале учебного года. Когда нас выстраивали по классам, я пытался найти взглядом Гордея в рядах старшеклассников, но его там не было. Он и правда ушел.

Владыка принялся читать молебен, низвергая на нас новую порцию праведной веры, и я, отвыкший от такого за лето, вдруг почувствовал отвращение к своим родителям, к этой школе, к этим священникам и учителям со всеми их занудными речами о Боге, грехе и искуплении, которые капля за каплей проникали в мое уставшее сознание. Я смотрел на других детей, и все они казались мне вымотанными, раздраженными или просто покорно-смиренными.

Почему Гордей ушел? Почему он оставил меня одного в этом месте, где я так одинок, неприкаян и где никто не желает меня понять?

Молебен закончился, и владыка выступил с напутственной речью:

– Я поздравляю вас, дорогие ребята, с началом учебного года, – говорил он. – Мне бы хотелось пожелать вам радостной и приятной учебы. Желаю вам научиться за полученными знаниями видеть руку Господа, который и создал для нас этот удивительный мир…

Речь его звучала долго и торжественно, но слова никак не складывалась в моей голове во что-то связное. Я как будто понимал обрывки фраз, а сложить их в одно предложение не получалось. Я осознал, что чувствую себя плохо, когда голос владыки стал отдаленным, словно доносился из другой комнатыы. К горлу подступила тошнота. Очертания окружающего пространства стали приглушенными, размылись цветастыми пятнами, расползлись перед глазами. Тогда я и упал.

Не в обморок, нет, просто бухнулся на колени – сам не знаю почему. От громкого болезненного удара об пол в голове немного прояснилось, и я попытался встать – за руки меня придерживали напуганные учителя. Классная руководительница вывела меня из храма под удивленные перешептывания ребят, и там, на свежем воздухе, мне стало лучше.

Наталья Валерьевна смочила платок водой из бутылки и протерла мне лицо, приговаривая:

– Ничего, ничего, наверное, от запаха ладана, такое бывает…

Позднее, когда мы возвращались в школу на классный час, я шел рядом с ней, и она придерживала меня за плечи, хотя все уже было нормально.

На классном часе все прошло как обычно: нам рассказали про новые предметы, новые порядки (девочкам запретили коротко стричь волосы) и новые цены на обед в столовой. На урок русского (его вела как раз Наталья Валерьевна) нужно будет принести сочинение «Как я провел лето». Я внутренне усмехнулся: я много мог бы рассказать об этом лете, но решил умолчать.

Потом нас наконец отпустили домой. Я долго копался, а потому выходил из кабинета последним, и Наталья Валерьевна поймала меня на пороге:

– Ты себя хорошо чувствуешь?

– Да.

Она улыбнулась:

– Передай от меня привет Гордею.

Я аккуратно закрыл дверь и пошел по коридору: там, в конце, образовалась пробка из галдящих детей. Но было в этом шуме нечто иное, совсем не такое, как на переменах, – тревожное и пугающее. Дети не кричали во все горло, а взволнованно переговаривались.

Когда я подошел ближе, все расступились, то ли как от прокаженного, то ли как от звезды, которой требуется ковровая дорожка. Смущенный этим вниманием, я остановился и спросил:

– Что такое?

Неуверенный голос в толпе произнес:

– Тебя завуч Тамара Григорьевна искала.

Я без особой причины снова почувствовал себя плохо.

– Зачем?

– Она попросила зайти к ней в кабинет.

– Зачем? – настойчиво повторил я, потому что догадался – они знают зачем.

Но все молчали. Я еще ничего не понял, но уже чувствовал, как к глазам подступают слезы.

Какая-то девочка, видимо пожалев меня, осторожно сказала:

– Говорят, в храме нашли тело мальчика.

Все зашикали на нее, но я громко переспросил:

– Тело?

– Да. Повешенное.

– В нашем храме? – очень тихо, почти безголосо произнес я.

– Не, – ответил мне другой голос. – В храме на Молодежной.

Это был папин храм.

Нет…

Нет…

Нет!

Вскрикнув, я побежал, расталкивая нерасторопных детей, которые не догадывались уйти с дороги. Я бежал не к завучу и не к директору – мне нафиг не нужно было стоять там, в кабинете и слушать сочувственные объяснения. Я не хотел видеть их лица с искусственной грустью, не хотел плакать при них. На выходе меня попытался поймать охранник, но я, вырываясь, заорал на него, заорал матом, даже сам про себя удивляясь, что знаю такие слова. Вырвавшись, я снова побежал, глотая слезы. Наталья Валерьевна видела меня, но растерянно стояла на месте с открытым ртом.

Сначала я прибежал домой – там никого не было. Не разуваясь, зашел в нашу комнату и с ужасом понял, какую стерильную чистоту навел в своих вещах Гордей. Все вещи образцово сложены, будто на полке в магазине, а школьные тетрадки лежат аккуратной стопкой на столе. Я схватил их, принялся лихорадочно листать и перетряхивать, надеясь найти хоть что-нибудь, хоть какое-нибудь сообщение, которое объяснит все. Но тетради тоже были приведены в идеальный вид – ни одной помарки на полях, ни одного лишнего слова: ни знака, ни намека, ни письма, ни его голоса, – он не оставил ничего. Исчез. Я бился в истерике и рыдал во весь голос: как он мог?!

Плача, я яростно разделся, скомкал и кинул в шкаф школьное платье; потом, взяв со стула старые вещи Гордея, которые носил последние месяцы, зарылся в них лицом. Глубоко вдохнул, словно это помогло бы мне почувствовать его запах, но они уже слишком долго были моими. Затем переоделся в них и побежал дальше.

Я выскочил в подъезд, даже не закрыв квартиру на ключ, и направился к дому на Мира, на крышу. Там я перевернул чердак: вытащил из-за балок все спрятанные пакеты, заглянул в раскрытые сигаретные пачки, обшарил каждый угол. Как загнанная собака, я метался по чердаку туда-сюда, надеясь найти хоть что-нибудь. В отчаянии я упал на колени и горько-горько заплакал. А потом я сунул руки в карманы ветровки и вдруг нащупал там небольшой бумажный прямоугольник. Сначала подумал, что это старая завалявшаяся купюра, и достал не сразу. Потом все-таки вытащил посмотреть.

Это был аккуратно вырезанный прямоугольник белой бумаги, на котором почерком Гордея было выведено: «Сера, решетки, жаровня – чепуха все это. Ад – это другие»[2]. Снизу подпись: Жан-Поль Сартр. Больше ничего.

Я осторожно свернул листок, убрал в задний карман джинсов. Из-за бега и метаний крестик выбился из-под футболки, и я, взяв его за тонкую ниточку, поднес к губам. Нитку перекусил. Затем, немного покачав крестик в руке, замахнулся и швырнул его с крыши.

Вернулся на чердак – там все было так же, как в тот день, когда нас поймали. Матрасы и пледы, уже порядком запылившиеся, лежали на месте. Не обращая внимания на грязь, я лег на матрас Гордея и завернулся в его плед. В голове у меня было только одно: «Это моя вина… Я позволил ему уйти… Это моя вина…».

Дорогой Бог

«Дорогой Бог, в последнее время я очень много о тебе думаю. Почти так же много, как в тот год, когда меня отправили учиться в православную школу. Я был маленький, но не думать о тебе было невозможно, учителя только про тебя и говорили. Все считают, что тебе виднее, кому жить, а кому умирать, и что у тебя там, на небесах, все шито-крыто или типа того. Родители говорят, что ты добрый, всех любишь и всем помогаешь, что мы все твои дети и нелюбимых детей у тебя нет.

Но мой брат в тебя никогда не верил. Он говорил, что тебя нет и что жизнь гораздо шире твоих ограничений. Я думаю, он ошибался. По всему миру каждый день умирают чьи-то любимые люди. Я не хочу жить с мыслью, что тебя нет и ты не несешь за это никакой ответственности. Я хочу, чтобы ты был и чтобы ты ответил мне за это. Родители правы: ты существуешь. Но ты не такой, как о тебе принято рассказывать. И знаешь что, Бог? Я тебя не боюсь. И мне от тебя ничего не нужно. Если хочешь, можешь убить всех людей на планете или сделать так, чтобы я перестал существовать, мне плевать. Уничтожь все живое, взорви эту планету, погаси все звезды – тебе ведь ничего не стоит! Но самое главное: иди к черту».

Это письмо, которое я написал Богу. На похоронах я положу его в гроб, и Гордей передаст этому парню весточку от меня.

Гордей мертв. Именно так. Страшное слово, но куда более честное, чем «покинул нас», «вознесся на небеса» и прочая чушь. Он умер.

У-м-е-р.

Поднялся на колокольню в храме и повесился на деревянной балке.

Папа сказал: «Гордея больше нет». Тоже боится слова «смерть», хоть и священник.

Первая в жизни ночь, которую я провел не сомкнув глаз, – ночь без Гордея.

Накануне вечером родители поздно вернулись домой. Мама привалилась к стене в коридоре, и я подумал: она такая белая, что сливается с этой стеной. Папа сел рядом, на пуфик, и закрыл лицо руками.

Глянув на них, я развернулся и пошел обратно в комнату. Тогда-то папа и сказал мне:

– Гордея больше нет.

«Я знаю», – мысленно ответил я.

Лег в постель, но никак не мог свыкнуться с тем, что соседняя кровать пустует.

Первая ночь без сна обычно сопряжена с тусовками и сексом. У меня – со смертью брата. Это несправедливо.

Дома теперь разговаривали тихо, почти шепотом. Папа говорил, что Гордей виноват перед Богом, поэтому на его похороны накладывается ряд ограничений: его нельзя отпевать, по нему нельзя скорбеть и плакать, его нельзя целовать на прощание, а еще нельзя исполнять сорокоуст, нельзя ставить на могилу крест, нельзя устраивать поминки. Все эти правила были невыносимы для мамы, но строго чтились отцом. В нашем городе было только одно кладбище, и на его территории находилась церковь. Отец настаивал, что Гордея нельзя там хоронить, что это нарушает православные традиции, и в таком случае было бы правильней похоронить его за забором. У мамы от этих слов случилась истерика:

– За забором?! Моего ребенка?! За забором?!

– Ну, где-нибудь на холме…

– Ты издеваешься?! – плакала она.

– Не плачь по нему, он отрекся от Бога! – гремел отец.

Но, конечно, мама все равно плакала, несмотря на то что Бог запрещает плакать по самоубийцам. Я плакал тоже.

У меня не было сомнений: в случившемся виноват сам Бог. Если бы не эти его догмы и правила, которым так слепо следовал отец, он бы не давил на Гордея, и Гордею бы не казалось, что «ад – это другие», и он бы никогда не убил себя.

В день похорон на кладбище было полно людей. В гимназии заказали школьные автобусы и привезли всех желающих: получилось тридцать-сорок одних только детей – большинство из старших классов, но были еще и хлюпающие носами младшеклассницы, влюбленные в Гордея. Я искал взглядом Рому, но его не было.

Все столпились вокруг деревянного ящика, в котором лежал мой брат. Я пробрался через толпу поближе, и люди пропускали меня, перешептываясь:

– Это сестра, пропустите сестру.

Я думал, что будет ужасно увидеть его труп, что он будет обезображен до неузнаваемости (родители что-то говорили про сломанную шею и след от веревки), но Гордей выглядел совсем обычным, разве что бледным, но не страшным и не ужасным. Он выглядел собой: прикрытые веки, умиротворенное, спокойное лицо, уголки рта приподняты вверх, будто ему снятся приятные сны. В какой-то момент я почти поверил, что это шутка, что сейчас Гордей откроет глаза, подмигнет мне и скажет всем: «Ха, поверили? А это был пранк для ютуба!»

Чертов ты пранкер, Гордей.

Лицо брата оставалось непоколебимым, а грудь не вздымалась от дыхания, и как бы долго я ни старался уловить хоть какие-то признаки жизни, я совершенно точно их не находил. Никаких сомнений: мой брат мертв.

Как это все ужасно странно! Еще несколько дней назад он лежал рядом со мной на кровати, а теперь его зароют в землю, потому что в нем не осталось ничего, совсем ничего, что делало его живым человеком, моим братом. Больше нет его голоса, его смеха, его едких ухмылок и обидных шуток, его желаний, его планов и стремлений, все ушло, кануло в небытие, исчезло, будто никогда и не существовало. И куда все это делось?

Я впервые подумал о том, как смерть все обессмысливает. Что мне делать, если после смерти ничего нет? Что мне делать, если мы с Гордеем больше никогда не увидимся? Тяжело не верить в Бога: вера дает надежду, а неверие ее отбирает.

Родители встали в первый ряд, рядом со мной. Другие люди подходили к отцу, жали ему руку, а нам с мамой просто кивали. Иногда кто-нибудь дотрагивался до моего плеча. Я не понимал, зачем они это делают, и, когда смотрел им в лицо, гадал: ждут ли от меня какого-то жеста в ответ? И если да, то какого?

Одной женщине, кажется учительнице Гордея, я улыбнулся, но ее это смутило.

Перед тем как опустить гроб в землю, нужно было попрощаться, но отец строго-настрого запретил нам с мамой прикасаться к телу, а уж тем более целовать его. Отец подошел к гробу первым: он долго смотрел на Гордея, но даже не дрогнул в лице. Потом, сжимая в кармане пальто свое письмо, к гробу прошел я. Не дотрагиваясь до тела, я аккуратно опустил листок рядом с рукой Гордея и прошептал:

– Это – для Бога. А тебе – добрых снов.

Слезы то и дело подкатывали к горлу, но я упорно проглатывал неприятный плотный комок, помня, что плакать запрещено.

Когда я вернулся на место рядом с отцом, он негромко спросил:

– Что ты там оставила?

– Это наше личное…

– Нельзя свои личные вещи оставлять в гробу.

– Почему?

– Примета плохая.

– Ты же священник, пап…

Наш тихий спор нарушил пронзительный крик – надрывный, давящий, почти нечеловеческий. Все вздрогнули, вороны разлетелись с деревьев. Мама нарушила все правила.

Она плакала и обнимала Гордея, повторяя:

– Сыночек мой!.. Что же ты наделал!..

Сначала никто не решался оттащить ее от гроба, но потом она сделала совсем непозволительную вещь на похоронах самоубийцы: она начала молиться.

– Упокой, Господи, душу раба твоего, спаси душу сына моего, забери его в Царствие Небесное, не презри моления моего…

– И иди к черту, – случайно вырвалось у меня вслух. Сам не знаю почему.

Этого никто не заметил, потому что все засуетились, оттаскивая маму от Гордея. Папа и его друг взяли ее под руки, но она не хотела идти и падала на колени, а они тащили ее по земле, подальше от гроба, приговаривая, что ей нужно успокоиться.

– Сам успокойся, придурок, – прошептал я, зная, что на меня никто не обращает внимания.

Гроб после этого быстро закрыли и подойти больше никому не дали. Вскоре его начали опускать в землю. Папа в стороне успокаивал маму, и из всей семьи я один смотрел на это зрелище. Крест на могиле Гордея установили не православный, а небольшой металлический, как знак «плюс», без всякой церковной атрибутики. К нему была прибита табличка с именем и годами жизни.

Гордей Миловидов

09.01.1997–01.09.2013

Когда люди стали подходить к могиле и оставлять цветы, мама тоже, медленно и покачиваясь, подошла и прислонила к знаку «плюс» большой венок. Потом так же медленно пошла к машине, где ее ждал отец.

Толпа поредела, и я подошел к венку, который оставила мама. Развернул траурную ленту, читая надпись: «Во всех грехах он был ребенок нежный, а потому прости ему, Господь»[3].

Тогда я и не выдержал. Обхватил себя руками, сел рядом на корточки и беззвучно заплакал.

Перформанс

В первые дни после смерти Гордея мысли у меня скакали от острой жалости к нему до непримиримой ненависти. Иногда я просыпался и понимал, что злюсь: «Какая же это подлая трусость, – думал я. – Подумаешь, заставляли стать священником. Много кого заставляют, этого ведь еще не обязательно делать! Можно было правда уйти, а не вот так вот… Какой трус, а я и не знал, что он такой…»

На следующий день после похорон, когда я возвращался один из школы, неподалеку от дома меня остановила женщина с микрофоном (на поролоновой насадке значился логотип известного телеканала), за ней стоял мужчина с камерой. Без лишних слов женщина сунула микрофон мне под нос и спросила:

– Тебя зовут Василиса?

– Да, – испуганно ответил я, подумав, что натворил нечто такое, о чем узнали все телеканалы страны.

– Гордей – твой брат? – Задавая вопрос, женщина подносила микрофон к своему лицу, а потом снова к моему носу.

– Да, – буркнул я, отшатываясь от микрофона.

Ее голос неожиданно стал приторно-ласковым:

– Скажи, пожалуйста, он накануне не говорил тебе о своих намерениях? В смысле о том, что хочет убить себя.

– Я знаю, что такое «намерения», – хмуро ответил я.

– Извини. – Она натянуто улыбнулась. – Так что, он ничего такого тебе не говорил?

– Нет. – Я снова попятился, понимая, что происходит что-то странное.

– У вас были хорошие отношения? – не унималась женщина.

Я развернулся и начал уходить, сначала быстрым шагом, потом побежал. Только в подъезде до меня дошло, как это будет ужасно смотреться со стороны. Эта дура растолкует мой побег по-своему: мол, бедная девочка не выдержала вопроса об отношениях с братом.

На самом же деле мне был непонятен такой интерес к истории с Гордеем от крупных телеканалов. Инцидент с этой женщиной был похож на журналистскую охоту за участниками событий, какую показывают обычно в американских фильмах.

Вернувшись домой, я первым делом включил телевизор и стал дожидаться выпуска новостей, который начинался в три часа дня. Родителей дома не было – обычно в это время они оба были в церкви, но после услышанного в новостях я в этом засомневался.

Сначала ведущая бегло огласила весь список событий, о которых пойдет речь в выпуске, и последним было:

«В Миротворске прошли похороны шестнадцатилетнего подростка, повесившегося в храме Архангела Михаила. Что известно об этой трагедии на сегодняшний день?».

Мне пришлось полчаса ждать, пока пройдут новости про фестиваль хлеба в Москве, падение курса рубля и действия президента Америки, который, как обычно, не прав. Потом заговорили про Гордея. Имени его, правда, не озвучивали, но я понимал, что речь идет о нем.

Мужской голос за кадром пафосно вещал:

– Первого сентября, в традиционный для всех школьников и учителей праздник, в Миротворске прогремела трагедия: на колокольне храма Архангела Михаила было обнаружено тело подростка. Официальная версия произошедшего – добровольный уход из жизни. Следов борьбы и насилия на теле не найдено, но одноклассники и учителя в один голос твердят: это так на него не похоже.

Дальше показали интервью нашей директрисы – сухая и прямая как спичка, она стояла с черным платком на голове и с немигающим взглядом сообщала, что Гордей был очень хорошим мальчиком, может быть, иногда непослушным, но в общем-то никто и подумать не мог, что он на такое способен.

Затем репортаж продолжился:

– О подростке известно немного: учился в православной гимназии на четверки и пятерки, особых проблем с ним не было, с одноклассниками был в хороших отношениях, рос в семье священника. Остается неясным, почему благополучный подросток решил уйти из жизни. Как итог: храм Архангела Михаила должен быть закрыт, пока не будет проведен обряд переосвящения.

На экране возникло лицо настоятеля храма – полного пожилого мужчины с реденькой бородой. Трубным голосом он говорил:

– После совершенного в храме самоубиения храм считается оскверненным. По правилам, он должен быть закрыт. Сейчас там проводится доследственная проверка, а потом будет проведен обряд переосвящения.

Далее вновь последовал голос за кадром:

– Таким образом, на данный момент в Миротворске остается всего два действующих храма: на территории православной гимназии и на Александровском кладбище. Прихожане жалуются, что обе церкви не так удобны для регулярного посещения.

Дальше давали интервью какие-то бабушки, которые рассказывали, почему им неудобно добираться до других церквей, и я выключил телевизор.

Натянув одежду Гордея, я вытащил его велик с балкона; голос отца в моей голове назидательно ворчал, что пользоваться вещами умерших – плохая примета. Я игнорировал этот странный сплав христианско-языческих бредней и уже катил на велике к храму Архангела Михаила.

Он был не просто закрыт, а огорожен красно-желтой лентой – за этой лентой крутились двое полицейских и несколько репортеров. Опасаясь, что журналисты могут снова со мной заговорить, я не стал задерживаться и поехал дальше.

В тот момент поступок Гордея открылся мне под другим углом: репутация отца как священника теперь испорчена. Возьмут ли его служить в другое место после того, что случилось? Теперь горожане будут ходить мимо и знать: храм закрыт, потому что в нем повесился сын священника. Гордей превратится в городскую легенду, в байку, которую будут рассказывать случайным приезжим. Наверное, эта история начнет обрастать выдуманными деталями, но ее основа останется неизменной. Даже когда не будет в живых ни родителей, ни меня, ни других свидетелей этих событий, уже совсем другие люди, люди двадцать второго века, будут ходить в этот храм и рассказывать легенду о Гордее.

Жуткая догадка обожгла меня: может быть, он того и добивался? Что, если это был не суицид? То есть нет, и не убийство, конечно, какое пытаются разглядеть любители запутанных детективных историй, но, может, в основе его самоубийства было не желание умереть, а… перформанс?

Я опять закрутил педалями – в этот раз по направлению к кладбищу. Новая волна злости бушевала во мне: превращение своей смерти в шоу – как гадко по отношению к нам. Я уже не знал, чего хотел больше: думать, что он просто бунтовал против участи священника, или разглядеть в его поступке огромную насмешку над всеми нами.

Подъехав к кладбищу, я бросил велосипед у ворот и побежал в самый конец, к забору. Именно здесь было решено похоронить брата, на максимальном удалении от храма. Говорят, где-то там же, на окраине, был похоронен местный насильник.

Приблизившись к могиле, я увидел Рому: он сидел рядом с холмиком на земле и пересыпал песок из одной ладони в другую. Заметив его еще издалека, я замедлился, мне не хотелось сталкиваться с чужим горем и чужими слезами – и без того было тошно. Но Рома, кажется, не плакал, и поэтому я приблизился.

Услышав мои шаги, он поднял голову и даже слегка улыбнулся:

– Привет.

– Привет, – ответил я и сел на землю по другую сторону холмика.

Когда я сюда бежал, подгоняемый злостью, то думал, что мне нужно высказаться, нужно наорать на этот дурацкий знак «плюс», сказать все, что я думаю о Гордее и его глупом поступке. Но теперь, увидев Рому, я стушевался: моя злость, будто морская волна, вздыбилась и тут же упала.

Какое-то время мы сидели молча. Потом я спросил:

– Ты знаешь, почему он это сделал?

Рома покачал головой.

Тогда, словно желая убедить самого себя, что в поступке Гордея все-таки была какая-то душевная боль, какая-то травма, я спросил:

– Он гей?

Рома ответил не сразу, а немного погодя:

– Это разве имеет какое-то значение?

– Имеет! – с горячим напором ответил я. – Я хочу знать, что у его смерти была хоть какая-то… нормальная причина! Что он действительно страдал, что ему было плохо, и поэтому он это сделал. – Я едва не плакал.

– Ты хочешь знать, что он страдал? – переспросил Рома.

Это звучало по-дурацки. Я уткнулся головой в колени и заплакал.

– Я просто не хочу думать, что он сделал это все просто по приколу, – честно признался я. – Что он обрек нас на мучения, чтобы потом все так… забавно завертелось. Храм закрыли, папу отовсюду погнали…

– Может, он ему так отомстил?

– Разве это стоило его жизни? – Я вытер мокрые щеки о джинсы на коленках. – Ты знал, что он хотел быть художником?

– Да. Я тоже об этом думаю.

– О чем? – спросил я.

– Об акционизме. Что он мог видеть это так.

– Ужасно, – только и смог выдохнуть я.

– Но что теперь гадать? Только ему одному это было известно. Записки он не оставил.

– Оставил. – Я сунул руку в карман ветровки и вытащил оттуда белый прямоугольник с цитатой Жана-Поля Сартра. Протянул его Роме.

Прочитав, Рома заметил:

– Звучит так, будто ему правда было плохо.

– И в какую версию мне тогда верить? – растерянно спросил я.

– Не знаю. – Рома пожал плечами. – Он ведь не написал здесь: «Прошу расценивать мой поступок как перформанс». Ничего такого. Он просто говорит, что ему было плохо среди людей. Верь ему. – С этими словами он вернул мне записку.

Собравшись уходить, Рома спросил меня напоследок:

– Ты еще считаешь себя мальчиком?

Я ответил, пожалуй, слишком жестко:

– Умер мой самый близкий человек. Все остальное для меня – одна хреновина. Мне нет больше никакого дела до этих игр в мальчика.

Рома, кажется, растерялся:

– Просто… Ты все еще в его одежде.

– Потому что у него крутая одежда, – отрезал я. – Ношу что хочу, кто мне запретит? И говорю, как хочу: «пошел» или «пошла» – какая разница? Просто слова, которые придумали люди. А я их могу и перепридумать. Если я не могу быть девочкой в десятой степени, это еще не значит, что я вообще не могу быть девочкой.

Рома, будто напугавшись моей отповеди, оправдываясь, сказал:

– Я просто спросил…

Он ушел, и все случившееся придавило меня разом. Я посмотрел на табличку с именем Гордея и решил: буду ему верить. Теперь найдется достаточно людей, которые назовут его грешником, манипулятором, глупым подростком или просто слабаком, и мне нельзя быть одним из них, потому что он мой брат. Я знаю: если он так поступил, значит, по-другому поступить просто не мог. И Гордей не простит мне сомнений.

Лунатизм

Я видел на экране телевизора свое лицо за размытым пятном, но все равно знакомое мне и легко узнаваемое своей квадратной широтой. Два сдавленных «да», одно «нет», и я убегаю, а журналистка скорбно смотрит в камеру и говорит, как это печально, когда семейные трагедии подрывают психику детей.

Родители были возмущены. Мама тут же принялась звонить в редакцию телеканала и выяснять, на каком основании они взяли интервью у ребенка без ведома родителей. Те лишь ответили, что лицо скрыли – значит, все в порядке.

Отца очень вежливо поперли из епархии. Очень вежливо – это значит велели отдохнуть после случившегося, прежде чем снова возвращаться к службе. На самом же деле за этим стояло глубокое недоверие к нему как к священнику. Пока шли доследственные проверки по факту суицида в храме, по городу поползли разные слухи: от совсем мистических – что бедным мальчиком овладели бесы – до сугубо психологических, мол, Гордея изводил отец-тиран. Так или иначе, подобная трагедия в судьбе священнослужителя ставила под вопрос его компетентность. Люди перестали доверять папе, считая, что у хорошего попа дети не вешаются.

Так что вскоре отец решил отправиться в Москву, чтобы, как он это сам назвал, «прощупать почву» – быть может, примут в столичную епархию. Папе очень хотелось уехать туда, где о нас никто не слышал, но я начинал сомневаться, что найдется такой город – поступок Гордея прославил нашу семью на всю страну.

Накануне папиного отъезда мне впервые со дня смерти приснился брат. В моем сне стоял безмятежный летний день, мы гуляли с Гордеем по городу – но не потому, что шли на крышу, и не потому, что планировали стрясти с кого-нибудь денег, а просто так. Кажется, при его жизни мы ни разу не гуляли просто так.

Когда солнце начало клониться к закату, Гордей спросил, хочу ли я посмотреть на город с высоты церковной колокольни.

– Хочу! – радостно ответил я, но ощущение спокойствия тут же сменилось гнетущим ужасом.

Зачем я согласился?!

Мы оказались в церкви, перед длинной витиеватой лестницей. Если посмотреть вверх – лестнице не видно конца. Гордей быстро начал подниматься, а я – следом, но почему-то мне подъем давался не так легко, как ему. Ноги отяжелели, и я еле-еле ими перебирал. Гордей тем временем опережал меня на несколько пролетов. Я хотел крикнуть, чтобы он подождал, но точно потерял голос.

В какой-то момент я снова поднял голову, пытаясь разглядеть брата, но не увидел его. Тогда силы вернулись ко мне, и я побежал – все выше и выше, однако лестница казалась бесконечной и просто насмехалась надо мной. Гордея я так и не увидел.

В конце концов я влетел в тяжелую деревянную дверь и понял, что за ней и есть выход на колокольню. Но дверь была заперта. Это напугало меня, я начал гадать, куда делся Гордей? Если бы он пошел вниз, я бы встретился с ним на лестнице, а если поднялся сюда, то дверь была бы открыта…

И хотя тревожный страх присутствовал внутри меня на протяжении всего подъема, его причины мне вспомнились только тогда: Гордей там повесился. Во сне я решил, что он делает это прямо сейчас, пока я стою за дверью, и что у меня есть шанс его остановить. Я лихорадочно дергал за ручку, бился плечом, разбегался и ударялся всем телом, но дверь оставалась неподвижна, она даже не скрипнула и не пошатнулась – настолько безразличны ей были мои старания.

Отчаявшись, я начал дергать ручку туда-сюда и, плача, умолять:

– Гордей, пожалуйста, не делай этого! Пожалуйста, давай вернемся домой, давай спустимся отсюда вместе! Я боюсь оставаться здесь одна!

Я кричал, пока не обнаружил себя стоящим в квартире, в темноте, и дергающим ручку двери туалета. Наяву.

Мама была уже здесь, в коридоре, и я видел, как тревожно блестят ее глаза.

– Что ты делаешь? – испуганно спросила она. – Тебе нужно в туалет?

– Нет, – только и ответил я.

Взяв за плечи, мама отвела меня обратно в комнату и уложила в постель. Включила настольную лампу.

– Я оставлю свет, может, так будет спокойней, – произнесла она, прежде чем выйти.

Я повернулся на бок. При свете лампы мне было видно, что рядом, в кровати Гордея, никого нет, и от этого стало только хуже. Я не спал до самого утра и слышал, как в шесть часов поднялся и начал готовиться к отъезду отец.

В те дни, что его не было, мы впервые остались с мамой вдвоем так надолго. Она много плакала: морщинки вокруг ее глаз, на лбу и щеках стали глубоко очерченными линиями, грубо исполосовавшими все лицо. Мама постарела. Я знал, что когда-нибудь это случится, но не думал, что так скоро и в один момент. Когда мы с Гордеем были маленькими, мама говорила, что родила нас в помощь друг другу: однажды их с отцом не станет, но мы с братом сможем рассчитывать друг на друга и никогда не останемся совсем одни. Я тревожился: что же теперь? Кто будет рядом со мной, когда умрут родители? Неужели я буду совсем один слоняться по взрослой жизни?

Я видел, как мама отчаянно хочет найти ответы, как пытается зацепиться хоть за что-нибудь, любую мелочь, которая смогла бы объяснить ей поступок Гордея. Я не решался отдать ей ту бумажку, которую каждый день носил в джинсах. Когда она заметно истрепалась, я убрал ее в нагрудный карман школьной рубашки. Эту рубашку я теперь редко надевал, потому что родители разрешили мне не ходить в школу, пока все не утрясется.

Мама приняла такое решение после урока литературы, на котором я ничего не делал. Точнее, не делал ничего важного: просто играл в игры на телефоне. Я рассудил, что Гордей хорошо учился в школе, но теперь это не имеет никакого значения. Если смерть рано или поздно наступит, зачем вообще нужна эта жизнь? И все вокруг – зачем оно происходит?

Наталья Валерьевна сказала, чтобы я убрал мобильный, а я сказал в ответ:

– Иди на хер.

Ребята в классе осуждающе завыли – никто никогда не позволял себе подобных грубостей в адрес учителя. Но все знали, что у меня траур, а когда у человека траур, ему многое прощается. Я пользовался этим, потому что мне нужно было на ком-то вымещать боль.

Не мог же я отыгрываться на маме. Ей нельзя было сказать: «Иди на хер», мы с ней по одну сторону трагедии, так что она так же уязвима, как и я сам. А Наталье Валерьевне все равно. Она просто училка. Наверняка она переживет одно простое: «Иди на хер».

Меня выставили из класса, и я ушел без сожаления. Пошел сразу домой, хотя впереди было еще три урока.

По дороге встретил Марину. Этого еще не хватало. Не видишься с человеком много месяцев, а потом он подворачивается тебе в самый неподходящий момент – когда ты в трауре, в косынке, в школьном платье, короче, в чем угодно, но только не в себе.

Узнав меня, Марина тут же радостно подбежала, словно наше прощание не было омрачено тяжелым разрывом и ссорой.

– Привет, давно не виделись! – выпалила она, оценивающе меня оглядывая. – Тебе идет платье!

– Спасибо, – буркнул я.

– Глупо тогда получилось… Но я на тебя больше не обижаюсь! Я встречаюсь с парнем, – весело сообщила она.

– Кто он? – спросил я из вежливости.

– Леша, из девятого класса тридцать третьей школы.

Ответ звучал так, словно имел какой-то смысл, словно при упоминании имени Леша все жители нашего города сразу понимали, о ком идет речь. Я заметил, что Марина ждет моей оценки, а я не мог его оценить: что еще за Леша?

– Рада за тебя, – соврал я.

– Как-нибудь погуляем втроем.

– Конечно.

«Надеюсь, никогда не погуляем», – мрачно подумал я.

Мне вдруг стала противна ее размеренная жизнь: какой-то парень из тридцать третьей школы, прогулки, да еще и выглядит она… нормально! Мне хотелось наорать на нее: «Хорошо тебе, сволочь? А у меня брат умер! И платья мне не идут! Все парни меня отшивают! И я не могу быть такой же нормальной, как ты!»

Но я сдержал свою злость. Марина не виновата, что Гордей мертв. И не виновата, что парни меня отшивают. И не виновата, что у нее получается быть нормальной девочкой, а у меня – нет.

Дойдя до дома, я открыл дверь своим ключом и, скинув с ног неудобные школьные туфли, пошел в нашу с Гордеем комнату (она навсегда останется для меня «нашей»). Там я включил компьютер брата и открыл его плейлист – он никогда не слушал музыку при родителях, все его любимые исполнители ужасно матерились и пели про наркотики. Но теперь я выкрутил колонки на полную мощность, так что в комнате задребезжали стекла.

Мне хотелось, чтобы никто не спрашивал о моей боли, вместе с тем я жаждал заполонить ею все вокруг. Я хотел заглушить мир этим монотонным звуком с примитивным текстом, сочившимся агрессией и злобой, которыми сочился и я сам.

Мама приоткрыла дверь, попросила сделать потише, но я не сделал. Меня задела ее просьба. Она ничего не понимает, думал я. Неужели ей кажется, что мне всерьез нравится это слушать?

Я попытался сделать звук еще громче, но это был уже предел.

И в тот момент, когда я начал мечтать, чтобы все окна в доме вынесло звуковой волной, мама открыла дверь еще раз. Теперь она встала на пороге комнаты и просто молча смотрела на меня.

Я убавил звук – она этого ждала. Потом сказала:

– Давай прогуляемся.

В тот день, когда я заглушил сам себя музыкой, мама впервые меня услышала.

Кликбейт

Я смотрел, как мама берет в кулак горсть муки, насыпает ее на стол и растирает по поверхности. Затем кладет комок теста и с усилием раскатывает его, превращая в лепешку.

– Когда раскатаешь, нужно будет оставить на несколько минут в теплом месте, – по ходу комментировала мама. – Тогда он еще лучше поднимется.

Я ни о чем не спрашивал, тихонько наблюдая за процессом с другого конца стола, но мама объясняла все так, будто отвечала на мои вопросы.

– …потом, когда выложишь начинку, берешь вторую часть теста, тоже раскатываешь и накрываешь сверху. Главное не забыть смазать яйцом – тогда в готовом виде пирог будет блестеть. Если забудешь – тоже ничего страшного, конечно, но получится бледноватым.

– Тебе бы в кулинарные блогеры, – без всякой насмешки заметил я.

– Ой, скажешь тоже! – отмахнулась мама.

– Я серьезно. Ты все так рассказываешь…

В нашей семье всегда готовила мама – о том, чтобы обязанности по дому распределялись как-то иначе, не было и речи. Вернее, обязанности совсем никак не распределялись: мама делала все, даже то, что принято называть «мужской» работой. Мама научила Гордея забивать гвозди и пользоваться отверткой – тем самым делегировав часть «мужских» обязанностей сыну. Папа отвечал исключительно за духовное просвещение.

До подросткового возраста я этого не замечал. Мамины готовка и уборка воспринимались нами как данность, мы никогда особо не думали, сколько она тратит на это времени и сколько труда в том, чтобы превратить муку, воду и сухофрукты в сладкий пирог, иногда – в печенье, а на Пасху – в пышный кулич. Выпечка у нее получалась идеальной: глазурь никогда не трескалась, а тесто всегда поднималось.

Теперь, когда мы остались вдвоем, я много думал о том, что случилось между мной и мамой за все тринадцать лет моей жизни, а еще больше о том – чего не случилось. Мы никогда не делали ничего вместе, не интересовались друг другом, не знали, что мы любим и чего не любим. Это я предложил маме научить меня печь пироги – так жаждал хоть чего-нибудь нормального и спокойного в полуразрушенном мире нашей семьи.

Мы сидели на кухне; в гостиной приглушенно работал телевизор (в последнее время мама завела привычку включать его просто так, чтобы в квартире не повисала гнетущая тишина). Пока мы возились с тестом, я слышал, как сменилось три передачи: турецкий сериал, новости, что-то про сад и огород.

Потом заиграла заставка скандального ток-шоу, куда обычно зовут жертв изнасилований и их насильников, пообсуждать, как же все так получилось и кто виноват. Мама ненавидела эту передачу, называла грязью и пошлостью, вот и теперь, бросив возню с тестом, поспешила в гостиную переключить канал.

Но не переключила.

Я понял, что она осталась посмотреть, и, удивившись, отправился за ней.

На экране показывали наш город и храм Архангела Михаила, а громкий скрипучий голос ведущего с сенсационными интонациями рассказывал об истории с подростком, который повесился в храме. Затем он объявил, что в студии будут психологи, священнослужители, депутаты и журналисты, которые расскажут, что думают о поступке и его мотивах, а в конце («Эксклюзивно и только у нас!» – подчеркнул ведущий) в студии появится отец подростка.

Услышав это, мама закачалась, будто сейчас упадет, и я поспешил усадить ее в кресло. Она начала обмахиваться кухонным полотенцем, которое случайно унесла с собой в гостиную, а я постарался ее успокоить:

– Бред какой-то, никакой отец в студии не появится. Это просто кликбейт.

– Что? – непонимающе спросила мама. Голос ее звучал совсем жалобно.

– Ну, ложная информация для привлечения внимания, – уверенно сказал я, хотя на самом деле не верил в то, что говорю.

Я хотел переключить канал, но мама остановила меня; пришлось сесть рядом и смотреть вместе с ней.

Шли долгие пространные дискуссии про интернет, подростковые группы смерти, подстрекателей к суициду, компьютерные игры со сценами насилия и даже про сатанистов («Не просто же так он выбрал именно церковь!» – авторитетно заявил депутат Госдумы). Я удивлялся, как все эти люди не видят более очевидной связи: он выбрал церковь, в которой служил наш отец. Во всем поступке Гордея проглядывался жуткий символизм, но «эксперты» предпочитали этого не замечать.

Впрочем, и хорошо, что не замечали. Мне не хотелось, чтобы они разгадали Гордея, собрали его, как кубик Рубика. Пусть копаются в своих версиях про интернет и жестокие игры.

Когда ведущий наконец объявил, что сейчас в студии появится отец мальчика, мама расплакалась еще до того, как увидела папу. И это действительно был он.

Пока отец шагал к своему дивану через всю студию, никто ему не хлопал. Одет он был совсем обыкновенно: свитер, джинсы, ботинки. Бороду остриг очень коротко, как никогда раньше, будто бы хотел стереть схожесть со священником. Я заметил, что взгляд у него странный, провинившийся и выглядит он весь как-то съеженно, вот-вот начнет за что-то оправдываться. Впрочем, ясно за что.

Папа сел на диван рядом с «подростковым психологом» – так была подписана та женщина, которая авторитетно заявляла, что подростки чувствуют себя одинокими, уходят в социальные сети, а в социальных сетях какие-то злодеи убеждают их, что смерть – это отличная идея.

– Да зачем он это? – в сердцах возмутился я.

Мама сквозь слезы сказала:

– Они деньги предлагали.

– Кто?

– С этой передачи звонили, предлагали деньги за участие. Я категорически отказалась, и он вроде как тоже, но вот… – Она снова сдавленно заскулила в кухонное полотенце.

Внутри меня смешались отвращение (к отцу) и жалость (к матери). Еще не разобравшись, что я обо всем этом думаю, я попытался утешить маму:

– Он, наверное, просто переживает, что денег теперь не будет… Раз он больше не служит…

– Не надо! – вдруг резко оборвала меня мама. Она подняла голову, и я увидел, как моментально высохли ее слезы.

– Что «не надо»? – испугался я.

– Не надо искать благородные причины для подлых поступков. Их не существует.

Этот праведный гнев словно привел маму в чувство. Перестав рыдать, она продолжила смотреть передачу.

Ведущий спрашивал у отца, хорошие ли у того были отношения с сыном, а папа говорил то, что не имело никакого отношения к действительности. Мол, конечно, хорошие, Гордей всегда обращался к нему за советом, хотел быть, как он, – священником, они много говорили о его будущем…

Кто-то из приглашенных «экспертов», депутат или журналист, спросил:

– Стать священником – это было его решение или вы его к этому подталкивали?

И глазом не моргнув отец мигом ответил:

– Конечно, его.

– То есть вы ни в чем на него не давили?

– Ни в коем случае.

Ведущий, порадовавшись тому, в какое русло заходит разговор, поддержал тему:

– Некоторые считают, что он мог совершить этот поступок из-за плохих отношений в семье. Вам как кажется, это возможно?

– Нет, у нас у всех с Гордеем были отличные отношения.

Но ведущий продолжал давить:

– Все-таки он сделал странный выбор: совершил этот… этот поступок… не в квартире, не в парке, не в заброшенном здании, а именно в церкви. Почему там, как вы считаете?

Замявшись, отец неуверенно сказал:

– Может, ему казалось, что там Бог будет рядом с ним… Все-таки он не мог не понимать, что это страшный грех…

Зал осуждающе завыл – им не понравился его ответ. «Эксперты» начали что-то выкрикивать в микрофоны; громче всех разоралась женщина, рядом с перекошенным лицом которой появилась приписка: «Депутат Государственной думы». Она кричала:

– Что за чушь! Что за чушь! Он осквернил храм и не мог этого не знать!

– Я думаю, он вполне мог не знать, – сдержанно сказал отец.

– Да как так? Сын священника! Ученик православной гимназии! И не знал, что в церкви нельзя вешаться?

– А где можно вешаться? – несколько глумливо спросил журналист, сидевший по правую руку от депутатши, но его вопрос утонул в общем гомоне.

Призвав всех к порядку, ведущий снова обратился к отцу:

– Как вы думаете, возможно ли такое, что он выбрал церковь именно потому, что знал об осквернении? Может быть, он хотел ее осквернить?

– Нет, это невозможно, – совсем тихо ответил папа.

Теперь мне стало жаль и его: к концу ток-шоу он сидел бледный, поникший, устремив немигающий взгляд в пол и почти не двигаясь. Я думал: ему, наверное, тоже отвратительно происходящее, не совсем же он бездушный.

За оставшийся вечер мы с мамой доделали пирог (почти не разговаривая) и без особого аппетита его попробовали. Ночью должен был вернуться отец, и я не представлял, как теперь смотреть ему в глаза.

Утром я проснулся от их ругани:

– Да ты никакого морального права не имеешь называться священником! – кричала мама. – Или ты считаешь, что путь в Царствие Небесное тебе открыт только потому, что ты запрещал мне поцеловать собственного сына в гробу?! А настоящие заповеди не хочешь начать соблюдать?!

Я перевернулся на другой бок, закрыл ухо подушкой и попытался снова уснуть. Нельзя вытащить балку из строящегося здания и думать, что это не имеет никакого значения. Без Гордея семья начала рушиться.

Сомнение

Через две недели после смерти Гордея я снова начал регулярно ходить в школу.

Впервые зайдя внутрь, я удивился: в холл вынесли парту, а на парте разместили фотографию Гордея в рамке, в окружении свечей и цветов. По увядшим гвоздикам я понял, что сделали это давно. Через стол была перекинута черная траурная лента с надписью: «Помним, любим…». Позолоченные буквы на ленту были приклеены, и по следам клея можно было понять, что слово «скорбим» вероломно открепили: скорбеть же нельзя. Я мысленно усмехнулся: разве весь этот поминальный стол не знак скорби? Люди придумали столько запретов и условностей, что сами начали в них путаться.

Я разозлился на этот стол и на того, кто это придумал (наверное, какая-нибудь завучиха по воспитательной работе), поэтому на основы православной веры – первый урок – пришел заранее обозленным. Впрочем, наверное, я бы остыл и ничего плохого не произошло бы, если бы сразу несколько человек не опоздали на занятие и отец Андрей не счел нужным это прокомментировать.

– Молодежь сейчас становится безответственной, с низкой культурой развития. Если даже ученики православной гимназии позволяют себе такое неуважение, как опоздание, то что говорить обо всех остальных? И что говорить о будущем, о том, что всех нас ждет дальше? Вы, наверное, считаете, что я цепляюсь к мелочам, но любой хаос начинается с мелочи. Ведь известен уже один печальный пример абсолютно бездуховного, безнравственного поступка, памятник которому Вероника Григорьевна почему-то решила разместить на первом этаже… Это вообще что? И зачем? Для чего мы должны помнить о чудовищном поступке Миловидова?

– Просто Веронике Григорьевне его очень жаль, – заметила наша староста Женя.

– Мне тоже жаль. Мне жаль, что он оказался на такое способен. Мне жаль, что наш ученик не побоялся посягнуть на святое для всех нас.

Я не выдержал, поднял руку.

– Да, Василиса?

Отец Андрей с некоторой радостью дал мне слово. Неужели думал, что я с ним соглашусь?

Я, как это полагается, поднялся, вытянулся по струнке рядом с партой. Сердце зло колотилось в груди, и эта злость придавала мне сил. Я чувствовал, как ярость разливается по всему телу, словно по венам течет не кровь, а сгусток энергии. И сердце его качает, качает, качает – очень быстро.

Однако, несмотря на эту ярость, у меня получалось говорить спокойно.

– Возможно, Гордей был не лучшим учеником и не безгрешным человеком, – ровно произнес я. – Но все-таки у него было одно хорошее качество.

Все с любопытством смотрели на меня. Отец Андрей молчал, иронично улыбаясь и как бы спрашивая: ну и?

Предвидя, какую реакцию повлечет мой ответ, я заранее снял рюкзак с крючка и скинул в него все, что лежало на моей стороне парты. Снова выпрямившись, сказал:

– Он никогда не был таким душнилой.

Не дожидаясь, когда мне велят выйти из класса, я ушел сам. Мой уход сопровождало полное молчание. Лишь потом, закрыв дверь, я отдаленно услышал:

– Что ж, видимо, у Василисы еще не прошло душевное потрясение…

Да нет же, отец Андрей, меня уже достаточно потрясло.

Вернулся домой, а там папа собирает вещи. Сначала я обрадовался, подумал: развод! Но папа сказал, что нашел в подмосковном городе приход, куда его будут готовы принять. Это означало, что нам нужно переезжать. Мне стало тоскливо и неспокойно, будто несчастье и не думало проходить, будто на полдороге оно решило развернуться и подольше посидеть с нами рядом.

– А как же Гордей? – серьезно спросил я, глядя, как отец ищет старые чемоданы в кладовке.

Папа не понял:

– А что он?

– Он останется здесь один?

– Что за чушь… – устало произнес папа. – Здесь только его тело, а душа – вне времени и пространства. Горит в аду…

– Ты правда так думаешь?

– Что?

– Что она горит в аду.

– Он совершил грех, который невозможно отмолить. Теперь мы можем только молиться, чтобы облегчить его страдания.

– А вдруг это неправда? – осторожно спросил я. – Вдруг нет ада и рая? Или они другие? Работают по другим правилам…

Папа вскинул на меня глаза. Они были такими же, как у Гордея, только постаревшими, с морщинками на веках и красными прожилками на белках.

– Апостол Павел говорил: «Если Христос не воскрес, то тщетна ваша вера», – холодно сказал отец. – Сомнение в Господе и Божьей воле – это грех, Василиса.

– Разве отсутствие сомнений не делает человека категоричным и ограниченным?

– Отсутствие сомнений в Боге – не делает.

– Ты никогда не сомневался в Боге?

– Нет, – твердо ответил отец.

– Может, поэтому ты плохой священник?

У отца заиграли желваки на скулах – так было всегда, если он злился.

– Не смей так со мной разговаривать, – процедил он.

– Не обижайся, – искренне попросил я. – Просто… если ты не сомневаешься в Боге, значит, ты никогда не пытался понять его волю. А если не пытался, то как будто… Как будто вообще не веришь, что он есть. Может, ты атеист?

– Что ты себе позволяешь вообще?! – взревел отец.

Он замахнулся, как будто собирается ударить меня, но его рука пролетела мимо, схватила с вешалки старое пальто и швырнула на пол. Я попятился.

– Я правда не хочу тебя обидеть…

– Не мешай мне! – рявкнул он. – Иди отсюда!

Я ушел, как он попросил. Мама, высунувшись из кухни, с тревогой спросила, что случилось. Я подошел к ней поближе – в кухонном комбайне опять замешивалось тесто для очередного пирога. Глядя на тягучую массу, я спросил:

– Тебе не грустно оставлять Гордея одного?

– Очень грустно, – сразу же призналась мама. – Но что мы можем?

– Не ехать.

– Здесь нет работы…

– Неправда. Ты классно печешь пироги. Можно поставить на конвейер.

Мама вздохнула:

– Для папы нет работы.

– Мы ведь не приложение к нему, чтобы всюду таскаться за ним. Мы ведь не обязаны.

– Конечно, обязаны, – сказала мама, забирая чашу с тестом у меня из-под носа. – Он священник, он должен иметь семью, а мы обязаны соответствовать его статусу. Обязаны за ним следовать.

– Пусть не рассказывает никому, что мы с ним не поехали.

Мама горько усмехнулась:

– Кого ты хочешь обмануть? Бога? Он все знает.

– Значит, он знает, как у нас все… не по-настоящему.

– Что ты имеешь в виду?

– Никто никого не любит. Если бы любили, Гордей бы не убил себя.

Мы редко говорили фразу «убил себя». Обычно несмело бубнили под нос: «этот поступок», «так поступил», «совершил это», но меня начинала утомлять трусость перед словами. Я сказал как отрезал, и мама вздрогнула от моих слов.

– Не говори так, – попросила она. – В семьях все бывает сложно, но это не значит, что никто никого не любит. Я тебя люблю.

– А я люблю тебя. И папу.

– И папа нас любит.

Заглянув маме в глаза, я честно ответил:

– Сомневаюсь.

«А если сомневаешься, значит, веришь», – но этого я вслух не сказал.

Ластик и карандаши

Мама дала мне невыполнимое поручение – отсортировать вещи Гордея: убрать в чемодан те, что я хочу забрать в новый город, отложить то, что можно отдать нуждающимся, и выкинуть «всякий хлам». Конечно, я не был намерен куда-то отдавать или выкидывать одежду брата – Гордей был ростом почти сто восемьдесят сантиметров, мало ли до какого дорасту я. Вся его одежда может подойти мне в будущем, а я решил, что хочу одеваться именно в нее. В новом городе я ни за что не пойду в православную школу и не буду носить колючие платья, с меня хватит. И пусть мама говорит, что я выгляжу как чучело, впредь я буду отвечать ей, что это стиль. Не у всех людей есть свой стиль, а я его изобрел, собственный, подходящий только мне, созданный из одежды брата. Теперь это все, что у меня от него осталось, и я никому не позволю это отнять.

Но, кроме одежды, было и много чего еще: школьные тетрадки, контурные карты, атласы и пособия, фигурки из лего-набора «Бионикл», который Гордею подарили на десятилетие, плакаты с Гарри Поттером (когда-то он был фанатом) и все то, что мама назвала хламом. Ничего из этого я выкинуть не мог. Даже в старых обгрызенных карандашах и изрисованном ластике я видел какую-то особую ценность, разглядывал их по полчаса, вникая в незамысловатые рисунки и грубые надписи (на одной стороне ластика было написано: «ты че дебил»).

Не придумав ничего лучше, я впервые написал Роме – предложил прийти и забрать себе то, что покажется ему ценным. Не знаю, что их связывало с Гордеем, но Рома единственный из всех якобы друзей брата посетил его могилу, так что мне хотелось верить в неслучайность их связи. А если Рома не случайный человек, значит, он должным образом отнесется к вещам Гордея.

Рома ответил, что будет через сорок минут. Я сказал маме, что придет одноклассник Гордея и кое-что заберет себе. Версия про одноклассника звучала лучше, чем «какой-то чел, с которым они тусили на крыше», и тем более лучше, чем «кажется, его парень». Мама поверила, так что я велел Роме выглядеть по-православному.

«Это как?» – тут же спросил он, и я ощутил тревогу от его сообщения.

«Одухотворенно».

Конечно, я немного глумился. Все, что я имел в виду: причесать волосы и одеться не очень вычурно. Рыжий с этим заданием справился и сразу понравился маме: аккуратный, вежливый, в светлой рубашке, застегнутой на все пуговицы (сначала подумал, что с этим он переборщил, но нет, нормально, маме зашло).

– Приятно познакомиться, Рома! – сразу заворковала она. – Вот, надень тапочки, а то пол холодный…

Рома осторожно прошел в нашу с Гордеем комнату, и мне сразу стало понятно, что он никогда у нас не был: принялся все разглядывать и стоял скованно, будто бы не знал, где у нас положено стоять и сидеть. Я предложил ему сесть на кровать Гордея и выложил перед ним все добро, на которое не имел личных планов: от учебных пособий до старого конструктора.

Рома учился на класс младше, чем Гордей, поэтому сказал, что все пособия забирает «на будущее» (но я сомневаюсь, что он всерьез взял их для учебы). Школьные тетради он тоже забрал – вдруг будет полезно?

– Вряд ли Гордей добросовестно вел конспекты, – заметил я.

Рома только отмахнулся. Хотел забрать биониклов, но я ему не отдал – самому нужнее.

– А что с одеждой? – Рома заметил мой чемодан в углу комнаты, куда я временно накидал отобранные вещи.

– С собой, – сказал я. – Носить.

– Так ты определился, мальчик ты или девочка?

Разозлившись от его вопроса, я совсем беспомощно огрызнулся:

– А ты?

Рома, как и в тот раз, сказал, стушевавшись:

– Я просто спросил…

Он снова глянул на одежду Гордея и неуверенно произнес:

– Тебя сложно принять за девочку в таком виде.

– Твои трудности с распознаванием моего гендера меня не касаются.

– Это не только мои трудности, – слегка обиделся он.

– В любом случае это не мои проблемы.

– Как у тебя все просто, – хмыкнул он.

– Это у тебя все сложно! – злился я.

Я подошел к шкафу со своей девчачьей одеждой и махнул рукой Роме:

– Подойди.

Он встал и сделал два шага в мою сторону. Я схватил плечики, на которых висело мое школьное платье, и поднес их к Роме: так делала мама, когда пыталась прикинуть, как сядет на мне одежда.

– Смотри, неплохо. – Я открыл дверцу шкафа так, чтобы Рома увидел себя в зеркале. – И что, превратило это тебя в девочку?

Ромино отражение, сердито раздувая ноздри, смотрело то на меня, то на себя. Потом, смяв мое платье, он откинул его в сторону.

– Ты че, дурак? – от неожиданности выпалил я. – Это всего лишь платье.

Но Рома, ничего не ответив, покидал в свой рюкзак учебники и тетради Гордея, взял что-то из канцтоваров, а я, наблюдая за ним, вдруг подумал, что больше не люблю его. Со смертью Гордея все стало неважным, и Рома стал мне безразличен.

Чтобы не расставаться на такой напряженной ноте, я попытался сказать что-нибудь примирительное, но вместо этого получилось честное:

– Я не хочу уезжать.

– Почему?

– Здесь останется Гордей. Будешь к нему ходить?

– Буду, – ответил Рома. Кажется, всерьез.

Когда он собрался уходить, я вышел вместе с ним. Рома сказал, что не был на крыше с тех пор, как умер Гордей, но у него остались ключи от люка. Мы решили сейчас же пойти туда вместе.

По дороге я спросил:

– Почему ты так разозлился на платье?

Рома только дернул плечом, будто не хочет об этом говорить. Тогда заговорил я. Мне бы хотелось поделиться этой теорией с Гордеем, но его не было, и я решил рассказать Роме:

– Я, когда был маленький, придумал, что все девочки и мальчики имеют свои степени. Девочки в десятой степени, такие манерные в розовых принцессьих платьях – это идеал. Чем дальше ты от него, тем меньше твоя степень. Вот моя – нулевая, потому что я вообще не похож на девочку.

– И поэтому ты мальчик?

– Нет. Поэтому я – девочка в нулевой степени.

– Звучит как мальчик.

– Где во фразе «девочка в нулевой степени» ты слышишь слово «мальчик»?

– Я слышу это в том, как ты о себе говоришь.

– Я сказал о себе, что я девочка.

– В мужском роде.

– Васю придумал Гордей. Я не могу его отпустить, потому что он – часть Гордея. Но не моя часть, ясно?

– Ясно, – наконец ответил Рома. Помолчав, он добавил: – Думаю, у меня что-то похожее.

Оглядев его, я покачал головой:

– Не сказал бы. По моей вычислительной системе ты парень примерно в восьмой степени.

– В этом и проблема, – непонятно ответил Рома.

Мы поднялись на лифте на последний этаж и замерли под люком. Сторонний наблюдатель решил бы, что мы остановились в нерешительности, увидев тяжелый навесной замок, но дело было, конечно, не в нем. Для нас обоих крыша имела связь с Гордеем, и прийти туда без него было странно и неестественно, словно мир теперь работал по неправильным законам.

Сделав глубокий вдох, Рома сунул ключ в замок, надавил, повернул – и готово. Откинув крышку, он полез наверх первым, за ним – я.

Здесь все осталось нетронутым с того дня, как я прибежал сюда, впервые услышав о повешенном в церкви. Матрас Гордея со старым пледом все еще пылились на чердаке. В прошлый раз я так долго и безутешно плакал, завернувшись в этот плед, что мне казалось, если подойти поближе, можно будет заметить невысохшие слезы. Они не высохнут никогда.

Не сговариваясь, мы с Ромой сели на бетонный блок и посмотрели на панораму города. Отсюда была видна церковь Архангела Михаила – раньше я этого не замечал.

В меня просачивалось противное чувство безнадежности, давящее изнутри: я не хотел уезжать. Я хотел оставаться рядом со своим братом до тех пор, пока не почувствую, что мы готовы друг друга отпустить. Я хотел стать частью этой земли, этой среды, этого города, где впервые встретил Гордея, в те времена, которые невозможно вспомнить, когда нас показали друг другу и сказали: «Это твой брат» и «Это твоя сестра», и мы стали одним целым, одной семьей – только он и я. Гордей показал мне, что такое жизнь, и он же показал мне, что такое смерть. Нас невозможно разделить.

Кладбище, конечная!

Мы просидели с Ромой на крыше до самого заката, а когда я вернулся домой, то понял, что случилась катастрофа. Едва я открыл дверь, чтобы зайти в квартиру, как передо мной выросли мокрые простыни и пододеяльники – в нашем вытянутом коридоре, на специально протянутых бельевых веревках, мама обычно развешивала постиранные вещи. Повернул голову вправо и увидел среди прочей одежды свою школьную рубашку.

– Что ты наделала… – не спросил, а выдохнул я.

Мама, стоящая в этот момент с тазиком по другую сторону простыней, растерянно выглянула:

– Вещи постирала…

Не разуваясь, я прошел в глубь коридора и схватил свою рубашку, стараясь поскорее отыскать нагрудный карман. Мои пальцы нащупали мокрую мятую бумажку, но, не веря в случившееся, я пытался убедить себя, что это не она, не записка Гордея. Может, я ее выложил, может, переложил куда-то и забыл?

Я вытащил потрепанный клочок бумаги – на нем поплыли чернила, но все еще угадывалось послание от брата. Единственное объяснение случившегося, которое он оставил, теперь мятое и мокрое и пахнет отбеливателем и стиральным порошком.

– Неужели нельзя было проверить карманы? – В тишине квартиры мой голос казался резким и чужим.

– Что это? – Мама подошла ближе, хотела заглянуть в записку.

– Неважно!

Я достал мобильный телефон, расправил бумажку и спрятал ее под чехол. Надо было сразу так сделать.

– В этом доме никому ничего нельзя доверить! – с обидой бросил я маме и снова выскочил за дверь, в подъезд.

– Ты куда? – Она высунулась следом. – Лиса, поздно уже!

От остановки возле нашего дома каждый час ходил двадцать первый автобус, на окне которого висели картонки «До дач» и «До кладбища». Так что, когда я прибежал к дороге и увидел, как тот самый автобус, покачивааясь из стороны в сторону, тормозит напротив остановки, ответ на вопрос «Куда?» не заставил себя ждать. Я взлетел на подножку, сунул пригоршню монеток, оставшихся со школьных завтраков, кондуктору и устроился на последнем ряду. Автобус был полупустой – время близилось к девяти вечера.

Кладбище было конечной (как иронично), поэтому постепенно салон опустел, и уже через тридцать минут мы с девушкой-кондуктором остались одни. Она время от времени с любопытством на меня оглядывалась, видимо гадая, куда так поздно едет подросток моего возраста. Я отвернулся от нее к окну – по нему стекали дождевые капли, хотя, когда я выбегал из дома, дождя еще не было.

Через пятнадцать минут кондуктор звонко крикнула, объявляя остановку для меня одного:

– Кладбище, конечная!

Я поднялся и пошел к центральным дверям салона (первые и последние водитель почему-то не открывал). Когда проходил мимо девушки, она обеспокоенно спросила:

– У тебя все в порядке? Ты где-то тут живешь?

Сначала я думал буркнуть: «Отвалите» – и идти по своим делам, но, повернув голову, впервые заглянул ей в лицо. Это была не девушка, а девочка или даже «девчонка», как назвал бы ее Гордей, – наверное, окончила класс девятый, не старше. На голове у нее была кепка, надетая козырьком назад, волосы до плеч спутались. В таком виде она тянула максимум на вторую степень, и, почувствовав болезненную схожесть с ней, я передумал хамить.

– В порядке, – ответил я, проигнорировав второй вопрос.

Но ей мои ответы не очень были нужны, она почему-то хотела завязать беседу.

– А я ненавижу этот маршрут, на кладбищах страшно, брр… Мне один раз показалось, что там, где частный сектор, летает призрак. Я заорала, а это кто-то повесил белье сушиться.

– Бывает, – только и ответил я, желая побыстрее от нее отделаться.

– У тебя так было?

– У меня много как было. – Я спрыгнул с подножки, давая понять, что разговор окончен.

Дождь моросил все сильнее, и я натянул капюшон ветровки. Поворачиваясь в сторону кладбища, я услышал брошенное вслед:

– Ничего, мне еще два раза скататься туда-сюда, и все, рабочий день окончен.

Я был настроен решительно до тех пор, пока не оказался у старых кладбищенских ворот. Мне еще ни разу не доводилось бывать на кладбище вечером, когда возвышающиеся над землей могильные кресты, чуть освещаемые луной, вдруг приобретают жуткие очертания. Все фильмы ужасов и страшные сказки в таких обстоятельствах начинают превращаться в правду.

Я напомнил себе, что пришел к Гордею. А Гордей, даже если и превратился в призрака, не может быть страшным или хотеть мне навредить. Он вроде Каспера.

Я представлял, как мучительно будет идти в другой конец кладбища, к забору, пробираясь через другие могилы, многие из которых были совсем старыми или попросту заброшенными.

«Давай побежим на счет три», – предложил я сам себе.

«И будем бежать, не останавливаясь, пока не найдем Гордея», – согласился я.

Раз…

Два…

Три!

И я побежал. Оставил позади сторожку (боялся, что Федрстепаныч не пропустит, но он, наверное, уснул), промчался мимо церкви, обогнул чей-то мраморный памятник, сделанный в полный рост. Я говорил сам себе: главное – не останавливаться посреди могил. Если выдохнешься, сразу начнешь замечать, какое вокруг все неизведанное, жуткое, страшное, а самое главное – как будто бы существующее на самом деле.

Я бежал, выжимая максимум из своих мышц, и, заметив впереди знакомую могилку-«плюсик», отчего-то решил, что смогу с разбега перепрыгнуть ограду. Она была вроде бы не очень высокой – так, чуть выше колена. Не останавливаясь, я прыжком оторвал себя от земли и перелетел ее.

Должен был перелететь. Ограда на могиле Гордея была кованая, фигурная, с острыми колышками через каждые три узора. Один из таких колышков зацепил меня в прыжке, проехавшись по моей ноге – от колена и ниже, через всю голень. Потеряв равновесие, я бухнулся прямо на могильный холмик, ткнувшись лицом в увядшие стебли гвоздик. Зашипев от боли, я схватился за колено и почувствовал под пальцами что-то мокрое. Кровь? Или просто грязь? В темноте было толком не видно, только жутко больно.

Решив, что подумаю об этом потом, я поудобней устроился на земле рядом с «плюсиком». К нему была прислонена фотография Гордея в рамке – портрет, сделанный для выпускного альбома в девятом классе. Гордей на нем был младше, чем перед смертью, и от этого казался совсем невинным: с полулыбкой на губах и открытым взглядом. Такое же фото стояло в школе.

Однажды я уже бежал сюда поговорить с Гордеем, но тогда мне помешал Рома. Теперь здесь не было никого, но я не знал, что сказать. Так странно.

– Мы с мамой поругались, – произнес я. Не знаешь, как начать, начни с правды. – Она постирала мою рубашку вместе с твоей запиской. Чернила сильно растеклись…

Сначала мне было тяжело, потому что Гордей ничего не отвечал, но потом я понял, что здесь это и не нужно.

– А еще я решил, что я все-таки девочка, а не мальчик. Ты, когда уходил, спросил, не из-за тебя ли я запутался, и я много об этом думал. Теперь я могу сказать, что ты здесь ни при чем. Ничего не путало меня сильнее, чем правила, которые были дома и в школе: про платья, про юбки, про длину волос, про манеры… Ну ты и сам их знаешь. Вот что путает на самом деле. Когда тебе постоянно твердят, что девочка не может быть такой или сякой, невольно начинаешь думать, что, значит, ты просто не можешь быть девочкой, если не вписываешься. Родители так злились, когда я начал носить твою одежду, а на самом деле мы хотели одного и того же – чтобы я был девочкой. Просто я хотел быть той девочкой, которой родился, а они хотели, чтобы я был той девочкой, которую они себе придумали. А ты придумал Васю. Я на тебя за это не злюсь, ты, наверное, хотел мне помочь… Но как было бы круто, если бы никто никого не придумывал. Мне кажется, я раньше тоже придумывал, что ты лучше, чем на самом деле. Теперь я понимаю, что ты был не лучшим на свете братом. Нет, правда, ты толкал меня под машины – и это отстой. Воровать деньги – тоже ничего хорошего. Представляешь, скольким людям мы испортили настроение? Но я все равно тебя люблю. Ты был таким, каким был, что ж теперь делать. Я бы любил тебя и дальше, независимо от того, стал бы ты священником, преступником, художником или кем еще – мне плевать. Мне было бы плевать, если ты был бы геем или влюбился бы в проститутку – мне было бы все равно. Теперь, когда я могу тебе это сказать, когда могу принять тебя со всеми твоими отстойными качествами, я понимаю, что могу принять и себя тоже.

Закончив, я ощутил неловкость от своего порыва. Пришел тут, начал болтать сам с собой, будто кто-то всерьез может меня слышать… Но взгляд Гордея на том школьном портрете вдруг точно изменился. Словно он действительно услышал меня и теперь старался подать мне сигнал: я все понял.

Ветер и дождь усиливались, капли стекали по моим щекам, как слезы, но я не плакал. Когда очередной порыв ветра сорвал с моей головы капюшон, обдав ледяным воздухом, я подумал, что пора возвращаться.

Дождь хлестал по рамке с фотографией, и, хотя та была надежно защищена стеклом, мне стало жалко оставлять ее здесь, под дождем. Я сунул ее за пазуху – она тут же промочила футболку, и я зябко поежился от холодного прикосновения к телу.

Опершись на левую ступню, я поднялся, но стоило сместить центр тяжести на обе ноги, как утихшая боль заново пронзила голень и я, охнув, машинально опустился обратно. Капли участились, идти я не мог, и положение дел здорово меня напугало.

«Так, нужно мыслить трезво, – убеждал я себя. – Сейчас позвоню родителям и попрошу приехать».

Я зашарил по карманам и с ужасом понял, что не могу найти мобильный. Вторая волна липкого страха накрыла меня сразу после того, как я вспомнил, что оставил в чехле записку.

Закрытые двери

Обратный путь с кладбища я представлял себе как полосу препятствий с тремя основными пунктами: чей-то памятник в полный рост – церковь – сторожка. Где я выронил телефон, определить было невозможно, но наверняка это случилось во время моей трусливой пробежки, так что нужно было повторить маршрут.

Сначала у меня получалось неплохо идти: ближе к забору едва ли заботились о внешнем виде кладбища, так что здесь было довольно тесно, однако это сыграло мне на руку: прыгая на одной ноге, я опирался на ограды и кресты, перескакивая от одной могилы к другой. В голову лезли жутковатые вопросы: если в конце кладбища хоронят преступников и самоубийц, то почему это самый густонаселенный трупами участок? Ближе к середине кладбища расстояние между могилами стало больше, и прыгать от одной к другой по вязкой грязи сделалось тяжелее.

Я понял, что, даже если и выронил телефон где-то здесь, найти его теперь невозможно: слишком темно, слишком грязно, слишком мокро. Был бы фонарик… Но фонарик, конечно, остался в телефоне.

Возле памятника в полный рост начиналась «элитная» часть кладбища – там хоронили известных и богатых людей города, поэтому чаще всего вместо крестов и небольших надгробий на могилах у них были настоящие произведения искусства. Я схватился за мраморный локоть памятника, чтобы удержаться, но ладонь соскользнула; я закачался и машинально оперся на правую ногу, однако почувствовал новый укол боли и все равно ничком свалился в грязь. Склизкая грязная жижа брызнула мне в глаза, заляпала щеки, попала в рот, и я почувствовал горечь на языке. Тогда я и расплакался всерьез, решив, что умру прямо тут, так как попросту не смогу подняться.

Подняв голову, я увидел в небе блестящие купола храма – до него оставалось всего несколько метров. Вспомнил, как отец говорил, что церковь может приютить у себя бездомных и обездоленных, дать пищу и кров, тепло и свет.

Подняться у меня не получилось, нога надрывно болела, так что я пополз к дверям храма, уверенный, что там мне помогут. Ведь я именно такой: обездоленный, грязный, голодный, замерзший и потерявшийся.

Преодолевая оставшееся расстояние ползком по тягучей грязи, я представлял себя солдатом, и от этого мне становилось легче. Я думал: вот представь, была война, и люди, как и ты, ползали под дождем, и их могли пристрелить, а тебя даже не пристрелят, все не так плохо, поэтому давай, возьми себя в руки, поднажми!..

Наконец передо мной выросли бесконечно долгие ступени, по которым тоже пришлось ползти, но уже было легче: можно было цепляться за перила. Крыльцо освещалось уличными софитами. Добравшись до двери, я дотянулся до деревянной ручки и, схватившись за нее, поднял все тело, опершись на левую ногу. Наконец я снова оказался в вертикальном положении.

Дверь была деревянная, дубовая, очень тяжелая. Я навалился на нее; она не поддалась. Тогда я потянул ручку на себя обеими руками, рискуя не удержаться и опять упасть, но все равно тщетно. Дверь была закрыта. Заперта. От меня.

Мне стало страшно. Вокруг разворачивалось стихийное бедствие, и тонкая куртка не спасала меня от ледяного ветра. Я опустил голову и здесь, на слабо освещенном крыльце, увидел, что штанина на правой ноге насквозь мокрая – в грязи и запекшейся крови. Испугавшись, я осторожно сел спиной к двери и снова заплакал, то и дело ударяя ладонями по дубовой поверхности.

– Почему ты меня не пускаешь? – ныл я. – Это же твой дурацкий дом, и ты не хочешь открыть мне двери, хотя я долбаные восемь лет хожу в православную школу и молюсь тебе!

Я еще раз надавил спиной на дверь, но бесполезно. Мысленно прикинул: до сторожки ползти в два, а то и в три раза больше, а у меня на ноге настоящая рваная рана. Наверное, я и так уже заработал столбняк или заражение крови от того, что извозился в грязи.

Отчаявшись, я уперся затылком в мокрое дерево и зажмурил глаза.

– Ну почему?! – кричал я сквозь слезы. – Ты не хочешь мне помогать! Опять! Ты никогда не хочешь мне помогать! Это все из-за того письма? Ну прости меня! Разве ты не должен все прощать?!

Вспыхнула молния, и через секунду надо мной пророкотал гром. Бог не слышал меня.

Я сердито прошептал:

– Папа говорил, что ты всегда поможешь и, даже если кажется, что выхода нет, укажешь путь. А теперь я сижу тут один, возле твоей церкви, а ты молчишь и даже не пускаешь меня погреться.

Поднявшись, в последней отчаянной попытке я еще раз толкнул дверь. Ничего.

«Все понятно», – зло подумал я.

Мне стало ясно: Бог просто хочет, чтобы я сдох прямо здесь, у дверей церкви. Он хочет еще одной смерти в стенах своего дома, чтобы и этот храм закрыли. Сначала Гордей, теперь я – вот как Бог расправляется со всеми нами.

Я снова сел на мокрую брусчатку и закрыл глаза. Не знаю, заснул я или нет, но вдруг увидел себя будто бы со стороны – свою маленькую фигурку под громоздкими деревянными дверьми. И Иисуса рядом – того, прежнего, в растянутой футболке и спортивках, а ведь он не разговаривал со мной уже почти полгода. Он опустился рядом, на корточки, и ласково спросил:

– Ну, что случилось?

– Твой Бог закрыл двери храма, и я не могу войти! – зло сказал я.

– Это не он закрыл, а люди, – сочувственно объяснил Иисус.

– Мне все равно кто! Войти-то я не могу!

– Я тоже туда давно не могу войти.

Я поднял на него беспомощный взгляд, и он спросил:

– Чем я могу помочь?

– Позови мою маму, – попросил я.

Иисус исчез, и какое-то время была темнота. Мне казалось, что я тону в черной трясине, медленно погружаясь все ниже и ниже, и в тот момент, когда я должен был уйти в тягучую жижу с головой, из темноты показались мамины руки. Сначала я увидел только их, как будто они существовали в темном пространстве отдельно от тела, но потом, когда они схватили меня и сжали, я, словно очнувшись от сна, увидел маму целиком.

Она сидела на крыльце церкви и держала меня в руках, как Богородица – младенца Иисуса. Я сразу почувствовал себя совсем маленьким.

– Как ты меня нашла? – шепотом спросил я.

– Почувствовала, – так же тихо ответила мама. – Села в автобус до кладбища, и девочка-кондуктор подтвердила, что ты здесь.

– Она хорошая девочка, – ответил я так, будто бы точно знал.

Мама, всхлипнув, кивнула.

Я снова зашептал:

– Пожалуйста, давай не будем уезжать.

– Не поедем, – с жаром согласилась мама. – Никуда не поедем.

Я перевел взгляд с маминого лица на небо и, готов поклясться, среди клокастых туч увидел подмигивающее лицо Иисуса. Кажется, с последней нашей встречи он сделал себе пирсинг в носу.

Впрочем, мне могло и показаться.

Эпилог

Я снова встретил тебя спустя восемь лет, когда проходил практику в детском доме № 7. Даже не так. Если рассказывать по порядку, то сначала я встретил не тебя.

Мне велели подождать на крыльце – сказали, что скоро выйдет соцработник и проведет меня к детям. От волнения у меня дрожали колени, поэтому я сел на скамейку возле входа. Мне еще ни разу не доводилось работать с детьми-сиротами, до того момента в университете нас учили проводить тесты на детях из благополучных семей, только и всего. Если честно, с детьми я даже никогда не разговаривал, просто подсовывал тесты и молча сидел рядом. Меня заранее предупредили, что в детском доме такое не прокатит.

Пока я ждал, к воротам подъехал грузовик, и двое парней, запрыгнув в кузов, резво начали выгружать бутылки с водой. Отлаженный механизм их работы меня успокаивал – почти как медитация.

Дверь рядом со мной заскрипела, и на крыльцо вышла девушка. Я сразу отметил про себя, что у нее не слишком высокая степень девочковости – вторая, может быть, третья. Я до сих пор не перестал использовать свой гендерный измеритель, хотя и пытаюсь отделаться от этой привычки.

У девушки были выбриты виски, а верхняя часть волос собрана в рыжий пучок на затылке. Мешковатая клетчатая рубашка, рваные джинсы, в зубах – сигарета, и, когда она начала командовать парням из грузовика, куда отнести воду, голос у нее звучал низко, как бывает у заядлых курильщиков.

Закончив с грузчиками, она посмотрела на меня и спросила, не меня ли они ждут на практику. Я, суетливо поднявшись, кивнул.

Пока мы шли по тусклому коридору детского дома – она чуть впереди, я – за ней, – я пытался вспомнить, где мог ее видеть и почему она кажется мне такой знакомой. На полпути она неожиданно повернулась ко мне и тоже сказала:

– Вы мне кого-то напоминаете.

Тогда я понял, что мы точно где-то виделись и это не совпадение. Мы остановились друг напротив друга, и я заметил на нагрудном кармане ее клетчатой рубашки эмблему Levi’s. Я невольно улыбнулся и, не сдержавшись, сказал:

– Надеюсь, в этот раз ты ее купила.

– Чего? – Она нахмурилась.

– Я Вася.

Процесс узнавания был запущен: ее лицо разгладилось в удивлении, тонкие рыжие брови поползли вверх, а строгих губ наконец-то коснулась искренняя улыбка.

– Черт, сколько лет! – воскликнула она.

Тут я должен пояснить, что не видел Рому с тех самых пор: он уехал после девятого класса в другой город. Я не знал куда, и писать ему было неловко – не такими уж близкими друзьями мы были. И вот мы встретились снова: он уже не «он» и вообще не Рома, а я, кажется, все прежний. На мне твоя толстовка, твои джинсы, только синие кеды – мои. До всего, что ты носил в шестнадцать, я дорос только к двадцати.

– Как тебя теперь зовут? – спохватился я.

– Маргарита. Знаю, я немного изменилась…

– Я заметила, – шутливо ответил я.

– Смотрю, ты теперь тоже говоришь в женском роде.

– Вслух – да, в мыслях – нет, и это, наверное, не изменится, – просто ответил я.

Мы пошли дальше, вдоль по коридору, но теперь уже рядом, и Маргарита сказала, что тоже чувствовала себя «неправильной девочкой», и ей казалось, что раз ее не тянет быть розовой принцессой, то, значит, она и не девочка вовсе. И еще она сказала:

– Если бы не твой пример, что девочкой можно быть по-всякому, я бы, наверное, никогда не решилась.

Вот так вот, представляешь? Я всю жизнь думал, что Маргарита – мальчик в степени примерно восьмой, а оказалось, что она – девочка во второй. Согласись, это очень похоже на мой случай: как мальчик я мог бы потянуть на все десять, но внешность не делала меня мальчиком. Да и вообще, все эти степени – бред собачий, надо выкинуть их из головы. Все-таки люди – это не числа, их не так-то легко разложить на составляющие.

Маргарита привела меня в кабинет психолога, который напоминал полицейский участок из нашего детства: стол, два стула… Разве что не было решетки – на ее месте стоял потрепанный кожаный диван. Я присел на краешек, и мне снова было велено ждать, на этот раз психолога, курирующего мою практику.

Ею оказалась женщина, как мне подумалось, пенсионного возраста: похожая на строгую бабушку или на школьную учительницу. Представилась Ириной Сергеевной. На ней был темный костюм с юбкой-карандашом, а юбки-карандаши всегда производили на меня гнетущее впечатление.

Посадив меня на свое место, она менторским тоном принялась объяснять, что сейчас я под ее чутким руководством буду разговаривать с детьми и вешать на них ярлыки («писать характеристики»), а она решит, соглашаться с моим мнением или нет. Полистав личные дела некоторых ребят, я успел оценить их характеристики заранее: «шумный», «недисциплинированный», «тихий», «умственно-отсталый?» (со знаком вопроса).

Когда Ирина Сергеевна отправилась за первым ребенком, я успел беспомощно спросить вслед: «А о чем их спрашивать-то?» – но она мне не ответила.

Вернулась не одна, а сразу с девочкой лет семи-восьми. По взгляду девочки мне показалось, что она меня уже ненавидит. Честно говоря, в той ситуации я и сам себя ненавидел, представляя, как должен буду внести в ее характеристику что-то типа «агрессивная» или «замкнутая».

«Чуткое руководство» Ирины Сергеевны заключалось в том, что она все делала сама. Сама задавала вопросы детям, подсказывала им ответы, а мне только велела: «Пиши-пиши, что он меня в жопу послал, ругается ненормативной лексикой, так и зафиксируй», как будто это протокол.

– Ты в школе хорошо учишься? – допрашивала она мальчика-второклассника с подбитым глазом.

– Э-э-э…

– Двойки получаешь, да?

– Ну да…

– Домашнюю работу не делаешь, да?

– Да…

– Видишь, – поворачивалась она ко мне. – Это потому, что нет самостоятельности. Они ничего сами не могут, если над ними не стоять.

Мальчик смотрел на меня исподлобья, и я понимал, что он чувствует: унижение, ведь его не просто ругают, а ругают перед каким-то человеком, которого он знать не знает.

– Как по мне, система с домашней работой давно себя изжила, – осторожно заметил я, давая понять мальчику, что я на его стороне.

Ирина Сергеевна, громко захлопнув его личное дело, замахала на ребенка рукой:

– Все, иди и позови следующего.

Когда он вышел, она холодно заметила:

– Не говорите такое при детях, иначе совсем распоясаются, а их и так тяжело контролировать.

– А зачем их контролировать?

Вместо ответа она почему-то повторила предыдущую мысль:

– Детдом – это разрозненный коллектив из неблагополучных детей, которые не поддаются никакому влиянию.

– Нужно любить их, а не влиять на них.

– О-о-о-о, – усмехнулась она. – Все вы так говорите, когда только сюда приходите, а вот поработайте с такими сорок лет, как я.

– Вы работаете здесь уже сорок лет? – удивился я.

– Почти.

– И все сорок лет – вот так, как сейчас?

– Ну, первый год я была как вы, а потом все про них поняла.

– Надо же…

– Что «надо же»? – резко спросила она. Ее явно задел мой тон.

– Некоторые люди себя за всю жизнь понять не могут, а вы поняли других за один год, – усмехнулся я. – Профессионализм!

От крупного конфликта и «неуда» в зачетке меня спас следующий ребенок, зашедший в кабинет. Я повернул голову в его сторону и второй раз за день испытал чувство узнавания. Но если с Маргаритой оно было реальным, то этого мальчика я нигде видеть не мог, хотя и точно понял, кто он.

Это был ты.

Ты был не точной копией самого себя в детстве; если сравнить ваши фотографии, вряд ли кто-то заметит какое-либо внешнее сходство. Но я понял, что это ты, потому что только ты умел так смотреть на учителей – с невинной ангельской покорностью, однако стоило им отвернуться, как твои губы кривились в насмешке над происходящим.

Вот и сейчас ты провернул этот трюк: обаял Ирину Сергеевну своей вежливостью, а потом с гаденькой ухмылкой глянул на меня. Мне понравилось, что ты не посчитал нужным обманывать меня, надевая маску «хорошего мальчика».

Учтивый тон, с которым ты поздоровался при входе в кабинет, смягчил Ирину Сергеевну, и она ласково сказала:

– Садись, Гордей.

Я дернулся в кресле.

– Гордей? – У меня не получилось сдержать удивление.

– Что такое? – не поняла Ирина Сергеевна.

– Его правда зовут Гордей?

– Да, а что такое?

Я посмотрел на тебя, и на секунду мне показалось, что ты все знаешь. Ты понимаешь мое замешательство и опять смеешься надо мной, мол, классный пранк, да? Это в твоем стиле.

Я помотал головой, как бы говоря Ирине Сергеевне, чтобы не обращала внимания и делала свое черное дело, а сам вытянул твою карточку из общей стопки.

«Гордей Колесников… Ну хоть фамилия другая».

Эта разность фамилий на секунду вернула мне рациональное мышление: мол, всякое бывает, ну, назвали ребенка Гордеем, что уж тут такого удивительного?

Но, когда я открыл личное дело, мне показалось, что вся комната куда-то поехала, а пол убежал из-под ног.

«Дата рождения: 1 сентября 2013 года».

Реинкарнация, серьезно? Так вот почему ты не хотел быть священником, чертов буддист.

Скажу как есть: я ничего не пытался про тебя узнать. Между нами было только десять минут разговора в кабинете Ирины Сергеевны, где ты убеждал нас, что хорошо учишься, делаешь уроки и никого не обижаешь. Если тебе интересно: я не поверил и, судя по вздоху моей наставницы, когда ты вышел из кабинета, был прав в своих сомнениях.

Оставшийся рабочий день прошел как на иголках, но в шесть вечера я побежал не домой, а в закуток на первом этаже: в этом закутке и находилась святая святых – администрация. Я ворвался туда, совершенно не подготовив почву для разговора, а потому получилось все путано и глупо. У меня, конечно, была уважительная причина для визита: мол, вот мой листок посещаемости практики, распишитесь в нем, пожалуйста. Пока директриса вальяжным росчерком ставила свою подпись, я быстро объяснял, что мне очень-очень-очень нужно усыновить одного из их детей, это вопрос жизни и смерти, а отказа я не приму.

Моя пламенная готовность сражаться за тебя ее не впечатлила. Она как будто даже была готова к этому и с усталым вздохом откинулась в кресле. Лицо ее приняло такое выражение, словно я изо дня в день обиваю тут пороги с сумасшедшими просьбами.

Помолчав, она снова придвинулась к столу и, сцепив пальцы в замок, почти ласково начала мне объяснять:

– Я понимаю, когда здесь оказываешься впервые, то всех становится очень жалко, всем хочется помочь, и возникают вот эти душевные порывы, подобно вашему, но на самом деле все не так мило и радужно…

– У меня очень серьезные намерения, – перебил я.

– Сколько вам лет?

– Двадцать… – неуверенно ответил я. – В июне будет двадцать один!

– Вот видите, подобное усыновление невозможно даже по закону. Минимальная разница между вами и усыновленным ребенком должна быть пятнадцать лет. Иначе вы просто по возрасту не годитесь ему в родители. И кто там вам нужен?.. Колесников? Ой, Колесников… – Она поморщилась, как будто у нее что-то резко заболело. – Вы не ведитесь на него, он ведь только кажется таким хорошим, а на самом деле и хулиганит, и ворует…

– Знаю, – перебил я ее жестко.

Она даже вздрогнула от моего металлического тона и удивленно глянула из-под накрученных прядей морковного цвета.

– Я знаю, – повторил я уже более миролюбиво. – Я знаю все, что вы хотите мне о нем сказать. Извините…

Я покинул кабинет, аккуратно прикрыв дверь. Оставался только один выход.

Прибежав домой, я ворвался на кухню, где мама готовила партию сладких пирогов на заказ, и случайно перевернул мешок с мукой, когда открывал дверь, отчего мое появление выглядело как шоу со спецэффектами – мука белым облаком взлетела в воздух, мама обернулась и увидела в этой сизой дымке меня.

– Тебе нужно пойти со мной, – заявил я. – Я тебе кое-кого покажу.

– Кого?

– Сложно объяснить, но ты сразу поймешь.

Конечно, она поняла – она же мама. Я не буду тебе рассказывать, как мы приехали в детдом, я указал на тебя-младшего и она выдохнула: «Он так похож на…» Она не сказала: «на Гордея». У нее все еще не очень получается спокойно произносить твое имя, но, думаю, она научится.

Давай я лучше расскажу, как у нас теперь все устроено. Ну, чтобы ты понимал, что попал в хорошие руки, а не в те, которые были прежде.

Наши родители развелись в тот год, когда ты умер. Мы с мамой остались в Миротворске, а папа уехал в Москву. Первое время он служил там в храме, но потом решил жениться второй раз, и его лишили сана. Сейчас он работает учителем истории. Ты вообще знал, что он учитель истории? Я понятия не имел. Эта работа сделала его кротким. Однажды он сказал мне, что своей смертью ты хотел изменить нашу жизнь, ведь иначе не было бы развода, второго брака и лишения сана. А я ответил: «Может быть, Гордей хотел нас освободить». Каждого от чего-то своего, понимаешь? Маму – от папы, папу – от Церкви, меня – от всего навязанного и надуманного.

Мама тоже вышла замуж – за какого-то хипстера младше ее на десять лет. Теперь это твой новый отец. У него, как и у прежнего, борода, но уверяю, что со службой в церкви это не связано. Я не очень хорошо с ним знаком, но вот некоторые положительные качества, которые я успел отметить: не смеется над шутками про «баб» и «голубых», слушает Дэвида Боуи, не ест маслины. Из негативных качеств: однажды он сказал: «Ну, в целом Дональд Трамп ничего…» Просто не развивай с ним эту тему.

Я твоя сестра. Мой внутренний голос по-прежнему разговаривает со мной в мужском роде, а я всегда сокращаю свое имя до «Васи» – так, как это впервые сделал ты. Мне все еще нравится твоя одежда, но не хватает обновления гардеробу, так что, надеюсь, через несколько лет ты снова начнешь делиться своими вещами.

Рома больше не Рома, а Маргарита. Она замужем, работает социальным работником. Мы с ней общаемся время от времени, и однажды я спросил, не была ли она удивлена, когда пришла работать в детдом и встретила там ребенка по имени Гордей. Но она сказала:

– Сейчас как только детей не называют… Я видела Платонов, Елисеев, Демьянов и Серафимов, так что Гордеями меня теперь не удивить.

– И все-таки они очень похожи…

Маргарита только пожала плечами. Ее, кажется, смешит, что я верю в твою реинкарнацию, потому что, кроме этого, я еще верю в Иисуса, а это вроде как несочетаемые вещи. Но ограничения придумывают люди, а не Бог.

Я однажды залез в систему поиска людей, которая находит профили из всех социальных сетей мира – нужно только ввести поисковые данные. Так вот, первого сентября родились сотни Гордеев по всей планете, и, конечно, какая-то часть из них – в день твоей смерти. Это вполне возможное совпадение, поэтому мне все еще сложно до конца определиться, что я думаю насчет твоего внезапного появления в наших жизнях. Я недостаточно верующий, чтобы потерять часть своей рациональности, но и недостаточно рационален, чтобы потерять часть своей веры. Кажется, это и называется сомнением. А сомневаться – значит верить, да?

Ты, наверное, думаешь, что тогда, восемь лет назад, мама нашла меня на кладбище и привела домой? Нет, я так на нем и остался, я до сих пор на нем лежу. Я думаю и думаю о тебе, все восемь лет, как одержимый. Пытаюсь найти ответы, которых ты не оставил, и задаю вопросы, на которые невозможно найти ответы. То начинаю верить в Бога, как никогда раньше, то отталкиваю религию как безумную идею, которой мы приносим жертвы. Кажется, все мои жизненные выборы до того момента были продиктованы твоим поступком – я пошел учиться на психолога, потому что думал, что это поможет мне кого-то от чего-то спасти. На самом же деле я просто пытаюсь спасти себя.

В моей памяти тебе навсегда останется шестнадцать, а мне – тринадцать. Я запомнил нас в те летние дни: на парковках, на крыше, в полицейском участке, на чердаке. Как ты собирался ночью, чтобы уйти, и как мы лежали вместе в кровати – наш последний день вместе отпечатался в памяти до каждой мелочи, и это неизгладимо. Я расту, но не запоминаю себя взрослым, потому что весь остался в том лете, вместе с тобой; я законсервировал тот год и проживаю его снова и снова.

Я не знаю, действительно ли ты вернулся ко мне, или я просто хочу думать, что ты вернулся, но как бы то ни было: мы вечны в моих глазах. Времени для нас не существует. Смерти – тоже.

Примечания

1

Текст песни «Выпусти меня отсюда» группы «Сплин» (слова А. Васильева). Здесь и далее прим. ред.

2

Из книги «Экзистенциальный театр» в пер. Л. Зониной, Л. Большинцовой, А. Розенштрома.

3

Из эпитафии «Во всех грехах он был ребенок нежный, а потому прости ему, Господь» (М. Цветаева).

Content

Микита Франко
Девочка0

Подкидыш

В начале было Слово

Кто придумал корейцев?

Ваня – дурак

Дьявол в деталях

Иисусовы ладошки

Лысая башка

Пранк

Взаимовыгодные мошенники

Вася победил

Девочка в одиннадцатой степени

Воспитание

Выпусти меня отсюда

Я не мальчик

Столкновение с желтым бампером

Вот что такое быть девочкой

Вася и Гордей, которые живут на крыше

Яблоко от яблони

Всякий грех прощаем

Гордей ушел

Дорогой Бог

Перформанс

Лунатизм

Кликбейт

Сомнение

Ластик и карандаши

Кладбище, конечная!

Закрытые двери

Эпилог

Примечания