Любовь во время карантина

Сборник

© А. Бойко, О. Брейнингер, Ю. Вереск, М. Гаврилова, С. Денисова, А. Дерибас, М. Жук, Л. Каменская, И. Кириенков, Ж. Красилова, К. Кропоткин, М. Лацинская, С. Лебеденко, А. Лобачев, Е. Некрасова, О. Птицева, П. Рыжова, М. Сонин, А. Федорова, М. Франко, текст, 2020

© Popcorn Books, 2020, издание, оформление

© Soya Sovik, иллюстрация на обложке, 2020

Все права защищены. Любое воспроизведение, полное или частичное, в том числе на интернет-ресурсах, а также запись в электронной форме для частного или публичного использования возможны только с разрешения правообладателя.

* * *

Предисловие от издательства

«Любовь во время карантина» – это сборник рассказов русскоязычных авторов, который мы задумали вместе с литературным журналом «Незнание» и курсами писательского мастерства «Глагол». Идея издания такой книги появилась у нас порознь, но почти одновременно. Мы все хотели собрать под одной обложкой разных авторов, предложив им написать по рассказу на заданную тему. Тема подобралась сама: последние полгода все мы провели либо на карантине, либо в его ожидании. Пандемия стала временем тревоги и беспокойства, и мы решили, что пора создавать что-то доброе и вдохновляющее, а потому главной темой сборника стал не просто карантин, но любовь на фоне карантина. Любовь не только романтическая, но и дружеская; любовь к себе, к близким, к домашним животным, к городу. Мы надеемся, что этот сборник подарит вам если не спокойствие, то надежду, что все будет хорошо.

Команда Popcorn Books

Евгения Некрасова

После маскарада

Ниндзя и Хиха встретились на маскараде. Он проходил в панельной многоэтажке на десятом этаже в комнате, на кухне и чуть-чуть в ванной. Толпа жидкостью заняла всё предоставленное пространство, и под приглушенную, будто из вентиляции, музыку люди в костюмах двигались. Все пили, чтобы не снимать масок, через трубочки. Хиха сразу понравилась Ниндзе, а Ниндзя – Хихе. Они затанцевали вместе и отделились ото всех в полосатый от обоев угол.

Хиха – вся тряпочная, со свисающими разноцветными ситцевыми полосочками, в лицевой хлопковой накладке в цветочек, с вырезанными в накладке и обшитыми дырами для глаз и ноздрей, с врезанными в ботинки металлическими крюками от вешалок – по пять на каждой. Хиху все спрашивали, кто это. Хиха отвечала: это Хиха. А чего не смеешься тогда? – спросил человек в костюме гопника. Единственный без маски. Я же гопник – они, скорее всего, не носят масок, он объяснял. Остальным Хихин наряд нравился, один Мандалориан серьезно говорил с ней про то, что ее костюм является позитивным проявлением консервативного поворота. Ей стало душно, она ушла от него танцевать и увидела Ниндзю в закручивающемся безвесном и неизвестном танце. Вокруг Ниндзя вращался водоворот-невидимка и тянул к себе Хиху. Она в него спокойно зашла и затанцевала свободно, несмотря на крюки-когти, которыми она не задевала Ниндзю, но создавала у той какое-то развлекательное ощущение опасности.

Они протанцевали и проговорили минут двадцать пять и поехали к Хихе домой. Таксист молчал и устало не удивлялся ряженым. Долго крутились по развязкам, мимо панелек, вдалеке резанула Москва-река, потом Ниндзины глаза увидели деревья-деревья-деревья и выползающие из темноты желтые и красные малоэтажные дома. В квартире Хихи было старо, обшарпанно и уютно. Когда они разделись, у Хихи оказались широкие лицо, нос горбиной и мягкое, округлое тело с выпирающими складочками по бокам, а Ниндзя была ожидаемо худой, заточенной по костям, с маленькой головой и огромной цветочной татуировкой на шее. Ночью Хиха лежала головой на скромном Ниндзином животе и слушала, как он скребет португальским вином, которое подавали на маскараде. Наверное, он что-то хочет сказать на португальском, говорила Хиха. Жесткие, чуть подстриженные волосы Ниндзяного лобка шкрябали ей подбородок.

Наутро Ниндзя проснулась в луже света и, проморгавшись, увидела сад или даже лес и огромное окно, пускающее солнце с деревьями в квартиру. Когда глаза смирились с такой яркостью, окно и вовсе оказалось балконом. Кровать от остальной комнаты со столом обороняла книжная полка, две нижних ступени которой служили прикроватной тумбой. В углу стоял старый одежный шкаф. Стены были покрыты обоями с фиолетовыми листьями, они казались продолжением сада из окна. Ниндзя натянула Хихину совершенно белую футболку, трусы, черные свои штаны, обернула вокруг туловища плед, открыла заскрипевшую трухой дверь и вышла на улицу. Ниндзя стояла на балконе с балясинами, как папа римский перед морем прихожан. Вместо людей головами качали деревья и кусты. Октябрь обдувал Ниндзю. Она посмотрела направо и налево, ее балкон был единственный в недлинном, похожем на желтую гусеницу, двухэтажном доме. Ниндзя возвышалась на втором. За зеленью виднелись дома-близнецы. Женщина в темно-синей куртке шла вдалеке по тротуару и руки ей обрывали две авоськи. Ниндзя задрала голову вверх, там по-московски серело небо, ну да ладно. Прямо над ней торчал козырек крыши-скворечника и круглилось окно с лепниной-лучами по краям. Из щелей перекрывающей его вентиляции нитились провода и утягивались далеко за зелень.

Топая по потертому паркету, она отправилась искать Хиху. По пути заглянула в комнату больше спальни, занятую позднесоветской стенкой, двумя вешалками с одеждой, швейной машинкой и коробками. На стенах вились цветы старых обоев. Кое-где в местах обрыва торчали печатные советские буквы. Ниндзя нашла Хиху на кухне. Та готовила яичницу на одной сковороде, на соседней тушила вешенки. Кухонная мебель оказалась сиреневая и оранжевая. Даже подоконник выкрашен в ярко-апельсиновый. Из-за высоких потолков шкафы и серванты тут были необыкновенно высоки и изъеты частыми, как норы, шкафчиками. Хиха, круглая и мягкая, уткнулась Ниндзе в жесткое плечо и поцеловала в цветочную шею. Ниндзя удивилась, потому что так делают через месяца три, может даже год совместной жизни, а не после one night stand. Хиха спросила, как Ниндзя любит глазунью, смотрящую или отвернувшуюся. Ниндзя ответила, что отвернувшуюся, и сама спросила, за городом ли они. Хиха рассказала, что до центра Москвы 25 минут на машине, просто это такой сохранившийся район малоэтажной сталинской архитектуры. Ниндзя удивилась.

Она приехала из моногорода с моностилем – панельными многоэтажками – и очень поэтому ценила исторический центр Москвы, снимала комнату в трешке на Чистых прудах с чистым и аккуратным ремонтом, который называли евро. Думала, что какая-то прежняя историческая малоэтажность только в центре, оказалось, что нет и что она совсем не знает города. Хиха, разливая кофе (она пила со сгущенкой, а Ниндзя просто черный), дорассказала, что здесь рядом огромные ассенизаторские бассейны, от которых ветер приносит запах, но не часто. За закрытыми окнами вообще не слышно. Ниндзя не унюхала ни сейчас, ни когда выходила на балкон. Зато девелоперы и власть не лезут сюда ковшиками и не трогают. И здесь будто не Москва, а иногда даже не Россия, а такое безвременье. Зато Хиха гордилась, ей удалось очень дешево снимать усадьбу-двушку. Кухонные стены и мебель она перекрасила, а обои и лепнина в комнатах были так невероятны, что их оставила как есть. Разноцветную плитку в ванной и туалете она выкладывала сама, первым делом, как въехала. Такие яйца яркости, сказала Хиха. А витражное окно между туалетом и кухней тут с самого строительства дома. Хиха разогрела хлеб в духовке с потертым сыром, нарезала помидор и огурцов. Ниндзя завтракала обычно бананом и йогуртом с гранолой, а столько вот всего она не съедала и на ужин. Но сейчас всё поглощала хорошо и жадно. Они сидели, разговаривали, пили кофе, говорила почти всегда Хиха, Ниндзя слушала ее, и чуть думала про дедлайны, и что надо ехать домой, к работе. Но Хиха затягивала ее вместе со своей усадьбой посреди канализационных вод.

Ниндзя помыла посуду, Хиха вытерла, потом они валялись на солнце в кровати, долго не хотелось вставать. Дальше наконец оделись, сходили выбросили мусор и отправились гулять по району. На главной своей улице – он почти американская субурбия – у двухполосной дороги боками были зеленые газоны с дорожками и с двухэтажными особняками. Хиха ходила смешно, немного пингвиненком, переваливаясь, в огромном, выше ее, ярко-оранжевом пальто. Рассказала, что купила в секонде в Будапеште. Ниндзя была одета как ниндзя. В свой черный костюм и черную куртку. Хиха показала старую почту с сохранившейся надписью, дом культуры с колоннами-готами, Ленина. Ниндзя была равнодушна к советскому, не ощущала его как часть ценной старины, но уже радовалась всему, что не панельки.

Хиха вывела Ниндзю на воду. Солнце катало лучи по мутной поверхности. На водосбросном канале рыбачили люди. Было неправдоподобно красиво и зелено. Ниндзя нервничала, происходила какая-то сказка. Москва-Немосква, Америка-Неамерика, Россия-Нероссия. Погуляли, Ниндзя вспомнила, что надо ехать. Всё у нее с собой, сейчас прямо можно вызвать машину. Ниндзя попыталась вообразить уют экрана своего макбука, свои ладони, удобно расположившиеся на клавиатуре. Но уютность Хихиного тела явно одолевала макбуковую. Хиха сказала, что они прогулялись бы еще больше и дальше, но она уже подустала. Предложила купить продуктов, придумала испечь рулет из индейки. Натянув маски, Ниндзя черную, Хиха оранжево-зеленую, они зашли в «Пятерочку», поселившуюся в одной из старых каменных построек. На потолке там тоже выпирала лепнина и даже краснела роспись с пионерами. Ниндзя никогда не была в таких «Пятерочках».

Она обычно много молчала и говорила тихо, как ниндзя. Сейчас, нарезая овощи, рассказывая Хихе про свое панельное детство, переезд, учебу, работы, учебу за границей, путешествия, новую карьеру, глядя, как Хиха мешает фарш индейки с мукой, яйцом и молоком, раскатывает его на доске, рассказывает про свое пятиэтажное детство, переезд, работы, учебы, путешествия, работу, снова учебу, искусство, снова работу, Ниндзя почуяла, что никуда не поедет сегодня, возможно даже и завтра. А дедлайн не так смертелен, не поспит она пару ночей. Хихе на работу не нужно, ее фирма не пережила еще первую волну, и Хиха перебивалась чем-то временным, чего сейчас не было.

После еды Хиха устала еще больше. Сказала, что у нее как-то разнылось тело и тошнит, хоть еда и не была жирная. Я, что ли, коронована теперь вирусом, спросила Хиха не Ниндзю даже, а окно. Да ладно, ты все время в маске, сказала Ниндзя, хотя знала, что и она, и Хиха – в этом жизнеспасительном маскараде, а вот многие в транспорте – нет, и в магазинах – нет. Ниндзя мысленно предположила, что вряд ли. Ей обычно везло с работой, со съемными квартирами и соседями, со скидками на гаджеты и простую дорогую черную одежду. Не могло быть, что в первый день ее такой серьезной, первой же за много лет влюбленности человек, который сделался ей необходим, вдруг заболел смертельным и глобальным вирусом.

Полуамерика к финалу дня стала похожа на российскую провинцию. Где-то истерили собаки, подвывала электричка. Вечером у Хихи заблестели глаза, тело ее сделалось очень горячим. Померили температуру. Ниндзя снова удивилась – теперь ртутному градуснику, она давно таких не видела, купила себе современный, электронно-безопасный. Тридцать восемь и два. Хиха сказала Ниндзе срочно уезжать, быть может, она еще не успела заразиться или хватанула не так много этой вот короны. Ниндзя задумалась. Можно сесть на электричку, станцию слышно отсюда. Там проехать несколько остановок до Курского и дойти пешком до квартиры на Чистых. Там Ниндзина комната, светлых тонов, без всякого старья, цветастостей, украшений, просто и практично. Соседи: тихая интровертка-дизайнерка, вторая – менеджерка чего-то, вечно командированная, никогда не бывает дома. Тишина и спокойствие. Тонкий и металлический, как лезвие, родной ноутбук и в нем работа с дедлайном от иностранной, очень хорошей компании, находящейся не здесь, а там, куда Ниндзя давно стремилась переехать, и если бы не эти волны, первая-вторая, давно бы жила на берегу океана в городе, где все дома красивые. Но на Чистых не было Хихи, так что нет смысла туда ехать, поняла Ниндзя. Она, быстрая и резкая, незаметная в темноте, как дворовая кошка, сбегала в «Пятерочку» и купила три лимона, стараясь ни к кому не подходить и никого не касаться, хоть в маске и перчатках. Имбиря не продавали. Еще взяла две пачки сигарет. Ниндзя серьезно зожила, даже бегала пару раз в неделю по бульвару, но время от времени курила, когда происходило что-то важное.

Она развела Хихе горячей воды с лимоном и сахаром. Хиха не знала, как вызвать врача, она никогда не ходила в местную поликлинику. Ниндзя спросила, где Хихин полис. Та криво и слабо пожала плечами. Она лежала на кровати с закрытыми глазами и сложно дышала. Ниндзя отправилась искать. На шкафу никаких бумаг не нашлось. На столе среди книг, листочков, тряпочек и старой Тошибы тоже. Ниндзя точно и аккуратно двигалась по соседней заставленной и заваленной комнате. В стенке прятались одежда, ткани и пошивочные принадлежности. Ниндзя покопалась на столике со швейной машинкой среди ниток, выкроек и снова тряпочек. Файлик с полисом, паспортом, трудовой, ИНН, пенсионным и другими бумажками нашелся в одном из нор-шкафчиков на высоком уровне, до которого Ниндзя достала, встав ногами на разделочный стол. Она продиктовала по телефону женщине из регистратуры Хихины официальные данные, отметив про себя, что та на два года ее постарше, и описала симптомы. Доктора обещали завтра в течение дня. Когда Ниндзя вернулась в комнату, Хиха спала, сопя, как крупный зверь. Ниндзя разделась до футболки, выключила торшер с бахромой, залезла под общее с Хихой одеяло и обняла ее.

Врач не пришел на следующий день. На завтрак пили кофе и ели яичницу. Ниндзя подала в постель на огромной, иссеченной деревянной доске. Хиха вытащила два полусопливых желтка, она такие любила. Ниндзя спокойно доела белки, похожие на пустые чайные блюдца. Хиха говорила, что чует кофе, значит, может быть не то. Она возлежала в огромной ночнушке с розами и кашляла. Пижам и ночнушек у нее набралось много. Она сказала, что часть из них досталась от огромной бабушки, которая тут жила. Ее внук так и сдал квартиру с тряпками в шкафах, махал на них рукой, предлагал выкинуть содержимое. Хиха постирала, перешила, какие-то вещи оставила как есть.

Хиха пила и потела, Ниндзя вытирала ее полотенцем, вытаскивала соленую воду из белых боковых складок, целовала их, Хиха слабо хихикала. Ниндзя старалась не целовать Хиху в губы, но понимала, что скорее всего и так заразится, если это настоящий ковид. Она просто не могла не целовать Хиху. После вытирания Ниндзя надевала на Хиху новую футболку или платье для спанья. Намешивала Хихе лимонный напиток или смородиновый. Варенье заканчивалось. Хиха спала. Ниндзя пыталась дозвониться в регистратуру. В перерывах делала заказ продуктов на дом.

В одно из просыпаний Хиха рассказала, что ей приснилось, что на груди у нее сидит Мара, с ушками и хвостиком, щекочет внутри груди и вытягивает силы. Ниндзя помогала Хихе дойти до туалета и поднимала ей рубашку, когда та садилась на унитаз. Дальше они возвращались обратно и Ниндзя укладывала Хиху в постель. Обедали остатками рулета. Ниндзя поставила поликлинику на автодозвон. Загрузила в стиралку пропотанные Хихины пижамы и свою одежду, даже белье. Пока оделась в Хихины спортивки, футболку и рубашку. Все было удобно велико. В регистратуре сказали – ждите, может, завтра, очень много вызовов. Хиха кашляла. Ниндзя читала о симптомах, пыталась понять, нужен ли парацетамол. Накинула куртку, вышла на балкон, закурила. Ветер привычно ей откинул челку с глаз и принес запах канализации. Ниндзя приветственно кивнула. Познакомилась с районом.

Вернулась, легла рядом с Хихой. Та слышно дышала. Ниндзя написала своим работодателям из иностранной компании, что сдаст работу на день позже. Начальник разрешил сместить дедлайн. В дверь позвонили, принесли заказ из аптеки: маски, перчатки, пластыри, еще парацетамол (на всякий случай), минеральная вода, влажные интимные салфетки, витамин Д в янтарных капсулах и С в виде шипучих таблеток. Ниндзя попросила оставить у двери. Разбудила Хиху, потрогала ее на потность, помогла ей сходить в туалет и протереться влажными салфетками, наклеила на грудь перцовый пластырь. Мара, сидящая у Хихи на груди, зазлилась и затопталась, пластырь жег ей лапы, особенно когда она мощно цеплялась когтями. Слезла с Хихи и ушла под кровать, решив переждать.

После девяти вечера пришел усталый человек в светской одежде и покосившейся маске. Хиха натянула на себя свою, сшитую из ткани с папоротниковым рисунком. Ниндзя – свою черную-запасную, просто нинздевскую. Врач послушал Хиху холодной металлической присоской, Хиха подняла королевскую спальную рубаху и показала свой мягкий складчатый живот и белую грудь с овальными розовыми пятнами. Ниндзя увидела покрасневшую докторскую лысину и молча взревновала. Человек нацепил Хихе на палец пластиковую кусачку, она выдала на электронном табло 98 %. Доктор сказал, что скорее всего Хиха действительно коронованная, но пока ничего страшного, назначил мазок, много воды, прописал лекарства и подарил пачку триазавирина. Услышал, как Хиха кашляет, и допрописал антибиотик. На ужин Хиха захотела и съела бутерброд с сыром и сказала, что больше не хочет. Ниндзя скормила той антивирусное, и Хиха заснула. Пластырь остыл, и Мара снова вернулась к ней на грудь. Ниндзя хотела поискать остальные прописанные, но улеглась с телефоном рядом с кашляющей во сне Хихой и заснула.

Утром привезли продукты, оставили у двери. От них у Хихи с Ниндзей поднялось настроение. И Хихина температура Ниндзе больше понравилась – 37,5. Померили сатурацию Ниндзиными беговыми часами, она была 97 %. Но кашель прыгал из Хихиной груди, а главное, та сказала, что кофе со сгущенкой странный. И желток странный. И паштет. Не безвкусные, а бессмысленные. Кофе просто кислый со сладковатостью, паштет просто соленый, а желток… ну какой-то. Мара терпеливо сидела рядом на подушке и ждала, когда Хиха поест. Ниндзя поднесла Хихе к носу шампунь с запахом кокоса. По-Хихиному он пах ничем. Хиха попросила Ниндзю чуть раздеться, понюхала ее подмышки и междуножье. Уткнулась туда носом и весело взвыла от того, что ничем не пахло.

Хиха попросила принести ей папку, которая лежала в соседней комнате на стенке. Ниндзя как паучок взобралась на стенкин первый уровень, ногой встала на следующий, рукой уцепилась еще за другой и сняла нужное. Там лежали разноцветные куски бархатной бумаги. Пока Хиха вырезала себе желтую корону и обклеивала ее прозрачными пластмассовыми хрусталиками, Ниндзя охотилась на антикоронные лекарства. История была нервная. Ниндзя отправилась курить. Сигарета была вкусной. Лекарства в городе превратились в дефицит. Везение, что доктор поделился противовирусным. Дипиридамол и азитромицин находились всего в нескольких аптеках во всей огромной Москве. А дипиридамол еще можно доставить в аптеку у ближайшего, в сорока минутах ходьбы, метро. Но только послезавтра. Ниндзя зажгла третью. А Хихе нужно начинать принимать лекарства сегодня. Но не это было страшно, а то, что и дипиридамол, и азитромицин выдавались, как Ниндзя узнала, по рецепту. Почему человек-врач их не выписал, Ниндзя не знала, подозревала, что забыл от усталости. Услышала, как Хиха кашляет. Вернулась в комнату. Хиха возлежала на нескольких подушках в короне. Ниндзя улеглась рядом и уткнулась ей в плечо. Ей очень хотелось тоже просто лежать рядом и спать. Но нужно было возвращаться к поискам. В дверь позвонили, Ниндзя открыла дверь в маске, пришли две девушки как космические невесты в белых костюмах, позвали Хиху. Она вышла к ним в своей королевской ночнушке с розами и короной на голове. Космические невесты не обратили внимания или не посмотрели. Пока одна брала из Хихиных носа и рта мазки, у второй, которая сверяла списки пациентов, телефон зазвонил «Играми престолов».

Ниндзе надоело все делать с телефона, она еще утром потерзала Хихин стародавний ноут и оставила его в покое. Теперь она лежала рядом с Хихой и сжимала смартфон, пытаясь выдавить из него онлайн-аптеку, где можно было купить лекарства без рецептов. Она устроила в твиттере опрос. Накидали штук десять названий. Фармосайты, где удавалось покупать безрецептурно, оказались заблокированы. В аптеках по рецептам, окейных для Роспотребнадзора, нужное и их аналоги закончились. Хиха в полудреме кашляла рядом, Мара сидела у нее на груди. Ниндзя затосковала. Хиха как почувствовала и проснулась, спросила, отчего Ниндзя такая грустная. Ниндзя рассказала про онлайн-аптеки, дипиридамол, азитромицин и рецепты. Хиха сказала Ниндзе не печалиться, она ведь художник. И попросила принести ей файлик с документами из норы. Ниндзе далеко лезть не пришлось, еще раньше она сложила его на три норы ниже, на досягаемой полке. Хиха покопалась в бумажках и нашла антидепрессантовый рецепт, годный еще четыре дня. Они с Ниндзей поискали в интернете, как пишутся действующие вещества этих лекарств на латыни.

Пока Хиха рисовала на рецепте, Ниндзя на кухне обзванивала офлайновые аптеки, где, согласно интернет-каталогу, можно было купить дипиридамол и азитромицин одновременно. В реальности такого не существовало. Точнее, эти медицинские препараты существовали когда-то давно, как драконы или кентавры. Память провизоров о них была жива, но превратилась уже в миф, в сказку. Ниндзя набирала четыреста-девяносто-пять-или-девять номер один за другим. Разобрали, закончилось. Разобрали, закончилось. Наконец в одной аптеке на юго-западе ответили, что еще есть азитромицин, но он очень популярный и забронировать его нельзя. В другой, что дипиридамол есть, но уже забронирован. Ниндзя злилась, писала в твиттер, что не понимает, что происходит. Ей тут же объяснили, что это из-за новой маркировки: препараты есть, но они не могут ее преодолеть и пылятся на складе. Ниндзя разозлилась еще больше и отправилась курить.

Хиха закончила уже свое рисование и спала, тяжело дыша, в покосившейся набок короне. Ниндзя сняла ее, положила рядом на полку. Поправила одеяло Хихи почти до подбородка, тем самым согнав Мару с груди. Куря на балконе, Ниндзя снова принялась обзванивать аптеки. План – найти лекарства пусть и в разных местах, но примерно в одном районе, забронировать, попросить кого-то забрать на такси, но сначала подобрать у Ниндзи рецепт.

Солнце отсутствовало. Небо висело обычно-московское. В аптеке на девятьсот-пятого-года нашелся антибиотик. Девушка-провизор согласилась подержать его два часа. Курантил, как обещал сайт, ждал Ниндзю на Полежаевской, не так далеко, и это было отлично, но тамошний провизор сказала, что они не откладывают, а покупатели приходят и часто берут. Ниндзя злилась и не любила ни эту двушку-усадьбу, ни этот балкон с балясинами, ни эти санаторские деревья с кустами, любила только Хиху. Написал босс, спросил, как у Ниндзи с проектом. Она как машина, нажимающая на кнопки, позвонила в аптеку на Смоленке, где был, согласно сайту, антикоагулянт. Для аптек в центре чаще всего фарм-каталог устаревал особенно часто, поэтому Ниндзя пропускала ЦАО. Но курантил нашелся там. Обещали отложить на два с половиной часа. Ниндзя звонила друзьям. Некоторые работали до вечера, некоторые были за городом, некоторые болели сами. Никто не мог. Советовали курьеров. Ниндзя написала в популярное приложение. Курьера за рецептом обещали прислать через полтора часа. Выхода не оставалось.

Ниндзя оделась в свой маскарадно-обычный костюм, намешала Хихе две чашки горячего питья с малиновым и со смородиновым вареньем. Наделала ей бутербродов с сыром. Разложила витаминки, антивирусный шарик и стакан с водой. Все это уместила на деревянной доске. Убрала книги, взгромоздила ее рядом с короной. Написала записку, где просила пить напитки, хоть и остыли, поесть бутерброды, выпить таблетки. Ниндзя надела куртку, три подряд медицинские маски, перчатки, взяла четыре маски с собой. Обмоталась вязаным Хихиным шарфом. Надела шапку. Сложила рецепт в рюкзак.

Водитель, когда еще Ниндзя села в машину, держал маску на подбородке, она попросила надеть нормально. Он послушался. И спросил, правда ли этот район – вонючка? Ниндзя ответила, что едет подруге за лекарствами, у той ковид, у самой Ниндзя скорее всего тоже и он может ее высадить, если хочет. Водитель поправил маску, чтобы она сидела ровно, но ничего не ответил. Сначала ехали бойко, полуамерика, полупровинция быстро закончилась, будто Ниндзя то ли эмигрировала обратно в Россию, то ли просто ехала из прошлого в настоящее, малоэтажки превратились в хрущевки, а потом в многоэтажные панельки, зелень поредела, а когда начались развязки и заводы, деревья исчезли вовсе. На подъезде к Третьему транспортному встали в тягучую, упрямую пробку. Хиха написала, что проснулась, и благодарила за бутерброды. Отчиталась, что все съела и выпила. И снова надела корону и лежит в ней. Интересовалась, как Ниндзя едет. Та призналась, что пока не едет вовсе. Хиха кашляла. Ниндзя закрыла глаза и четко увидела, как Хиха лежит в короне и ночнушке с розами, а на груди у Хихи сидит Мара, с хвостом и ушами. Они простояли еще полчаса. Водитель поинтересовался, что нельзя, что ли, по интернету, она ответила, что нет.

В Хорошевский проезд Ниндзя попала через 10 минут после дедлайна. Она ворвалась в аптеку и, вся в черном, напугала трех женщин и двух мужчин, образующих очередь. Они сжались друг другу и к кассе, забыв про санитарную норму. Ниндзя встала за последней покупательницей на расстоянии полтора метра. Постепенно к Ниндзе привыкли, очередь расслабилась, расползлась. Ниндзя нервно мяла телефон, ревниво прислушивалась, боялась, что кто-то сейчас произнесет «дипиридамол». Но брали всё другое, какие-то незнакомые Ниндзе лекарства. Женщины набирали по многу всего, в комплексе, для всей семьи. Одна выбирала ко всему плюсом спрей для носа пять минут. Ниндзя засекала. С мужчинами было проще. Один взял один препарат. Ниндзя видела, что через 20 минут истечет ее дедлайн по курантилу на Смоленке. Другой мужчина купил презервативы. Когда пришла ее очередь, Ниндзя очень громко произнесла Хихину фамилию и показала рецепт в файлике. Девушка-провизор посмотрела на него, взяла в руку, поглядела. На ней не было перчаток, и Ниндзю это удивило. Провизор кивнула, залезла на табуретку, достала из верхнего шкафчика две коробки.

Москва стояла, а Ниндзя бежала по Пресне, оставив один слой маски. Старалась огибать людей и не дышать на них. От слишком скорого темпа она запыхалась. На уровне «Биллы» затормозила. Ей казалось, что легкие сейчас выкрутятся в трубочки и вылезут через рот – и все это то ли от курения, то ли от возможной короны. Ниндзя попыталась успокоиться. Надела наушники, включила плеер. Представила, как она бежит утром по бульвару и вгоняет в те же легкие обычный загазованный воздух. Ниндзя двинулась. Получалось не супер быстро, но зато постоянно. На Новинском стало бежать легче, тело привыкло.

Москва вокруг происходила как кино – машины и автобусы чуть ехали, дома стояли, плитка лежала, люди шли, огни мазались. Новинский кончился, начался Смоленский. Ниндзя бежала по нужной стороне, справа остался бар, в котором она часто раньше пила пиво с друзьями. Надо будет туда сводить Хиху. Ниндзя свернула во двор сталинки, к которой, как она помнила, даже прилагался подземный гараж, выстроенный еще в пятидесятых. Аптека засела в подвальном торце дома внутри квартала. Ниндзя сняла перчатки, сняла маску, порвала ее, порвала две другие, изношенные, выкинула в урну. Натянула три новые и снова перчатки. Время проверять не стала. Шагом спустилась по лестнице и спокойно вошла в зал. Кроме фармацевтки, здесь была только одна покупательница, она внимательно изучала стенд с шампунями.

Ниндзя тихо назвала курантил, еще какие-то более распространенные, но нужные лекарства и Хихину фамилию. Фармацевтка ушла в подсобку и вернулась тоже с двумя коробками, потянула их к кассовому сканеру, но попросила рецепт. Ниндзя показала его. Женщина, очевидно, выбрала шампунь и встала за Ниндзей, слишком близко к ней. Фармацевтка остановилась и посмотрела глазами над маской в Ниндзины глаза над тремя масками. И Ниндзя поняла, что та знает. И фармацевтка поняла, что та поняла. Ниндзя расширила глаза, словно ими можно было дышать, и осознала, что сейчас она точно задохнется. Вдруг фармацевтка отсканировала препараты и назвала сумму.

Когда Ниндзя вернулась в двушку-усадьбу, Хиха уже сварила пельмени. Ниндзя позвонила ей еще из такси и предупредила, что скоро будет. Хиха съела пять, Ниндзя двенадцать. После ужина Хиха выпила таблетки. Завалились на кровать. Померили Хихе температуру, сатурацию. Уже засыпая, Ниндзя написала боссу в заграничную фирму, что ее девушка заболела короной, и Ниндзя ухаживает за ней, и поэтому не сможет доделать проект в ближайшее время, но поймет, если они захотят расторгнуть контракт. И заснула раньше Хихи. Мара унюхала сочетание таблеток, попыталась усесться Хихе на грудь, но запах лекарств мешал ей, а особенно мешала Ниндзя. Мара пощекотала в ее ноздрях хвостиком.

Проснувшись, Ниндзя прочла ответ от босса. Он пожелал Ниндзиной девушке скорейшего выздоровления, не заболеть самой и сказал, что, конечно, они готовы подождать, сколько нужно. Проект все равно замедлился – корона, это теперь для всех. Когда Ниндзя готовила кофе, она не нашла его запаха. Уже все понимая, понюхала кокосовый шампунь. Тоже ничего. Потом, уже принеся в постель завтрак, ткнулась Хихе в вульву носом. Хиха захихикала.

Дни листались в сказочном и сладком забытьи. Хихин тест пришел положительный. Кроме потери запаха и усталости, вирус ничего не смог добиться от Ниндзи. Она пила витамины. Сигареты просто резали горло, были невкусные. Хиха и Ниндзя много спали, обнимались, разговаривали, ели. Заказывали готовую еду до двери квартиры или готовили, когда находились силы. Ниндзя купила онлайн робот-пылесос. Он одиноко ездил по истертому паркету.

В начале ноября обычная серая московскость вдруг сменилась солнцем. Ниндзя и Хиха, словно королевская пара, вышли на балкон поприветствовать лучи. Подул ветер. Хиха задвигала носом и вдруг прокричала, что чует-чует запах канализации. Ниндзя принюхалась и, обрадовавшись, сказала, что она тоже. Через полтора месяца они переехали в меленькую однушку в Сокольниках.

Прим. авторки: описанное в рассказе лечение коронавирусной инфекции не является рекомендацией, в каждом конкретном случае заболевания лечение должен назначать профессиональный врач.

Алексей Лобачев

40 Дней

Мы очень быстро договариваемся о встрече. Мне льстит его бурная симпатия. И, кажется, это взаимно.

Мне нравится твоя борода. И то, что ты немного старше. Ведь ты немного старше? Мне 36. А мне 31. Мне так это нравится.

Конец марта редко можно обозначить как «приятное время». Да – несомненно весна. Но весна совершенно не реализованная. Идея весны. Набросок завалявшимся огрызком карандаша на грязном холсте. И только гормоны не врут.

За день до встречи мы много общаемся в мессенджере, обсуждаем пандемию и обоюдное ощущение конца света. Нам весело от этой мысли. Мир ждет новое приключение.

Я делюсь советом моего «лечащего ветеринара». Пей, мой дорогой, пей! Этот вирус не знает ни водки, ни джина! Он не верит, что ветеринар может лечить людей. Ветеринар, если подумать, лучше любого человеческого врача! Она лечит существ, не умеющих разговаривать!

Мы переходим от текстовых сообщений к голосовым. От голосовых – к настоящему разговору перед сном длиной в пятьдесят три минуты.

С первых секунд я влюблен в его голос. Ритм, темп, тембр, контроль над инструментом. Пройдет много месяцев, я обнаглею и попрошу его читать мне на ночь. Любимые книги заговорят его голосом, а я вернусь в детство.

Но это будет потом. Сейчас он – голос и несколько селфи у окна. Острые скулы, красивые волосы, придурковатая улыбка. Все как я люблю. Мы говорим о музыке: моя любовь к Вагнеру, техно, Шаде, и к группе разношерстных музыкальных артистов, собранных мной в «квир-батальон». Это мои люди!

Ему есть что ответить. Глубокие знания музыковеда, помноженные на чуткое ухо. Он говорит долго, красиво, вдохновенно и занудно. Он гордый зануда, и это то, что надо. При встрече со мной он будет часто переходить в режим, который я окрещу «Вечернее Радио». Озвучивая все свои мысли и наблюдения, он вызывает во мне то раздражение, то радость от возможности расслабиться и слушать, изредка поддакивая. Просто я всю неделю не видел тебя и мне так хочется всем-всем с тобой поделиться. Он всегда говорит это с подростковой интонацией и обезоруживает меня наповал.

Мы встретимся первый раз вечером в последнюю пятницу марта. Я выйду из дома в 20:20. На карте видно, как два кружочка-аватара, ведомые данными геолокации, уверенно приближаются друг к другу. Я выпил для храбрости. В ушах что-то веселое.

Рост, осанка, взгляд, широкие плечи и уверенная улыбка. Все это вдобавок к уже знакомому голосу. Чутье подсказывает: мы будем чертовски хорошо смотреться вместе. А давай купим бутылку вина и пойдем в парк сидеть на скамейке и общаться? Он радостно соглашается.

В парке людно для девяти вечера. Мимо нашей скамейки проходят разнополые парочки разных возрастов и взглядов на жизнь. Интересно, мы сильно выбиваемся на фоне этого парада разнополой любви, думаю я, а он вдруг выпаливает: У меня жена и сын, я четыре года назад ушел из семьи, но мы так и не развелись, она не знает, я боролся с собой до последнего, я думал что брак поможет мне, но вместо этого я начал умирать, нельзя не быть собой, организм сдается, мне пришлось сбежать, понимаешь, я очень люблю сына, я…

Ритм, темп, тембр, контроль над инструментом.

Моя любимая шутка первые несколько месяцев будет о его гетеронормативности во взглядах и суждениях, местами похожих на внутреннюю гомофобию. Мой лучший друг скажет, что в этот раз я превзошел сам себя, охомутав натурала. Однажды эта гетеронормативность послужит поводом для конфликта ценностей и столкнется с моей воинственной квир-гордостью. Пойми, я гей всего лишь 4 года. Все остальное время я забивал в себе все это. Многое для меня непонятно. Я учусь. Прости.

Я должен отдать ему должное – он быстро учится. Мои лекции о квир-теории (Наш гендер и ориентация предопределяются не только нашей биологией, но и окружением, и личным воспитанием), реклейминге слова «пидор» (Я пидор твоей мечты!), истории и культуре нашего квир-племени – имеют положительный эффект.

Нам не нужно подстраиваться под общие правила, понимаешь? Мы два мужика и должны строить отношения с этим знанием в голове.

Жена и сын. Видимо, так надо. Мы все так же сидим на скамейке. Мне все так же хорошо рядом с ним. Я аккуратно и вдумчиво размышляю вслух о его опыте. Мне сложно представить, через что ты прошел, но я рад, что ты справился. Ты очень сильный и смелый парень!

В полночь закроются на карантин все бары и рестораны. И мне очень хочется успеть в любимое место. Всего двадцать квадратных метров, стены, потолки и пол покрашены в черный, место, излюбленное готами, байкерами и поклонницами берлинского техно. Здесь маленький Берлин для своих, дыра в стене, где можно все. Оно не переживет карантин и закроется навсегда в начале лета.

В черном-черном баре черная-черная музыка и все люди в черном. Все, кроме нас. Его ярко-красный свитер бросает вызов моему ядовито-зеленому худи. Вы похожи на рекламу United Colors of Benetton, отмечает бармен. Мы смеемся вместе с ним. Я весь вечер держу его за руку, а после третьего коктейля нагло целую на глазах у готов и техно-кобр. Когда он отлучится в уборную, одна из них, проходя мимо, подмигнет и спросит, не ошиблись ли мы баром.

Держать его за руку, ощущать сильные, теплые пальцы этого взрослого, доброго, красивого мужчины – невероятное удовольствием для меня и по сей день. Пытаясь объяснить самому себе, что я чувствую в этот момент, перебирая в голове все известные мне сочетания телесных и эмоциональных ощущений, я останавливаюсь на стабильности, заземленности и доверии. Когда я держу его за руку, во мне отключается бдительность, ожидание худшего. Я вековой дуб. Я гора. Никто и ничто не представляет для меня опасности.

Домой мы попадем в четыре часа утра. Я включу дисколампочки, поставлю пластинку, мы будем танцевать и целоваться, а оказавшись в кровати, решим никуда не торопиться и заснем, обнимая друг друга.

Слово «карантин» произошло из итальянского quaranta giorni – «сорок дней». Так в Венеции называлась отсрочка входа в порт кораблей, прибывающих из других стран. Волшебный город, настоящее чудо света, он не торопился пускать в себя чужаков. Все хорошее требует времени.

Нашу «отсрочку» мы проведем вместе. Он единственный человек, с которым я буду видеться вживую. Все остальные люди из моей жизни будут жить в коробочках бесконечных видеоконференций и звонков.

Он очень быстро откроется мне во многих аспектах. Как расточительный на ласки и энергию любовник, как бережный и участливый слушатель и как возлюбленный ревнитель. Его тело, запахи, прикосновения и само присутствие очень быстро станут родными. Он не первый мужчина в моей жизни, но совершенно выбивается из их списка по всем параметрам и характеристикам, кроме одной константы. Я всегда любил красивых мужчин.

Карантин оказывается полезным для наших отношений. Все замедлилось. Никуда не надо идти. Незачем торопиться. И мы не торопимся, поддерживаем удобный для обоих баланс, уделяем друг другу достаточно времени, энергии и пространства для самовыражения. Мы договариваемся быть честными друг с другом, не прятать свои червоточины, искать точки соприкосновения и принимать различия во взглядах и мнениях. Нет, это не детская влюбленность двух тинейджеров, но это не значит, что в ней меньше нежности или привязанности.

Пройдет семь месяцев, и я, размышляя о карантине, отмотаю ленту мессенджера, перечитывая сообщения, которыми мы обменялись через сорок дней после знакомства.

Знаешь… Ты мужчина моей мечты.

Сергей Лебеденко

Десять проверенных способов поймать рыбу в мутной воде

– Вы одна будете?

– Нет, спасибо. Меня… э-э-э… Меня ждут…

– Подождите.

– Что-то не так?

– Ну… – Девушка в синей маске делает вид, будто снимает ее. Уголки губ приподняты – улыбается, сегодня приходится напоминать не в первый раз.

Ксюша смущенно ойкает, хрустит полиэтиленовым пакетиком со стойки, надевает маску (белой стороной внутрь, иначе не работает), потом капает санитайзером на ладонь – безумное действие, если подумать, ты же после этого все равно будешь касаться столов, приборов, чужих плеч, родных плеч, не только плеч, может быть, ну и так далее, – и заходит в бар. Зачекинилась? Зачекинилась. Куар-код сосканировала, и теперь айтишник где-то в глубине здания московской мэрии, там, откуда не выносят диваны с депутатами на улицу, будет знать, что она делала в пятницу вечером. Пусть его зовут Оруэлл. Привет, Оруэлл, давай запишем тик-ток.

Из динамиков играет бэнгер. Девушка в свитшоте с собачкой и темных очках не по размеру уделывает коктейль и объясняет подруге, почему Фуко был прав, а Байден – говно. Парень с тоннелями в ушах втирает нескольким знакомым о том, как он поднял бабла на инстаграме. Редактор одного известного медиа с желтыми волосами громко ругается на музыканта, от интервью с которым у него сгорела жопа.

Почти все без масок. По абрикосовому дыму рыщут щупальца неона. Ксюша скользит взглядом по бару и ищет ее. Ищет и не находит. Не предупредила и не пришла? Или испугалась?

Ксюша подумала, что тоже испугалась бы, но она же тут, в конце концов. Больше не нужно выкраивать себе время на ночной зум, и придвигать к себе вебку поближе, чтобы тебя было лучше видно, и выгонять кота, чтобы перед ноутом не вертелся. Можно прийти, сесть лицом к лицу и…

– Девушка, а давайте снимем маски?

– Зачем?

– Так познакомиться с вами хочу.

– А я с вами – нет.

– Это потому что вы меня без маски еще не видели! А вот я сниму и…

– Нет, спасибо. Боюсь заразиться.

– Что, ковидом?

– Нет, тупыми подкатами.

Вместо контактов обменялись факами.

Не смогла найти ее, пришлось занять столик у окна. Как в тупом ромкоме или романе Ремарка. Столик, кстати, последний – и почему вдруг никто не занял его раньше? Хотя нет, вот же – увидела на стуле напротив черную сумочку, потом молча кивнула сама себе, встала и решила постоять снаружи бара (холодно, но свежо) – как вдруг ей кладут ладонь на плечо.

– Парень, я же сказала, – огрызается было Ксюша и хочет уже сбросить непрошеную руку, но замечает кольцо с тремя зелеными камушками на среднем пальце, и смуглую кожу рук, и белый пушок на тыльной стороне ладони.

– Я сначала не узнала тебя без маски.

– А я тебя вообще не увидела, – удивляется Ксюша. – Где ты была?

На ней светло-коричневый тренч и черная водолазка. Волосы забраны в конский хвост. Ничуть не изменилась с тех пор, как – да, с последнего зума, конечно, с чего бы ей меняться? А духи? Духи те же, что и до ковида – «деметровое» яблоко и снег, свежо и чуть кисло, но почему-то притягательно кисло. Как в капкане: ты знаешь, что туда заходить не надо, но все равно идешь, потому что не можешь. Как там этот аромат назывался, «Каренина»?

– Ну рассказывай. – Улыбается и кладет ладонь на Ксюшины пальцы. Ксюша отдергивает: скорее рефлекторно, чем сознательно, и сначала чувствует вину, но потом думает, что сделала правильно, – у них всегда была проблема с границами, и лучше Рубикон обозначить сразу.

Их танец обмена репликами, словно в пьесе спившегося современного драматурга, репликами, которые всегда неизменно скрывали что-то такое важное, что теребить как раз из-за его важности не хотелось, но это как с подарками на Новый год: тебе запрещают трогать завернутый в муар подарок, но он слишком приятный на ощупь, чтобы не потереть пару раз и не проделать трещинку, которая потом ширится и ширится, и вот ты уже не понимаешь, почему бы тебе подарок вовсе и не развернуть и не посмотреть, что там.

Но они пока выходят из комнаты с подарками и выключают свет. Все как обычно каждый месяц: она жалуется на персонал, менеджмент которым затормозил на карантине, а Ксюша рассказывает о редакционных проблемах и болезни N. Их роли расписаны, как в ситкоме, и иногда Ксюше кажется, что ее прикрепили к полу невидимой пружинкой или шарниром и она только и повторяет, повторяет, повторяет все то, что записано на маленькой машинке в ее голове. Все для того, чтобы другая машинка, в глубине ее живота, не проснулась.

– А что с N.?

– А что с ним? Карантин.

– О.

И Ксюша рассказывает о том, как приходится дважды перемывать посуду или договариваться о раздельном завтраке, обеде, ужине; и как она боится прикоснуться к нему ночью, хотя прекрасно понимает, что, если бы могла заразиться, – уже заразилась бы. О маме, которой возит лекарства в Подмосковье, как возила и во время всеобщего локдауна, когда всем было наплевать на пропуска.

Час за часом. Пьют, говорят. Ксюша развертывает контурную карту жизни, чтобы она могла достать фломастеры и покрасить то, что покажется ей наиболее интересным.

– Как можно брать интервью у наркоманов?

– Да представь себе, можно. Обычные люди.

– А если он соврет чего-нибудь?

– Это тебе обычно врут на интервью, у меня работа другая.

У нее красные, чуть влажные губы. Но это не от помады, всегда были такие. Красные и влажные. Настает ее очередь говорить, и она делает это так, как не умеет больше никто: словно ведет подкаст об успешной жизни. Не страшно брать интервью у наркоманов, страшно брать интервью у бывших, когда ты не знаешь, что договаривалась об интервью с ними. Она перечисляет список своих достижений по работе, цены на мандарины и айву в Абхазии, прогулки с «миленьким» хозяином студии на «эйрбиэнби», целый ряд тиндер-дейтов, большая часть которых оканчивалась недопитым просекко, и все это самодовольное, даже чуть высокомерное бахвальство слетает с ее красных губ, и у Ксюши рождается нехорошее чувство внизу живота, чувство, которое следовало бы давно оставить в покое, но она не может и знает, что не может. И Ксюша будет приходить снова и снова в этот бар, чтобы увидеть, как источают эгоизм эти красные губы, и она тоже знает то, что знает Ксюша. И точно так же обе знают, что часа через четыре загорится красный свет, и они обе уйдут, не перейдя ту черту, за которой лежат разбитая в осколки посуда, разорванные открытки и стертые из истории переписки.

Теперь – ритуал, просто ритуал. И как любой ритуал – не потому что нужен, а просто ради самого ритуала.

Расходятся, как всегда, под утро, когда меньше всего штрафуют за отсутствие маски на лице и можно вздохнуть спокойно. Воздух свежий и чуть морозный, как духи «Анна Каренина». По дороге домой на «убере» Ксюша вспоминает, что забыла купить кошке ошейник, и открывает страницу онлайн-заказа. Но потом передумывает.

Дома все тихо. На столе недопитый ковидный чай с этикеткой от пакетика на коричневой ниточке. С лампы свисает улыбающаяся тыква. Ксюша хочет улыбнуться ей в ответ, но не находит в себе сил. Не находит сил даже убрать полуботинки в шкафчик для обуви. Просто отшвыривает в сторону. Потом стоит на кухне и, качаясь на одной ноге, пьет соевое молоко прямо из бутылки. Кошка нарезает круги вокруг ее лодыжки, словно пытаясь понять, куда делась вторая нога. А вот она, лови, только не порви колготки, как в прошлый раз.

N. лежит на своей стороне разложенного дивана. Худой, похудел еще больше. Лопатки словно две змеи. Проводишь вдоль позвоночника пальцем и боишься, как бы не пошевелились. Но тепло глубокого сна гораздо приятнее, чем ее холодные с улицы пальцы.

Ксюша накрывает его одеялом и ложится рядом. Прямо так, в одежде. Она переоденется в пижаму, но пять минут можно и полежать. За это пока не сажают.

Достает телефон и смотрит открытые вкладки браузера. Закрывает почти все. Открывает последнюю.

«Полиаморна ли ты? Пройди этот тест и узнай насколько…» Десять вопросов.

Ксюша лежит одна в темной, теплой комнате, рядом с N., который смешно сопит. Из кухни, где открыто окно на форточку, сочится каренинский холод.

Ксюша вздыхает, закрывает вкладку и остается в темноте одна. Где-то падает снег.

Мария Лацинская

Кукушка

Взгляд зацепился за бледно-рыжее пятно на старых замызганных обоях, которые давно нужно было бы содрать. След формой напоминал череп, застывший в мерзкой ухмылке. Вероятно, кто-то переусердствовал, открывая бутылку в лучшем случае «Киндзмараули». Судя по блеклости красок, веселье с грузинскими винами случилось в девяностых, а то и восьмидесятых годах.

На это пятно с приветом из прошлой эпохи я смотрю уже три недели. Или даже четыре. С начала локдауна и моего внезапного возвращения в Москву все дни смешались в один серый ком. Я практически не встаю с кровати, иногда прерываясь на работу. Ее стало немного – медиа сокращают бюджеты и редко заказывают тексты внештатным авторам. Я закрыла глаза и снова провалилась в сон, состоящий из обрывочных воспоминаний.

Мне снится Венеция. Я иду по пустынным узким улицами города в поисках работающего кафе. Среди каменных стен мало людей, но те, которые есть, расслаблены. Они громко смеются с друзьями, пьют апероль шприц, горящий под солнцем ярким огнем, и закусывают чикетти. Я слышу звон бокалов и вздрагиваю, просыпаясь.

Стемнело, а на потолке и стенах появились синие всполохи. Комната загорается ими каждую секунду – это «скорые» выстроились в очередь на въезд в ближайшую больницу. Огни ковидной дискотеки заметны каждую ночь. Я медленно встаю с кровати и стряхиваю тяжесть дремоты, разминая шею, спину, руки. Натягиваю джинсы и осторожно прокрадываюсь сначала в ванную, а потом на кухню. Вся квартира опустилась в тишину, которую нарушал только трещащий на кухне холодильник. Я иду тихо и осторожно, чтобы не разбудить других обитателей квартиры – хозяйку жилья Катю и ее непутевого друга Пашу. Как и я, он свалился на Катю внезапно в начале локдауна: Паша потерял работу и вместе с тем возможность оплачивать съемное жилье. Я же буквально оказалась не в том месте и не в то время. Кате пришлось выручать друзей.

Кухня стала любимым местом в квартире, когда все спят или уходят в магазин – единственный легальный повод для удаленщиков покинуть дом, раз нет животных. У нас их не было, если не считать пьяного Пашу. Он не был опасен, но после его одиноких попоек кухня превращалась в прокуренный цех для сортировки мусора – батареи стекла или пластика занимали все пространство возле плиты и раковины. Катю это бесило.

Я налила воду из фильтра в стакан в надежде смыть сухость во рту. Заодно достала телефон в не меньшей надежде увидеть сообщения от живых людей. Увы, вместо них – очередные сводки коронавирусной статистики. Речь о заболевших и умерших, но эти нули, единицы, сотни и тысячи фрустрируют. Когда медиа атакуют стремительно растущими числами, уже не остается возможностей для эмпатии и сочувствия.

Заболел живот. Не помню, когда последний раз ела, поэтому, чтобы спастись от шебуршащегося внутри ежа, заглянула в холодильник. На моей полке увядший шпинат, рис, которому несколько дней, и открытая банка оливок – не ужин в Венеции, но сгодится. Надо бы, правда, днем заказать доставку или сходить в магазин. Хотя последняя опция кажется маловероятной – с того момента, как я поселилась в этой квартире, на улице я побывала три или четыре раза. Я не выходила из дома не из-за страха перед вирусом или лени. Мне просто не хотелось сталкиваться с мокрым снегом и лысыми деревьями посреди весны.

Я загрузила тарелки и контейнер от риса в посудомоечную машину, налила еще воды и отправилась обратно в комнату. Синие всполохи по-прежнему на стене. Я легла в кровать и хотела уже уснуть, но телефон завибрировал – пришло сообщение в телеграм. Это от Оли. Последний раз мы общались, кажется, еще до поездки в Венецию. При этом раньше переписывались каждый день. Даже когда я переехала в Грузию и стала встречаться с Софико, мы с Олей обменивались песнями, фотографиями, впечатлениями и мемами. Но с каждым месяцем общение становилось редким, а затем и вовсе свелось к лаконичным комментариям в соцсетях. На радость Софико.

«Привет. Давно не видела от тебя сториз и постов. Все хорошо?»

Не знаю, что меня удивило больше – внимание к моей активности в инстаграме или что кому-то пришло в голову спрашивать, все ли хорошо. Конечно, нехорошо. Я же застряла в чужой квартире почти без вещей, попрощалась с привычной жизнью из-за закрытых границ. И раз Оля была подписана на меня, то знала об этом. Я писала о несправедливой ситуации не один раз, пока на это были силы. А потом злость сменилась апатией, угасла за тягучим безвременьем и однообразием дней. Больше постов не стало. Никаких.

Сообщение Оли, с одной стороны, расстроило, а с другой, все-таки обрадовало. Я же ждала за потоком новостей весточки от знакомых. Нужно было что-то ответить.

«Жива вроде».

«Содержательно! Я тоже жива. Сижу у родителей. Здесь невероятно скучно, но им нужна помощь».

«Ты так говоришь, будто есть места, где сейчас весело».

«По крайней мере, есть места, где тебя не заставляют убирать за котом и поливать кучу растений. У них же тут какой-то огород, блин. Сейчас покажу».

Оля прислала фото с растениями, которые заполонили крошечную кухню. Зелени на снимке было так много, что мебель казалась тут лишней, словно ее прифотошопили. Оранжерея, а никакая не кухня. На следующем кадре был такой же утопающий в растениях и цветах балкон.

«Класс, джунгли».

«Вот-вот. Я же говорила, что у меня абсолютно отбитые родственники. Впрочем, наверное, я в них».

«Это точно».

В ответ Оля отправила стикер с котом, который показывает средний палец. Я улыбнулась и задумалась, можно ли все-таки назвать ее «отбитой». Она непростая, немного потерянная, не знает, чего хочет. У нее есть страхи и опасения, на основе которых она принимает решения. В том числе о побеге. А кто так не делает? Обычное поведение. Но Оле почему-то нравится говорить, что она «ку-ку». Мне же всегда нравилось ей в этом подыгрывать, добавляя, что я тоже «ку-ку». Оля с этим соглашалась, а я даже не спрашивала почему.

За моими размышлениями наш короткий разговор, кажется, иссяк. Я подождала еще пару минут, вдруг Оля что-то добавит к дерзкому коту, а потом отложила телефон и провалилась в сон.

Следующий день не задался. Паша опять завалил кухню бычками, стеклом и пластиком, чем вызвал гнев Кати. Обычно она не ругалась и не повышала голоса, но в этот раз Паша, кажется, сжег ее джезву из Стамбула и не извинился. В их перепалках я старалась не отсвечивать, но в этот раз зацепило и меня. Бытовой конфликт перерос в военные действия по всем фронтам – Паша ушел в магазин, хлопнув дверью, я же, закатив глаза на упреки Кати о моей бездеятельности, спряталась в комнату. Наверное, она была права, но копаться в этом мне не хотелось.

Я думала, что делать дальше, как пришло сообщение от Оли. Она скинула ссылку на онлайн-концерт группы, которую мы обе любили. Мы немного поговорили о делах, и я рассказала ей о конфликте с соседями по квартире.

«Если что, можешь пожить у меня какое-то время. Я все равно у родителей, но комнату оплатила».

«Ну да, давай твоих соседей еще допеку!»

«Знаешь, я не уверена, что мои соседи вообще существуют. Я их почти никогда не встречаю. Так что никаких проблем. Если надумаешь, приезжай».

Мне казалось, это глупая идея, но, услышав из коридора очередные крики Паши и Кати, я поменяла мнение. Может, не так уж и плохо поехать к девушке, которая когда-то мне нравилась. Это же в прошлом.

«Твое предложение в силе? Я бы заказала на завтра пропуск».

«Да, конечно. Я тоже приеду, чтобы устроить экскурсию и отдать ключи. И проверить, живы ли соседи!»

Мы договорились, что я приеду ближе к вечеру. Я заранее заказала пропуск и собрала немногочисленные вещи в рюкзак. Странно, когда вся жизнь помещается в одну сумку: ноутбук, провода, немного одежды, книга и всякие гигиенические принадлежности в маленьких туристических баночках и тюбиках. Собиралась отдохнуть неделю в Италии, а застряла в Москве на неопределенный срок. Вот оно, умение планировать.

До Оли я доехала на такси без каких-либо проверок по дороге. Весь путь от окраины к центру я смотрела на вымершую серую Москву с изредка встречающимися на улицах жителями. Точно такой же столицу я видела пару лет назад первого января, когда ехала с друзьями в сторону Минска. Теперь, вероятно, каждый карантинный день напоминает утро после новогодней ночи. Тяжелая похмельная пустота.

Оля открыла дверь, дождалась, пока я сниму пальто, и развела руки, готовясь к объятиям. Я спросила, не боится ли она вируса, но Оля покачала головой. Мы обнялись. Это был первый человек в Москве, который так близко подошел ко мне, – с Катей и Пашей мы негласно старались держать дистанцию. Хотя не думаю, что в этом был виноват исключительно ковид.

Оля повзрослела за те полтора года, что я ее не видела. Возможно, на облик повлияла новая прическа – теперь она носила каре и осветлила волосы, в общем, превратилась из подростка в женщину, которая выглядит на свой возраст – почти 30. Ей это шло.

Дома было тихо, будто в пятикомнатной квартире Оля обитала одна. Она приготовила пасту с вялеными томатами и разлила по бокалам белое вино. В этот момент я поняла, что не пила с поездки в Венецию.

Мы взяли посуду и переместились с кухни в ее комнату. Помещение можно было вписать в каталог скандинавского дизайна – небольшое, но удобно обустроенное пространство, в которое вплетаются милые детали вроде веточек, ракушек, сухоцветов и камушков. На синих стенах красовались белые надписи мелом – цитаты из разных песен. Некоторые я даже узнала. Судя по всему, их оставили разные люди. Олиным почерком была нанесена только одна фраза: «Ври, что умрешь, не увидев моря». Впервые за месяц локдауна мне стало тепло и спокойно. Возможно, надо было раньше с кем-то встретиться. Или выйти из дома. Или, в конце концов, выпить.

Мы говорили не о коронавирусе или делах по дому, а о любимых городах и музыкальных группах. В этом чувствовалась тоска по отмененным концертам и путешествиям. Оля вспоминала, как полгода назад ездила с друзьями по Северному Кавказу – от Кабардино-Балкарии до Дагестана. А я попыталась объяснить, что́ забыла в Венеции в разгар эпидемии. Мне казалось, это повод для зависти – я застала город без туристов. Таким же его видел Бродский каждую зиму. Но мне повезло еще больше, если во время эпидемии вообще можно говорить о везении. Бродский приезжал в Венецию, когда она была промозглой, холодной и в тумане, а мне город открылся наполненный солнцем. Я показала фотографии пустых площадей и безлюдных набережных. Оля восхитилась. Она никогда не выезжала за пределы России, а я, наоборот, прожила почти всю жизнь в Москве и почти что не видела родной страны. Последние полтора года я провела в Тбилиси, иногда выезжая в Европу.

В ходе экспресс-курса по географии я заметила, что над кроватью Оля протянула веревку, на которой прищепками закрепила открытки. Из них большая часть была от меня: желтый трамвай из Лиссабона, высотка из Варшавы, кофейные чашки из Берлина и коты из Венеции. Как быстро они добрались до центра Москвы. Отрадно, что пандемия не уничтожила хотя бы почтовую индустрию.

После пары бокалов Оля, кажется, осмелела и прямо спросила, почему я оказалась в Москве без Софико. На это было несколько причин. Потому что у меня российский паспорт, а Грузия перестала впускать иностранцев. Потому что родина Софико – Грузия, а не Россия. И потому что еще до Венеции мы спокойно расстались, поняв, что наши отношения исчерпали себя. В Италию я поехала одна и самостоятельно выбиралась из нее, когда границы начали закрывать. Оля в задумчивости сдвинула брови, а я попыталась отшутиться: «На самом деле, вернувшись в Москву, я не хотела отношений на расстоянии. Не такая уж я шаблонная лесбиянка».

Из ноутбука Оли доносились песни российских инди-групп – она качала головой в такт и беззвучно шевелила губами. Ее взгляд был устремлен мимо меня. Потом Оля внезапно сказала:

– Вообще-то я скучала. Думала, что ты уже никогда из Грузии не вернешься. Я рада, что ты тут.

Наверное, на моем лице отразилось удивление, потому что она быстро добавила:

– Извини, я, наверное, сказала что-то не то.

– Нет-нет, все ок. Но мы же почти не виделись, пока я жила в Москве. С чего бы тебе скучать.

– Мне было спокойно, что мы в одном городе. Как будто всегда рядом. А потом этого не стало.

– Жаль, что ты не успела доехать до Грузии. Я бы тебе столько всего показала.

– Да, мне тоже жаль. Я собиралась этим летом, даже сделала загран. Но видишь, как все вышло.

Мы немного помолчали, а затем Оля села на кровать, взяла с подоконника укулеле и сказала, что покажет, чему научилась. Она играла не очень уверенно, путалась в аккордах и явно стеснялась петь, предпочитая шептать. Но худенькая девушка с крошечной гитаркой в руках смотрелись так органично, что мне захотелось снять видео. Оля заметила направленный на нее смартфон, смущенно улыбнулась и отложила укулеле. Затем спросила:

– А как же кошка?

– Ну, я вернусь в Тбилиси за ней и за вещами. Когда или если откроют границы. А пока можно считать, что я мать-кукушка.

В России ходят «Сапсаны», «Ласточки», «Иволги» и «Стрижи». А в Грузии есть «Кукушка» – маленький старый поезд, состоящий из двух вагонов. Он едет из Боржоми в Бакуриани по одной колее. Путь лежит через горы и мост, который спроектировал Гюстав Эйфель. Удивительно обнаружить в этой горной глуши работу знаменитого французского архитектора. А поездка стоит всего один лари – меньше 25 рублей. Я рассказала о «Кукушке» Оле.

– Я так и думала, что самые бюджетные путешествия – это когда едешь кукухой.

– Что еще нам остается в 2020 году, ага.

– А если я приеду в Грузию, мы на нем прокатимся?

– Конечно. Теперь осталось дождаться, когда мир снова станет открытым.

– Договорились.

Игорь Кириенков

Предложение

От того ли, что расстояние между нами так сократилось. Я люблю смотреть, как ты спишь, и в этой торжественной утренней тишине. В одной хорошей книге сказано. Я все еще не уверен, как лучше – электронными буквами или чернилами. Сколько дней прошло, сорок? – я счет потерял.

Он набирал и стирал зачины, думая, каким должно быть первое после долгого перерыва сообщение в инстаграме. Они перестали там переписываться, после того как она осталась на чай и, несмотря на его вялые протесты, убрала свое пальто в шкаф и поставила в ботинки распорки – в том смысле, что больше они ей сегодня не понадобятся. На другой день объявили локдаун, и она, долистав до конца их любимую категорию, пожаловалась, что все лимоны разобрали.

Флиртовать в инстаграме было естественно: поводом могла стать фотография двухлетней давности или совсем свежая история, которая должна была исчезнуть через сутки, и тогда единственным напоминанием о ней оказались бы несколько бережно составленных фраз. То был робкий этап их любви, осторожная романтическая рекогносцировка, и любое слишком категоричное суждение могло растоптать молодое еще чувство – признательности? привязанности? любопытства? – но он ощущал себя заклинателем слов, раз за разом находя самые точные, самые перламутровые. Этим утром он шарил руками в пустоте и с каждым новым подходом, который заканчивался позорной ретирадой, только сильнее на себя сердился.

То есть, конечно, не в хорошей книге, а в шишкинском интервью: швейцарский классик как-то сказал, что не разменивается на письма, боясь растратить литературное вещество, которое нужно ему для романов. Когда-то он видел в этой надушенной фразе признак душевной скупости, но сейчас, дочерпав до конца свой совсем не безграничный, как выяснилось, запас слов, впервые почувствовал к этому автору что-то вроде симпатии: выходит, и ты знаешь, каково это – скрести уже по самому дну.

Она перевернулась на другой бок, и он заметил, как деликатно ложится солнце на ее волосы. А может, так и начать – с портретной зарисовки, любовного описания носа, ушей, губ; кое-как, немножко против правил, расписаться – и в конце концов взмыть к той единственной фразе, ради которой все это, вообще-то, и затевалось? Да и потом – о каких правилах тут может идти речь; как можно думать про универсальные законы, рассуждая об индивидуальном счастье? Солнце нырнуло в тучу, дивный свет погас, и по ее спокойному лицу пробежала тень, которая обычно предшествует пробуждению, когда будто какая-то невидимая рука проверяет, все ли на месте, и, только закончив инспекцию, позволяет наконец проснуться.

В нем давно бродила идея, что худший день недели, конечно, не понедельник, а воскресенье – фальшивый выходной, весь построенный на ожидании неотвратимого. Но если мирная жизнь располагала к обманным маневрам – остаться в городе или его покинуть, окружить себя близкими или уединиться, – то с закрытием всего никакого выбора не осталось. Это должно было свести на нет всякую разницу между буднями и выходными, но в действительности лишь усиливало то гнетущее ощущение, которое он испытывал уже двадцать лет, глядя на часы и понимая, что скоро все пойдет с начала – в том же невыносимом ритме.

День начался с шума: крышка сахарницы никак не садилась ровно и, когда нужно было зачерпнуть из нее пару ложек в чай, с чудовищным звоном падала на стол. «Так, из-за неожиданного грохота, люди и расходятся», – подумалось ему вбок, каким-то другим, необычайно запасливым умом, и он пожалел, что рядом нет бумаги, чтобы перенести эту идею на какой-то надежный носитель. Мысли – причем вроде бы не бездарные, заслуживающие того, чтобы когда-нибудь сквозь них проросло что-то путное, – в последнее время все чаще растворялись, не оставляя после себя ни намеков, ни опорных слов, и в этом он видел еще одну причину, по которой разучился писать. Кто ясно думает, тот ясно излагает – откуда-то из университетских времен всплыла цитата Буало и потянула за собой сразу все: аккуратную скуку французского классицизма, реферат о «Поэтическом искусстве», коллоквиумы пожилой преподавательницы-франкофонки, которая, выслушав десять минут его беспомощного блеяния (на экзамене ему достался второй, не читанный, конечно же, том «Дон Кихота»), сказала, что он никогда не станет ученым; и то, как он злился и как быстро признал ее правоту.

«Ты чего тихий такой?» – спросила она, намотала на ложку пакетик, положила его на блюдце перед собой и, бегло посмотрев на экран телефона (дата, время и бестактные рабочие сообщения), кивнула, как бы соглашаясь с невидимым собеседником. Не разделяя целиком его теории, она уважала этот смурной взгляд на календарь и признавала, что у каждого дня есть свой собственный норов. Они сходились на том, что среда – перевалочный пункт, в котором есть что-то бесконечно обнадеживающее, а утро субботы – время самых дерзких, самых отчаянных мечтаний, но совсем по-разному смотрели, скажем, на вторник (для него этот день походил на строго одетого мужчину из 1920-х, которому мысленно хотелось подражать; она различала в нем негромкий гул будущего, еще не введенного каким-то милосердным указом праздника). И воскресенья она любила искренне, как любила жизнь во всех ее утешительных мелочах, и оттого где-то в глубине души мечтала, что как он ставит на паузу сериал, чтобы объяснить ей эффектную перекличку между сценами, так и она однажды научится тормозить его, чтобы хоть на мгновение закончилось это бессмысленное, несправедливое самоедство и он увидел, до чего гармонично и чутко все в этом мире устроено.

Как обычно по выходным, время двигалось мучительными отрезками, когда кажется, что одним рывком переносишься сразу на несколько часов вперед, а потом мреешь, поражаясь, что на часах все еще нескладные 14:19. Они позвонили родителям, досмотрели эпизод, в котором Салли одними бровями пристыдила Дона, и он ушел на кухню с книгой, блокнотом и особенно тонкой ручкой – всегдашняя его читательская амуниция, которая как бы сообщала: когда меня озарит, я буду готов. Впрочем, в этот раз он не рисовался, а правда хотел написать что-то важное – что-то, что не давалось ему уже несколько недель.

Нетрудно прийти к мысли о безнадежной хрупкости брака, освоив классическую литературу, которая заполнена несчастливыми по-своему семействами. Не то чтобы он грубо примерял на себя эти судьбы, прикидывая, как бы действовал в похожих условиях: он вообще ненавидел такой подход к книгам, согласно которому читателю полагается отождествлять себя с Гуровым или Нехлюдовым. И все же он полагал, что с этим (многозначительный курсив) нужно повременить. Его угнетала однозначность, тупая безальтернативность женитьбы: заманчивый своей непредсказуемостью горизонт в его уме превращался в угрюмо расчерченное поле, на котором разыгрывался мучительный пат. Потребовалось два тяжелых расставания, прежде чем он понял, какой это дурацкий предрассудок; два расставания – и один всемирный карантин.

Предложение не складывалось, и после шести депрессивная атака усилилась: он понимал, что завтра его опутают служебные тексты и на сочинение главного просто не останется сил, – придется жить еще неделю, день ото дня наблюдая, как голова все больше становится огромной флешкой (количество заразившихся, абсурдные слухи, бестактные рабочие сообщения). Писать нужно было сейчас, и он вернулся в комнату с двумя стаканами чая, нелепо рассчитывая на этот стимулятор – но разве не так же были написаны его самые любимые студенческие работы с воображаемым оранжевым разводом на титульном листе?

«А чего без лимона?» – спросила она и ушла на кухню. Он скорее придумал, чем действительно расслышал звук, с которым на доску брызнул сок, а потом на стол снова упала крышка сахарницы.

Ему нравилась история о том, как молодой Чехов писал рассказы, пока в соседней комнате шумело застолье; его вообще впечатляло, какие препятствия преодолевали кумиры прошлого, работая над своими сочинениями, и как ловко они умели маскировать неблагополучные бытовые обстоятельства. Но в этом и заключается роковая разница между богатырями и нами: гений продолжил бы терзать бумагу, пока терзали его слух, а он отложил блокнот, опустил телефон экраном вниз, закрыл глаза, уперся спиной в диван и начал считать, надеясь, что на семи его уже отпустит.

«Я тебе тоже положила – правильно?» – спросила она у него, напоминавшего в этой позе не то Будду в экстазе, не то римского императора, прикорнувшего перед тем, как обрушиться на провинившихся подданных. Он открыл глаза, размешал сахар, отпил чай, по давней неопрятной привычке достал лимон и выгрыз всю мякоть.

«Давай попробуем сегодня лечь пораньше? Не хочу опять начинать неделю разбитой», – предложила она, отодвинув опорожненный стакан. Сделав руками неопределенный жест, который можно было трактовать и как не слишком энергичное согласие, и как миролюбивое «давай вернемся к этому позже», он подцепил лимон из ее кружки и впервые за день почувствовал себя хорошо.

У того, что произошло дальше, наверное, не было никакого смысла. Он свернул кожуру от лимона вдвое и надел себе на палец: в памяти возникли детские сладкие украшения, которые недолго задерживались у него на запястьях, – вскоре от браслета оставалась одна только влажная нитка. Он свернул второе кольцо и, подавшись к ней, выставил его на ладони.

«Я люблю смотреть, как ты спишь, и в этой торжественной утренней тишине много размышлял о том, как это должно случиться. От того ли, что расстояние между нами так сократилось, мы совсем перестали переписываться – и если я о чем-то рядом с тобой скучаю, то разве что о минутах, когда подолгу ждал от тебя ответа. Я все еще не уверен, как лучше – электронными буквами или чернилами, и потому хочу произнести это вслух. В одной хорошей книге сказано, что все на свете должно происходить медленно и неправильно. Сколько дней прошло, сорок? – я счет потерял, но я хочу терять его вечно, если рядом со мной будешь ты».

Лимонное кольцо подозрительно легко село на палец – так, словно сегодня была какая-нибудь беззаботная среда.

Ольга Птицева

Дрезденский фарфор

Переболеть Арина успела еще в апреле. Засыпала здоровым человеком, а проснулась вся заложенная, слабая и липкая.

– Тем, у меня температура, кажется.

Тема сидел спиной к дивану и что-то исступленно печатал.

– Тем, – позвала Арина совсем жалобно; он обернулся, поджал губы.

– Выглядишь не очень, да.

И вернулся к клавиатуре. Через неделю ему надо было сдавать финальный отчет по проектной работе, сроки поджимали, письма из деканата становились всё озабоченней. Так что Арина сама пошла искать градусник. Она сидела на кухне, поджав ноги, и всей кожей чувствовала холод, идущий от кафеля. Ее начало трясти, и в горле дергало, и на грудь давило. Градусник обреченно пикнул – 37,2. Арина зажала его в руке и рванула к Теме.

– Тридцать семь! – выдохнула, застыла на пороге.

На этот раз Тема развернулся вместе с креслом. Потер глаза, потом с ужасом уставился на свои руки. Потом на Арину.

– Твою мать…

– И горло болит!

– Твою же мать…

– И в груди давит!

– Твою же мать, Арина…

Она сделала шаг к нему. Думала, прижмется горячим своим лбом, и станет легче. Но Тема отъехал к стене, уставился испуганно.

– Надо врача вызывать, Тем.

– Какого врача?

Стоять было тяжело, или это Арина уже надумала, но она присела на край постели.

– Участкового, какого еще?

– Не, ты здесь не прописана!.. – Это у него странно получилось, будто с облегчением.

Квартира была Темина. Отец подарил на поступление. Арина переехала в январе, просто так, пожить вместе ради интереса. А потом – эпидемия, карантин. И вот она сидит на разложенном диване, теребит край наволочки. Из стопроцентного сатина, между прочим. Стипендии на нее хватило со скрипом.

– Может, ты к маме поедешь, а? И от нее уже врача вызовешь, – осторожно предложил Тема, отъезжая в дальний угол комнаты. – А то меня засадят, как контактного. Скоро же защита, туда-сюда.

– Защита по удаленке будет, – зачем-то сказала Арина, мысленно уже начиная собирать вещи.

– А вдруг нет?

Отвечать Арина не стала, поднялась, рванула из шкафа чемодан, купленный к трипу по Европе, и начала кидать туда все, что попадалось под руку.

– Давай я тебя отвезу… – бормотал Тема, забиваясь все дальше в угол.

Арина швырнула в чемодан еще одно платье – синее в мелкий горошек, облизнула пересохшие губы.

– Куда отвезешь?

– Ну, к маме…

– Чтобы я маму заразила, да? – Злость наконец пробилась через температуру и страх.

Тема не ответил, затих, только пол скрипел под колесиками кресла. Арина захлопнула чемодан, все шмотки в один все равно не влезли бы. Схватила телефон и набрала первый пришедший на ум номер.

– Нат, привет.

– Ты чего хрипишь? – тут же включилась Ната. – Заразилась?

– Походу да.

– Черт. Врача вызывай скорее, его ждать будешь дня два минимум.

Ната со школы была деятельная. Причиняющая всем добро. Но в беде такая не бросит.

– Слушай, ты на фейсбуке писала, что квартиру сдаешь. Она свободна еще?

– Да, а что? Вы переезжать решили в эпицентре конца света? – Хохотнула, но по молчанию в ответ все поняла. – Хата свободна, короче. Можешь пожить.

– Мне только на две недели, пока не выздоровею, – шепотом пообещала Арина.

– Разберемся, – голос на том конце был деловым и бодрым, и сразу стало спокойнее. – Тебя туда отвезти? Или сама? С вещами небось…

– Как же ты меня повезешь, если я это… – И закашлялась, как по заказу.

– Респиратор натяну. Авось пронесет.

Перетаскивая чемодан через порог, Арина обернулась на Тему, что застыл в дверях комнаты.

– А ведь это ты меня заразил! – поняла она. – Я уже дней двадцать дальше мусоропровода не ходила, а ты на той неделе мотался к Славику в приставку рубиться. Идиот.

Тема не ответил. Он успел натянуть медицинскую маску и перчатки. А вот штаны надеть забыл. Его нелепые ноги – тонкие и волосатые – Арина в подробностях описала Нате. Та приглушенно смеялась, а глаза у нее поблескивали над респиратором так весело, что температура словно отступила. И переболела Арина быстро, мама по телефону даже не заметила ничего. И за остальными вещами они поехали вдвоем с Натой. И все лето потом не расставались. Ездили в Ярик – дышать водой на Стрелке и пить дешевые коктейли в подвальном баре. Потом в Новгород – смотреть деревянные срубы, жевать хот-доги и любоваться просторами. Даже под Питером успели поколесить. Ната фоткала Арину на фоне разрушенных домов Выборга, а потом они ели калачи на площади и долго лазали по крепости, влажной и темной, как и полагается.

Когда настала осень, Ната вернулась в универ, постигать мудрости веб-дизайна, а Арина решила пропустить еще год и взяла проекты, чтобы хватало на пятничные походы за вином и сыром.

– Брала бы пример с Наточки, – вздыхала мама. – Вон она какая разумная, обстоятельная, не то что ты, оторви да выбрось.

Ната и правда была такой. Невысокая, щуплая, она генерировала вокруг себя атмосферу тотального спокойствия. Любая проблема становилась решаемой, любая беда – переживаемой. И даже бывший парень, решивший выгнать ковидную подружку на улицу, стал просто смешной байкой.

– Он так испугался, что ноги стали еще тоньше!.. – хохотала Арина, пересказывая в сотый раз, каких кирпичей наложил в апреле Тема.

Они с Натой сидели в баре. Пахло подпаленным розмарином – кому-то готовили «Кровавую Мэри»; за стойкой было шумно, словно все разом поняли, что тусоваться осталось недолго. К ним за столик попросились два парня. Один – с аккуратной бородой и светлыми глазами, второй кудрявый и высокий. Это потом Арина поняла, что Ната сразу напряглась, замолчала и смотрела на непрошеных гостей с вызовом. Но это потом. А тогда Арину понесло, бородатый принес ей еще один коктейль, вечер перестал быть томным. И все сломалось.

Утром, когда Арина оторвала тяжелую голову от подушки и потащилась на кухню в поисках воды и таблетки обезболивающего, там уже сидела мама. Крутила в руках овсяное печенье, крошки падали на колени и пол.

– Что случилось? – машинально спросила Арина, а потом вспомнила что.

Во рту пересохло еще сильнее, ноги стали мягкие. Мама никак не могла узнать, чем закончился вчерашний вечер. Арина доехала до дома на такси, открыла дверь своим ключом, пробралась в комнату, скинула платье и даже косметику стерла салфетками. Но мама точно знала.

– Тося уже десять дней как болеет, тест положительный. И ни словечка мне не сказала. Прямо как ты.

Арина с трудом сдержала облегченный выдох.

– Ничего себе. Температура высокая?

– Говорит, что нет. Но кашляет. И голос слабый… – Мама помолчала. – Может, съездишь к ней, а? Проведаешь. Что-то мне тревожно очень.

Можно было отказаться, мама бы не обиделась. Но вчерашний вечер уже догонял Арину, уже зудел, как комариный укус, не отмахнешься. А проведать заболевшую тетушку – плюс в карму. Лишним не будет.

– Скинь мне адрес, а я пока соберусь, – решительно подытожила Арина. – И Тосе перезвони, чтобы я не нагрянула без предупреждения.

Жила Тося под Москвой. Дорога была долгой – на метро до конечной, потом на пригородном автобусе, а потом от остановки пешком. Арина шла по улице, выискивая нужный поворот, а с деревьев тихо падали листья. Как в кино. И воздух был прозрачный, и почти никого вокруг до самого дома Тоси – трехэтажного, выкрашенного в белый, только во дворе шумела малышня. Бросали мяч, вопили задорно, наматывали круги на великах. Арина засмотрелась на них, даже сфоткала одного, самого вихрастого. Жгуче захотелось сбросить фотку Нате. Ну а что такого, да? Делов-то. И тут же вспомнила, что еще ночью отправила Нату в черный список. Подумала, так будет проще. Никаких тебе неудобных разговоров, молчаливый нейтралитет. Трусость чистой воды. Стыд накатил с такой силой, что Арина закашлялась. Вихрастый мальчишка посмотрел на нее, задумчиво достал санитайзер, прыснул на ладошку, размазал и только потом вытер сопливый нос. «Приметы времени», – сказала бы Ната. Арина сняла влажную от кашля маску, сунула в карман. Взобралась на третий этаж и постучала.

– Оставьте пакеты у двери, пожалуйста.

– Тося, это я, открывайте!

Заскрежетал замок, дверь приоткрылась, Арина протиснулась через порог. В коридоре было темно, но Тося щелкнула выключателем. Свет ударил по глазам – голова продолжала быть тяжелой и гулкой. Вторая «Кровавая Мэри» вчера была лишней. И не только она.

– Я двадцать раз сказала твоей маме, не надо ко мне мотаться, я хорошо себя чувствую, – начала оправдываться Тося. – Симптомы были слабыми. И почти прошли. Зачем было тебя дергать?

– Ну вы же знаете маму. – Арина стащила кроссовки и прошла на кухню.

У Тоси она бывала редко. Тетка сама приезжала к ним пару раз в месяц. Привозила вкусный чай и зефир в шоколаде; они сидели с мамой на кухне, потом перебирались в комнату, иногда мама доставала бутылку вина, тогда Тося оставалась ночевать, а утром уезжала к себе. Она была старше мамы на девять лет, но сухонькая, моложавая, с хорошей стрижкой и абсолютно седая. Ей это шло. И платья с высоким воротником, и вечные брошки на лацканах пальто. Арине она нравилась. Сдержанная, ироничная, а главное – никакого сюсюканья и дурацких подарков. Только сухой поцелуй в щеку на прощанье и деньги на счет по праздникам.

– Температуру меряете? – неловко спросила Арина, присаживаясь за стол.

Тося поморщилась и не ответила. Щелкнула чайником, выложила на стол коробку конфет в блестящей фольге. На кухне было душно, окна Тося уже заклеила и сама куталась в вязаную шаль. Арина тут же поплыла, задышала глубоко и часто.

– Укачало, – соврала она в ответ на озабоченный взгляд тетки. – Отвыкла в автобусах кататься.

– Значит так, – решила Тося. – Сейчас звонишь маме, отчитываешься, что я в порядке. А потом приляг. Мне скоро продукты привезут, я тебе куриного супа приготовлю. Договорились?

Приехала, блин, помощница, небось сама бледная как смерть от вчерашнего. Нужно было поспорить для приличия. Но Тося уже скрылась в комнате. Арина набрала маме в мессенджере: «Тося бодряком. Сейчас будет суп из курицы варить. Живее всех живых!» Мама тут же ответила: «Кто? Курица?» И ржущий смайлик, будто бы не сидела сегодня с утра скорбная, как на поминках.

Арина засунула телефон в карман и пошла за Тосей, та уже застелила диван в гостиной накрахмаленной простыней. Такие только в поездах и остались. Вручила Арине плед и подушку.

– Отдыхай, я пока сезон досмотрю, очень мне нравится сериал один. «Аббатство Даунтон» называется. Такой душевный…

Арина покивала, но уже не вслушиваясь. Опустила голову на подушку. Через сон вытащила телефон, глянула, не написали ли Ната. Вспомнила про заблокированный чат. Сил вести разговор по душам прямо сейчас не было совершенно. И не факт, что найдутся потом. Арина закрыла глаза.

А когда открыла, за окнами собралась вечерняя темень. Арина включила телефон и ахнула. Начало одиннадцатого. Вот так съездила в гости к тетушке. Можно уже не вставать, а завтра укатывать, поджав хвост. Вот только пить хотелось до одури. Да и есть.

Арина вылезла из-под пледа, потянулась так, что в спине хрустнуло, и собралась тихонько пройти на кухню, но оттуда лился свет абажура и раздавалось приглушенное бормотание. Арина прислушалась – в аббатстве Даунтон продолжали гонять чаи и сплетничать.

– Проснулась? – заметила ее Тося и закрыла ноутбук. – А я все думала, будить или нет. Ты же голодная совсем. Но решила, сначала выспишься, а потом поешь. Садись. Сейчас разогрею.

– Вы как себя чувствуете? – пристыженно спросила Арина, нарезая протянутый хлеб. – Температура есть?

– Не включай свою дрожащую матушку, – отмахнулась Тося. – Тридцать шесть и семь. Тебя устроит?

Арина зачерпнула первую ложку бульона, подула на нее и попробовала. Охнула. И начала хлебать, издавая непристойные звуки.

– Очень вкусно!

– Знаю. – Тося вернулась за стол и обхватила пальцами чашку.

Вот пальцы были старческие с короткими ногтями, а чашка – удивительная. Из тонкого, прозрачного почти фарфора. Искусной выделки ручка венчалась маленькой розочкой, нежно-румяной и ажурной. Но боку у чашки красовалась еще одна розочка, уже нарисованная. Тося сжимала чашку, чуть отставив в сторону мизинец. Но не пила. Арина присмотрелась: в чашке ничего и не было.

– Кофе хочу, – призналась Тося. – Но если выпью, до утра куролесить буду. Вот сижу, сама себя обманываю.

– Чашка у вас огонь, – не удержалась Арина. – Антикварная?

– Дрезденский фарфор. Подарок старого друга, – уклончиво ответила Тося. – Ты мне лучше скажи: что у тебя приключилось?

Арина отложила ложку. Есть больше не хотелось.

– Я же вижу, ты сама не своя, – мягко улыбнулась Тося. – Иногда лучше поделиться с посторонним человеком. Душу облегчить.

– Ну какой же вы посторонний…

Тося фыркнула совсем по-девичьи.

– Хорошо, расскажи как любимой тетушке.

Слова так и вертелись на языке. Обидные, обиженные слова. В любой другой ситуации можно было бы наговорить их Нате в голосовое, а тут как быть? Только если посторонней любимой тетушке.

– У меня есть подруга, – начала Арина. – Ната. Ну, может мама вам рассказывала. Мы с ней очень близкие люди. На самом деле близкие. Так редко бывает. А вчера поссорились. Поехали вечером в бар, выпили немножко. Потом еще выпили. А потом к нам подсели парни. Познакомиться решили. Ната, вроде, против не была, я тоже. Мы разговорились. Один мне коктейль принес, попросил телефон. Ничего такого вообще!

Щеки пылали. Арина не привыкла рассказывать такое родственникам. Уж точно не маме. Но Тося смотрела со спокойным любопытством, совсем без осуждения, и Арина продолжила:

– Он прямо симпатичный такой был. Мне понравился. Денис, кажется. И вот мы с ним сидим, я ему показываю, как меня в инстаграме найти. И тут Ната встает, хватает меня за руку и уводит. Даже попрощаться не дала, представляете?

– Может, это был не очень хороший молодой человек? – уточнила Тося.

– Да нормальный он был. На врача учится. Просто Ната меня… – Арина вдохнула поглубже и выдохнула. – Заревновала она меня.

– Ты сама так решила? – Тося отставила чашку в сторону и сцепила пальцы.

Арина помотала головой.

– Я бы сама такого в жизни не придумала. Нет, она мне так сказала. Вывела из бара, прижала к стенке. И как давай на меня кричать. Ты, говорит, опять хочешь в какого-то идиота вляпаться, да? Собралась и дальше так жить? По инерции! Прямо так и сказала – жить по инерции. Я ей даже ответить ничего не успела. А она говорит: открой глаза! – Арина облизнула пересохшие губы, на них застыла мерзкая пленка от бульона. – Открой глаза… И наклонилась ко мне близко-близко. Я только спросила: на что открыть-то? А она посмотрела на меня так уничижительно. На нас, блин. Оттолкнула меня и ушла.

Повисла тишина. Арине показалось, что не только губы, но и вся она целиком покрылась липкой пленкой.

– И что же дальше? – спросила наконец Тося.

– Ничего. Я вызвала такси, поехала домой. Она мне, наверное, писала, но я ее заблокировала. Разозлилась сильно, не хотела обсуждать. И сейчас не хочу.

Тося покачала головой, спрятала лицо в ладонях.

– Знаешь, деточка, что-то я совсем утомилась. Пойду спать. Убери кастрюлю в холодильник, пожалуйста.

Поднялась на ноги и выскочила из кухни, только домашний халат зашуршал. Арина сунула кастрюлю на верхнюю полку, пошла в ванную, ужаснулась мешкам под глазами, поплескала в лицо холодной водой. Спать не хотелось, но стоило раздеться и залезть под плед, как Арину словно выключило. Она спала без сновидений, будто провалилась в яму, пока ее осторожно не потрясли за плечо.

– Пойдем, поговорим. И домой поедешь, – сказала ей Тося.

Пока Арина натягивала джинсы и футболку, тетка успела сварить кофе – плотный аромат наполнил всю кухню – и разлить его по чашкам. Арине – в белую с маленькими сердечками, себе – в фарфоровое роскошество. Села напротив Арины, поднесла чашку к лицу, вдохнула аромат и осталась сидеть так, зажмурившись. Арина поерзала. Ей было неловко. И за свой приезд, и за вчерашние откровения. Хотелось свалить поскорее, но Тося сделала первый глоток и сказала:

– Знаешь, что это за чашка?

– Дрезденский фарфор, – вспомнила Арина. – Подарок друга. Вы вчера рассказывали.

– Да, только не друга, а подруги, – проговорила Тося. – Ее звали Шурка, мы с ней работали в одном техникуме. Она учила первым ЭВМ, а меня туда отправили обновлять библиотеку. Начало восьмидесятых. Мне было двадцать шесть, в техникуме готовили кадры на все заводы союза. Одних мужчин, разумеется. Когда меня к ним направили, родители были так счастливы, что на все лето укатили в Сочи вместе с моей младшей сестрой. Твоей мамой то есть. – Тося улыбнулась. – Технари вокруг меня вились – еще бы, новенькая и молодая. Один все цветы таскал, до дома хотел проводить, я отшучивалась. А потом его сватанья так меня достали, что я на него наругалась. Грубо наругалась. Прямо на крыльце техникума.

Арина ухмыльнулась. По щекам тетки разошелся румянец, она будто помолодела лет на двадцать. И стала совсем уж красавицей.

– И все это услышала Шурка. Ох, как она смеялась. Сказала – так ему и надо, за каждой юбкой таскается. Давай лучше я тебя провожу, чтобы еще кто-нибудь не прилип. Она была такая высокая и челку отреза́ла по последней моде – коротко и ровно. А какие у нее были вещи! Джинсы и свитерок с горлышком. Иностранные! Ни у кого таких не было.

Тося подперла щеку кулаком, посмотрела на Арину.

– Тебе сейчас не понять, но тогда сразу было ясно, что Шурка – особенная. И вдруг идет рядом со мной и хохочет. И так нам радостно и легко было, что мы стали всюду вместе ходить. От техникума на Полянке до парка Горького. А там газировку пили, у фонтанов прогуливались. Мы даже на каруселях катались, хотя меня ужасно укачивало. И где-то через неделю ко мне на обеде подошел тот технарь и говорит, мол, ты бы с Шуркой не путалась. Она не просто так за девками бегает. А я на него вытаращилась как дура. Как это – не просто так? А вот сама поймешь, да поздно будет.

Тося поднялась, убрала турку с плиты в раковину, открыла воду. Арина смотрела ей в спину – прямую и решительную – и молча ждала, пока та сядет обратно и продолжит.

– В тот вечер я позвала Шурку к себе. Мы пили чай, потом отцовский портвейн. А потом Шурка рассказала, что в техникуме она на плохом счету, потому что родители ее поехали в ГДР, и им там так понравилось, что они остались. По обмену. Шлют ей теперь шмотки, а технари бесятся. Я начала ее жалеть, а она отмахнулась. Давай, говорит, лучше про тебя. Ты сама-то чего? Одна все и одна. Не нравится никто? Я рассмеялась. Ну их. Слюнявые все, бороды колются, когда целоваться лезут. А ты сама чего? Шурка допила портвейн из рюмки. Посмотрела на меня, как ты сейчас. Испытующе так. А тебе, мол, про меня уже все рассказали. Не боишься? А у меня замерло все, Ариночка. Только не от страха. И тогда Шурка меня поцеловала.

Арина шумно выдохнула.

– А дальше что? – спросила она.

Тося спрятала улыбку в чашку. Отпила остывший кофе.

– До августа мы были самые счастливые. Бегали за курилку целоваться. Держались за руки в очереди за супом в столовой. А потом шли ко мне домой, закрывали дверь, задергивали шторы, и никому на свете не было видно, как нам легко и правильно вместе. Но в сентябре должны были вернуться родные. А в восьмидесятых невозможно было просто снять квартиру. Шурка жила в общежитии. Даже работа моя в техникуме заканчивалась. В последнюю ночь я ревела как сумасшедшая. А Шурка сидела с абсолютно сухими глазами. А потом призналась, что тянула до последнего, дура такая, но в сентябре она улетает к родителям в Дрезден. Ей оформили вызов, получили разрешение. Она даже вещи уже собрала. Ей здесь никак нельзя оставаться. Таких, как она, тут никогда не примут. – Тося сглотнула, перевела дух. – У меня слезы комом встали. Говорю: а как же я? А ты еще можешь подстроиться, ты еще будешь нормальной. Это же получалось, что мы с ней ненормальные, так? Что все наше большое счастье – ненормальное.

Замолчала. Арина потянулась взять ее тонкие руки в свои, обогреть их, но Тося сжала чашку крепче и продолжила:

– Я решила, что Шурка мной попользовалась, как технарь предупреждал. Я ее выгнала тогда. Обиделась жутко. Шурка уехала, а я все злилась и плакала. Мама подумала, что мне за лето успели разбить сердце. Первый раз про меня что-то путное угадала. – Тося попробовала снова улыбнуться, но губы дрожали. – Больше я Шурку не видела. Боль улеглась, потом совсем утихла, а к зиме от Шурки пришла посылка. Она писала, как ей стыдно, что мы так плохо разошлись. Что она меня обидела. И как благодарна мне за тепло. А в посылке была вот эта чашка. Я думала, что выкину, но оставила. Красивая вещь. Иностранная.

Тося утерла лицо салфеткой. Откашлялась. Надо было что-то сказать, но слов Арина не нашла.

– Много всего еще у меня в жизни было. – Тося сама потянулась и накрыла своей ладонью руку Арины. – Много разных людей. Но Шурку я до сих пор помню. Первую настоящую любовь не забывают. И чашку эту храню. Мы по-глупому расстались. Плохо. Не смогли поговорить, поблагодарить друг друга. Нельзя так расставаться с людьми. Так что напиши своей Нате первой. Позвони. Поезжай к ней. И поговори, что бы ты ни надумала про вас. Но расставаться с ней так, как вы расстались, не смей.

Арина дернулась, как от удара. Тося смотрела на нее через слипшиеся ресницы. Телефон дрожал в руке, когда Арина искала Нату в адресной книге, чтобы разблокировать. В мессенджер тут же посыпались сообщения. «Давай обсудим все спокойно. Мне это очень важно!» «Ты не обязана чувствовать то же, что и я. Это норм». «Мне ужасно стыдно, что я на тебя накричала». «Позвони, когда будешь готова». И последнее, уже утром – «Кажется, у меня ковид. Температура уже 37,5».

– Что случилось? – тут же спросила Тося, прочитала по лицу.

– Ната заболела, – прошептала Арина.

Тося встала, отвернулась к раковине, начала мыть чашку. Выключила воду, обтерла ее салфеткой.

– Тебе надо ехать, – сказала она. – Прямо сейчас собирайся и поезжай.

Арина вскочила на ноги. Прикинула, дорого ли будет доехать отсюда до метро на такси. Или прямо до Наты.

– И вот еще что, – остановила ее Тося и протянула обернутую в салфетку чашку.

– Вы что! Это же Шуркина!..

– Была Шуркина, потом моя, а будет ваша.

Тося притянула к себе Арину, обняла крепко и коротко, отвернулась к окну. Хрупкая, будто сама из дрезденского фарфора. На пороге кухни Арина обернулась. Тося стояла вполоборота, совсем молодая, юная даже, только волосы седые, и смотрела во двор. Казалось, что там вот-вот появится смешливая Шурка в модных джинсах. И все пойдет правильным чередом.

Полина Рыжова

Кот на карантине. Монолог

Лежу. После завтрака буду тоже лежать. Пока еще не знаю: на кровати или на столе. Возможно, буду лежать на подоконнике. Или полежать на стуле? Может быть, удастся полежать во всех местах по очереди. Но много на себя брать не буду, получится как получится. Мы предполагаем, а Бог располагает, как известно. К тому же лежать можно совершенно разными способами: свернувшись калачиком, вытянувшись в линейку, подогнув под себя лапку (или обе), можно собраться в облачко, а можно завалиться на спину и раскинуться звездой. Хотелось бы успеть сегодня опробовать все способы. Лежать – дело серьезное, тут нужна практика и сноровка.

Лежать планирую до глубокого вечера, часов до девяти, но так, чтобы не пропустить ужин. Придется встать немного заранее, пройтись по кухне туда-сюда, мяукнуть пару раз, чтобы напомнить сожителям о своих обязанностях. Не люблю лишних движений, но жизнь вообще полна неудобств. А тут еще с этими самыми сожителями начались проблемы. Раньше у нас все было четко: с утра покормил? лоток убрал? шерсть счесал? можешь быть свободен. Сделал дело, гуляй смело, как говорится – увидимся вечером. Теперь же они круглыми сутками торчат дома, если и выходят куда-то, то тут же обратно бегут. Поначалу я даже с пониманием отнесся – ну мало ли, может, по дому соскучились, тут ведь вообще довольно хорошо: мягкий плед, углы, о которые можно поточить когти, унитаз со свежей водой, каждое утро за окном голубей показывают. Но всему есть предел, ведь так? Предел есть даже моему великодушию.

Поначалу еще просто спокойно сидели (стеснялись, что ли?), в компьютер постоянно смотрели, поедят и снова за компьютер, ну, новости друг другу тревожными голосами зачитывали, ладно. Потом зловонными салфетками начали обтираться. Только дверь закроют входную, сразу салфетки достают: подойти противно. Ванная еще вечно занята – руки моют (что они этими руками делают, раз их приходится так долго мыть?). Дальше – хуже, видимо, новости все дочитали, стали какие-то глупости устраивать. Просыпаюсь однажды от того, что все вокруг грохочет, и сам куда-то еду, со сна еще непонятно ничего – оказывается, кровать двигают. Потом шкаф куда-то потащили. Все горшки с цветами перетасовали. Стол в другое место поставили. А мне это, кстати, совсем неудобно – я зря, что ли, целый год к этой расстановке привыкал? Потом убираться чуть ли не каждый день начали – видите ли, шерсти много. Никогда не волновало никого, что шерсти много, а тут надо же, заметили. Теперь постоянный шум стоит, постоянно какое-то копошение, то стиралку включат, то пылесос (ненавижу), то полки прибивают, то обои подклеивают, то стулья чинят. По вечерам вообще топот адский – на ковриках своих прыгают, бегают, ногами машут, в странные позы встают, пыхтят, стонут. В общем, дуракам покоя нет. Ладно бы с ума сходили сами, а меня не трогали. Нет же, постоянно слышу это дебильное «кись-кись-кись», «а где наш котик, иди к нам, котя, мур-мур-мур» – тьфу, фотографируют еще постоянно меня, а мне, может, неприятно это все, я разрешения на такое вообще-то не давал. Проходу теперь вообще нет. То в нос жмякнут, то целоваться лезут, то пузо щекочут. Я, главное, под кровать стал залезать, чтобы не видеть и не слышать этого всего, но нет, как только под кровать уйдешь, сразу же рука вслед тянется: котик, кись-кись-кись, кись-кись-кись, КИСЬ-КИСЬ-КИСЬ,

ААААААААААААААААААА.

Так, ладно, вдох-выдох.

Надо сохранять спокойствие. В конце концов, они обязательно уйдут, не выдержат и уйдут. А если даже не уйдут, то рано или поздно научатся жить дома, верно? Поймут, что домашняя жизнь любит размеренность. Что любой бурной деятельности лучше предпочесть лежание. Лежать – дело серьезное. Наука. Можно одним бочком лежать, можно – другим. Можно вытянуться в линейку, а можно свернуться калачиком. И чтобы тихо-тихо было, и часы тикали только тик-так, тик-так. И больше ничего. Они обязательно научатся. Да. Надо дать им время. Нужно время.

Максим Сонин

Эраст

– Тебе удобно? – спросила я, подтягивая веревку у Кати на запястье. Она кивнула. Я проверила остальные узлы, потом взяла со стула наушники, показала Кате. – Стоп-слово? – спросила я.

– Эраст, – сказала Катя. Я натянула повязку ей на глаза, потом надела на нее наушники, так что она стала походить на смешную безглазую чебурашку. Сама я села в кресло рядом с кроватью, так что между мной и Катиной голой пяткой оказался стул, на котором раньше лежали наушники. Там же я оставила свою чашку с чаем, Катину книжку и телефон, с которого я собиралась проигрывать Кате музыку. Сев в кресло и накрывшись пледом, я взяла со стула телефон и включила первую песню.

– Тише! – крикнула Катя, и я поскорее убавила звук. Лицо у Кати сделалось расслабленным и недоверчивым. Из-за повязки мне не было видно ее глаз, но я представляла, как бы она щурилась, если бы могла на меня смотреть.

Судя по тому, сколько успело пройти от песни, у нее в ушах звучало сейчас что-то из строчек:

Пошел солдат в глубоком горе

На перекресток двух дорог,

Нашел солдат в широком поле

Травой заросший бугорок.

Эту песню я добавила в плейлист, потому что вспомнила, как мы с Катей ездили в Венгрию и там она купила себе футболку с фотографией музея Людвига на груди. Я ей сказала: «И на груди ее светилась медаль за город Будапешт».

Катя посмотрела на меня как на дуру. Я посмотрела на нее как на дуру.

«Это из песни, – сказала я, – Марк Бернес, “Враги сожгли родную хату”».

«Я ее не знаю», – сказала Катя. Я пообещала ей потом поставить, но руки не дошли – нам слишком много всего нужно было сделать вместе, и времени на то, чтобы слушать музыку вдвоем, просто не оставалось.

Из той же поездки была и вторая песня из плейлиста. Мы пошли ночью в клуб и неплохо проводили там время, пока к Кате не начал приставать какой-то хмырь, который на ломаном английском пытался предложить нам обеим выпить. Нам не хотелось ни пить, ни говорить на собственном ломаном английском, поэтому, когда хмырь отвернулся, я бросила: «Бери шинель, пошли домой».

«А?» – переспросила Катя. Наши куртки оставались в гардеробе, который располагался на противоположном от входа конце зала, и, прежде чем выйти на улицу, нужно было их забрать. Оказалось, что и Булата Окуджаву Катя никогда не слушала.

Я посмотрела, как в телефоне закончилась «Хата» и началась «Шинель». Мне надо было браться за книгу, но хотелось еще немного посмотреть на Катю. Она чуть-чуть улыбалась – наверняка догадывалась, что я на нее смотрю. Эта улыбка всегда сводила меня с ума. Мне нравилось смотреть, как Катя читает, улыбаясь книге, или как она пытается меня сфотографировать, при этом стараясь на меня не засматриваться. Ее лицо в такие моменты было совсем счастливым.

Мы познакомились три года назад, на протесте на Тверской, и я сначала заметила ее улыбку, а потом уже и все остальное. Я была с друзьями, но сразу стала пробиваться через толпу к Кате, которая пыталась встать на цыпочки, чтобы заглянуть за полицейские ограждения. Было очень солнечно, кружилась голова, и мне показалось, что нужно обязательно подойти к этой девушке раньше, чем ее утянет в толпу.

Катя тоже меня заметила, только не подала виду. Потом она сказала, что про себя назвала меня Иглой, в честь революционерки из книги. А я, увидев ее, подумала про «Би-2»:

Она всего лишь улыбка и взгляд.

Она уходит и не вернется назад.

Эта песня, песня «Она», тоже была в плейлисте, на шестом месте – за песнями про автозак, про наше первое свидание и наш первый поцелуй.

В автозаке мы оказались через пять минут после знакомства – стояли не в том месте не в то время. Там было жарко и довольно весело – и все, кроме Кати, пели песню про стены:

Давай разрушим эту тюрьму!

Здесь этих стен стоять не должно!

Так пусть они рухнут, рухнут, рухнут!

Обветшавшие давно.

Катя кивала не в такт и выглядела очень счастливой. Мы сели рядом, и она почти сразу взяла меня за руку.

«Ты знаешь эту песню?» – спросила я.

«Не-а, – сказала Катя. – Она известная?»

Мне оставалось только покачать головой.

И вот мой телефон медленно подходил к «Стенам» Аркадия Коца. На кровати Катя чуть нахмурилась, как будто пытаясь столкнуть бровями повязку с лица.

За «Стенами» шла «Крошка моя» «Руки Вверх». На первое свидание мы с Катей пошли в кино на фильм, в котором была сцена, где герой пишет с фронта письмо своей невесте, уже нашедшей себе нового жениха. Я придвинулась к Кате и прошептала: «Крошка моя, я по тебе скучаю. Я от тебя письма не получаю».

«Ой, я тоже по тебе скучаю», – Катя схватила меня за руку и крепко ее сжала, как будто мы не виделись тысячу лет. Я улыбнулась ей, и она тоже улыбнулась, так что мне захотелось прижать ее к себе и никогда не отпускать.

Не знаю, почему мы тогда не поцеловались. Наверное, потому что я сглупила и сказала: «Не забуду ночи при луне и твою улыбку».

Катя засмеялась, и на нас сразу шикнули сзади.

С Катей я вообще часто вспоминала Стрыкало. И не только «Наше лето». Еще я иногда говорила ей: «Прости мне мои расспросы, но это невыносимо», – когда мне хотелось, чтобы она еще со мной поговорила, вместо того чтобы засыпать. И конечно, я проорала его самые известные строчки, когда Катя сказала, что хочет сделать каминг-аут своим родителям.

Я потянулась за книгой, которую вообще-то мне давно надо было начать, но в последний момент замерла, потому что Катя на кровати чуть дернула рукой. Мы договаривались, что я не буду к ней обращаться, пока она слушает музыку, поэтому мне нужно было дождаться от нее каких-то слов.

– Я не сплю, – сказала Катя и улыбнулась, так что повязка чуть приподнялась, и мне показалось, что она смотрит на меня в щелочки под тканью. Мы не договаривались, что после этого я не выберусь из кресла, не подойду к ней и не поцелую ее в щеку. Потом я вернулась в кресло и снова стала на нее смотреть.

Мы впервые поцеловались на крыше многоэтажки на Новом Арбате. «Мы сидели и курили – начинался новый день». Тогда Катя повернулась ко мне, закрыла глаза и подняла вверх подбородок, как бы показывая свое лицо солнцу, которое как раз выползало из-за домов. Я поцеловала ее очень осторожно, потому что до этого никогда и ни с кем не целовалась. И подумала сначала про «Сплин», а потом про «Чижа»:

Такие дела, брат! Любовь…

Такие дела, брат! Любовь…

Где-то после пятидесятой песни плейлист терял прямую связь с хронологией наших отношений. Вначале я собрала все наши главные моменты, цитатки, которые я сказала Кате или которые просто пришли мне в голову. Смерть Катиной таксы – «Как твои дела? Ты там один, я здесь одна…». Таксу звали Анисий, и иногда, если он себя плохо вел, полным именем – Анисий Питиримович. Поездку в Питер – «Снова опоздал на метро. Снова отправляюсь пешком домой» и «Мы открываем ночью бары и меняем там товары на доллары». В Питере мы впервые ночевали в одной кровати, и Катя показала мне, как можно целоваться, когда она лежит, а я нависаю над ней так, что мой подбородок тыкается ей в нос. Прогулку по ночной Тверской прошлым летом – «Так беззаботно уходит вдаль наша с тобой жизнь одна на двоих», «Hа двоих сигарета и пара бычков. Hа двоих один зонтик и одна любовь» и «И чтоб кончить, мне нужны плетки, японки и тентакли». Сначала мы прошли вверх до Чистых прудов, стараясь держаться в тени, чтобы можно было пить пиво и целоваться, не привлекая внимания, а потом Катя затащила меня в какую-то подворотню, в которой мы почти сразу избавились от футболок и долго целовались, стараясь не слишком шуметь крышкой мусорного ящика, который подпирал мою спину.

Я все-таки взяла со стула книгу, постучала по обложке. Я помнила, как Катя однажды достала эту книгу из кармана мантии прямо посередине вечеринки и села на подоконник, подвинув пепельницу ручной работы. Когда я подошла к ней и осторожно ткнула ее в бок, она подняла на меня глаза и сказала: «Я просто хочу немного тут побыть, ладно? Я к тебе скоро вернусь».

Я пошла танцевать, но иногда поглядывала на Катю. Каждый раз она мгновенно поднимала на меня взгляд и улыбалась, и я сразу чувствовала себя королевой вселенной.

В плейлисте было много песен, про строчки из которых я думала, как про строчки о том, как я себя чувствую, когда Катя на меня смотрит: «Уж который год, который город под подошвой!», «Я врубаю Daft Punk, она крутит мне блант. Покидаем клуб, в руке Sauvignon Blanc», «Slime, она меня не предаст. Если мусора нас примут, верю: она меня не сдаст». Ее взгляд всегда заставлял меня вздрагивать, как будто рядом кто-то врубал на полную басы.

В самом конце плейлиста, до которого Кате было еще слушать и слушать, были песни про карантин. Про чувства, которые возникли у меня после того, как стало понятно, что нам предстоит впервые безвылазно жить вместе. «Нас осталось только две, нас с тобою на**али…», «Я повторяю десять раз и снова: никто не знает как же мне х**во…», «Но не слышат стены – трубы словно вены, и бачок сливной как сердце бешено стучит…» Я хотела жить с Катей, очень хотела, но мы никогда не жили вместе так – без толпы, без протестов, без вечеринок и постоянных гостей, без друзей, без кинопоказов, бесконечных прогулок, слэмов и поездок. Мы решили, что попробуем честно соблюдать карантин – а это означало, что нам предстояло долгие недели, а возможно месяцы сидеть дома. Я не знала, что мы будем делать вдвоем. И тогда, в день после того, как в Москве объявили начало «каникул», Катя сказала мне: «Хочешь я послушаю всю твою музыку?»

«Хочу, конечно, – сказала я. – А я…»

«А ты…» – И Катя кивнула в сторону книжного шкафа. Нижняя полка была вся черно-белая.

«Я прочитаю три книги, – сказала я. – Какие выберешь».

«Ну нет. – Катя ткнула меня в бок. – Давай все. Их не так много, и тебе понравится».

«Ладно. – Я подошла к полке и взяла одну. – А какая из них первая?»

«В хронологическом порядке, – сказала Катя, – первая – “Азазель”, но тебе нужно начать со “Смерти Ахиллеса”, потом прочитать “Особые поручения”, “Статского советника” и “Коронацию”. Потом ты вернешься назад и прочитаешь “Азазель”, “Турецкий гамбит” и “Левиафан”. Потом…»

Она запуталась и запнулась.

«У меня все давно записано», – сказал она и достала телефон. Я тоже достала телефон. Я стала собирать плейлист для Кати, еще когда мы только начали встречаться, но все никак не могла найти подходящий момент для того, чтобы она его послушала.

«Потом “Алмазная колесница”, оба тома, – сказала Катя, – потом “Любовника” и “Любовницу смерти”. Потом “Весь мир театр”, “Черный город”, “Планету воду” и “Не прощаюсь”. А в конце нужно прочитать “Нефритовые четки”, это сборник рассказов».

«А я не сдохну?» – спросила я, подбираясь к ней и упираясь лбом ей в плечо.

«А я не сдохну?» – Катя указала на мой телефон.

«Не, – сказала я. – Я тебя свяжу и наушники на тебя надену».

«А я тебе чай заварю, – сказала Катя, – и в плед заверну».

Чуть вывернувшись в кресле, я протянула руку и осторожно погладила Катину пятку. Катя улыбнулась шире, и я представила себе, как она жмурится под повязкой. Устроившись поудобнее, я открыла книгу и стала читать: «Глава первая, в которой описывается некая циничная выходка…»

Плейлист для Кати:

Марк Бернес – «Враги сожгли родную хату»

Булат Окуджава – «Бери шинель, пошли домой»

Би-2 – «Она»

Группа Аркадий Коц – «Стены»

Руки Вверх – «Крошка моя»

Валентин Стрыкало – «Наше лето»

Валентин Стрыкало – «Кладбище Самолетов»

Валентин Стрыкало – «Все решено»

Сплин – «Мы сидели и курили»

Чиж и Ко – «Такие дела»

Кукрыниксы – «Как твои дела?»

Кафе – «Товарищ сержант»

Секрет – «Ленинградское время»

Тима Белорусских – «Витаминка»

Чиж и Ко – «На двоих»

Oxxxymiron – «Тентакли»

Oxxxymiron – «Город под подошвой»

PHARAOH – «Дико, например»

FACE – «Спасательный круг»

Борис Гребенщиков – «На**али»

Янка Дягилева – «Печаль моя светла»

Ноль – «Человек и кошка»

Анна Фёдорова

Мои розы цветут для тебя

31 марта 2020

Этот день рождения, как и прошлый, я должна была встретить на пляже в поисках маленьких крабов. Крабы прятались бы в раковинах, а я бы поднимала их с песчаного дна и разглядывала. Крабам бы такое не нравилось, но у меня день рождения и я могу делать все что вздумается. Вообще, мысль о том, что в день рождения можно делать все, что захочешь, мне очень не нравится. В любой день можно надеть самое красивое платье, ловить крабов, бегать по берегу моря и съесть целый торт. Не нужно ждать приглашения к счастью.

Но кто-то в Китае сожрал летучую мышь, и теперь мы все сидим дома. Отпуск с ловлей крабов отменяется, вечеринки не будет. У меня уже месяц от стресса дергается глаз, врач посоветовал не пить кофе и вино. Я держалась пять дней, но прямо сейчас сижу и потягиваю крепкий черный. До вина пока не дошло, но кто знает, что будет через неделю самоизоляции.

Когда перспектива отмены прогулок по улицам Бангкока только маячила на горизонте, я сказала Сереже: «Если мы не улетим, я просто лягу на пол и зарыдаю». Но когда в среду я узнала, что рейс отменили, то просто вздохнула: «Ну, ок», – и продолжила работать.

Вечером я все же поплакала, но это были какие-то скромные слезы, несоизмеримые с крахом ожиданий. Странно выходит: мы вместе с октября, а Сережа даже не видел ни одну мою настоящую истерику.

20 апреля 2020

На день рождения Сережи я подарила ему открытки из наших фотографий и торт. А еще палки для скандинавской ходьбы. Я себе тоже такие купила. Чтобы мы вместе ходили. Когда брату рассказала, он ответил: «Ты, конечно, меня старше, но не настолько же!» Очень смешно.

На самом деле все пошло не так, как я планировала. Я думала, что мы проведем его день рождения вместе. Но он накануне мне сказал, что не может решать свои задачи, когда я рядом, потому что я отвлекаю его мысли. Мне сначала до слез обидно стало, а потом как-то приятно даже. Но психотерапевту я написала и решила взять срочную консультацию. Лишним не будет.

26 апреля 2020

Страшно, когда я теряю контроль. Вдруг я не смогу что-то изменить или поправить. Поняла, что не чувствую связи со своей семьей. Как будто ее нет. Стыдно в этом признаться.

3 мая 2020

Ощущаю себя странно. Кажется, что я здесь, но что меня нет. Тело чувствую частями. Коленки, например, чаще, чем все остальное. Сердца как будто нет. Ну стучит и стучит. А что там, внутри?

Дни смешались в один и уходят в пустоту. Нужно опять начинать что-то читать и смотреть.

20 мая 2020

Ночью, перед сном, звонил Сережа. Он сказал, что готов прийти ко мне пешком, чтобы обнять перед сном. Он, конечно, никуда не пришел, но разве это важно?

5 июня 2020

Странные дела. Никто не любит детство, школу. Я тоже не люблю, кстати. Но эти же люди говорят «взрослая жизнь – отстой». Я тоже говорю, кстати. У меня было не помню какое по счету занятие с психотерапевтом. Мы обсуждали тему взросления. То есть мой персональный ад.

Сложно жить, когда твой герой – Холден Колфилд. Когда твой герой – десятилетний Оскар Шелл, когда твой герой – весь Ричард Бротиган. Когда твой герой – смешной, нелепый пацан, который отрицает все, что есть вокруг, и неистово грустит по тому, чего нет. Делает ли он что-то, чтобы изменить ситуацию? Конечно! Убегает от проблем. Убегает от обязательств. Вместо того чтобы сказать «Я люблю тебя», он говорит: «Ненавижу все эти сопли!» Хотя на самом деле хочет, чтобы его обняли и уже никогда никуда не отпускали.

15 июня 2020

Из открытого окна пахнет липами. Кажется, что где-то там за высотками Сити, где-то на краю Москвы, переливается бликами море. Я сижу на карантине, кажется, вечность, тяну этого «Маленького принца». Сначала он мне показался забавным, теперь бесит. Последний раз меня так сильно раздражал только плюгавый Валя из «Изображая жертву». Серьезно, Маленький принц точь-в-точь герой фильма, только что не травит никого, потому что у него никого нет, а ту розу, что была, он проебал.

«Я была глупой, прости меня и постарайся быть счастливым», – роза в «Маленьком принце» шарит в жизни лучше, чем я. Я лучше съем жука, чем скажу кому-то три слова. Делают ли так взрослые люди? Думаю, нет.

28 июня 2020

В том году я звонила бабушке два раза в день. Когда шла на работу и когда возвращалась назад. Теперь я звоню ей один раз в день. И мне даже за это как-то не стыдно. Она каждый раз спрашивает про погоду: «Как погода, говорят, у вас был ураган?» И я каждый раз говорю, что какая разница, дует ветер или нет, если большую часть дня я сижу дома. Какая разница, что за погода за окном, если ты живешь за восемьсот километров?

Кажется, что за каждым вопросом про погоду есть какой-то другой, более важный вопрос. Но бабушка мне его не задает. Хотя я бы ответила.

12 июля 2020

Иногда хочется признаться Сереже в чем-то большом. Но я как вспомню все свои неудачные попытки. Кажется, что я и сказать что-то вслух – это как «вкусно» и соленые арбузы.

Помню, однажды нашла на море камень в форме сердца. Я назвала его «Камень любви» и решила, что подарю его не просто какой-то моей очередной любви, а любви всей моей жизни. Но вся моя любовь тогда была настолько несчастна, что камень лежал без дела года два точно. Но потом что-то у меня стукнуло, и я решила признаться в своих чувствах парню, который предлагал мне только дружбу.

В канун Восьмого марта он зачем-то позвал меня в пиццерию. Это была наша третья встреча с ноября. На первых двух я вела себя странно. Рассказывала ему о воображаемых друзьях, о каких-то пришельцах и мечтах когда-нибудь снять фильм про несуществующего мальчика, который становится видимым с помощью силы любви. Мне вообще не хотелось говорить ничего подобного, но сердце стучало так сильно, что думать было совершенно невозможно.

На третье «свидание» я принесла с собой камень. Протянула его тому парню, он повертел камень в руках, а потом спросил: «А что это?» Мне бы сразу понять, что человек, который не может отличить просто камень от «Камня любви», вообще мне не подходит, но я выдернула его из его рук, достала из сумки ручку и принялась ее подписывать. Аккуратно выводила: «Море любви. Твое и мое», потом решила, что так прямо заявлять о своих чувствах не стоит, перевернула камень, добавила: «И у каждого свое».

Как написала, так и вышло. Больше с тех пор я никому в любви не признавалась. А прошло уже лет шесть. Думаю, пора, но не уверена. Лучше уж съесть жука.

29 июля 2020

Уже неделю меня шатает туда-сюда от «могу все» до «меня найдут в канаве на обочине жизни». Откуда вообще у меня взялась эта канава? Почему именно в канаве? Лучше в лесу, там хотя бы пахнет хорошо.

Помню, как на первом свидании сказала Сереже, что не люблю цветы. Жалею об этом до сих пор.

1 августа 2020

И во всем этом вирусном безобразии я поехала в Санкт-Петербург. Командировка. В вагоне на столике в вазе стоял красный цветок. Если в жизни и есть какая-то стабильность, так это цветы в вазочках, которые расставлены по всему вагону-ресторану «Сапсана». За окном было так темно, как будто пусто. Накануне ночью я проснулась со словами «тело глупое, но честное» и только когда почувствовала свою руку в другой руке, только тогда поняла, спустя почти год, что именно это значит.

Мы вместе, кажется, десять месяцев. Целая вечность. Первый раз я захотела признаться, наверное, в ноябре. Когда робкое «Я люблю тебя» подкатило к горлу, я просто проглотила его как микстуру и расцеловала Сережу в щеки. Потом меня прижало в марте, я уже была готова выдавить из себя «Люблю», но зажмурилась и пошла готовить ужин.

Бывает, что ничего нельзя понять, можно только почувствовать. И вот среди ночи, когда монстры вылезают из своих подземелий, я почувствовала, как меня распирает от любви. Но растормошить свою любовь среди сна с криками: «Проснись! Я люблю тебя!» совершенно невозможно. Он бы точно испугался, ничего не понял, да и вообще.

Ждать до утра было невозможно. Я будто превратилась в банку сгущенки, которую кто-то решил сварить и забыл вовремя выключить. Ба-бах! Банка взорвалась, и сгущенка налипла на стены, потолок, на посуду, кувшин с водой и кухонные полотенца. Спать не хотелось совершенно, а до утра еще было далеко.

И я сначала просто лежала и улыбалась, а потом взяла и написала стих. По правде, к поэтам я отношусь еще хуже, чем к инфобизнесменам. Ну как это вслух сказать: «Здрасьте, я пишу стихи!» Смешно же, да и стыдно. Но тем не менее, когда тебя распирает от любви, ее нужно куда-то складывать. Стихи, кажется, отлично для этого подходят.

теперь я уверен, Бог

точно есть!

иначе

как бы я нашел тебя

здесь,

в этой серой путанице,

на узких унылых улицах,

скрученных в бараний

рог.

уберечь бы тебя от тоски и

тревог.

(или самому укрыться)

я теперь ничего не боюсь,

мне не страшно.

вместе с тобой во мне начала биться

птица (синяя).

и от этого радостно.

8 августа 2020

Я решила остаться в Санкт-Петербурге на неделю. Первый раз в чужом городе одна. Я много гуляю и думаю о всяком. Например. Существует ли в мире кладбище забытых мечт? Если ли там плакальщицы, которые дерут когтями свои прекрасные лица? Какие у мечт надгробия? Все как у людей? Тогда если мечта фартовая, то ей возведут громадный памятник, на нем будет восседать ангел с мраморной слезой. А если это желание о кухонном гарнитуре (да, и такое бывает), то поставят на мечту жестяную могилку, которая сначала немного покосится, а потом вовсе завалится набок и заржавеет.

13 августа 2020

Сегодня я шла мимо Марсова поля и увидела розы. Они были такие красивые. Я не знала, что розы цветут в августе. И я смотрела на них, а они смотрели на меня. И мне показалось, что откладывать свою любовь больше не имеет смысла. Я сфотографировала самую красивую розу и написала ему сообщение:

«Ты проснешься утром, и увидишь от меня сообщение, и заулыбаешься, наверное.

Я шла через Марсово поле и увидела розы. И больше нигде на клумбах не было роз, только с одной стороны, слева, напротив забора. И розы были вроде все вместе, но как будто каждая по отдельности. И я подумала, знаешь что? Не знаешь, конечно.

Я подумала, что бродить по городу одной, может быть, и интересно, но куда лучше разделять прогулку с тобой. Обнимаю тебя всем сердцем, держи мою любовь и поцелуи».

20 августа 2020

На последнем занятии с психотерапевтом мы говорили про выбор, про ответственность, про свободу, про самовыражение, про дисциплину и заботу, про любовь и принятие. Про то, что я, наверное, больше не боюсь быть отвергнутой и взрослой. Про то, как меня начала бесить фраза от плюс-минус двадцатипятилетних «стану кем-то, когда вырасту». Когда слышу, что кто-то еще надеется вырасти, глаза закатываются и хочется сказать: слушай, давай честно, ты уже вырос. Если ты так и останешься никем, не исполнишь свою мечту, не решишь свои проблемы, не найдешь того самого человека, тебя ждет старость, а потом смерть. Нас всех ждет смерть, но тебя – особенно. Умереть в ожидании счастливого взросления еще хуже, чем если бы собака застрелила тебя из ружья. Ты уже никогда не вырастешь, потому что уже вырос! Перестань, пожалуйста, заниматься глупостями. Стань смелым, полюби всем сердцем кого-то прекрасного и обнимай весь мир каждый день.

Константин Кропоткин

Ленилонли

А когда грохнул локдаун, время обернулось только настоящим, дни потекли совсем похожие, мерные, как медленные воды реки, которая, пробежав споро весь отведенный ей путь, должна вот-вот сделаться морем.

И некуда спешить. Некуда и потому незачем. Я пробуждаюсь ото сна, я занимаюсь онанизмом, я встаю, я иду под душ, по дороге завернув в кухонный угол, чтобы включить кофемашину, чтобы та, погудев с тягостью второго запоздалого оргазма, вошла в рабочий ритм, пока я стою под вольными струями, подставляю воде лицо, руки, бока.

После кофе я просыпаюсь, но как будто сплю. Я живу, хотя кажется, что сплю.

Сплю ли я во сне? Или только там и не сплю?

Я чищу зубы, я приглаживаю перед зеркалом волосы, которым не помешала бы парикмахерская рука, я беру с полки костяной ободок, старушечий, приобретенный еще в лучшие времена у хулиганов в Испании, – распрямленные, оттянутые ото лба, мои желтые волосы открывают лицо, которое кажется нарисованным одним только карандашом, безо всякой краски.

Мне не нужна краска. Незачем, то есть некуда. Само лицо стало маской – давно ли оно стало таким?

Я натягиваю что-то. Ем. Сажусь работать. Снова что-то ем. Пью кофе или чай. Работаю. Иногда болит спина, потому что стул простой, венский, как в кафетериях, а на офисный стул нет ни денег, ни желания. Я ложусь на пол, чтобы перестала болеть спина, лежу так с четверть часа и смотрю в потолок, который сходится конусом, потому что я живу под самой крышей.

У меня один стол, он круглый, он обеденный и рабочий. У меня и комната одна. Она большая. Я здесь работаю, здесь сплю.

Я давно на карантине. Моя жизнь – вся, целиком – и есть карантин, только прежде это было неочевидно. А теперь все закрылось, запали, опустев, глазницы магазинов, насупились рестораны, запертые наглухо. Все человеческое съежилось, от чего и моя жизнь обрела другие границы. Она, и без того не сильно просторная, за отсутствием воображаемого выбора ужалась до стола, плиты, дивана, он же кровать – и снова, и опять.

У меня балкон.

Из-за балкона на последнем этаже и была приобретена эта квартира с неудобными покатыми стенами, куда не поместить обычную мебель, не крадя полезной площади. За моим диваном, что смотрит на балкон, длинная темная щель; когда по крыше бьет дождь, кажется, что вода стекает прямо туда, а там застывает в темное черничное желе.

Это большой балкон. Оттуда, если встать чуть сбоку, я вижу высотки вдали, – теперь они как погребальные свечи; самолеты летать перестали, воздух очистился от людской дряни, он отмыт и прозрачен, и если я когда-нибудь осмелею, то выйду на балкон голышом и, раскинув руки, буду стоять, воображая, как меня обнимают нежные руки.

Я работаю. У меня много писанины, у меня ее всегда будет много, таков мой план, и главное, чтобы соображала голова и двигались хотя бы два пальца, которыми можно стучать по клавиатуре. На тот случай, если голова откажет, у меня плана нет.

Иногда приносят еду. Я заказываю еду по почте, я всегда дома, удобно. Но, ссохшись от карантина, жизнь стала жать, как неправильно постиранная одежда. И пусть сколь угодно большим будет балкон.

«Как вас зовут?» – спрашиваю я.

Мы только посмотрели друг на друга. Мне посоветовали сайт, где можно говорить со случайными людьми. Можно и петь сообща, и заниматься виртуальным сексом, и читать попеременно стихи, и молчать, играя в гляделки, а если надоест, просто нажать на кнопку, и человек навсегда исчезнет, как случайный попутчик.

Но он может и остаться, если захочешь. Все возможно, и нет никаких обязательств.

Там строгое белое лицо, тонкая шея, там черные глаза в два пятна. Там и волосы черные, короткая стрижка чижа.

«Я хочу вас как-то называть, – говорю я заученно, в который уж раз. – Мне будет приятно».

Отвечает, только внимательно меня рассмотрев – на мне халат в японских цветах на голое тело, волосы забранные обручем, а больше нет ничего. За головой моей топорщится банановое дерево, оно может упасть, если его тронуть, но я не трогаю, а в экранном отражении вижу себя как в джунглях.

«Лени, – отвечает наконец, – нас зовут Лени».

«Как ту немку? – спрашиваю. – Она снимала кино». – Я смотрю много кино, я про кино много думаю, и получается, что всюду только его и вижу.

«Как лень, только во множественном числе», – смеется, разом ломая мраморную строгость, и трясутся черные вихры. – Лень впереди нас родилась. Так мама говорила». – Лени ставит перед собой ногу и кладет заостренный подбородок на джинсовое колено.

«Мне приятно», – говорю я.

«А ваше какое имя?»

«Любое. На ваш выбор».

«Мне не нравится».

«Почему?»

«Не люблю услужливых».

«Тогда пока?» – зная исход, спешу предупредить события я.

Но Лени не уходит от меня к другим, кнопку не жмет, чтобы перебраться к следующим участникам виртуальной лотереи, я медлю, но выражаю лицом, наверное, больше, чем надо, пусть мне и кажется, что оно застыло в неподвижности, как то густое тропическое дерево за моей спиной.

«Не надо сердиться», – говорит Лени.

«Я не сержусь. Какие глупости».

«Вы испытываете одиночество?»

«Это оно меня испытывает, – говорю я. – Вы знаете английский?»

«Нет, мы только на языке любви». – Лени наклоняет голову набок. Позади Лени кухня, там бежевый шкаф и на крючках висят черпаки.

«То есть вы не знаете разницу между “лонли” и “элоун”.

«Теперь знаем, – говорит Лени со смехом, – вас зовут Лонли».

«Элоун, – поправляю я. – У вас тоже карантин?» – И это обычный вопрос, за которым следует черт знает что.

«Вам не кажется, что все люди умерли, вообще все? – резко говорит Лени. – Если все время дома сидеть, а людей видеть только на экране, то можно вообразить, что нет никого в живых, всех пожрал вирус, а говорит только виртуальный разум, он таргетировал нас и отвечает всем нашим запросам. – Лени замирает, и этот миг я буду помнить всегда, сколько буду себя помнить. – Мы представляли себе вас, Элоун. Когда включали эту штучку, то именно вас и представляли. Спорим, что у вас под грудью большая черная родинка?» – Лени говорит без улыбки, и белизной снега сияет лицо, и дергается под ним комок горла.

Я кладу ладонь себе под грудь, вспоминая.

«Есть же ведь, правда?» – говорит Лени.

«Может быть», – говорю я.

Я не помню, есть ли у меня там, под халатом, родинка. Я уже не знаю своего тела, а когда, наговорившись, закрываю крышку компьютера, то иду чистить зубы, а потом сразу спать. Я засыпаю разом и не вижу, не чувствую ничего.

«Нам трудно выходить из дома, – говорит Лени на другой или третий день, и уже наступил вечер, потому что была работа, много ее. – Нам невозможно не смеяться, вокруг все люди ходят в трусах. Как не смеяться, если все человечество надело на лицо трусы и так ходит?»

«Без масок нельзя теперь, что же поделать?»

«Да, так положено. Особенно в цветочек, как у маленьких».

«У меня медицинская маска». – Мне почему-то хочется оправдаться.

«Она как памперс, – Лени морщится, – как целый памперс на лице, мы будто срем этим лицом прямо в памперс. Он толстый, с прокладкой, иначе некуда складывать свои миазмы. Ебаный карантин».

Я киваю – и потом много слов про карантин, про то, почему он ебаный. О чем еще говорить взаперти? Лени рассказывает про старушку из интернета, божий одуванчик, которая шла краем дороги, а какие-то добрые люди захотели ее подвезти, и все заболели и лежат теперь в больничном коридоре, бок о бок, потому что мест в палатах нет, всех ковидла призвала. Я рассказываю о стариках, на месяцы наглухо закрытых в стерильных пластиковых боксах.

«И неизвестно, что лучше», – соглашается Лени, и нам сочувствие дается, как нам дается благодать.

«Сегодня мы печем пирог, – говорит Лени через раз или три, через день или пять, вытирая полотенцем руки. – Надоела лапша».

«Это правильно».

«Это вредно. Надо есть больше овощей, а не на хлебе сидеть. А мы печем пирог со сливой. Слива плохая, кислая, есть нельзя, зато будет пирог. Вы едите пироги?»

«Я есть». – Ошибаюсь, мне смешно.

«И мы есть, – тоже смеется Лени. – Вместе будем. Хотите?»

«Есть». – Ставлю на стол тарелку и, показывая, наклоняю крышку компьютера: там рыба и немного овощей.

«Фу! Жареная. Чаду-то сколько, – морщит нос Лени. – Теперь все провоняет». – Лени оттягивает на груди кофту, она темно-синяя.

«Зато у вас душисто». – Шумно вдыхаю; там пахнет пирогом. Сладкий запах, как на праздник.

Лени жует и говорит, что пирог получился гадкий, пропекся плохо, тесто липнет к зубам. Лени открывает рот и проводит алым языком по белым зубам. Я тянусь к Лени. Я есть. Наверное, это уже сон, – потому что я помню, как попадаю вовнутрь, как прикасаюсь к Лени, я вижу, как Лени дышит, лежа с закрытыми глазами, как из центра родинки на тонкой белой шее пророс черный волос. Я трогаю волос, Лени вздыхает, а потом я иду чинить кухонный кран, потому что он у Лени вечно капает и мешает. И так целую вечность.

Дни одинаковы – от Лени до Лени.

«А сегодня нас чуть не убили, – весело говорит Лени и, подняв руку, показывает пятна на запястье. – У нас астма, понимаете? Мы не можем быть в маске. – Лени смеется. – В магазине была асфиксия, так смешно, маска прилипла. Начался кашель. Сейчас нельзя кашлять на людях. Если кашлять, то могут убить. Видите?» – гладит себя по запястью.

«Вас ударили?» – пугаюсь я.

«Ловили, – Лени смеется, – а заодно свернули какие-то банки с полки, те взрывались как бомбы. Представляете, погибнуть от руки вишневого компота».

Я вижу темную жижу, битое стекло на беломраморном строгом лице Лени. Я знаю, что мне приснится сегодня ночью.

«Будьте осторожны». – Чувствую в голосе дрожь.

«Кашлять опасно. Помните это, – говорит Лени. – Надо потерпеть, даже если нестерпимо, а если совсем нестерпимо, значит точно скоро закончится».

«Хорошо. Я буду». – Не знаю даже, на каком языке написаны ярлыки в том магазине, где приступ удушья чуть не убил Лени. Я не знаю, где живет Лени. Где угодно – теперь везде одинаково, всюду карантин. И день, и два, и целую вечность.

«У вас квартира или дом?» – отвечает Лени вопросом на вопрос.

«У меня балкон. Он на последнем этаже».

«Значит, вы в квартире живете».

Разве я живу? где я? кто я? И уже ловлю себя где-то на полуслове, в середине длинной реки-строки, которую тяну для Лени. Слов много, но все – о том, что я испытываю чувство пустоты. «Меня нет. Меня точно нет. То, что я считаю собой, на самом деле не я, а какой-то сгусток воздуха, я все время прячусь, а нельзя прятаться, надо принимать жизнь, идти ей навстречу, потому что собой можно стать, только если потемнеешь, если почувствуешь грязь жизни, а теперь никого нет, все прошлое кончилось, а в будущее не возьмут, я нигде и никто, зовут меня ничего, я – ноль в нуле, мнимая величина, понимаете?»

«Для ничего, Элоун, у вас слишком хорошие сиськи, – задумчиво отвечает Лени, – и плечи смотрите какие. Вам говорили, что вы расточаете сексапил?»

Я жмурюсь как от резкого солнца.

«Что?»

«Если столько роскошного тела, то разве его может не быть? – Лени смотрит в сторону, показывая профиль, оказавшийся острым, как у хищной птицы. – Господи, – со вздохом говорит Лени, – у нас недоеб. Мы ухлестываем за телевизором». – Лени смотрит на меня, тычет в меня пальцем, то есть в свой экран, я не знаю, что там у Лени, куда смотрит, из какого окошка я свечу Лени своими – как? – роскошными сиськами.

Да. И плечи. Шея. Когда я в другой раз займусь онанизмом, то поглажу себя и по шее. И по груди. По родинке. Она под грудью. Не левой, как считает Лени, а правой, но разве это важно?

А что на самом деле важно? Лени отвечает вопросом на вопрос: «Какая нам разница, мальчик или девочка? Мы – это мы».

Я соглашаюсь, отчетливо слыша вдруг в «мы» – «нас». Не лонли и не элоун.

Юлия Вереск

Маленькая катастрофа

Лиза захлопнула крышку ноутбука и стянула резинку с волос. Онлайн-лекции и семинары выматывали не меньше, чем походы в университет. Она представляла, что будет отдыхать с котом в обнимку, смотреть сериалы, объедаться маминой едой и ничего не делать. На деле все оказалось иначе.

По утрам она расчищала бардак за спиной, ставила ноутбук на стол, завязывала волосы в хвост и делала вид, что этот ритуал ей совсем не надоедает. Она всегда надевала голубую рубашку. Из-за прожженного утюгом воротника та годилась только для дома. Мама любила шутливо повторять, что у ее дочери руки растут не из того места. «Елизавета Касаткина, – говорила она. – Ты – маленькая катастрофа». А Лиза отвечала: «Ничего не знаю, все претензии к производителю».

Лиза частенько разбивала кружки, неудачно вписывалась в дверные косяки и, по всей видимости, по-другому не умела. Поначалу, едва не просыпая онлайн-лекции, она успевала привести себя в порядок только наполовину: сверху – строгая выглаженная рубашка, а снизу – плюшевые розовые шорты и махровые носки с зайчиками.

Но шло время, и карантин вносил коррективы в привычный уклад Лизиной жизни. Лиза стала просыпаться пораньше, выполнять всю домашнюю работу (чего не замечала за собой прежде), заниматься спортом по видео-урокам и даже осваивать курс йоги для новичков. Больше всего ей нравилась поза шавасана.

Лиза ходила в продуктовый магазин, надевая маску, маниакально обрабатывала руки антисептиком, старалась не читать новости в интернете и помогала маме по дому. Они отлично ладили, но Лиза все равно скучала по прежней свободной жизни. Она и представить не могла, что подобное может случиться в двадцать первом веке: мир превратился в одну сплошную декорацию для постапокалиптических сериалов. Лиза устала от ношения масок, от ощущения постоянного страха за себя и своих близких и от неопределенности. Непонимание, что будет дальше, пугало больше всего.

От рутины отвлекали мысли о девушке со странным именем Яра. Однажды на потоковой лекции по культуре речи Лиза услышала, как преподавательница обратилась к студентке, зависающей в телефоне: «Ярослава, может быть, ты выйдешь, если тебе так неинтересно слушать о жаргонизмах?» Ярослава не отреагировала, а вот Лиза подняла голову. И застыла. Слева от нее, в соседнем ряду, сидела она: густая копна до лопаток с фиолетовыми прядями, колечко на крыле носа, татуировка, обвивающая запястье.

Яра будто бы почувствовала на себе пристальный взгляд и обернулась. Лиза опустила глаза.

Такие, как Яра, подумала Лиза, врезаются в память. С тех пор в стенах университета она всегда надеялась встретить Яру. Лиза узнала, что та учится на факультете филологии и ведет книжный блог в инстаграме. Лиза каждый день его просматривала, хоть и не особо интересовалась чтением; правда, на профиль не подписывалась. Боялась сделать первый шаг и попасть в глупое положение.

То, что ей нравятся девушки гораздо больше, чем парни, она осознала еще в школе, когда начала засматриваться на молодую учительницу физики. Но на отношения она не решалась. Ни с кем. Только это не мешало ей думать о Яре: они учились на разных потоках, но иногда пересекались в университетском корпусе.

Как-то раз Лиза стояла с другом Мишей на углу здания, пока тот курил, и скучающе переминалась с ноги на ногу, прокручивая в голове заученный материал для семинара. Тут к ним подошла Яра и попросила у Миши сигарету. Взглянув на Лизу, она улыбнулась и сказала:

– Привет…

– Лиза, – подсказала та, осторожно рассматривая Яру. Серебряный кафф в форме колибри переливался самоцветами на ухе.

– Привет, Лиза. – Яра выпустила дым изо рта.

– Привет. – Это все, на что ее хватило.

Яра докурила сигарету, потушила ее ботинком и скрылась за стеной из красного кирпича. Лиза вспыхнула, но Миша, кажется, ничего не заметил. Просто покачал головой:

– Эй, Лизон, выше нос. Переживем мы этот семинар, не парься.

А Лиза и не парилась. По крайней мере по поводу семинара.

Как только их закрыли на карантин, Лиза расстроилась, что у нее забрали и те крохи, когда она могла увидеть Яру. Пытаться не думать о ней было все равно что вычерпывать море ложкой: бес-по-лез-но. Лиза окружила себя учебой и домашними делами, а вечерами висела на телефоне с Мишей и рисовала каракули на полях тетради. Мысли о Яре не выветривались. Ощущение упущенной возможности постоянно давило на плечи.

– Встреть курьера, – крикнула с кухни мама под шум льющейся из крана воды. – У меня руки мокрые. И не забудь надеть маску!

Лиза поплелась в коридор. Иногда они с мамой позволяли себе лениться и заказывали на ужин пиццу. Во время карантина их ничего не сблизило так, как выбор пиццы: «пепперони» или «четыре сыра»? Лиза любила такие спокойные дни. Она листала сайт, вслух читая составы пицц, а мама надевала очки и вглядывалась в фото. Потом они садились на диван плечом к плечу и забывали о том, что происходит в мире.

Жуя пиццу и в очередной раз пролистывая фото в профиле Яры, Лиза увидела новую публикацию. Яра сообщила подписчикам, что во время карантина собирается вести прямые эфиры с обсуждением книг. Каждую неделю с помощью опроса они будут выбирать произведение и разбирать его. Лиза не понимала: зачем читать, если можно посмотреть фильм? Вспоминая, как пыталась осилить «Войну и мир», Лиза мысленно ставила плюс в пользу сериалов. Нелюбовь к книгам, однако, ничуть не мешала ей смотреть прямые эфиры Яры. Она словно подглядывала, не оставляя комментариев и наблюдая со стороны.

Больше всего Лизу поражало то, с каким энтузиазмом Яра рассказывала о книгах. Она показывала подписчикам свои книжные полки, а Лиза радовалась, когда ей удавалось разглядеть кусочек комнаты. На окнах – плотные коричневые шторы. На стене – гирлянда, желтые огоньки которой прыгают по худому лицу Яры. На одной из полок Лиза мельком увидела фотографии в рамках, но изображения были настолько крошечными, что понять, кто на них, было невозможно. И Лиза гадала: есть ли у Яры братья или сестры? Живет ли она с папой и мамой, или они развелись?

Когда мысли о Яре стали слишком назойливыми, Лиза рассказала обо всем Мише и закончила длинный монолог вопросом:

– И кто вообще в двадцать первом веке называет своих детей Ярославами?

Она лежала на застеленной кровати, закинув ноги на стену, и смотрела в потолок. Белые проводки наушников змеились по домашней кофте и путались на шее. Миша на экране воспринял новость с энтузиазмом и принялся раздавать советы с такой легкостью, словно сто лет работает психологом.

– Ну так это же просто! – Он с возмущением махал руками. – Привлеки ее внимание! Ну она же ведет свой блог о книгах, да? Поговори с ней во время прямого эфира, она ведь часто устраивает трансляции с подписчиками, ну! Напиши что-нибудь, начни с малого. Они же выбирают книги, Лизон, не тупи. Прочти какую-нибудь и блесни красивой цитатой.

– Блеснуть цитатой? – фыркнула Лиза. – Да я же ничего особо не читала. Буду выглядеть как дура. И вообще… ты видел ее? А меня?

– Ну да, и что?

Лиза попыталась представить, как видят ее окружающие. Рыжие вечно растрепанные волосы, глаза грязно-зеленого цвета… В детстве Лизу дразнили, говоря, что глаза у нее блевотного цвета. Лиза вспомнила и о следах от акне на щеках. Она не могла понравиться Яре.

– Ничего, забей. – Лиза взяла телефон и подняла его на вытянутых руках, глядя на Мишу: тот из-за плохой связи превращался в пиксели. – Наверняка ей нравятся парни.

– Тебя никто и не просит становиться перед ней на колено и просить руки и сердца, – хохотнул Миша. – Просто пообщайся. Тема есть.

– Не думаю, что это хорошая идея.

Несмотря на категоричность, Лиза всерьез задумалась о Мишином предложении.

На этой неделе Яра с подписчиками разбирала «Шум и ярость». Лиза убеждала себя, что нет ничего сложного в том, чтобы прочесть краткое содержание и написать пару комментариев во время эфира. Может, Яра обратит на нее внимание и узнает по аватарке. Так Лиза и поступила.

Как оказалось, привлекать внимание тем, в чем совсем не разбираешься, – действительно дурацкая идея. Во время эфира Яра постоянно выбирала случайного зрителя и подключала его к трансляции. На этот раз таким зрителем стала Лиза, написавшая «Очень люблю творчество Фолкнера!» в комментариях. К подобному повороту она не была готова и все же дрожащими пальцами подтвердила запрос.

Не успела Лиза моргнуть, как Яра стала бомбардировать ее вопросами о писателе и его персонажах. Фолкнера Лиза не читала даже урывками, а потому отвечала общо и размыто; она попыталась сказать что-то про Бенджамина, но никак не могла вспомнить, какой это из братьев; решила упомянуть сестру, но назвала ее Кэти. В отчаянии Лиза пролепетала что-то вроде «связь такая хреновая, тебя совсем не слышно» и нажала на крестик в углу экрана.

Выключив телефон, она бросила его на кровать, словно вместе с погасшим дисплеем сотрется и все случившееся. Потом походила по комнате, чувствуя, как колотится сердце, и прислонилась лбом к холодному стеклу. Все кончено. В непроницаемо темном небе Лиза видела угасающую надежду.

«Лиза Касаткина – маленькая катастрофа», – вспомнила она слова мамы. Только мама немного ошиблась: на самом деле Лиза – большая катастрофа.

Она осторожно шагнула в гостиную: комнату освещал голубоватый свет телевизора. Мама сидела на диване, скрестив руки, и смотрела передачу про животных.

– Чего встала как привидение?

– Ма…

– Да?

– Иногда, чтобы казаться умнее, лучше промолчать, да?

– А перед кем ты хочешь казаться умнее? – Мама сдвинула очки на переносицу и убавила звук телевизора.

– Ну… – Лиза опустила взгляд. Она хотела стереть этот вечер из памяти и начать все заново. – Мне нравится один человек. И я хотела выглядеть лучше, чем я есть…

– Послушай, Лиз, тебе не надо никем казаться, чтобы нравиться людям. Ты ведь не хочешь, чтобы им нравился выдуманный образ? – Мама мягко улыбнулась. – Просто будь собой. А если не понравишься такая, какая есть, ну… это же не конец света, правда?

Лиза помолчала.

– Ладно, пойду спать. Это так, глупости.

Включить телефон Лиза так и не решилась. И для надежности положила его экраном вниз. Но уснуть не смогла: ворочалась, проигрывая произошедшее в голове, и воображала другой исход разговора. Наверное, Яра запомнит ее, но совсем не так, как хотела Лиза.

Уснула она под утро. И поняла, что нельзя вечно бегать от того, что случилось. Нужно принять ситуацию. Принять себя такой, как есть. Нелюбовь к чтению не делает ее хуже других. А ситуацию с Ярой она переживет. Со временем.

Нажав на кнопку включения мобильника, Лиза на пару секунд прикрыла глаза и перевела дыхание. Почему-то она чувствовала себя так, словно идет по канатной дороге.

И обязательно упадет.

Лиза Каменская

Проблема огурца в отдельно взятом хаусхолде

Вечерний автобус может быть быстрее ног, но может быть и медленнее. Каждый вторник Лика делала ставку на московский транспорт и выигрывала пять, максимум десять минут. Лика с радостью сделала бы ставку на велосипед, но, во-первых, сидеть потной на занятиях неприятно, во-вторых, в Москве лихой не только общественный, а весь транспорт. И в-третьих, Саша запретит хранить велосипед в квартире.

Автобус удобно остановился у продуктового. Лика надела маску и вбежала в магазин. Вбежала, потому что, если задержаться, очки запотеют так сильно, что сложно будет не врезаться в дверь. Маска пахла кофе и колбасой и использовалась уже примерно в тридцатый раз.

Последний месяц Лика, не склонная к внезапным тратам, все чаще стала возвращаться из магазина с внезапной банкой мороженого, пельменями или новым «азиатским» соусом. После того как она съехалась с Сашей, импульсивные покупки приходилось дублировать, но с поправкой на Сашины вкусы, которые Лика пока изучила плохо. Она дергала Сашу в телеграме фотографиями стеллажей с пивом и пирожными и покупала, что та выберет.

В этот раз Саша попросила купить огурцы и полироль. Покупки часто были на Лике, готовка – на Саше. Это гетеросексуальное деление смущало Лику, но готовила она реально плохо. В ее арсенале были три блюда, на приготовление которых уходило по два часа, а результат был нестабильным. Вину за неравное распределение домашнего труда Лика восполняла покупкой еды.

Это был первый раз, когда Лика покупала огурцы. Это мог бы быть первый раз, когда Лика покупала полироль, но его в магазине не оказалось, поэтому пришлось сразу перейти к следующему пункту списка.

Огурцы. Выбор сложный: уже упакованные или набрать самой? Помельче или покрупнее? С колючими пупырками или гладкие? Темно-зеленые или белесые? Неловко постояв у овощного стеллажа и пощупав разные огурцы, Лика доверилась капитализму и купила упакованные в пленку, не особо всматриваясь в пачку. Огурцы не помидоры и не слива. Огурцы не бывают криминально плохими.

Как правильно выбирать огурцы?

Выбирая плоды, обратите внимание, чтобы они не были вялыми, слишком большими и изогнутыми. Чересчур блестящая кожура, несмотря на внешнюю привлекательность, свидетельствует о парафиновой обработке. Свежий огурец в области плодоножки должен быть твердым и упругим; если мягкий – залежалый товар. Упаковка с фасованными огурцами должна быть без повреждений и конденсата. Проверьте хрусткость, а также присутствие своеобразного «огуречного» аромата.

За сложные сорок секунд у огуречной стойки Лика решила похвалить себя конфетами. Стоять у конфетного стеллажа гораздо менее неловко, чем у овощного, это выбор серьезный. «Левушка» или «Ромашки»? Или «Белочка»? Или «Чародейка»? А может, детские «Мишки в лесу»? Что любит Саша? До обсуждения конфет они еще не дошли. А вареную колбасу покупать в подарок как-то странно.

Лика взяла самые дешевые конфеты и, написав Саше «кисик все купила скоро буду», пошла домой так быстро, что часы засчитали эти семь минут бодрого шага за тренировку.

Дома пахло икеевской ванильной свечой и собачьим кокосовым шампунем. Саша готовила курицу в соусе терияки, третий раз за неделю. Впрочем, ни одна не была против. Особенно Лика, которая считала, что раз не готовит, то и критиковать не будет. Зачем расстраивать партнерку, если все съедобно. А все всегда было съедобно и даже лучше.

Пока Лика переодевалась, Саша разбирала продукты.

– Лик, слушай…

В тиктоке есть такой тренд – назови партнера по имени и посмотри на реакцию. Реакция обычно стандартная – испуг, «извини» и «что случилось?!».

– Что случилось?! Не называй меня Ликой, плиз.

– Кисик, в общем, огурцы совсем плохие.

– Плохие?

– Гнилые, да. Дорогие были?

– Ну не знаю, рублей двести.

– Надо возвращать идти, они реально гнилые.

Лика, конечно же, возвращать ничего не собиралась. Из-за просрочки и гнилых продуктов с магазинами воюют только люди, у которых нет лишних двухсот рублей на новую пачку огурцов. Зачем конфликтовать, если можно просто купить новые.

– Я не пойду их возвращать.

– Ну как не пойдешь, посмотри, они гнилые.

– Новые куплю.

– Они же стоили двести рублей, и все, просто все испорченные.

– Если хочешь, сходи сама или давай сходим вместе. Я одна не пойду.

Саша осматривала огурцы и по очереди кидала их в урну.

– Ну или давай я схожу в другой магазин и куплю огурцы.

– Нет, Лик, давай я научу тебя выбирать огурцы. Смотри.

И тут Лика сломалась. Огурцовая контрольная провалена. Урок не выучен. Два за теорию, кол за практику. Лика расплакалась.

Она ушла в кабинет (переоборудованная на время карантина детская), на низкую жесткую кровать. Задернула шторы, выключила свет, обняла облако из Икеи и сладко расплакалась. Плакать и жалеть себя было приятно. Я не обязана уметь выбирать огурцы, можно было мне спокойно сказать, что я сделала не так, думала Лика. Я имею право защищать себя, думала Лика.

В четвертом классе Лика впервые начала помогать маме по хозяйству. Так это называлось. У нее была единственная обязанность – протереть все подоконники. Подоконники были огромные, и Лика должна была подвинуть все предметы, протереть под ними и поставить на место. Оценивая проделанную работу, мама всегда находила ошибки, крошечные участки с пыльцой, волосами, грязью. В четвертом классе Лика должна была уметь вытирать подоконники, но у нее не получалось.

Как говорится, твоя девушка – это не твоя мама. Потому что Ликина мама не умела выбирать огурцы. Но главное – она не умела учить. И Лика научилась учиться сама или не учиться вовсе.

– Лик! Иди есть, пожалуйста!

Лика молчала. Однажды в детстве она обиделась на маму и ревела в комнате. Мама позвала мириться. Лика отказалась. Мама предложила тысячу рублей, если Лика выйдет из спальни. Потом полторы. Потом две. Лика продолжала плакать – теперь уже и потому, что потеряла две тысячи рублей.

Плакать сейчас тоже было неприятно, потому что плакать из-за огурцов – смешно. Лика не знала, как объяснить Саше свои слезы. Что ей грустно не из-за плесени на огурцах, а потому что это очередной бытовой провал. Лика чувствовала, что подводит Сашу: она должна была сделать одну простую вещь, и у нее не вышло.

– Лик, ну что такое? Я приготовила ужин, я убралась, я готовлю ужин и обед каждый день, а ты плачешь из-за огурцов. – Саша вошла в комнату и стала агрессивно развешивать белье.

– Это просто слезы, я их не контролирую.

– Хорошо, что мне сделать? Есть плохие огурцы?

– Нет.

– А что ты мне предлагаешь?

– Предлагаю меня не ругать и не поучать.

Саша не отвлеклась от одежды, но замедлилась. В комнате было холодно – батареи уже отключили, хоть весенние холода и не закончились. Лика, выплакав всю жалость к себе, сжалась в комок на кровати. По звукам Сашиных движений она пыталась вычислить, пришло время мириться или еще рано.

– Обними меня, пожалуйста.

Саша помедлила, но потом присела на кровать и укрыла Лику пледом.

Маша Гаврилова

Эпикур

Мы с Эпикуром – хорошие друзья. Его так зовут, потому что в его юность я пожелала ему только наслаждения и никакого страдания. Чтобы он не был как я. Взять его было решением, какого я ни до, ни после не принимала. Моя жизнь была неопределенной, а заботиться о ком-то кроме себя казалось плохой идеей, но почему-то я согласилась. Наверное, потому что пора было остепеняться.

Это произошло на дне рождения моей знакомой. Она предложила мне забрать Эпикура, он был самым красивым и впечатляющим, самым крупным и, следовательно, сильным. Естественный отбор был на его стороне. Пока все играли в игры и пили вино, я обдумывала новый поворот в своей жизни. Смогу ли я обеспечить его? Будет ли нам здорово вместе? Что, если мне надо будет уехать из Москвы? Можно ли принести его в общежитие? День рождения был в дальнем Подмосковье, так что времени до последней электрички и до окончательного решения было совсем немного. Мне сказали, что в нынешней их жизненной ситуации Эпикур вряд ли выживет, но может, и выживет. Такая речь убедила меня в необходимости Эпикура в моей жизни. Эти люди знали, на что давить.

Я носилась с ним как с яйцом. В основном он состоял из кальция и ему тоже нельзя было падать – он мог бы разбиться, поэтому сравнение с яйцом мне нравилось особенно. Он ел яичную скорлупу, то есть фактически состоял из нее. Его хрупкость и уязвимость пугали меня. Денег на терапию не было, но, если бы были, я думаю, я бы обсуждала только свои тревоги о нем.

Я боялась, что:

– он умрет от неведомой причины просто так сам по себе;

– он умрет, потому что я случайно накормлю его едой с солью, а ему нельзя соль;

– он откроет клетку, попадет во внешний мир и умрет там от обезвоживания;

– он откроет клетку, попадет во внешний мир и разобьется;

– его найдут комендантки общежития и сделают с ним что-то плохое;

– он замезнет в холодном общежитии и умрет от нехватки тепла;

– он выпадет из раковины и умрет, потому что в раковине у него находятся все внутренние органы;

– он просунет голову в слишком большую дырку в клетке, застрянет там и задохнется.

Со временем страхи отступили. Он часто сидел у меня на ладонях и ползал по рукам. Мы были довольной семьей. Эпикур был удивительным существом, я часто делала эпикурвотчинг, потому что ни с чем похожим в жизни не сталкивалась. Все люди вокруг меня активно выражали свое мнение об Эпикуре. Моя тогдашняя девушка его не выносила, а моя тогдашняя лучшая подруга – обожала. Эпикур появился у меня в мае, а потом было лето, то есть замечательное время года, чтобы путешествовать, и я, конечно, поехала в Краснодар отдыхать. Лететь надо было на самолете, поэтому Эпикур остался жить на две недели у моей тогдашней лучшей подруги. Ее родители сказали, что я эксплуатирую животное, и требовали выпустить его из клетки. Я не очень переживала, потому что в Краснодаре у меня началась температура, я лежала неделю в блэкауте.

Когда я вернулась из Краснодара, то сразу захотела в свой родной город Ижевск. Я взяла тогдашнюю лучшую подругу и Эпикура, села в поезд и приехала в Ижевск. Эпикур жил в трехлитровой стеклянной банке. Я отправляла своей девушке селфи с банкой и Эпикуром. Она отправляла мне эмоджи с тошнотой. Так мы расстались по интернету. Я стала спать со своей лучшей подругой, потому что на самом деле очень ее любила. Это были счастливые две недели.

Лето все не заканчивалось, приключения продолжались. Мы с другими подругами решили поехать в Йошкар-Олу. Что? Да! Мы ткнули пальцем в карту России и поехали. Эпикур, естественно, поехал с нами. В Йошкар-Оле мы видели все. Мы видели набережную, сделанную как пластиковая Европа, мы видели парк Марий Чодра, мы видели школу, похожую на замок Дисней, мы видели одежду луговых мари. Эпикур ничего не видел, он сидел дома в нашей некрасивой темной квартире в центре города. Я гуляла с Олей вдвоем, и мы придумывали гениальные перформансы. Эпикур был затмлен людьми. Оля его тоже не жаловала, но с Олей совсем не хотелось расставаться. И я так была увлечена дружбой с Олей, что случайно рассталась с Эпикуром. Я забыла его на вокзале. Я плакала в поезде, звонила маме, Оля утешала меня. Я почувствовала полную беспомощность и неспособность позаботиться даже о таком маленьком и не слишком требовательном Эпикуре.

Социальная сеть фейсбук мне казалась чем-то незначительным, где преподаватели делятся фотографиями своих детей, поэтому я решила написать пост о потере Эпикура «ВКонтакте».

Утром мне пришли странные, но дружелюбные сообщения от какого-то мальчика. Он забрал Эпикура с вокзала и стал пытаться переправить его в Москву. Спустя два дня я поехала в шесть утра на автовокзал куда-то на Измайловскую. Я отдала водителю автобуса восемьсот рублей и забрала живого и здорового Эпикура. Кажется, мой страх потери был сильнее, чем его. Не уверена, что он вообще способен на привязанность. Только если к огурцам.

Дальше становилось хуже. У Эпикура, как и у всех его сородичей, было больше тысячи зубов. Но я никогда не ощущала от него угрозы. Он был опасен только огурцам. Иногда я сажала его на руку. Физическая близость создавала между нами призрачные эмоциональные нити. По крайней мере я убеждала себя в этом. В одну из тактильных коммуникаций Эпикур присосался к моей руке и довел мою руку до синяка. Он, наверное, не кусал, а как-то всасывал кожу. Я не знаю точно, но это было больно. Я читала, что, если рано забрать котенка от матери, у него может нарушиться сосательный рефлекс – он будет обсасывать все, похожее на кошачью грудь. Но Эпикур не был котенком. Он даже не был млекопитающим. Наши отношения от его действий очень пострадали: я стала бояться с ним любых контактов и только изредка доставала за раковину, чтобы помыть.

Следующие годы нашей совместной жизни мне запомнились плохо: я была увлечена девочками и учебой и ухаживала за ним по инерции. В один момент я перестала жить в общежитии и полгода путешествовала по квартирам разных подруг. Так что на полгода оставила его жить у своей другой лучшей подруги. И ни разу не спросила у нее, как он себя чувствует. Я просто очень ей доверяла. А когда нашла себе постоянное жилье, то сразу забрала его обратно. Наши отношения, когда мы снова стали жить вместе, не улучшились. Мы были как женатая пара, у которой закончились нежность и общие интересы, но долг остался. Я не чувствовала ничего. Он, наверное, иногда чувствовал голод, потому что я забывала его покормить.

Однажды я заметила в аквариуме (тогда я уже переселила Эпикура в аквариум) странные маленькие белые шарики. Это были яйца. Из яиц вылупились маленькие улитки. Маленьких улиток было примерно шестьдесят штук. То есть катастрофа.

Улитки – гермафродиты. Они могут самооплодотворяться раз в два года. Так написано в интернете. Когда у Эпикура появились дети, возник вопрос, корректно ли называть его Эпикуром. Я стала называть его Эпикурия. Такое решение казалось мне очень феминистским и умным. Теперь уже больше не кажется. До сих пор не знаю, что делать с субъектностью улитки. Вся власть в этих отношениях моя: я решаю, где ему жить, что есть и когда. С другой стороны, объектно-ориентированная онтология говорит нам, что субъектность есть даже у неживых объектов, просто мы сконцентрированные на себе дурачки.

Способность так легко заводить детей не добавила очков Эпикуру. Я боялась, что этот опыт повторится. Контролировать фертильность Эпикура было невозможно, поэтому приходилось только молиться, чтобы ничего плохого не случилось.

Я стала рассеянной, стала уезжать каждый месяц на неделю или две в другие города и страны. В жизни Эпикура чередовались спячка и изобилие еды. Если лишить улитку влажных условий и еды, то она впадает в спячку, но это нестрашно. Улитка выйдет из спячки, если на десять минут погрузить ее в теплую воду. Каждый раз, когда я возвращалась, первым, что я делала, была забота об Эпикуре. Разбудить, накормить, прибраться, налить воды. В последний раз я вернулась в январе 2020 из Барселоны и больше никуда не уезжала, потому что заканчивала университет и пыталась быть умной. А потом начался карантин и закрытые границы.

У него совсем нет слуха – он может реагировать только на колебания и на свет. Если я громко хлопаю ящиком, он чувствует это и резко прячется в раковину. На свет он так не отзывается. Ему как будто безразличен свет. Активнее он реагирует на ощущения и поверхности. Поэтому было бы спорно говорить, что он видел или слышал, как я мастурбирую или занимаюсь сексом. Но он точно присутствовал рядом, на периферии. Мне немного неловко от такой мысли. Не знаю, как люди занимаются сексом рядом с кошками или собаками.

Карантин сломал мою сексуальную жизнь. Не в том смысле, что у меня были отношения и они кончились. Их не было и до карантина. Но на карантине я перестала чувствовать возбуждение. Может, это такой возраст или жизненный период. Зато теперь мне не так неудобно перед Эпикуром.

На карантине мы с Эпикуром снова обрели друг друга. Труд заботы приносил мне радость, ведь больше все равно никаких развлечений не подразумевалось. Я ответственнее выбирала ему овощи. Я катала его в ванной под песни Тимы Белорусских, он был морской пират. Вскоре мы дошли до точки безусловного базового доверия, то есть я снова решилась посадить его на руку. Он снова укусил меня, но в этот раз слабее. Может, он пробовал мои границы. Может, он хотел показать этим нашу близость. Снова было больно и снова появился синяк. Но эту рану я не воспринимала серьезно. Фактически, это даже не было раной, ведь я уже знала, что Эпикур способен на такую форму тактильности. Наши отношения не испортились.

Недавно моя подруга Лиза рассказала мне про древнегреческого Эпикура. Эпикур не предлагал отказаться от страдания как идеи и радикально наслаждаться. Он говорил: «Боль переносима. Счастье достижимо». Он говорил: «Пока мы есть – смерти нет. Когда смерть наступает, нет уже нас». Он говорил: «Дружба – это магия». Мы с Эпикуром – хорошие друзья.

Женя Красилова

Измайлово

Моему дедушке исполнилось семьдесят три, когда он влюбился. С бабушкой они двадцать лет как мирно развелись, после чего он остался в Москве, а бабушка вернулась в Екатеринбург, в небольшую старую квартиру. Отец очень переживал, но у него уже была своя семья, работа и хоть и еще съемная, но обустроенная квартира, поэтому мы, конечно, остались. Мне было восемь. В итоге дедушку я знала куда лучше, чем бабушку, и очень с ним дружила. Он был жизнерадостным и активным, но, видимо, считал себя слишком старым для новых отношений и, как мне кажется, совсем их не искал. Но для любви не всегда нужны поиски, как известно, она может нагрянуть совсем нечаянно.

Все началось на съемках студенческой безбюджетной короткометражки, которую я по дружбе помогала продюсировать в начале года. Для массовки нам нужна была пара пенсионеров, которая стояла бы под ручку и кормила голубей, пока главные герои выясняют отношения. Режиссер Толик решил, что это будет красиво: показать настоящую любовь на фоне эгоизма и неверности, чтобы добавить контраста.

Съемки проходили в Измайловском парке, и все ждали пятницы, когда по прогнозу должен был выпасть снег. Мы надеялись, что он прикроет оттаявшую унылую землю и голые кусты и создаст хоть какой-то контраст, чтобы те самые голуби в кадре были заметны. Ближе к делу прогноз поменялся, снежинки в календаре передвинулись на субботу. Толик решил перенести съемки, но оказалось, что запланированные изначально старики прийти в этот день никак не могут – поликлиника, внуки и что-то там еще. Пришлось решать оперативно – я попросила помочь деда, а художница по костюмам Таня, которая жила неподалеку, позвала свою активную соседку, Светлану Николаевну.

Сцену снимали довольно долго – сначала все никак не слетались голуби, и нужно было видеть, как мы выманиваем их с небольшой опушки, оставляя хлебный след к нашей локации. Потом что-то не так было с репликами героев – режиссер Толя добивался, чтобы актриса «истерично кричала, но выглядела адекватно». Все это время Танина соседка держала моего деда под руку, а он, такой красивый в своем парадном пальто и красном щегольском шарфе, кидал кусочки батона, болтая с ней и почти не глядя на голубей. После съемок все умилялись и подшучивали надо мной, потому что дед со Светланой Николаевной так и удалились – под ручку.

Только в тот вечер я задумалась, как должно быть непросто, когда ты двадцать лет подряд просыпаешься совсем один и не можешь с кем-то обсудить свои сны, ту самую коленку или какие-то случайные мысли… Если я за три года без парня уже схожу с ума, то как же переживается мысль, что твое одиночество – навсегда, и его уже никто не изменит?..

Почему-то сразу вспомнилось, как несколько раз я пробовала увидеть дедушкино лицо, особенно на старых фотографиях, так, словно вижу незнакомца. Мне было интересно: могла бы я влюбиться в такого мужчину, будь я на месте своей бабушки, и как бы оценила его профиль в тиндере, будь он сегодня посторонним молодым человеком. Ничего не выходило, я слишком хорошо знала его внешность, а еще сразу видела свой нос, папины глаза и другие куда менее очевидные фамильные черты. Нос был с небольшой горбинкой, которая в моем отражении последние годы мне очень нравилась, а глаза были большие и серые, с пушистыми светлыми ресницами. Всегда хотела такие ресницы себе, но мои были короткими и прямыми, как у папиной сестры, тети Ани.

Через две недели я заглянула проведать его, принесла печенье, и мы сели на кухне пить чай и обсуждать погоду, новости, жизнь моих родителей и брата. Я все искала удобный момент, чтобы спросить деда о новой подружке, но боялась его задеть, особенно если они действительно продолжили общаться. Дед болтал и хохотал как обычно и про Светлану Николаевну ничего не говорил. Может, уже и забыл про нее. Сколько раз у меня такое было, могу понять. Мы обсудили машину, которую собирался покупать мой старший брат, и новые кулинарные курсы, куда записалась мама, поговорили про его планы на визит к кардиологу и посмеялись над новостями о новом китайском вирусе – очередном гриппе, которого все будут бояться.

Чай закончился. Дед включил телевизор, и мы еще немного посидели молча: он смотрел новости, а я листала инстаграм. После новостей началось какое-то крикливое ток-шоу, я уже собиралась встать и попрощаться, как вдруг в прихожей зазвонил дедушкин мобильник. Дедушка подскочил так, что уронил пульт, чуть растерялся, не понимая, поднимать его или бежать к телефону. Я жестом показала, что подниму пульт сама, дедушка кивнул и, чуть прихрамывая, заторопился ответить на звонок. Мне было любопытно, почему дед так разволновался, и с пультом в руке я без стеснения прошла следом в прихожую.

– Алло, Светлана Николавна, здравствуйте-здравствуйте. – Дед заметил, что я стою в дверном проеме, смущенно улыбнулся и поспешил скрыться на кухне. – Ну как, получилось с талончиком?

Продолжения разговора я не узнала: он прикрыл дверь, а совсем уж нагло подслушивать я не решилась. Вернулась к телевизору, снова открыла инстаграм и листала сториз, пока не поняла, что даже не смотрю на фотографии и видео, а просто улыбаюсь и думаю, как удачно пошел снег именно в тот день. Люблю видеть в таких ситуациях знаки судьбы. Это очень романтично.

Дед вернулся с кухни, медленно, словно виновато прошел к дивану и сел на краешек. Смотрел на старенький мобильник в своих руках и никак не мог сдержать улыбку. Потом поднял глаза на меня. Я тоже улыбалась, совершенно растроганная. Хотелось обнять его и сказать что-нибудь хорошее.

– Ну расскажи уже, – не выдержала я.

– Да что там… Это ты меня на съемки таскала, помнишь? Вот мы со Светланой Николаевной как-то подружились. В театр вот я собрался, говорил, да… Мы собрались.

– Дедушка, я очень рада, что у тебя появилась подружка, – хихикнула я.

Дед попробовал строго нахмуриться, но вышло слишком наигранно:

– Ну давай тут, мы просто общаемся.

Театр был запланирован на конец марта, но за неделю до этого вышел указ, отменяющий все массовые мероприятия, а затем и рекомендация всем пожилым людям оставаться дома. Мы договорились с дедом, что будем привозить продукты и выбрасывать мусор, но в квартиру пока заходить не будем. Дед старался держаться стойко, шутил, грозил, что наконец-то приберется и выбросит весь хлам, раз мы его потащим до помойки, но все-таки под конец неизменно тяжело вздыхал:

– Надеюсь, оно как-то быстро закончится и Россию не заденет.

У меня несколько раз подряд не получилось синхронизироваться с родителями по времени визитов, и я решила, что в следующее воскресенье доеду одна. Я не предупредила деда о визите, хотела сделать сюрприз. Купила коробку яблочного сока и его любимые печенья-ушки, чтобы не приходить с пустыми руками. Перед дверью решила протереть спиртовой салфеткой ручки пакета, потом призадумалась, стоит ли тогда протирать сок и упаковку печенья и, решив, что все-таки не помешает, распаковала еще одну салфетку.

Той же салфеткой я нажала на дверной замок, а потом, оставив пакет под дверью, сделала два больших шага назад. Я увидела, как потемнело отверстие глазка, услышала, как щелкнул замок и звякнула цепочка.

– Ух ты, какие гости, – заулыбался дед, протянув было руку для объятий, а затем поспешно отдернув ее.

– Подарок тебе привезла, – сказала я, указав на пакет.

– Лучший мой подарочек… Как у тебя дела-то? – Его голос гулко отдавался в подъезде, и я почувствовала некоторую неловкость от того, что наш разговор слышен всем соседям.

– Да неплохо. Работы много, прости, что долго не заезжала.

Дед только махнул рукой:

– Брось…

– Как там Светлана Николаевна? – осторожно спросила я. Почему-то стало страшно, что они больше не созваниваются, и тогда мой вопрос окажется очень некстати. К счастью, дед улыбнулся и опустил глаза, мгновенно превратившись в растерянного студента.

– Хорошо, все хорошо. Жалко, что вот в театр не сходили. А теперь совсем непонятно, когда уже.

Заскрипели двери лифта, и из него вышли дедушкины соседи, молодая семья с ребенком. Мы поздоровались и замолчали, ожидая, когда они зайдут в квартиру. Как назло, девушка долго копалась в сумочке, никак не могла найти ключи. «Ну Катя, ну опять», – проворчал ее муж, облокотившись на стену.

– Ладно, солнышко, ты иди, позвонишь мне да пообщаемся нормально, лады? – сказал дед тихонько.

– Давай, – кивнула я и, помахав ему обеими руками, словно издалека, развернулась к лифту. Кабина еще не уехала, и двери сразу открылись. Я еще раз оглянулась на деда, и он послал мне воздушный поцелуй.

Обратно я решила поехать на автобусе, к счастью, оказавшемся почти пустым. На заднем сидении уткнулась в телефон, отчего-то почувствовав, что грущу из-за отмененного театра и переживаю, что мой одинокий дедушка оказался взаперти. Я попробовала примерить это переживание на себя и с разочарованием поняла, что у меня даже нет кандидата на роль случайного влюбленного, о не-встрече с которым можно грустить.

Поддавшись этому взволнованному состоянию, я открыла тиндер. Сделала несколько тоскливых свайпов влево, от которых сразу вспомнила, почему так редко бываю в приложении, а затем перешла в сообщения, посмотреть, с кем вообще у меня уже состоялись мэтчи, но еще не было никакой переписки. Быстро нашла самого симпатичного парня – кудрявого и голубоглазого Дениса, андроид-разработчика тридцати двух лет, открытого к экспериментам. Мэтч был где-то месяц назад, но почему-то меня это не смутило. Больше смущало то, что я редко писала кому-то первой и не умела придумывать оригинальные темы для разговора. Хотела было убрать телефон в карман, но вдруг вспомнила, как улыбался дед после разговора со Светланой Николаевной и решительно написала: «Привет, Денис! Чем занимаешься?». Ответ пришел довольно быстро:

→ Привет! Ого, девушки так редко пишут первыми

← Знаю, поэтому и решила занять свободную нишу активных и смелых)

→ Не делаю ничего интересного, просто листаю фейсбук на самом деле

→ хотел мб сходить покататься на веле, но вот что-то дождик намечается

← Погода так себе, да

← Люблю кататься на веле тоже. А ты где живешь?

→ Вот так сразу?

→ шучу-шучу))

→ Измайлово

← Ууу. Я на чистых

→ Ууу) Неплохо!

Надо же, Измайлово. Это точно хороший знак. Может быть, это хороший план на вечер. Тем более кататься на велосипеде безопасно даже в карантин. С Денисом мы разговорились так, что я чуть не проехала нужную остановку. Он был готов приехать на такси вместе с велосипедом, чтобы мне не пришлось тащиться в его сторону. В конце пути я заметила, что мужик лет пятидесяти, который в какой-то момент сел рядом, косится на экран моего телефона, явно подглядывая за перепиской. Стало неловко, но в то же время как-то хулигански-приятно.

Вскоре все-таки пошел дождь, и катание пришлось перенести на следующие выходные. Ну, ничего другого я и не ожидала. Вселенная не первый год настойчиво сопротивлялась всем моим попыткам завязать хоть какие-то отношения. Надеюсь, она уступит чуть раньше, чем в дедушкином случае.

Следующую неделю я провела за внезапно навалившейся горой работы и постоянным пролистыванием статистики оперштаба Москвы по коронавирусу. Так начинался каждый день, отчего я нервничала все больше. В субботу я написала Денису, а он ответил, что недавно заболел его лучший друг.

→ Ничего серьезного, температуры нет, но говорит обоняние пропало

← Ох, блин!

→ это все неприятно очень говорит

→ мы за неделю до этого виделись, я решил тоже сдать тест

→ Стремно

← Нда

→ В общем, сегодня-завтра жду результат, в платной клинике сдал, пока сижу на карантине

← Там же два нужно?

→ Ну со встречи уже десять дней прошло все равно. Но если будет положительный, то непонятно, сколько еще сидеть

← Да, жалко, надеюсь, все ок

На самом деле жалко было больше себя. Других планов на выходные у меня не было, а сидеть дома не оставалось никаких сил. Я решила, что снова доеду до дедушки, и снова не стала звонить и предупреждать его заранее – все равно он никуда не выходит. В магазинчике возле его дома я побродила между полок, в итоге купив шоколадку с фундуком, ягодный морс и соленые крекеры. Если будет нужно что-то дельное, лучше схожу еще раз. Очередь из трех человек из-за социальной дистанции сворачивала налево и уходила в зал. Стоя возле кассы, я взяла еще мармеладных червяков. Не знаю, ел ли их когда-нибудь дед, но казалось, что его это должно повеселить.

Медленно поднимаясь по ступенькам, я думала, что еще интересного можно сегодня поделать – судя по нашей последней встрече, на лестничной клетке долго не поговоришь, поэтому дела на день вот-вот закончатся. Наконец я поставила щедро политый антисептиком пакет на пол рядом с дверью и, с трудом дотянувшись, локтем нажала на звонок. Прошло несколько секунд, но никаких шагов за дверью слышно не было. Может, дед в душе или туалете. Или включил телевизор так громко, что ничего не слышит. Хотя этот звонок не услышать было сложно. Нахмурившись, я позвонила еще раз. Подождала долгую минуту, которой бы точно хватило, чтобы выползти из душа и открыть дверь, но ничего не произошло. Может, он решил сам выйти в магазин? Но я только что была там, точно бы его увидела. Стараясь не думать о плохом раньше времени, я нашла его номер в телефонной книге и нажала на вызов. Шли гудки, и я приложила свободное ухо к дверному замку, чтобы понять, трезвонит ли в квартире телефон, но ничего не расслышала.

Гудки все шли, сердце билось вязко. Через минуту вызов сбросился, и я набрала еще раз. Очень не хотелось звонить отцу, которому точно сразу станет плохо с сердцем, но ключи были только у него, а я уже не понимала, как быть дальше. Придется срочно набирать, что делать. Я уже убрала трубку от уха, как вдруг увидела на экране счетчик секунд: дед ответил на звонок.

– Алло, деда, ты где? – крикнула я слишком громко, и подъезд разнес холодное эхо по лестничным пролетам.

– Ох… – Дед почему-то только вздохнул, и я услышала в трубке ветер и детский смех.

– Дедуля, что случилось? Все хорошо? Где ты? Я у твоей квартиры!

– Ох… – еще раз вздохнул дед, и у меня перед глазами вдруг ясно встала брошюра, в которой сообщалось, по каким признакам можно определить инсульт. Кажется, там что-то было про проблемы с речью… – Не переживай, все нормально, – наконец вполне бодро ответил дед, и я облегченно выдохнула. – Я тут вышел пройтись просто немножко. Я… – Он замялся, словно не хотел продолжать, но все-таки договорил. – Я в парке.

– В каком парке? – Волна напряжения резко отхлынула, а на смену ей пришло возмущение вперемешку с раздражением. – Дедуля, ну мы же просили тебя сидеть дома! Где ты?

– Я… я в Измайлово.

– Как – в Измайлово? – глупо переспросила я. – Как ты туда добрался? Зачем?

– На метро… Внученька, ты не переживай, все хорошо.

– Дед, – сказала я чуть более резко, чем хотела. – Ты зачем уехал в Измайлово?

– Ну, мы тут это… со Светланой Николаевной просто решили пройтись немного, погулять. Она тут живет, у парка.

– Ох… – Теперь пришла моя очередь вздыхать и искать подходящие слова. – Ну деду-уль.

– Мы прогуляемся немного, и я домой поеду, не переживай. Завтра заходи, и увидимся.

– Ну конечно! На метро? Дед, ты новости читаешь? Ты умереть хочешь, что ли?! – Я совсем завелась и уже не могла говорить спокойно.

– Да я в масочке же, в перчатках, все хорошо…

– Дед, выходи к метро, я сейчас возьму каршеринг и приеду за тобой. Все, это не обсуждается. Через двадцать минут буду.

Не дожидаясь ответа, я бросила трубку. Ноги и руки были совсем ватными, я злилась, но и чувствовала облегчение оттого, что все хорошо. Вот ведь романтик, посмотрите на него. Поехал с любимой гулять в разгар карантина. В парке. В Измайлово. Все еще сидя на коврике у двери, я открыла Яндекс. Драйв и забронировала машину неподалеку. Повесила пакет с гостинцами на ручку двери и побежала по ступенькам вниз.

Припарковав машину, я поспешила к условленному месту встречи и уже издалека заметила дедушкин красный шарф и низенькую фигуру Светланы Николаевны. Оба стояли ко мне спиной, и я, почувствовав какое-то любопытство, пошла медленнее, чтобы понаблюдать. Они стояли на заметном расстоянии друг от друга, и я чуть ворчливо подумала, что вот надо же, дистанцию они соблюдают, только посмотрите. Светлана Николаевна вдруг вытянула руки, и я с удивлением узнала этот жест. Они что, делают селфи на память? И точно, после этого она повернулась и показала деду экран телефона, а он чуть наклонился, чтобы разглядеть, и захохотал.

– Дед! – окликнула я его, он испуганно повернулся и быстро перестал смеяться. Я уже не могла злиться, но чувствовала постстрессовую усталость и все-таки хотела скорее отвезти его домой, поэтому махнула рукой, чтобы шел в мою сторону, но он остался стоять на месте.

– Здравствуй, Оленька, – поздоровалась Светлана Николаевна. – Ты только уж не ругайся…

– Не буду. Но вы понимаете же… – В ответ оба усиленно закивали, но потом смущенно посмотрели друг на друга, словно говоря: «Ну вот и ты пойми, такое дело».

Домой мы ехали молча. Подвезли Светлану Николаевну, остались одни. Я не знала, что нужно говорить в такой ситуации и как объяснить деду, что я очень переживаю за него, и что понимаю, как ему одиноко, и даже немного горжусь тем, что он еще может сбежать из дома ради возлюбленной, но все-таки очень хочу, чтобы он пережил эту эпидемию, а значит, немного посидел дома.

– Прости, перепугал, наверное, тебя, – заговорил дед первым.

– Да, немного…

– Не знал, что ты приедешь, – сказал он так, словно бы проблема была только в этом.

– Дедуль, ну ты же понимаешь…

– Да понимаю, понимаю, – перебил меня дед, и, глянув в зеркало заднего вида, я заметила, как он мрачно смотрит в окно.

– Слушай, а вы там что, селфи делали? – спросила я примирительно.

– Угу, – буркнул он.

Я вздохнула. Мы встали на светофоре. На большом баннере возле торгового центра рекламировали новый пучеглазый айфон. Я все смотрела на него, пока кто-то не просигналил мне, потому что загорелся зеленый. И тут у меня появилась гениальная, как мне показалось, идея.

Всю оставшуюся дорогу дед ворчал, мол, не надо было тратить на него такие безумные деньги, а я объясняла, что сенсорные телефоны теперь стоят очень дешево, и деньги совсем не безумные, и пусть считает это подарком на день рождения или какой-нибудь еще праздник. Зато теперь он сможет звонить Светлане Николаевне и нам по видеосвязи, отправлять фотографии и вообще станет современным прокачанным дедушкой. Он все махал на меня руками, хмурился, но я заметила, как загорелись его глаза, когда речь зашла о Светлане Николаевне и новых возможностях общения.

Организовать все оказалось немного сложнее, чем я думала. У деда была большая симка, мне пришлось взять у него иголку, ручку и ножницы, чтобы достать свою, обвести ее и аккуратно отрезать лишний пластик. Потом я поняла, что нужно еще поменять тариф на какой-нибудь более современный, потому что вайфая у деда дома, конечно, не было. Затем пришлось завести аккаунт в гугле, установить вотсап, вайбер и телеграм, а потом еще полчаса писать и рисовать пошаговые инструкции в блокноте, сидя на подъездном подоконнике. Нужно было объяснить, как, собственно, заходить в вотсап, где искать знаки препинания, как делать видеозвонки, открывать телефонную книжку, брать трубку, набирать чей-то номер и так далее. Когда-то я писала такие инструкции и для его кнопочного телефона, но сейчас с удивлением заметила, что на большом сенсорном экране все действия были даже логичнее и проще. Дед сходил за стулом и сел прямо у приоткрытой двери с мармеладными червячками, заменившими в этом кино попкорн. Время от времени он вздыхал, что я так застужу себе почки, и угрожал, что вот получит пенсию и вернет мне деньги. Когда подготовка закончилась, я тщательно протерла все, что могла, спиртовыми салфетками и передала пакет с телефоном и всеми инструментами деду.

– Как разберешься – пиши мне что-нибудь в вотсапе. Лады? – Под маской я широко улыбалась, довольная своей находчивостью и представляя своего диджитал-деда, отправляющего возлюбленной фотографии цветущей фиалки.

– А если не разберусь?..

– Разберешься. Но если что – звони с домашнего. И только не сбегай никуда больше, потерпи немного, хорошо? И за здоровьем следи теперь, мало ли что.

Попрощавшись, я уже стала спускаться по лестнице, как вдруг дед окликнул меня:

– Оленька… А может, не будешь родителям говорить, а?

Я хотела строго ответить, что не могу никому врать, но снова представила папу, хватающегося за сердце, и маму, которая капает ему валидол в маленькую фарфоровую чашечку для эспрессо.

– Ладно. Но ты больше никуда не ходи.

Когда я доехала до дома, был уже пятый час. Вот и время пролетело, а я переживала, что будет нечем заняться. Уставшая и очень довольная собой, я завалилась на кровать и машинально открыла тиндер. Очень хотелось кому-то рассказать про все сегодняшние приключения, а Денис как раз был онлайн.

← Сегодня была в Измайлово, представляешь? Красивый парк у вас, конечно)

→ Ого, и даже мне не сказала!

← Расскажу из-за чего – не поверишь)

→ А я как раз хотел тебе писать))

→ Отрицательный!

→ Ты далеко уехала? Может, прогуляемся в красивом парке?

→ И все расскажешь)

← Вообще – далеко, уже на чистых.

→ Эх(

Я смотрела на экран и думала про деда, сорвавшегося из дома ради свидания. Снова открыла профиль Дениса и посмотрела на его фотографии, пытаясь понять, могла бы я сделать ради него хоть какой-то красивый жест. Жаль, конечно, что мы познакомились в тиндере, а не на съемках фильма. И в театр он меня не звал. Хотя я его тоже не звала. Да и вообще, сейчас уже все закрыто на карантин, но тем не менее. Неромантично это совсем, вот в чем проблема. «Внучка, тук тук», – выпал нотификейшн вотсапа. Я заулыбалась и открыла сообщение.

← Дедуля, ура, все получилось!

→ Ура ура ура, до связи.

Торопится, наверное, написать сообщение любимой. Чувствуя легкую зависть, я заблокировала экран и повернулась лицом к стене, но телефон сразу завибрировал снова. Уведомления приходили одно за другим.

→ Может, тогда на Чистых?

→ Можем социально дистанцированно погулять

→ уточек покормить, все дела

→ я делаю шикарный глинтвейн, и у меня есть термос))

→ только чашку тебе надо будет взять свою, хаха

→ Кстати, знаю там один секретный двор, с павлинами. Ты там была?

→ Был бы рад с тобой время провести, в общем

→ если ты, конечно, хочешь)

Почему-то было страшно открывать сообщения, и я только смотрела на экран, пока он не погас и не показал мое смущенное отражение. А что, если вселенная подстроила тот январский снег не только для дедушки, но и для меня? Не зря же в нашей с ним жизни вдруг появилось это Измайлово?..

Максим Жук

Из карантинного дневника

Май

У меня сейчас очень странная жизнь. Если раньше поездка из Владивостока в Москву была чем-то рутинным, то теперь прогулка в центр города кажется путешествием в Париж.

Я выучил наизусть все деревья в своем дворе. Вот старая груша рядом с собачьей площадкой, а вот черемуха около мусорки и кусты сирени возле парикмахерской. А вот собака Лаврентий, которая раньше всегда гуляла сама по себе, а теперь – на поводке и с хозяйкой. И, конечно, девочка, которая сутками в любую погоду качается на качелях. Она слушает плеер и почти делает «колесо». Я вижу ее и когда пью утренний кофе, и когда грею обед, и когда завариваю вечерний чай. Наверное, ребенок готовится в космонавты, чтобы улететь из этого карантина.

Я чувствую себя Марселем Прустом, который в комнате из пробкового дерева вглядывается в свою маленькую личную вселенную. Это хорошо, но, признаюсь, я не очень люблю Пруста.

Скоро к нам придет лето. Встречая его во Владивостоке, я всегда чувствую себя Овидием в изгнании. Город, в котором я родился и живу и который все-таки люблю, душит меня в своих влажных объятиях, как большая слюнявая собака.

Год назад можно было бы сказать, что я сам себе император Октавиан и никто меня тут силой не удерживает. Но теперь это не так. И сегодня, в этот пасмурный день, особенно сильно хочется написать эту короткую жалобную элегию в прозе. Или, как говорят в XXI веке, нытья пост.

Кстати, недавно закрыли на карантин мой любимый спортзал, и никто не знает, когда он заработает снова. Но двери алкомаркета «Солнышко» по-прежнему открыты для всех, как вопросы о смысле жизни и смерти. Эпидемия – это очень философское состояние мира.

Июль

Пару дней назад прошло голосование по поправкам в Конституцию. Я сходил выполнить гражданский долг. Думаю, стоит задокументировать свои впечатления для потомков. Для усиления драматизма запишу их в настоящем времени.

В гулком вестибюле школы, где находится избирательный участок, пожилая охранница слушает какой-то лютый шансон и кивает в такт крашеной головой.

Дама в медицинской маске и халате, перед тем как выдать бюллетень, направляет мне в лоб пластиковый пистолет, чтобы измерить температуру. Мне кажется, что это какой-то прибор, который читает мысли и автоматически вышибает мозги инакомыслящим.

Я ставлю галочку в графе «нет» и брезгливо кидаю листок в урну. Так бросают подтирку в очко общественного сортира, стараясь не смотреть на его содержимое. Думаю, что уже скоро я буду знать, жалеть ли мне об этом решении или нет. А пока будущее не наступило, я продолжу делать то, что умею и люблю: читать книги, писать книги и рассказывать о книгах.

Сентябрь

Мой отпуск закончился, и вчера был первый рабочий день в университете. Охранники теперь проверяют не пропуска, а температуру студентов и преподавателей. Ты и так в маске, что на твой пропуск смотреть-то? Но показать его надо, а то не пустят. (Хорошо, что термометры теперь электронные, а то пришлось бы всему вузу греть один на всех градусник под мышкой.)

Студенты ходят и в масках, и без. Все аудитории теперь открыты, чтобы преподаватели не толпились около вахты. Лишенные коммуникации хранительницы ключей грустно сидят на своих постах и тревожно смотрят в будущее.

Снимая маску, чтобы прочитать лекцию, чувствуешь себя голым и беззащитным. Но потом привыкаешь, как начинающий стриптизер. Только денег в трусы тебе не суют. (А жаль!)

Но в целом чувствуешь себя на большом корабле, который или в любой момент врежется в айсберг, или попадет в шторм, или будет захвачен террористами. Вот такой «Титаник», который не снял Феллини.

После работы я решил пройтись по городу. Остановился, чтобы проверить телефон. Ко мне подошла женщина и спросила: «Скажите, а где находится Олимп?»

Не задумываясь, я ответил: «В Греции».

Дама понимающе кивнула и пошла дальше. Я вернулся к телефону, но через пару секунд понял, что она спрашивала не про Олимп, а про «Олимп» – магазин спортивной одежды на соседней остановке.

Есть что-то одновременно одинокое, ироничное и возвышенное и в моей профессии, и в этом времени, в которое нам выпало жить.

Арина Бойко

Полный синглооптимизм

Мы лежали на моей кровати в моей комнате с моей соседкой Мышей. Мы называли это «ходить в гости». Конечно, ее звали не Мыша, но в этом тексте я предпочла для нее такое имя. Это ничего. Я не в первый раз меняю людям имена без спросу.

Я скинула Мыше ссылку на статью о синглизме, и мы прочитали ее наперегонки: она была первой. Я очень прониклась идеями, предложенными в статье. В ней говорилось, что значение романтических отношений преувеличено культурой и что синглизм – это дискриминация людей без пары.

– Это великая статья, я поняла, что страдаю внутренним синглизмом. – От восторга я приподнялась на локти. – Реально, я думаю, что отношения разрешат все мои проблемы.

– Поверь, они их только прибавят!

Стало так смешно, как бывает только в два часа ночи: Мыша была права.

Одна моя влюбленность закончилась тем, что я сняла с себя значок, достала из кошелька какие-то карточки, из сумки – книгу и сказала: тэйк ит. Другая моя влюбленность закончилась тем, что я получила посылку по почте: книгу, значок, открытку, красивую марку, наклеенную на конверт. В ответ написала: «Ничего не отправляй мне больше на этот адрес, я переезжаю».

– Ты реально не знала, что такое синглизм? – Мыша отложила телефон и посмотрела на меня. В ее родинке над губой было что-то осуждающее.

– Где-то слышала, – соврала я.

Такова была моя роль в этой дружбе, а это была именно дружба – уточняю, потому что заход про кровать мог смутить, такова была моя роль – находить и приносить в наше общение новые слова. Так было и со словом «гетеропессимизм», которое я узнала еще в прошлом году. «Гетеропессимизм» впечатлил тогда всех моих подруг, включая Мышу. С тех пор это слово встречалось в групповом телеграм-чате с Мышей и двумя нашими другими подругами, чьи имена в этом тексте разглашены не будут, 49 раз.

Когда Мыша ушла, я занялась своим секретным увлечением – открыла инстаграм приюта для животных и стала читать анкеты разных питомцев, чтобы что-то почувствовать. Концепция приюта была в том, чтобы найти «не просто питомца, а родственную душу».

Маркиз-Джимми готов к переезду. Конечно, по званию ему положен дворец, но он с удовольствием станет единственным котом милого человека и в типовой квартире. Хотите с ним познакомиться? Перейдите по ссылке в шапке профиля и заполните анкету!

Нет, Гладиолус совсем не хулиган! Он теплое, ласковое и яркое солнышко. Не по возрасту деликатен и скромен, очень любит, когда его гладят – сам подставляет под руку голову. Но, если у вас нет времени гладить рыжего кота, он не будет требовать внимания: просто тихонечко подождет, когда вы наконец поймете, что держать на руках Гладиолуса – настоящее наслаждение!

Что мы знали о роскоши до знакомства с Альфа Ромео? Ничего! Представьте: шелковая шерсть, драгоценные изумрудные глаза плюс идеальный характер – она ласковая, спокойная и ненавязчивая кошка. Альфа Ромео знает, что она прекрасна, и с достоинством принимает знаки внимания.

Я чувствовала в себе неспособность выбирать. С людьми в приложении знакомств так же: непонятно, как выбирать по фотографии и короткому, обычно очень общему описанию; непонятно, как выбирать, если ты демисексуальна. Приходилось каждый раз придумывать новый критерий отбора. Сейчас был такой: партнер обязательно должен быть похож на меня внешне. Во всех по-настоящему счастливых парах я стала замечать сходства. Некоторые выглядят буквально как брат и сестра, сестра и сестра или брат и брат.

Мои родители как раз были такой парой. Они познакомились в гостях. Им обоим было по двадцать семь лет. Через четыре месяца после знакомства они поженились. А я уже полгода думаю, стоит ли мне покупать кресло на «Авито».

Моя подруга: Парень, который подавал все надежды (земляк, фанат Швеции и Астрид Линдгрен), начал вдруг говорить глупости и менсплейнить. Я почувствовала интеллектуальное превосходство и потеряла интерес. Это так быстро произошло. Полный гетеропессимизм.

Я: такое чувство что в россии мы готовимся к волне гетеропессимизма

даже в конституции теперь про союз мужчины и женщины

Моя подруга № 2: Гетеропессимизм это прям недораскрытая проблема века!

На следующее утро я проснулась от яркого света. Это был мой любимый момент: открывать глаза и смотреть, как летают в лучах солнца пылинки. Я перевернулась с бока на спину, нащупала вибратор, спрятанный под подушкой, и мастурбировала им две или три минуты. Разблокировала телефон: там все еще был открыт инстаграм с котами и кошками, ожидавшими моего мэтча.

Потом собралась и отправилась в цветочную лавку через дорогу от дома.

Народу было не очень много. Теперь количество людей на улице влияло на мое настроение: если их было много, становилось тревожно, но сегодня на улице не было, кажется, никого кроме меня. А в лавке – никого кроме меня и цветочницы. Я подошла к импровизированной ограде между прилавком и мной в виде протянутой бечевки и ткнула в пышный букет сирени:

– А это продается?

– Конечно, – ответила девушка. Ее длинные волосы были убраны в низкий хвост, вокруг пояса повязан зеленый фартук. Мне захотелось на один день стать ею.

Она обмотала сирень крафтовой бумагой и дала мне пакетик со специальным порошком. Дома я, по ее совету, развела порошок в чистой воде и поставила в нее свежесрезанные ветки.

После этого я постучалась в комнату к Мыше и позвала ее в гости.

– Полный синглооптимизм! – сказала она, увидев на подоконнике букет.

Через три дня мы обе перестали чувствовать его запах, но это уже другая история.

Приложение. Список материалов для синглов

Лив Стремквист. Расцветает самая красная из роз. No Kidding Press, 2020.

Indiana Seresin. On Heteropessimism. The New Inquiry, October 9, 2019.

«Одинокая женщина – синоним неудачницы». Интервью с журналисткой Сашей Сулим//The Village. 28 мая 2020.

Благодарности

Авторка благодарит редакторку и основательницу зина «Поле» Владу Хмель. В тексте использованы отрывки из постов приют-центра Vet.city. Спасибо им за работу.

София Денисова

Расстояние

Пользователь приглашает вас на запланированную конференцию: Zoom

Тема: Зал персональной конференции

Подключиться к персональной конференции Zoom: https://us04web.zoom.us/j/2616619863?pwd=Q2JwaHFD

Идентификатор конференции: 261 662 9863

Код доступа: 719785

Привет

Привет. Скучаю

Помнишь, как мы сидели на скамейке в сумерках и наблюдали за отблесками на черной ряби каналов? Из небольших плавучих домов поднимался дым с запахом фейерверков. Ты сказал, что знаешь меня очень-очень хорошо. Тогда мне ничего не нужно тебе объяснять. Мне ужасно хочется рассказать тебе о том, что меня волнует. Как я живу, пока тебя нет рядом. Наверное, идея показать все именно так пришла мне в голову после того фильма про Джона Донована, с письмами. Думала, потом отправлю тебе послание на очередной открытке со всеми этими устаревшими ритуалами, наклеиванием марок и ожиданием по несколько недель тех слов, которые можно за секунду отправить по интернету. Но пусть будет вот так. Иногда трудно рассказывать важные вещи. Хочется составить карту собственных мыслей и дать тебе компас. Я считаю часы, дни, недели. Мы не виделись уже девять месяцев, это примерно двести семьдесят три дня. В какие-то моменты мне начинает казаться, что я тебя выдумала, что ты приложение, встроенное в телефон, который я не выпускаю из рук ни на минуту.

Эй, ты тут? Давай созвонимся!

Я принимаю ванну…

Ну, тогда точно созвонимся

Пользователь приглашает вас на запланированную конференцию: Zoom

Тема: Зал персональной конференции

Подключиться к персональной конференции Zoom: https://us04web.zoom.us/j/2616619863?pwd=Q2JwaHFD

Идентификатор конференции: 261 662 9860

Код доступа: 719788

Я часто думаю о тех идеальных днях, когда можно смотреть в лицо, фокусироваться, рассматривать детали. Прикусывать язык, передавать сухое вино изо рта в рот влажными губами. Трансформировать тело, встраиваться в другое. Смеяться, сливаться, втекать, вытекать, пытаясь добраться до сути. Чувствовать с закрытыми глазами. Касаться гладкой кожи с выпуклыми рисунками. В такие моменты все обостряется, остаются лишь ощущения. Даже если иногда произносятся слова, которые мучительно вспоминать с утра.

Мне бывает очень страшно, что все это исчезнет и я больше не смогу положить руки на плечи, спускающиеся по лестнице.

Наши ритуалы помогают выживать. Я бужу тебя по утрам, делаю скрины твоего заспанного лица. Ты желаешь мне доброй ночи. Каждый новый день заканчивается и начинается с тобой. Это спасает. Я уже привыкла фотографировать все, что происходит вокруг меня, чтобы ты стал частью реального мира, чтобы мог визуализировать, где я, это так важно.

Когда мы смотрим фильмы через общую трансляцию, мне иногда мерещатся твои прикосновения. Когда читаем друг другу, когда готовим завтрак, когда лежим, когда играем в игры, я на долю секунды забываю, что между нами семь тысяч пятьсот километров.

Ты тут? Ты как?

У меня садится телефон, позже отвечу.

Из-за самоизоляции я периодически начинаю себя накручивать. Обычно со мной такого не бывает. Сегодня я проснулась, а на груди у меня лениво разлеглись беспомощность, равнодушие, скука и страх.

Страх перед будущим, страх перед настоящим. В голове шумно и невпопад настраивался оркестр слов из прошлого: забудь, забудь, забудь, что я сказал. Но как это должно сработать, как можно просто забыть ссору, если игла на пластинке не хочет двигаться дальше, барахтается на одной линии. Фразы комкаются в единый звук. Слова сидят в голове, как жирные слизняки ползают по моим мыслям, напоминают о себе, оставляют липкий след.

Это слишком серьезный выбор. Я стою на краю обрыва, внизу река. Шанс, что я попаду именно в воду, ничтожно мал. Может, я надеюсь, что в последнюю минуту все переменится?

Река выйдет из берегов, гора уменьшится, я научусь делать тройное сальто в полете и рыбкой занырну в прохладную зеркальную гладь.

Я ничего не знаю. Мне тревожно и холодно. Я тоскую. Я боюсь забыть твое лицо. Ты помнишь свое первое чувство одиночества? Конечно, легче быть одной, так можно все контролировать. Но нельзя же вечно выбирать простой путь, да? Мы все боимся, что мы пустышки. Меня пригвоздило к кровати. Хочу быть огромным осьминогом, который топит корабли.

Потом все проходит, отпускает, позволяет дышать. И я смеюсь.

Знаешь, что меня веселит? Что мы действительно стали ближе на этом невозможном карантине, на расстоянии, на этом сперва неловком сексе по видеосвязи. Я еще никогда не была так открыта к разговору, я еще никогда не чувствовала такого доверия. Мы с тобой две банки, связанные ниткой, раскинутые через страны, наши алюминиевые стенки отражают шепот секретов, страхов и надежд.

Пользователь приглашает вас на запланированную конференцию: Zoom

Тема: Зал персональной конференции

Подключиться к персональной конференции Zoom: https://us04web.zoom.us/j/2616619863?pwd=Q2JwaHFD

Идентификатор конференции: 261 662 9863

Код доступа: 719785

Я отправила тебе открытку, проверяй почтовый ящик

Куда: 5789 Airport Road, Hamilton, New York

Откуда: 1780 Красные ворота, Москва

Я скучаю, я скучаю, я скучаю, я скучаю, я скучаю, я скучаю, я скучаю, я скучаю, я скучаю, я скучаю, я скучаю, я скучаю, я скучаю, я скучаю, я скучаю, я скучаю, я скучаю.

Скажи мне что-нибудь хорошее. Скажи свой самый настоящий комплимент. Мы тогда сидели во дворике с инфракрасными обогревателями. Там были старые железные щиты с рекламой, пин-ап плакаты и стеклянные пепельницы. Мы пили пиво из высоких бокалов и играли в игру. Твое задание было сказать настоящий, взаправдашний комплимент. И ты сказал, а я замялась, не смогла. Вот они, реальные слова:

Мне нравится, как один твой глаз открывается, пока второй еще спит. И твои руки, я так себе представляю руки часовщиков, созданные, чтобы собирать сложные механизмы. А еще мне нравится твоя прямолинейность, ты как-то очень просто говоришь правду, даже если это неудобно или стыдно. И то, как ты засыпаешь, сложив ладони под головой. Мне нравится, как ты увлеченно рассказываешь о том, чем занимаешься. Мне нравится, что ты можешь посмотреть сериал за ночь, если он тебе пришелся по вкусу. Мне нравится, что ты смеешься над старыми английскими ситкомами. Мне нравится, что ты хочешь шляпу как у Шерлока Холмса. И что твоя кожа покрыта родинками и рисунками. Мне нравится, что мой кулак помещается в ямку на твоей груди. Мне нравится, как ты кусаешь губу, чтобы передразнить меня. Мне нравится, как ты учишь меня сворачивать самокрутки. Мне нравится, что ты не раздражаешься, когда я путаюсь с навигатором и мы полчаса идем не в ту сторону. Мне нравится ехать за тобой на велосипеде и то, что ты любишь парки, каналы и лебедей. Меня влечет твой талант. И то, что ты сам часть искусства, оно течет в тебе наравне с кровью. Мне нравится, что я чувствую себя очень красивой, когда мы занимаемся сексом. Мне нравится, что ты мечтаешь о доме и собаке; я представляю тебя ребенком с большой палкой, найденной в лесу, которой ты рисуешь в воздухе очертания своего будущего. И в такие моменты я начинаю верить, что это возможно. Мне нравится, как ты чистишь зубы и как ешь хлопья. Мне нравится, как ты носишь книги в карманах куртки. Мне нравится, как азартно ты играешь в любые игры, будь то крестики-нолики или «четыре в ряд», но при этом тебе важно, чтобы и я научилась выигрывать (только если это не битва на водных пистолетах). Мне нравится, как ты заботишься о тех, кто тебе дорог. Мне нравится, что ты переживаешь за нашу планету. Мне нравится, что, когда ты хочешь сказать что-то важное, ты делаешь паузу, смотришь в глаза и говоришь это тихим голосом. Мне нравится, как ты просишь рассказать тебе «крышесносную» сплетню. Мне даже нравится, как ты меня поправляешь. Иногда, редко.

Мне не нравится, что ты так далеко. Но, мне кажется, мы перейдем эту солнечную линию.

В одну из вечных ночей, когда мы танцевали как деревья, стояли на головах, фотографировали через стекла и пили много воды, я сидела на краю дивана, а ты на кресле. Ты пересел ко мне вплотную. Мы молчали и слушали музыку. А потом ты произнес: «Знаешь, это ужасно неудобный диван, но ты сидишь тут, и я буду сидеть рядом»

Ну вот, мне стало неловко. Значит пора завершать это письмо. Собирать все листки в кучу, искать конверт побольше, разогревать сургуч для печати, слюнявить марки, что там еще делают?

Пойду его отправлять.

Я сейчас доберусь до дома и давай созвонимся по зуму.

Добирайся скорее, я стою у твоего подъезда.

Алина Дерибас

Мама

Мама заболела. Она живет за 2000 км от нас, иногда приезжает, а вот я не ездила к ней года четыре. И в этот раз совсем не хотелось. Но от сиделки мама отказалась (да и какая сиделка согласится?), а мои стандартные отговорки «работа, ребенок, приезжай сама», к которым недавно добавилась еще одна «а вдруг я тебя заражу?», не сработали. Работа у всех удаленная, ребенок вполне счастлив с отцом (кажется, гораздо счастливее, чем со мной), приехать мама не может, а я никого не заражу, потому что сама недавно переболела. Пришлось покупать билет и лететь. В маленький, загибающийся южный город, единственная достопримечательность которого – Эльбрус на горизонте, да и тот виден только в ясную погоду.

За четыре года ничего не изменилось. Аэропорт так же облеплен сайдингом, на выходе на тебя накидываются таксисты («Дэвушка, садись!»). Ну и садишься в заниженную «приору» (и это местный комфорт-класс, в экономе была бы «шестерка»), таксист выжимает на трассе 100 км/ч. Через полчаса ты дома.

– Господи, мама, все еще хуже, чем я думала. Как ты вообще живешь в этом бараке?

– А на какие шиши мне ремонт делать?

– Вообще-то я тебе миллион раз предлагала оплатить ремонт. Но тебе лень даже мои деньги тратить.

Конечно, это не барак, а трехкомнатная квартира на центральной улице, в приличном доме. Но ремонт там последний раз делали лет тридцать назад (я не преувеличиваю) еще бабушка с дедушкой. А каждый разговор «давай ремонтируйся или продавай свою халупу и покупай поменьше, но с ремонтом» заканчивался скандалом. Что-то менять – лень, страшно, «не хочу меньше», «и вообще приезжай и делай мне ремонт, раз тебе так надо». Я сдалась и перестала пилить маму: «Хорошо, живи как хочешь, но ребенка я в этот барак не привезу». Так и не привезла.

Вообще-то с возрастом я становлюсь на нее очень похожа. Я замечаю за собой ее жесты, интонации, слова. Становлюсь такой же упрямой, раздражительной, требовательной ко всем. От этого раздражаюсь сама.

– Как ты? Какая температура?

– Не знаю, утром была 38, вчера 39.

– Скорую вызывала?

– Не хочу. Сама же говорила, что никто не знает, как это лечить.

Я протянула ей градусник, опять 38, дышит ровно. Надеюсь, обойдется, хотя диабет, возраст.

– Ты что-нибудь ешь?

– Что-нибудь.

В холодильнике – черствый кусок хлеба и два яйца, на плите – чайник, в раковине – грязная тарелка.

– Я схожу в магазин, куплю еды.

Город мало изменился. Точнее, изменился, но стал грязнее и неопрятнее. Строятся и загибаются какие-то торговые центры; еще советская плитка на тротуарах совсем разбита; лужи, грязь, огромные рекламные вывески: «Шиномонтаж», «Сантехника», «Одежда из Европы». Единственный кинотеатр разорился в прошлом году. Последний книжный магазин закрылся несколько лет назад (а когда-то их было три).

Я прожила в этом городе семнадцать лет. В детстве он казался мне гораздо больше. Поездка в центр из нашего района, которая вообще-то занимала десять минут на автобусе, была маленьким событием. Мы называли это «съездить в город». До маминой работы нужно было ехать минут двадцать – очень далеко. А поездка в соседние города (час-полтора в один конец) – целое путешествие, после которого нужно хотя бы день отдохнуть. Я тогда не думала, что когда-то буду добираться на работу полтора часа: автобус, метро, пешком. И только приехав первый раз из Москвы на каникулы, поняла, какой же он маленький, мой родной город. И какой же скучный.

Мама прожила в этом городе пятьдесят лет. Она бывала за границей, ездила в командировки по стране. Но почему-то так и не решилась никуда переехать – ни из города, ни из этой квартиры. Что ее держало?

* * *

Я вернулась домой. Мама спала, тяжело дышала, но во сне она всегда тяжело дышит. В ее комнате на стене развешаны фотографии. Мне три месяца, я у мамы на руках, кусаю беззубым ртом собственный кулак; мне год, я почти лысая, но у меня на голове огромный бант («Как прибили, так и держится», – шутила бабушка, которая как-то умудрилась его завязать); мне пять, одиннадцать, я в девятом классе.

И фотографии мамы в молодости. Мы с ней очень похожи, только она красивее. У меня нос картошкой, у мамы – строгий профиль, острый нос. У меня тонкие волосы, «мышиные хвосты», у мамы – длинные, густые, блестящие. У меня глаза какого-то невнятного светло-коричневого цвета, у нее – черные, яркие, пронзительные.

В другой комнате – стеллажи с книгами. Я очень гордилась в детстве, что моя мама знает все на свете. Не помню ни одного вопроса, на который у мамы не было бы ответа или не нашлось бы книжки, в которой этот ответ можно было бы посмотреть.

Но как же быстро она постарела. Мне долго казалось, что маме всегда сорок два. Потом ей резко стало шестьдесят, а после шестидесяти я уже не считала. От роскошных волос почти ничего не осталось; она завязывает их в смешной хвостик и отказывается сходить к хорошему парикмахеру. Морщин не много, но под глазами темные мешки.

Мне бы очень хотелось обсудить с ней современную литературу, но читает она теперь только низкопробное фэнтези, или сериалы, но она пересматривает какие-то глупые мелодрамы. Мне хотелось бы поговорить с ней о политике, без «так им и надо, этим американцам, нечего к нам лезть». Мне хотелось бы съездить с ней в Европу, но она не хочет. Я устала вытягивать ее из этого города, наши разговоры становились все короче, и говорили мы только о погоде, здоровье, моем ребенке и каких-то старых знакомых, которые были мне совсем неинтересны.

* * *

Ночью маме стало хуже, она задыхалась. Я просидела с ней до утра, будила ее, когда слышала хрипы.

Мне вспомнился детский кошмар. Мама у меня на глазах зашла в какую-то телефонную будку и провалилась с ней под землю. А я стою на коленях у дыры в земле, ничего не видно, все черное, и кричу: «Мама! Мама!»

Мы с ней впервые надолго расстались, когда я уехала в детский лагерь на три недели. Мама приезжала на выходных. А я каждый вечер плакала без нее, просто ходила одна по лагерю, пряталась от детей и вожатых и плакала. Я не могла ей даже позвонить: мобильные телефоны в нашей глуши были только у богатых людей.

Но, кстати, мама зарабатывала неплохо. Раз в месяц ездила в командировки и привозила мне оттуда кукол барби и «Лего» – невиданная роскошь. Мы всем двором, и мальчики, и девочки, играли с ними.

Она была инженером на железной дороге, начальником технического отдела, с работы возвращалась всегда поздно. Почти каждый день, начиная с пяти вечера (в это время ее рабочий день официально заканчивался), я сидела на балконе, вглядывалась в подъезжающие к остановке маршрутки, ждала маму. Приходила она часа на два-три позже.

Мама сдавала какие-то бесконечные отчеты, проверяла работу монтеров пути и дефектоскопистов (я до сих пор не очень понимаю, чем занимались эти дефектоскописты), отчитывала их матом, они матом же оправдывались. Она классно материлась, я так не умею, может, потому и не повторяла, даже в детстве. И вообще я как-то сразу поняла, что мама на работе – совсем не то, что мама дома. И мат, стоявший в их конторе, меня не шокировал. Ну вот такая у них была корпоративная культура, мужицкая, грубая, прямолинейная. Мама у них была единственной женщиной-руководителем.

В ее кабинете висели схемы десятка видов рельс (чем они друг от друга отличались?) и огромная карта путей сообщения Советского Союза, на которой были отмечены даже самые маленькие станции, даже наш город.

* * *

– Привет. Как вы?

– Хорошо, гуляли. Сейчас играет.

– Дай маме с внуком поговорить.

– Как она?

– Плохо. Пусть с ребенком поболтает, все ж веселее.

Я ревную своего ребенка к мужу. Им вдвоем без меня веселее и лучше. Никогда не представляла себя женой и матерью. Думала, что повторю судьбу мамы: глубоко за тридцать рожу «для себя», чтобы совсем уж не остаться одинокой.

Помню, как разбирала мамино, а потом свое приданое. Его собирала бабушка, прожившая с мужем пятьдесят лет, не понимавшая, как это можно – не выходить замуж и не рожать детей. На антресолях в нашей квартире лежала куча комплектов постельного белья, подушки, одеяла, кастрюли, сковородки, столовые сервизы – все это должно было достаться маме в день свадьбы. Мама замуж так и не вышла. Когда родилась я, бабушка отобрала все неистлевшее и сказала, что теперь будет собирать приданое внучке. Со мной проклятье не сбылось, но приданое все равно не стало приданым на свадьбе. Мы с мамой распотрошили его после смерти бабушки, я только заканчивала школу. Часть я увезла с собой в студенческое общежитие (кастрюли и постельное были очень кстати).

О своем отце я не знаю ничего. Я выросла в большой семье, единственным, самым любимым и балованным ребенком. Мама, бабушка, дедушка, прабабушка, дядя – я не чувствовала себя ущемленной безотцовщиной. Да, я видела, что у других детей есть отцы, а у меня нет – так бывает, ничего особенного. Всего один раз, из любопытства, без всякой болезненности, я спросила у мамы, кто был мой отец, и получила в ответ: «Тебе что, со мной плохо? Тебе чего-то не хватает? Ты еще вздумай его искать, когда вырастешь. Найдешь какого-нибудь алкоголика, который будет из тебя деньги тянуть».

Зная маму, я понимала (хотя мне было тогда лет десять), что с алкоголиком она связаться не могла. Но мысль о том, чтобы найти отца, мне даже не приходила. Мне действительно было хорошо с мамой. И даже сейчас, несмотря на моду расковыривать детские травмы на приеме у психоаналитика, я не чувствую, что без отца мне было плохо.

* * *

Следующей ночью я не выдержала и позвонила в скорую.

– Среднее время ожидания скорой – двое суток.

– Постойте, но как же? Это же человек из группы риска, у нее диабет, температура уже три дня, она задыхается!

– В вашем городе нет инфекционного отделения, нужно будет везти в соседний, а туда свозят больных из нескольких районов. Среднее время ожидания – двое суток.

– Хорошо, приезжайте через двое суток, если еще будет к кому.

Проклятый вымирающий город, без нормального транспорта, без нормальной медицины.

– Мам, мам, ну ты, пожалуйста, держись. Поправишься, я заберу тебя отсюда. Хоть силой.

– Да не поеду я никуда, тут сдохну. Рядом с бабушкой похоронишь и продашь потом квартиру.

Я взяла ее за руку, так и просидела до утра.

* * *

– Мама, я все же хочу тебя спросить.

– Как ты появилась на свет?

– Как ты догадалась?

– Ну я же умираю, вот ты напоследок и решила, небось.

Вообще-то днем ей стало легче и умирать она перестала, хотя температура держалась.

– Я расскажу тебе, если ты расскажешь, что у вас с мужем.

– Расскажу.

– Папашка твой умер полгода назад.

– Постой, бабушка как-то рассказывала мне, что он был военным, женатым, у вас был курортный роман. И что, когда он узнал, что ты родила ребенка, он хотел меня увидеть, но ты не разрешила, бросила его.

– Он был женат, но никакой не военный, дефектоскопист на нашем участке, мы вместе работали. Присецкий Сергей Иванович. Кстати, у тебя две старшие сестры.

– А я его помню. Плохо, но помню, что был такой.

– Я тогда еще простым инженером работала. Он предложил стать его любовницей. Ну я и согласилась.

– Просто взял и предложил? Без романтики.

– Без. А что мне было терять? Мне было больше тридцати, детей не было, мужика не было.

– А ты знала, что он женат?

– Конечно, и жену его знала, и дочек.

– А ты же потом у него начальницей была?

– Ну не начальницей, он не в моем отделе был. Но отчитывался и мне в том числе. У него же рабочая специальность. У него даже высшего образования не было.

– А он знал, что я его дочь?

– Знал. Я, когда забеременела, сказала ему. Он заставлял аборт сделать. Я отказалась. Он угрожал. Я послала его нахер, сказала, что никогда у него ничего не попрошу. И никто не будет знать, что он твой отец.

– А ведь никто и не знал. Даже бабушка не знала, даже твоя подруга.

– Ну знала одна коллега с работы и ее муж. Отец твой с ним работал, сам проговорился по пьяни. Но они надежные, так никому и не сказали за все эти годы.

– И ты с ним еще почти тридцать лет проработала. Приводила меня на работу, он меня видел. Как он смотрел на меня, зная, что я его дочь?

– Да обычно, не дергался.

– А ты?

– А что я? Я тоже не дергалась.

– А от чего он умер?

– От рака. Они же, дефектоскописты, вечно какой-то технический спирт жрали на работе. Вот у него и случился рак желудка.

– Мам, а как же так получилось, что ты, такая красавица, умница, такая уверенная и сильная, была настолько одинока, что просто так взяла и согласилась стать любовницей какого-то не особо завидного мужика?

– А ты, когда замуж выходила, любила мужа?

– Не знаю. Сейчас люблю. Но у меня дурацкие мысли, что мы с ним поженились не потому, что долго выбирали друг друга и выбрали самых лучших, а потому, что оба были очень одинокими.

– Ну а папашка твой не был одиноким – вот и вся разница. Ты, главное, с мужем не разведись из-за своих дурацких мыслей.

– Мам, а у тебя есть фотографии отца?

– Надо поискать.

* * *

Я помню отца. Он заходил в мамин кабинет, когда я там бывала. «Как у тебя дела? Какая ты большая! Учишься хорошо?» И вел он себя как-то по-хозяйски.

– А это еще один инженер, мам?

– Нет, рабочий.

Когда мама уснула, я позвонила мужу.

– Ты когда-нибудь спрашивал у своей мамы, кто был твой отец?

– Нет. А что?

– Спроси. Вот пока меня нет, съезди к ней. Она ждет этого вопроса. А без меня ей будет легче рассказать.

– Ну не знаю. Я не особо им интересуюсь. Я же, как и ты, ничего про него не знаю.

– Я теперь знаю. Мама рассказала.

– А почему она решила только сейчас?

– Она ждала, пока я спрошу. А в детстве не рассказывала… Ну а что было рассказывать десятилетке? Я бы ничего не поняла.

– Расскажешь мне?

* * *

Из скорой позвонили на второй день. «Можете не ехать, ей лучше», – ответила я.

Я не знаю как, но маме и правда стало лучше. Потом опять, хуже, потом опять лучше, и так несколько дней.

– Знаешь, давай поправляйся и поехали к нам. И вообще продавай свою халупу и переезжай поближе.

– Не хочу. На кого я пять могил брошу? Ты же не будешь приезжать.

– А ты думаешь, если рядом будет шестая, твоя, могила, мне будет легче?

Я провела с мамой еще пару недель. Об отце мы больше не разговаривали. Но я, кажется, впервые рассказывала ей о себе.

* * *

Где-то месяц спустя (я уже была дома) мама прислала фотографию отца, нашла в каких-то старых альбомах. Он с коллегами сфотографировался на нашем железнодорожном вокзале. Довольно высокий, упитанный, взгляд самоуверенный. Все те черты, которые мне в себе не нравились, которые не были похожи на мамины, были от него. И нос картошкой, и тонкие волосы.

Я нашла сестер в соцсетях. Просто любопытно было посмотреть, чем они занимаются. Обе жили в Питере, получили образование, путешествовали. Писать, конечно, не стала. Кто бы поверил какой-то странной женщине, которая вдруг взялась утверждать, что их отец изменял их матери и завел ребенка на стороне. И мне почему-то кажется, что он был для них хорошим отцом.

– А тебе не обидно, что для них он был отцом, а для тебя нет? – спросил муж.

– Нет. Я всегда была без него, он меня не бросал. Мне за другое обидно. Мне обидно за маму, за ее одиночество. Слушай, ты прости меня.

– За что?

– Да за все. Я тебя очень люблю.

Микита Франко

Курьер

Когда я был маленький и мы с родителями жили на Садовой улице, там каждое воскресенье, звонко сигналя и звеня колокольчиками, проезжал фургон с мороженым. Он останавливался между парикмахерской и кондитерской – туда сбегались все дети в округе. Из окошка выглядывал дядя Валера – его знали все ребята – и, весело шевеля большущими усами, начинал рассказывать, у какого мороженого какой вкус, где рожок хрустящий, а где не очень, какое мороженое он любит сам, а какое приносит домой жене и детям. Фургончик принадлежал не ему, он был наемным продавцом, но неизменно, многие-многие годы, до нашего переезда, я видел его веселое лицо, выглядывающее из-за прилавка с мороженым. Папа покачивал головой, а мама скептически цокала языком при виде дяди Валеры – они ему сочувствовали, считая «несостоявшимся» и «неуспешным» человеком. На самом же деле дядя Валера преподал мне главный жизненный урок: быть успешным – это быть счастливым как можно чаще.

Поэтому после школы я ужасно разочаровал родителей, когда «взял паузу». Мама хотела, чтобы я пошел в юридический, а папа – чтобы связал свою жизнь с банковским делом. Я же решил, что поступлю в университет тогда, когда это покажется мне важным и интересным, а пока – пойду работать.

– Кем? – закатывала глаза мама. – Дворы подметать?

– Да даже если так, то что? – не понимал я. – Если их никто не будет подметать, город превратится в помойку.

На радость маме, в дворники я не пошел, хоть и относился к этой профессии с пиететом. Но все-таки я хотел найти свой «фургончик с мороженым», ради которого не сложно будет каждый новый день начинать с улыбки. Таким фургончиком стал книжный магазин.

Я начал работать там курьером, и у этой профессии было сразу несколько плюсов.

Во-первых, мне очень нравилось читать, а иногда люди закажут что-нибудь такое редкое, о чем я бы никогда и не узнал, если бы не эта работа. Однажды я так прочитал японскую классику «Мелкий снег» Дзюнъитиро Танидзаки, и, честное слово, я бы в жизни никогда и нигде не услышал это имя – Дзюнъитиро Танидзаки, если бы не пожилой мужчина, заказавший у нас эту книгу.

Во-вторых, принимая заказы и развозя их, я играл в мысленную игру с самим собой: пытался по названию книги или автору прикинуть, каким человеком может быть заказчик, как он выглядит, что любит, короче, кого я увижу, когда откроется дверь. Это было интересно – вроде бы незнакомый человек и ты ничего о нем не знаешь, но книги, которые он покупает, многое о нем говорят. Правда, они не всегда совпадали с воображаемым образом в моей голове: порой везу Достоевского и думаю, что дверь откроет сухощавая старушка, похожая на учительницу, а там девчонка лет четырнадцати.

В общем, мне нравилась моя работа, а родители, повесив на нее ярлык низкооплачиваемой, промахнулись. Когда началась пандемия, магазины закрылись, а выходить из дома стало дурным тоном, курьеры неплохо обогатились, хоть это и в меньшей степени коснулось таких не очень популярных товаров, как книги. В любом случае, книжный, в котором я работал, тоже ушел на карантин, продолжая работать только через интернет-магазин, и мне пришлось мотаться с книгами по городу вдвое, а то и втрое больше обычного.

В этот период у нас и появился странный, но постоянный заказчик. Я запомнил самую первую книгу, которую ему принес, – «Убить пересмешника», но в общем-то запомнил не из-за самой книги, а из-за его места жительства. Я привык ходить по панелькам и ездить в грязных лифтах не выше двенадцатого этажа (у нас не особо высотный город), но квартира этого парня находилась в элитном жилом комплексе. Это два самых примечательных здания в городе: единственные, в которых двадцать пять этажей, – настоящий памятник стеклобетонному империализму. Честно говоря, выглядит так, словно в наше захолустье случайно плюнули Нью-Йорком.

Пока я в просторном и почти стерильном лифте ехал до сто пятнадцатой квартиры, в моей голове пыталась сложиться картинка: что за человек может жить в таких апартаментах? Нефтяной магнат? Блогер? Известный рэпер? Я был почти уверен, что еду к какой-то звезде, поэтому немного удивился, когда дверь открыл просто… парень. Примерно моего возраста, самый обыкновенный на вид. На нем не было никакой шелковой одежды с золотой окантовкой, и в зубах у него не было дорогой папиросы. Растянутая домашняя футболка обнажала ключицы, а дырка на клетчатой штанине – коленку; кудрявые волосы были взлохмачены. Парень смотрел растерянно и сонно, как будто не ожидал меня увидеть. В таком виде он выбивался из антуража квартиры с дизайнерским ремонтом и резными фигурными арками вместо дверей – все это я мельком заметил с порога.

Запоздало скинув рюкзак с плеч, я вытащил аккуратно запакованную книгу и, прочитав имя, сказал:

– У меня заказ для Шпагиной.

Но из-за маски, плотно прилегающей к лицу, получилось что-то типа: «Бу-бу-бу» – глухо и неразборчиво.

– Чего? – переспросил парень.

Вопреки карантинному этикету, я спустил маску на подбородок и повторил:

– У меня заказ для Шпагиной.

– А, – будто бы вспомнил он. – Книжка. Да, это для моей мамы. Я ж могу расписаться?

Вообще-то так было делать нельзя, но это правило никогда и никем не соблюдалось, поэтому я кивнул. Парень принялся рассматривать книгу, а я уже было хотел уйти, как он спросил:

– Ты только книги развозишь?

– Да.

– А что за магазин?

– «Кроличья нора».

– И ты работаешь один?

– Нет, есть еще девушка, но она развозит заказы в южной части города.

Меня удивило его любопытство. Он что, работу ищет? По-моему, когда твои родители могут позволить себе такие хоромы, можно ни одного дня своей жизни не работать.

Я ушел и, наверное, благополучно забыл бы об этом парне, но через два дня Света – девушка, которая формирует заказы, – передала мне на доставку несколько книг, бережно упакованных в прозрачную пленку, и среди адресов я опять увидел адрес того жилого комплекса и уже знакомый номер квартиры. Только имя отличалось: тогда была Шпагина – его мама, а тут Шпагин А. С. Наверное, он сам. Или папа. Мало ли, читающая семья…

В пути я обычно гуглил все книги, которые везу, сохраняя в телефоне самые интересные. В тот день я добавил в закладки «Элегантность ежика» Мюриель Барбери и «Метроленд» Джулиана Барнса. Шпагин А. С. заказал не очень интересую книгу – «Второе апреля» Ильи Зверева – какая-то детская история, не более того. Впрочем, очень подходящая тогдашнему дню: был конец марта, ботинки утопали в слякотном снегу, и очень хотелось, чтобы скорее наступил апрель и выглянуло теплое солнце.

Сделав предупредительный звонок о своем визите, я двинулся в сторону жилого комплекса. Возвращаться второй раз за неделю в этот высотный стеклянный дом было странно: проходя мимо консьержа, я чувствовал себя Томом Кенти, по ошибке оказавшимся в покоях принца.

Встретил меня тот же самый парень. Едва я позвонил в квартиру, как открылась дверь – словно он меня специально караулил. На этот раз он выглядел аккуратно, даже несколько прилизанно: в отглаженных брюках и темно-синем свитере, надетом на рубашку. Я подумал, что он куда-то собирается. Судя по всему – в пансионат для английских мальчиков.

При виде меня парень несколько неестественно удивился:

– О, это ты! – и расслабленно прислонился к косяку. Расслабленность, впрочем, тоже получилась неестественной.

– Это ты – Шпагин А Эс?

– Да, – ответил он и поспешно добавил: – Артем.

– Что?

– Меня так зовут. Артем.

– А. – Я слабо улыбнулся. – Ясно. Распишись вот здесь.

Он, как-то излишне медленно подписывая накладную, поглядывал на меня. Я от неловкости отвел взгляд.

Он спросил:

– А тебя как зовут?

– Марк. Ну, – указал я взглядом на книгу в его руке, – все верно?

– Да. Спасибо.

– Пока, – сказал я и шагнул за порог.

– Пока, – ответил он, не торопясь закрывать дверь.

Мне от его поведения стало неуютно и захотелось поскорее уйти, что я и сделал. Странный он и смотрит так… пристально.

Еще через пару дней ситуация повторилась. Даже Света сказала, весело смеясь:

– У тебя опять «Сияние»!

– Чего? – не понял я.

– Тот жилой комплекс.

– Он так называется?

– Ага.

Я почему-то представил Артема героем фильма Стэнли Кубрика, с маньячной улыбкой пробивающим топором входную дверь, чтобы до меня добраться.

«А вот и Джонни!»

Я поежился, стряхивая с себя неприятные мысли, и взял заказ – книгу «Пятнадцать часов». На этот раз мне даже не хотелось гуглить, о чем она, и я просто надеялся, что вся эта череда поездок на адрес Артема – случайность. Ну, может, он очень любит читать?

Я оттягивал визит к нему до самого вечера – сначала развез книги по другим адресам и, даже когда был неподалеку, старательно обходил стороной два сияющих стеклобетонных здания.

Но, я конечно, все равно неизбежно оказался там. В лифте ехал со странной дамой: она была олицетворением богемных тусовок – во всяком случае, очень соответствовала моим представлениям о них; аромат сладких духов смешивался с едва уловимым запахом алкоголя, на плечи была наброшена объемная шуба (в конце марта!) с рукавом три четверти, а под шубой угадывалось коктейльное платье. Даме было лет сорок, но она явно хотела казаться моложе.

Мы вместе вышли на пятнадцатом этаже и, когда женщина споткнулась о порог лифта, я понял, что она серьезно пьяна. Схватив ее за локоть, я удержал ее от падения, а она с благодарностью мне кивнула. Мы почти в ногу двинулись к квартире Артема, и я с ужасом подумал: «Неужели это его мама?».

Так и оказалось. Она открыла дверь своим ключом, уточнив у меня:

– Курьер?

– Ага.

Артем вышел встречать ее в коридор и, конечно, заметил меня, растерянно стоящего чуть поодаль. Женщина липко и неприятно провела по моим волосам ладонью и сказала сыну, по-пьяному растягивая слова:

– Хороший мальчик… Присмотрись к нему…

На щеках у Артема проступил румянец, и я понял, что ему за нее стыдно.

– Иди в свою комнату, – едва слышно процедил он в ответ.

Затем буквально выхватил книгу у меня из рук, в спешке расписался в накладной, выпалил: «Ну, пока», – и скрылся за дверью. Мне даже хотелось сказать ему, что все в порядке, меня ничуть не смущает его пьяная мать и вообще вся эта ситуация и не стоит из-за этого так переживать. Но я не успел.

Разыгравшаяся сцена почему-то не отпускала меня до следующего вечера. Наверное, потому что именно в этом неуклюжем падении его матери, в той неуместной фразе и в покрасневших щеках Артема вдруг просочилась… обыкновенная жизнь? Когда я шел к нему домой по светлому вылизанному подъезду, а потом стоял на пороге квартиры, где каждая отдельная вещь стоит дороже всех моих вместе взятых, у меня в голове рисовалась стереотипная, но очень понятная картинка: сынок местного чиновника, «золотая молодежь», настолько заскучавший в своем беспроблемном и сытом существовании, что начал читать книги.

А тут… пьяная мать. Я представил, как ему придется возиться с ней весь вечер, а может, и утром тоже, – и он показался мне обычным человеком, а не глянцевой обложкой журнала о богатой жизни.

Я решил найти его в соцсетях, узнать о нем больше и в этом поиске пришел к ужасному откровению: в инстаграме Артем был подписан на все те странноватые украинские передачи про детей и «супермамочек». Я их терпеть не мог! Этот факт в моих глазах тут же наделил Артема недостатками, но я с удивлением понял, что эти недостатки делают его для меня еще более понятным и простым. Когда человек теряет часть своего искусственного лоска, он становится обыкновенным и вызывает обыкновенные чувства: желание узнать его лучше, поговорить с ним, быть с ним рядом.

Наверное, мы могли бы даже подружиться, но… я просто курьер. Не буду же я ломиться к нему в личные сообщения со своей дружбой. Наверное, это и неэтично даже, поэтому я просто закрыл его страницы, благополучно добрался до дома и забыл об Артеме…

…до следующего дня.

А на следующий день – опять:

– «Одиннадцать минут», Коэльо. – Света, проходя мимо, всучила мне книгу. – Все туда же.

– Куда же?

– «Сияние».

– Чего? – не поверил я. – Опять? Он что, не может заказать сразу несколько?

– Вот сам у него сегодня и спросишь.

Но обстановка дома у Шпагиных была, мягко говоря, не располагающей к разговору. Музыка гремела так, что я услышал ее еще в лифте, подъезжая к пятнадцатому этажу. Артем вышел в подъезд, захлопнув за собой дверь. На нем были строительные наушники – те, что подавляют шум, – он спустил их на шею. Выглядел довольно устало. Похоже, инициатором вечеринки был не он.

– Что там у вас? – спросил я больше из вежливости, чем из интереса.

– Мама развлекается с друзьями, – безрадостно ответил Артем.

– Смотрю, тебе не весело…

– Не хочу веселиться с чудовищами. – Он расписался в накладной и вернул ее мне.

Я усмехнулся:

– Откуда вы взяли чудовищ?

– Они вокруг. Ты не замечал? Весь город полон чудовищ. Но худшие из них – здесь.

– Ясно… – Его странное ви́дение жизни меня смутило. Я решил сменить тему: – Может, ты не знаешь, но, если тебе нужно несколько книг сразу, можно объединить их в один заказ.

– Я знаю, – просто ответил он.

– Ясно, – снова повторил я.

Мы уже начали расходиться, когда Артем вдруг сказал:

– У тебя красивые глаза.

– Э-э-э… Спасибо, вроде обычные.

– Просто из-за маски чаще всего вижу только их.

– Ну да… – Я потупился, не понимая, к чему он это.

– Ты читал «Маленького принца»?

– Конечно.

– Помнишь, как Лис говорил? Каждый день нужно садиться чуть-чуть ближе. Но сразу вплотную – нельзя, ничего не получится.

Я не мигая смотрел на него, надеясь, что он сам объяснит, к чему эти двусмысленные аллюзии, но Артем просто сказал:

– Пока. – И, зайдя в квартиру, закрыл дверь.

А я, растерянный, поехал на лифте вниз, и музыка не переставала греметь у меня в ушах, даже когда я оказался один на улице.

На следующий день я снова был у него с новой книгой – «Там, где живут чудовища». Это небольшая детская книга с картинками. То есть совсем детская. Там по три строчки на каждую страницу и слова типа «шурум-бурум» и «страхобразы». Передавая ее Артему, я спросил из любопытства:

– У тебя есть младший брат или сестра?

– Нет, – сказал он. И почему-то спросил: – А у тебя?

– Тоже нет…

– Видишь, мы каждый день узнаем друг о друге чуть больше.

Только на книге «Назови меня своим именем» я начал догадываться, что происходит. Когда я увидел ее в заказах, мне сразу стало легко и понятно: он не маньяк, не сумасшедший и не серийный убийца. Он гей. И он странно на меня смотрит. Возможно, два этих факта связаны между собой.

Честно говоря, мне все равно, кто гей, а кто не гей. Вот лично я – никто. У меня никогда не было отношений, со мной не знакомятся, ко мне не подходят на улицах, мне не пишут в социальных сетях и не кидают обнаженных фотографий. Ни парни, ни девушки – я всем одинаково неинтересен. Раньше меня это задевало, а теперь я просто стараюсь об этом не думать. Жизнь – это ведь не любовь. Жизнь гораздо больше, чем любовь, и встречаться с кем-либо совсем не обязательно.

Думая об этом, я листал страницу Артема в инстаграме и случайно открыл фронтальную камеру. Увидев свой вздернутый курносый нос, широко посаженные глаза (как у рыбы, блин) и щеки, которые снизу казались размером с два футбольных мяча, я поспешно убрал телефон и подумал: «Не, может, Артем и гей, но в меня он точно не влюблен».

Я смотрел его фотографии и думал о том, что сам-то он красивый. Плакатный мальчик. Это удобно. Красивые могут позволить себе любить кого угодно или наоборот – никого не любить. У таких патент на разбивание сердец.

Обо всем этом я мысленно рассуждал, пока ехал на троллейбусе до «Сияния». Украдкой иногда смотрел на его фото, чтобы убедиться в том, что мне плевать. Вообще плевать. Меня эти глянцевые меньше всего волнуют: они выглядят как ненастоящие люди, как бумажные человечки, вырезанные из журналов. Я никогда на таких не обращаю внимания, не позволяю себе, как это говорится, «западать» – это люди не для любви, они для отвержения.

Всеми этими размышлениями я накрутил себя до непонятного раздражения к Артему, поэтому книгу передавал ему довольно бесцеремонно: сунул в руки и следом же пихнул накладную.

Он даже уточнил:

– Все в порядке?

– Ага, – буркнул я.

Быстро расписавшись, Артем сказал:

– Это последняя книга.

– Что так? – хмыкнул я.

– Я все сказал.

– Что ты сказал?

– Я все сказал. Выбор за тобой, – повторил он, закрывая дверь.

– Чего? Какой выбор? – растерянно переспросил я, но захлопнувшаяся дверь чуть не заехала мне по носу.

Растерянный, я вернулся в книжный и рассказал обо всем Свете. Не то чтобы мы друзья, но она понимающая.

Света спросила, могу ли я показать фото Артема, и я показал. Она пожала плечами:

– По-моему, не очень.

– Что не очень?

– Он не очень.

– Ты считаешь его некрасивым?! – удивился я и почувствовал нотки возмущения в своем голосе.

– На вкус и цвет.

Тогда я задумался, что, может, Артем не такой уж и «плакатный»? Может, он только мне кажется красивым, а не всем подряд? И тогда, наверное, я…

Я перебил сам себя: неважно!

– Ну а ты понимаешь, что он хотел сказать? – снова спросил я.

Света вздохнула так, как будто я уже достал ее этим разговором:

– Да откуда мне знать?.. Кстати, у тебя шнурки развязались.

Я опустил голову, чтобы проверить это, а она ущипнула меня за нос:

– С первым апреля!

Я фыркнул:

– Эта шутка старше моей бабушки!

– Но ты все равно повелся, – смеясь, справедливо заметила она.

Этот ее звонкий выкрик: «С первым апреля!» – засел у меня в голове. Сначала я шел домой и удивлялся тому, что уже апрель, а я даже и не заметил – время летит быстро. Потом я вспомнил самый первый заказ Артема: книга «Второе апреля». Подумал, что завтра самый подходящий день, чтобы начать ее читать. А потом…

Потом у меня тревожно забилось сердце и я, подгоняемый внезапной догадкой, вытащил из кармана телефон и открыл заметки, куда вписывал названия книг заказчиков. Скопировал только те, что отвозил Артему, и вставил их в отдельный документ. Получилось вот что:

«Второе апреля»

«Пятнадцать часов»

«Одиннадцать минут»

«Там, где живут чудовища»

«Назови меня своим именем»

У меня замерло сердце от этого пронзительного открытия. Вот что он сказал. Это послание. Завтра в пятнадцать одиннадцать он будет меня ждать… Где? Там, где живут чудовища? А где они живут?

Я и обрадовался, и разозлился. Обрадовался, потому что… Ну, не знаю почему. Наверное, я радовался этому вниманию, этому искреннему желанию меня увидеть и даже странному квесту из названий книг – надо же было заморочиться!

А разозлился из-за того, что самое главное в этом послании было завуалировано. Неужели не нашлось более конкретной книги? Например, какой-нибудь там «Парк Горького» или «Жареные зеленые помидоры в кафе “Полустанок”». У нас есть кафе «Полустанок». Серьезно! Правда, оно на другом конце города.

В общем, у меня оставалось меньше суток, чтобы понять, где живут чудовища, и прийти туда. А иначе все пропало, ведь «Назови меня своим именем» было последней книгой.

Я потерял очень много времени на пустых раздумьях и догадках. До поздней ночи изучал карту города, названия кафе, торговых центров и других развлекательных мест. Все, что хоть отдаленно напоминало о чудовищах, монстрах или подобной нечисти, я сохранял в заметках, хотя ничего из этого не было похоже на нужный адрес.

Устав, я уснул, а наутро проснулся все с тем же вопросом: куда идти?

Абсолютно без настроения, сонно и тупо, я развозил книги по городу, то и дело поглядывая на время. Планировал закончить еще до обеда, чтобы осталось время на новые раздумья и на дорогу, но на последнем адресе – туда я доставил книгу «Над пропастью во ржи» – оказался очень странный старик. Из-за него я задержался.

Сначала он рассказывал мне, что из-за этой никчемной книги (которую он сам и заказал) убили Джона Леннона, и что это музыкант его молодости, которому он лично жал руку («Да что там руку, я спал с его женой»), и, в общем, он купил эту книгу только для того, чтобы ее сжечь, и спросил у меня, не хочу ли я присутствовать при этом ритуале. Я сказал, что не хочу, а он начал орать на меня: вы, молодежь, мол, не цените ничего и настоящих жизненных истин не понимаете!

– Да книги сжигать как-то нехорошо, – негромко сказал я. – Если вам книга не нужна, так давайте я ее заберу? А деньги вам вернут.

– Нужна! – вскипел старик. – Нужна, я ее уничтожу! Сожгу это дерьмо!

– Так дерьмо не горит.

Старик растерялся:

– Серьезно?

Я, конечно, не разбирался в таких вопросах, но сказал:

– Да.

Он расстроился и несколько жалобно посмотрел на меня.

– Давайте я заберу книгу, – снова предложил я. – Я ее спрячу, и она не будет никого раздражать.

– Хорошо спрячешь? – уточнил он.

– Да. Обещаю.

Тогда он согласился. Я уже обрадовался, что можно спасти книгу и уйти, как он предложил мне выпить с ним водки. И тогда я увидел у него склад пустых бутылок под журнальным столиком в коридоре и догадался, что он просто алкоголик.

– Я не пью, – сдержанно ответил я.

Старик отмахнулся:

– Все сначала не пьют, а потом… Да ты хоть посмотри, где мы живем и кто вокруг нас!

При этих словах я почему-то вспомнил маму Артема, ту вечеринку и как он даже постеснялся пустить меня в квартиру, а стоял со мной в подъезде, и музыка била по ушам, а он говорил, что вокруг одни… чудовища. Ну да, точно!

Я выпалил: «Извините, мне пора!» и пулей выбежал из квартиры. Сразу же побежал на остановку, но только потерял на этом драгоценные минуты. Влетел в двадцать четвертый троллейбус, а кондукторша противным голосом сказала:

– Младойчелвек, троллейбус не поедет, у нас по плану санобработка!

Мысленно обругав ее, санобработку и эпидемию, я выскочил и посмотрел на табло: следующий через пятнадцать минут! Но у меня не было пятнадцати минут! Электронные часы на остановке неумолимо отсчитывали секунды: 14:49:02, 14:49:03… У меня оставалось всего двадцать две минуты до встречи.

Неподалеку остановился подержанный автомобиль с трещиной через все лобовое стекло и гордой надписью на двери: «Такси». Я, скользя по хрустящему льду, подбежал к машине и умоляюще попросил водителя:

– До жилого комплекса «Сияние» подвезете, пожалуйста?

– Я по приложению работаю, – неумолимо ответил водитель.

– Пожалуйста! – настойчиво повторил я. – Это очень важно!

– Так не положено!

– Если вы меня не подвезете, мы потом с одним человеком… вообще больше никогда не увидимся! – И для большей настойчивости повторил: – Никогда!

– «Никогда не увидимся»! – передразнил меня таксист. – У вас гормоны, а мне потом отвечать за это! Садись!

Услышав заветное «садись», я радостно бухнулся на сидение рядом с ним. В машине воняло табаком и бензином, играл шансон, а прямо перед носом у меня болтался крест – «Спаси и сохрани». Немного успокоившись, я заметил еще и лик Божьей Матери, глядящей на меня из бардачка.

«Что ж, с Богом», – подумал я, и мы тронулись.

Вытащив телефон из кармана, я включал и выключал экран каждую минуту:

14:51

14:52

Светофор на семьдесят секунд. Черт.

Снова едем. Смотрю в телефон, а там уже 14:54. Да как так? Всего семьдесят секунд стояли!

Я гадал: успеем или нет? Если бы мы были в кино, то обязательно успели бы. Но, может, и в реальной жизни случаются чудеса, заставляющие рассосаться все пробки на дорогах, только чтобы два человека встретились.

Конечно, я лукавил перед таксистом. Никакого «никогда не увидимся» не случилось бы. У нас есть номера друг друга, я нашел его во всех соцсетях… В двадцать первом веке, наверное, вообще невозможно потеряться. Именно поэтому мне было так важно показать Артему, что я понял его послание и приехал именно в одиннадцать минут – в эти ужасные неудобные одиннадцать минут, но ровно! Потому что есть в этом что-то… настоящее. Это гораздо сложнее, чем написать в директ «Привет», чем лайкать фотки, чем смотреть друг на друга через фильтры. Я разгадал этот его особенный способ знакомства и хотел, чтобы он об этом знал.

Все шло хорошо. В 15:02 я уже видел дом Артема издалека. А в 15:05 случилось самое несправедливое из всего, что могло случиться: пробка. Огромная пробка прямо в ту минуту, когда я стоял у Артема почти под окнами. Впереди – целая вереница машин, справа – автобус, слева – грузовик, а позади – точно такая же вереница.

– Никак не объехать?.. – глупо спросил, цепляясь за остатки надежды.

Но водитель ответил очевидное: никак. Мне пришла спасительная идея.

– Давайте я здесь выйду и дойду пешком?

– Не, тут нельзя выходить, мы посреди проезжей части.

Я начал давить на него прежней стратегией:

– Ну пожалуйста…

– Вон полиция.

Я посмотрел вперед. Там сине-красным мигал полицейский «бобик».

– Авария, что ли? – спросил я.

– Похоже.

Я выругался вслух, а водитель по-философски сказал:

– Ну что ты ругаешься? Кто-то в аварию попал, людям плохо, а ты ругаешься…

– Так вроде ерунда. Скорой нет.

– Все равно. День испорчен.

«У меня тоже!» – чуть не плача подумал я. Минуты утекали, а мы не двигались с места.

15:07

Мы проехали вперед на полметра.

15:08

В наш ряд долго и неуклюже перестраивался джип. Мы стояли на месте.

15:09

Я еще раз попробовал уговорить водителя разрешить мне выйти, но он опять сказал, что «не положено».

– Меня оштрафуют.

– Им некогда вас оштрафовывать, они заняты!

– У мента глаза велики, – веско сказал водитель.

Я тяжко вздохнул. 15:10. Одна минута. Даже если бы я вышел прямо тогда, у меня не хватило бы времени добежать до квартиры Артема.

Но, может…

Я лихорадочно зашарил по панели на двери в поисках кнопки, открывающей окно. Такой не оказалось.

– Вы не могли бы открыть окно? – вежливо попросил я.

– Внизу ручку покрути… Молодежь…

– А… – Пристыженный, я наклонился к двери и покрутил за ручку. Стекло поехало вниз.

– Тебе жарко, что ли? – удивился водитель.

– Ага… – Я выжидательно смотрел на экран телефона. И, когда заветные цифры сменились на 15:11, произнес: – Вот сейчас…

Облизнув губы, я высунулся в окно и посмотрел вверх – на пятнадцатый этаж. Где-то там должен был угадываться балкон Артема, но разглядеть его было невозможно: слишком высоко и непонятно, где заканчивается один этаж и начинается другой.

Я вспомнил самое главное условие этой встречи. Набрав в грудь побольше воздуха, я выкрикнул свое имя:

– Марк!

И затаился, выжидая, будет ли реакция. Вдруг у него наглухо закрыты окна…

Но высоко-высоко я увидел, как что-то едва уловимо зашевелилось – открылась фрамуга. Может, просто случайный сосед решил посмотреть, кто там орет?

Наугад я снова крикнул:

– Привет, Марк!

И услышал глухой, перебиваемый ветром голос:

– Привет, Артем!

Да, да, да! Все внутри меня ликовало! Обрадованный, я залез обратно в салон и посмотрел на водителя совсем иначе: мне хотелось обнять его и благодарить сто тысяч раз за то, что он подвез меня к этому дому так вовремя. Я улыбался до боли в скулах, а он смотрел на меня несколько изумленно. Мне уже казалось, что сейчас он спросит, все ли в порядке и не сошел ли я с ума, но он сказал совсем другое:

– А че ты маску не надел? Меня же оштрафуют щас!

Я расхохотался: из всего, о чем можно было тогда спросить, он решил спросить именно об этом! Смеясь, я натянул на лицо маску и расслабился, зная, что эта бешеная гонка со временем окончена.

Я представлял: сейчас пробка рассосется, я поднимусь к нему, туда, где живут чудовища, и еще раз назову своим именем… Только почему он решил, что там чудовища? Нужно будет подарить ему другую книгу. Например, книгу «Я не верю в чудовищ».

Такая вообще есть?

Хотя неважно.

Если что, я сам ее напишу.

Ольга Брейнингер

Дыши

Даже в Китае пока ни слова

– Alexa, set the timer for 18 minutes[1].

Все остальное не важно, ни черта больше не важно.

Важны только секунды, когда вы раз за разом срываетесь с места, впрыгиваете в обувь, не завязывая шнурки; шарф, если удастся схватить по пути; и дверь хлопает за спиной; почти прыжком – в машину, и газ в пол. Только это.

Восемнадцать минут – это не так много, чтобы обязательно успеть. Но есть разница между днем и ночью, и обычно мы успеваем; обычно мы бродим по дому ночами; так и не можем перестать говорить то в одной комнате, то в другой, потом расходимся, ну и что с того – так же не перестаем говорить, просто через стену; да, иногда между фразами ничего лишнего по полчаса; ну а потом один закончит свое, придет к другому, и снова «а помнишь, как мы хотели сегодня лечь до рассвета?». Было, помню. Но я тут сейчас страшно занята: я сижу за барной стойкой с ежедневником и планами на будущее (люблю планировать: на пять минут, пять недель, пять месяцев – а там и полгода, – на пять лет, страниц, исписанных карандашей; пять там, скажем, целей… но вообще, любая цифра). Обвожу даты, забиваю под поездки выходные, знаю заранее, когда по работе завал – а потом приходишь ты, ставишь рядом две чашки, нажимаешь кнопку на чай—

На ходу застегиваю рубашку, случайные пуговицы на ощупь, впрыгиваю в кеды, сдергиваю с вешалки пальто и выбегаю за тобой, стараясь не забыть дверь; твой голос, ломаясь к середине, с кашлем:

– Alexa, set the timer for 18 minutes[2].

И мы снова мчим в круглосуточный магазин.

Когда темнеет, зажигаем гирлянду на елке. Первое совместное дело, кстати: наряжали, когда были знакомы полтора дня. Но до этого – планировали целые недели. Потому что – что еще делать, когда встретиться можно только в зуме? Я тогда решила, что елку наряжать надо в одинаковых рубашках, обязательно. У меня – черная и белая клетка. У тебя – черно-красная фланель. Рубашки я купила в Москве, еще не зная тебя, размер на глаз – не ошиблась.

Кто мы, двое, такие? Словами это начинается будто селф-хелп в мягкой обложке: однажды эти двое поистрепались, оба невозможно устали, оба выгорели, выжгли себя дотла, вылетели из списков тех людей – ну, тех, кто каким-то образом всегда, и всегда безошибочно. Жгли, жгли, жгли себя, а потом бы сразу в утиль – но на автомате тянешь и тянешь и тянешь, и они, вокруг, еще долго не почувствуют слабость.

А потом случилось.

А потом случилось так, что мы.

А потом случилось так, что мы вдвоем—

Словами, конечно, выходит по-дурацки. Может, осторожно втиснуть сюда слово «счастье»? Нет, не здесь, а в середине абзаца, так, чтобы неприметнее, контрабандой посреди строки. Или поближе к краю – вроде так не бросится в глаза. Хотя что-то грызет внутри: рил ток, это ну совсем уже перебор, в постпостмодернизме живем ведь.

Да? Пошловато звучит? Серьезно?

Сказано же, рил ток.

Слушайте, а если I’m real’, real’ sorry – but could you please shut the fuck up for me?[3] Серьезно.

Смотрите. Я сейчас такое сделаю.

Бесповоротно, отдельным абзацем, чтобы увидел каждый, и на всякий случай повторю. Follow me[4]:

Счастье.

Счастье.

Писатель в бандане отсалютовал бы: дай пять.

Исключительно на двоих, исключая остальной мир в бесповоротный игнор – c момента встречи в аэропорту и до тех пор, пока я не ухожу снова в самолет «Лос-Анджелес – куда-то еще» (про это позже).

Как это произошло? Не знаю. Я не знаю, как такое происходит.

Может, стоит начать с того утра в середине декабря[5]. Или сразу с дисклеймера. Потому что все эти декабри, каждый год – одни сплошные ожидания, слишком много ожиданий. А у меня как у автора, если что, плоховато с комедиями. С хеппи-эндами, парочками влюбленных и общей благостностью[6]. Никаких сказок-тире-святочных-рассказов, и тепло на душе вам тут тоже не станет. Я не то чтобы против чудес в рождество, или тех самых сказок (знаете, в кино), где всегда падают с легким хрустом, и нежнеют, и тают снежинки. Но я даже в той фланелевой рубашке, в черно-белую клетку (Uniqlo, рождественская коллекция) – нашла иголку. В воротнике. Не цыганскую, в полный рост – маленькую, скромную иголку. Кто ее туда воткнул? И зачем? Всего пара недель – и я буду то и дело нырять в этот полурасстегнутый ворот, как в холодный омут. Может, это была иголка с предсказанием.

– Alexa, set the timer for 18 minutes[7].

Восемнадцать минут до того, как начнет клинить легкие, k. начнет кашлять и закончит дышать.

Ночью – это нестрашно. Уже не страшно. Мы доезжаем, покупаем сигареты, шутим с продавцом. k. всегда такой – в телефоне тает таймер, а он даже так король small talk’а.

Наконец, выйдя на улицу, k. неспешно закуривает.

Я не знаю, в чем там дело с сигаретами. Почему обязательно никотиновая кислота. Как все работает, и каково это – годами сидеть на форумах «аптечных ковбоев», чтобы изобрести четырехступенчатое средство домашнего спасения от остановки легких, потому что врач не сможет помочь. Мне достаточно своего знания: что, пока будет надо, мы будем каждую ночь, и день, и рассвет, и под вечер, и когда угодно, сколько нужно раз ездить за сигаретами, за сигаретами, за сигаретами и за другими ингредиентами (среди них, следуя списку, – ага, так я вам все и рассказала). И я всегда (это снова high five[8] тому парню в бандане. Защищаю твою новую искренность), всегда буду сидеть справа от водителя и иногда брать его за руку. Не слишком легко, чтобы было понятно – это не просто касание, это больше; но и не слишком крепко, потому что он за рулем, и нечего на меня отвлекаться. (Всегда) здесь, с правой стороны, где слова избиты, а касания говорят – теперь мое место.

Я вижу там где-то вопрос, спрашивайте, не стесняйтесь: почему мы такие гордые, почему сигарета-две-три – и выбрасываем пачку? Почему бы не закупить себе «Мальборо», как весь мир скоро закупится гречкой и салфетками от коронавируса? Не забить аптечку, не смолить на backyard’e[9] всякий раз, как ему нужно, не покончить с этим timer for 18 minutes?[10]

Да. Гордые. Сигарета-две-три – и выбрасываем пачку. Даже если через час или два снова сорвемся, снова будем нервно стучать пальцами, пока светофор красный. Я же соврала насчет ночи. Соврала. Каждый раз, каждую факинг поездку я боюсь, что мы не успеем.

Думаю так: нет абсолютно ничего плохого в том, чтобы забить аптечку таблетками, дом – всем, что поможет выжить, голову – планом «Б» и мыслями «на случай, если». Ровно ничего плохого. Просто кто-то предпочитает игнорировать эту дуру, не подстраиваться под нее, не пускать в голову, а когда надо – меньше восемнадцати минут и спасительная сигарета. Две, три. В темноте, в обнимку, грею руки в его карманах.

И мы счастливы, молоды, наглы, неразлучны и готовы гонять раз за разом по восемнадцать минут за ночь, и стоять друг за друга, хотя знаем друг друга по-настоящему (только не надо, пожалуйста, про «век учись», «Парня в горы тяни, рискни», «trustno1»[11] и подобное) – шестеро суток. Шесть дней плюс ночей плюс один длинный-длинный чат в телеграме. Но это уже так, детали, семантика, информация нулевой ценности. Пока k. дышит, даже пусть через хрип, пусть слова сипят как синюшные – я всему этому научилась говорить «Нет, я не слышу. Ничего не слышу». Пока он дышит – исключаем остальной мир, все в игнор, живем так, как хотим.

Это может закончиться в любой момент.

Так что пусть – гордые. Сигарета-две-три – и выбрасываем пачку. Живем, как хотим жить. А считать сигареты, трястись над «на всякий случай», трястись, как обрывки фольги на ветру, от страха – пусть не в нашей истории.

Говорят, что в Китае кто-то уже заболел, но об этом не знают пока даже сами больные

Теперь насчет того утра, в декабре – ближе к середине месяца, но вроде как раньше пятнадцатого, но я не помно, но оно было так себе, утро. В десять-десять утра я была во вчерашней одежде. Не скажу где. Подол платья вечером до я все время натягивала на колени, а потом плакала, обнимая его, и плакала, плакала, плакала – и атлас был измазан тушью вчерную[12]. Когда слезы кончились, я взялась расцарапывать ноги, грудь, предплечья, всю себя в клетку, за решетку. Вечно дурацкий ОКР, вечно вспыхивает от бессонницы.

Дни вроде этого, в декабре, никогда не останутся в ежедневнике. Я берусь двумя пальцами за дурацкую дату и тащу ее прочь – аккуратно, под самый корешок. И потом, сверху вниз и обратно, повторить пару раз, острием больших ножниц. Ноль страниц и ноль строчек: день прошел так бесследно и бессобытийно, что осталась одна пыль, забившаяся в корешок блокнота между вторником и четвергом. Я собиралась достать три таблетки валиума из запасов на реально черный день и отключиться в темный, мерный сон, чтобы пропустить и день, и ночь, и начало следующего утра. А потом я проснусь в четверг к обеду – и, может быть, пойму, что не обязательно было плакать так долго, уткнувшись в натянутый на коленки атлас. Потому что среды не было – а значит, не было и страданий, постыдных, липких от мороженого, которое я ела в темноте, чередуя фисташковое и вишневое; не было разлитого на простыни «кофе по-ирландски» и прерывистого, зябкого сна с той стороны кровати, куда ликер – ну какой там кофе, ладно уж – почти не попал, а немножко брызг можно было прикрыть подушкой, и как будто жизнь в порядке.

Ох. Все это такое голое и личное, что, пока буквы стучат под подушечками пальцев, я все думаю: «Если бы все это не было прямо из здесь и сейчас, я бы “совершенно точно”, “никогда” и “ни при каких обстоятельствах” этого не написала».

Совершенно точно, никогда и ни при каких обстоятельствах – но я до сих пор здесь и сейчас, и, когда позвонил Максим («Оль, а как ты насчет рассказа?»), я почти сказала: «Максим, написать – очень хочу, но сейчас странное время: я живу только одной историей, и ее пишу бесконечно в голове, просто не пишу. А выдумывать не могу; вот не вру, Максим, правда, сейчас не могу; и поэтому странное время, что мне к этому никак не привыкнуть». Но не сказала, потому что эта история – та еще штучка, если честно. Зря, что ли, я думаю над ней и думаю, и рассказываю, и воображаю, и домысливаю, и ловлю себя на полуулыбке, когда нарратив убегает вперед? И я пообещала, что все будет, села за ноутбук и наконец перестала себя останавливать. Я так живу, и об этом я расскажу. Расскажу, хотя вряд ли стоит; и все-таки расскажу, потому что уже сделала вдох, и уже говорю, и на одну, ровно одну часть, черт возьми, имею все права – говорить, рассказывать, орать, выбалтывать, шептать, делиться с кем хочу и даже с тем, с кем не хочу: свою собственную, прожитую, но так и оставшуюся здесь и сейчас часть[13].

Я считала, сколько на теле осталось решеток, когда k. – щелк, щелк, щелк – целых три сообщения в телеграме, забрасывает меня ими, короткими фразами, как заговаривают больных детей. Он пишет быстро, я – лениво и грустно. А потом:

– Хочешь, поговорим?

Я не знаю, хочу ли я говорить, но я точно не хочу быть одна.

– Давай.

Нажимаю на зеленую круглую. Разговор быстро отталкивается и уходит от меня, и это хорошо, и мы говорим и говорим про разное – так долго, что я даже удивляюсь: это похоже на сон, потому что здесь тоже можно забыться.

За полтора месяца до возникновения слова «коронавирус» и аббревиатуры-обрубка «ковид»

Все дело в том, что ближе к концу ноября, или около того[14], мы с друзьями сели в машину в Сан-Франциско и поехали через всю Калифорнию, оставляя след шин на той самой легендарной трассе под названием Big Sur. Все так, как мечтали, – от Сан-Франа прямо до Лос-Анджелеса. Несколько лет назад k. так же колесил по Калифорнии, выбрал себе город покрасивее[15], и остался жить. Мы заехали (думали, что просто напросились, но потом[16] я там уже разобралась, что к чему) к нему на пару дней.

k. не мой друг – просто друг друзей. Так что разговариваем мы немного, временами сквозь зубы. Мне не то чтобы нравится этот друг друзей.

В первый день мы сидим рядом в машине и знакомимся как положено; я осваиваюсь в кресле справа от водителя.

Во второй – шипим друг на друга, потому что с чужими друзьями я миндальничать не подписывалась.

Третьим утром я встаю рано: самолет. k. уже ждет меня на кухне. Собранный, как всегда, точный, как военные часы, четкий, как скальпель.

– Кофе?

Кофеварка ломается, и на кухне впервые за все дни становится тихо.

– Прости за вчерашнее, – говорю, выводя круги и линии на барной стойке, пока жду ответа (и волнуюсь). Может, я и переборщила.

k. кладет поверх одного из кругов мои четки. Мои четки – в смысле, идеально мои. Идеальные – как ответ татуировке, отвергающей все компромиссы с правого запястья. Идеальные – потому что уже с историей, которую мне предстоит расшифровать. Идеальные – потому что я надеваю их и больше никогда не хочу снимать.

И я говорю:

(Дальше я поставлю этот разговор на mute, чтобы вы не подслушивали.)

(И да, этот рассказ мой – так что пишу только то, что считаю нужным. Или не пишу.)

Кофеварка, зашипев, вдруг снова принимается работать. Мы сидим друг напротив друга, каждый пьет свой американо, мы молчим, а разговор все идет, и идет, и идет. Потом k. отвозит меня в Лос-Анджелес, и я улетаю домой.

Назад в середину декабря (напомню: говорят, что в Китае кто-то уже заболел, но об этом не знают пока даже сами больные)

Но на этот раз, по телефону, мы разговариваем и разговариваем; разговариваем, честно, о какой-то ерунде, и еще о другой ерунде, и о третьей, а потом о такой, что даже я начинаю смеяться и потеки туши остаются на экране айфона.

– Ты меня насмешил, – признаюсь.

– А это, что ли, особое достижение? Типа, тебя сложно рассмешить?

– Ну вообще есть такое, да. Мне редко бывает смешно.

– Значит, принцесса-Несмеяна, – и потом будет убеждать, что без всякой издевки, хотя вы бы просто послушали, как он произнес «принцесса», а потом повысил голос на «Несмеяна».

– Да ну, брось. Я не из принцессной темы. Просто с чувством юмора как-то не задалось. Все друзья привыкли.

Летит пятый час разговора, а мы даже в теме ни разу не повторились. Валиум спрятан обратно в тайник, и я умываю начисто лицо, переключив k. на громкую в ванной, и выпутываюсь из платья, еще не решив – тридцать градусов или химчистка. А потом то ли k. устает веселить меня (understandable[17], потому что я считываю в лучшем одну шутку из трех), то ли мое окно по-зимнему рано затягивает темно-серым, то ли еще что-то происходит – такое, незаметное, но все сразу понимают: что-то случилось. И пока я осторожно, чтобы не шуршать, убираю серое в окне под шторы, k. вдруг берет и спрашивает:

– Ты приедешь ко мне в Санта-Барбару?

Окей, рассекречено, k. живет в Санта-Барбаре. Океан, белые арки, а из погоды только весна и лето. Но при чем тут погода. При чем арки.

Я же – вроде как – только вернулась из Санта-Барбары. И я понимаю (сразу, без всех этих списков «за» и «против», без секундных размышлений), что – вроде как – я снова хочу вернуться в Санта-Барбару.

Нет, вру. Ключевым было не «в Санта-Барбару». Не в вопросе и не в ответе. Но все это абсолютно невозможно. Не могу объяснить, не хочу говорить; а для самых любопытных есть снова № 12.

Сжав кулаки до ногтей в мягком, зажмурившись, отвечаю, что «к сожалению».

И оттого, что вернуться туда, откуда я только что вернулась, совершенно невозможно, проживать следующие дни тоже становится острее и острее невозможно.

Еще несколько дней, еще ничего не меняется

k. пишет, что специально сломал тогда кофеварку.

Я засыпаю, намотав четки на кисть и прижавшись к деревянным бусинам-черепам щекой.

Спустя дней десять или пятнадцать.

В мире все еще спокойно.

И меня лихорадит – просто ой; и хотя я уже здесь, в пути, до сих пор не могу поверить, что там, за кулисами, в сносках, все изменилось от «к сожалению» до моего сообщения k. только что: «Иду на посадку!» Я здесь, я иду в самолет по трубе-коридору, прижимая к себе паспорт рукой, давно слившейся в целое с его четками. И я улыбаюсь, я не верю до сих пор, я лечу из Москвы в Лондон, а из Лондона, свернувшись калачиком в жестком кресле, уговаривая себя хоть немного поспать, прямиком в Лос-Анджелес, где он будет меня ждать; но какое там спать, когда нас разделяет одиннадцать, десять, девять, восемь, семь, четыре (проснулась), два, всего ничего, приземление, этого не может быть, этого не может, просто не может, счет пошел на минуты; и меня лихорадит еще сильнее – так, как будто сегодня самый важный день в моей жизни; так, будто это все вправду правда.

Долго иду, долго жду, ставлю печати в суровой очереди, забираю паспорт, снова иду и жду, наконец забираю чемодан, наконец захожу в последний коридор, и уже улыбаюсь k., ждущему меня где-то там; то есть здесь, то есть чуть-чуть – и совсем рядом.

И тогда меня накрывает. И я останавливаюсь, заставляя поток незнакомцев с чемоданами, нервно шагающих сзади, раздвоиться, разделиться на рукава, обнимающие ребристо и стремительно справа и слева, справа и слева, слева и справа, цепляя колесами и ручками самсонайтов, уговаривая тоже спешить туда, вглубь последнего коридора, где в финальной точке будут—

Стеклянные двери?

Знакомый человек?

Незнакомый человек?

И я начинаю дышать через силу и быстро-быстро моргать, чтобы темнота перед глазами снова стала коридором к k.

А если финальная точка – это никто? Никто, кто бы стоял там, дожидаясь меня, никто, кто готов везти меня в Санта-Барбару. Никто, кто бы знал меня чуть ли не лучше всех после этих ночей до тех пор, пока можешь выговаривать слова, простые слова о простой ерунде, переходящей в самую главную, самую важную ерунду.

Откатив чемодан к стене, открываю рюкзак, убираю в карман паспорт, достаю темные очки, сажусь на чемодан, откидывая голову назад, прижимаюсь затылком к холодной стене. Все же знают, я та еще выдумщица. Фантазерка. Могу написать текст, а потом забыть, что его придумала. Что-то увидеть во сне, и потом долго думать, что все так и было. Дома-то еще ладно, но здесь и сейчас, с k., это немножко, чуть-чуть так, блин, адски, адски важно. Так что, если я, например, все придумала – и его, и поездку, и его подозрительную, с экрана, Санта-Барбару?

Альтернативно: а ведь могло случиться так, что, пока я летела, мир отчего-то раз – и вообще другой, как другая реальность или планета? И буду я стоять здесь, не буду – все равно, потому что меня никто не ждет. Через темные очки все казалось прежним, прежним и обычным. Но что-то такое ведь может случиться в любой момент: ты еще только стоишь где-то там, быстро-быстро моргая, чтобы вернуть четкость зрения – а на самом деле, пока ты там хлопал глазами, все – раз – бесконечно, безвозвратно, бескомпромиссно поменялось. И ровно с точки здесь и сейчас жизнь (хочешь, не хочешь ты этого) развернется, взорвется, сойдет с ума и уже не станет прежней.

Странное чувство: я не могла вспомнить, когда еще было такое, что мою жизнь, текст или голову сверлил диковатый, полузвериный страх, мысль, от которой лучи нервных судорог стреляют из центра навылет по всему телу. Месяца через 3+ страх вроде этого выведет из себя минимум полпланеты и будет, как волны, играть в приливы и отливы (я сама минимум сутки проведу так, словно паническая атака стала новым черным).

Но, черт, это все будет позже, и я даже пока не знаю: what’s to be scared of now?[18]

И я взяла себя в руки, оставила темные shades[19] а ля глэм-рок (где, если не в LA, как-никак?) и просто пошла. Через коридор, через стеклянные разъезжающиеся двери, через всю суету – прямо, спокойно, навстречу к k. Он был живой. Он существовал (а я паникерша и плакса); и потом наступило все, что должно было наступить и не прекращаться (ну или то, что я описала на первой странице и мне лень повторять).

А та пара минут черной паники, кстати, была не так и плоха. Когда у меня дважды наступил конец света (два за три месяца – многовато, if you ask me[20], но как будто меня кто-то спрашивал) – так вот, переживая два конца света, я все время вспоминала аэропорт в LA, свои темные очки и весь остальной стилевой сторителлинг, подобранный, чтобы говорить «я пришла» и чтобы все чувствовали, что я дерзкая и прихожу капслоком. Повторяя тот последний бросок за стеклянные двери – между воображаемой мировой катастрофой и встречей с k., – я, между прочим, так же высокомерно сжимала челюсть – подбородок чуть выше, небрежнее – и держала спину ровно (словно ничто не заставит меня сдать – ни на йоту, ни на секунду), как спица или как учили в балетной школе. Я всегда так делаю.

Один приступ паники как прививка от будущих страхов – pretty гениально, нет?

Все уже знают про Ухань. COVID-19 покидает Китай. Аэропорты Сан-Франциско, Лос-Анджелеса и Нью-Йорка вводят спецдосмотр пассажиров.

Первый конец света наступил, когда через шестнадцать дней в Санта-Барбаре мне пришлось собирать чемодан, как торнадо – молниеносно и как попало. Я покидала Санта-Барбару внезапно, вдрызг, в отчаянии, словно мы с k. рассорились, хотя даже не думали. А думали только о том, что у нас впереди – еще целых восемь гигантских, двадцатичетырехчасовых, только-наших-до-последней-секунды дней до дня X: моего отъезда утром и госпитализации k. в тот же вечер.

Об этом всем, в особенности о «ней» мы по взаимной договоренности не говорили вообще, как о Волан-де-Морте в «Гарри Поттере». Не называли вслух существующими для «нее» словами. Не говорили ни о чем, что могло вывести на «нее». И вообще исключили «ее» так же, как весь остальной мир.

Вот только одной ночью мы долетели всего за 12 минут, а сигареты – сигареты не помогли. Ни первая, ни вторая, ни восьмая, ни выкуренная по пути в emergency room[21], где сестры сразу избавляются от них, но из-за них же, очевидно, забрасывают нас оттренированно безжалостными, меткими, презрительными взглядами.

Они звонят и печатают имейлы, одновременно набирают страховую, набирают врача k. посреди ночи, вызывают дежурного врача, другого дежурного врача, держат на проводе Лос-Анджелес, и постепенно в том, как они смотрят или говорят с нами, становится меньше презрения и профессионального холода и больше того отношения, которое вообще-то не нужно транслировать. Не при таких диагнозах, не тем, кому, наконец, только что повезло встретиться.

Ненавижу, что они смотрят на нас так, как вообще-то не стоит смотреть на людей.

Не хочу продолжать сейчас так же, как не хотела тогда.

«Завтра», – подводят они итог.

«Завтра». Единственный, самый срочный, самый последний, самый возможный, самый спасибо-что-доставшийся вариант.

Я, как обычно, без визы, и я не могу вернуться в Россию. Вместо билета домой мы принимаем решение выслать меня в Будапешт – город моего детства. Я не говорю k., что там сейчас совсем, совсем немного холодно, а я в калифорнийских шмотках и шлепках. Все это неважно, неважная дрянь-канва жизни, что требует разговоров и съедает оставшиеся часы. Я запрещаю нам говорить и думать об этом. Я справлюсь с чем и где угодно, и уж совсем точно справлюсь в городе, который всегда обожала.

Куда важнее обсудить, что будет дальше, после «нее». k. говорит (и меня начинает мутить, словно кусочек того страха из аэропорта вернулся и теперь он – крючок внутри моего тела) сухо и строго: в течение следующих трех недель в Будапеште я получу сообщение. Оно может прийти (от лучшего варианта – к худшему):

– от него самого;

– от его сиделки;

– из полиции, потому что теперь я – emergency контакт k.

Следующим утром мы прощаемся в аэропорту так, как, наверное, прощаются те, кто идет на войну. Не вместе. Прощаемся, обнимаемся и расходимся без единого слова.

По сравнению с тем, сколько нужно сил – сразу, на месте, здесь и сейчас, чтобы пережить это объятие, в Будапеште меня, считай, ждет квест-развлечение, веселая развлекалочка. Я прыгаю из аэропорта в такси, из такси в нужный дом и подъезд, с первого раза нахожу дверь своей self-check-in квартирки с Airbnb. Здесь мне предстоит провести недели две, может, три, или пять, или сколько будет нужно.

Я готовлюсь ждать сколько нужно. И писать роман все то время, что на западном фронте будет без перемен[22]; и снова, дальше сколько нужно, сколько бы ни пришлось ждать перемен.

Здесь, на восточном фронте, все тоже без перемен. Я знала, что и как может быть, с того самого дня в декабре, которого нет в моем ежедневнике; знала из ночных разговоров и бесконечных переписок. Про низкие шансы, про то, что хороший исход, в свою маловероятностную очередь, навсегда бы избавил нас от тирании 18 минут. Знала, что, если «к сожалению» удастся преодолеть, полечу не задумываясь – и плевать, что останется от меня, если «она» заберет свое – нет, мое, то есть моего.

«Моего, – я сказала ей, – моего, и даже о нем не мечтай, bitch». Обычно я читаю другие молитвы, но сейчас, в Будапеште, мне нужна именно эта. Именно эта, потому что, только назвав «ее» bitch, я могу в полной глубине и спокойствии уверовать в то, что этой сучке не справиться с k., даже если дойдет до того, что он станет кашлять не переставая (хуже знака и быть не может). Тем не менее – даже не мечтай.

Каждые три минуты я представляю, что получаю сообщение, но готовлю себя к тому, что буду терпеливо ждать новостей неделю, неделю и еще одну неделю. Двадцать один день. И тогда я берусь за уборку и за ломку пространства под себя.

С этим Airbnb мне почти совсем чрезвычайно повезло: когда я убираю в кладовку два низких торшера из черного шелка с красной вышивкой в китайском стиле, и два высоких торшера с меховыми абажурами, и половину подушек с дивана, и блюдо с сухоцветами с журнального стола, и снимаю со всех подоконников фарфоровые фигурки – я могу совершенно точно сказать, что с Airbnb мне чрезвычайно повезло.

Дальше – рабочее место на ближайшие недели. Перетаскиваю письменный стол с середины комнаты (зачем нужен стол за спинкой дивана?) к стеклянным окнам, они же двери на балкон. Много света. Вид вперед и вверх, как всегда, только вперед и вверх. Bread and butter[23] правил намагничивания пространства. Стулья есть только на кухне, а на ледяные полы я возвращаю из кладовочной депортации все полдюжины лишних, кричащих ориенталистсткой вышивкой подушек. Это, плюс тяжелый плед с кресла (синтетический черный мех с люрексом и золотой искрой, золотая кайма и стыдливая белая этикетка с составом) – и мой базовый минимум подготовлен. Что для меня очень плохо: я занимала себя, как могла, но уже и этот Airbnb – перспективный, но падкий в помпезность и бытовое барокко – приведен в чувство; значит, хочешь – не хочешь, придется вернуться к своим чувствам. Шатким. Я не знаю, чего ждать, и мне страшно. Выключаю верхний свет, нахожу подсветку на балконе, ставлю в центре стола ноутбук, справа кладу блокнот и ручку. Завернувшись в черно-золотой плед, долго делаю вид, что смотрю в окно, хотя я так и не запомнила (или не рассмотрела), что там за ним.

Чемодан, полный маек и кроссовок, со скрипом уплывает в кладовку. Душ, законопатить наглухо все шторы, свет, снотворное, двадцать минут, расслабление и заползающая в рот темнота. Это единственный момент дня, когда я не хватаюсь за смартфон как за обманчивые волны в бухте Санта-Барбара.

Каждое утро я начинаю с того, что говорю себе:

– Сообщений от k. не будет. Спи, пока можешь, – так день будет короче.

Шторы-блэкаут здорово помогают, после того как я, не послушав себя, нервно прячу телефон обратно под подушку. Мне приходят сообщения от друзей (я сбежала, никому не сказав ни слова, и настолько напугана неизвестностью сейчас, что выспрашиваю обо всем, что происходит дома, но молчу в ответ или «объясню позже»), от семьи (сложность объяснений повышается десятикратно), от подписчиков; обновления от любимых до поездки блогеров, обновления каналов, нужные и ненужные имейлы, напоминания о том, где и когда (или вопросы, где же и когда же), от хозяина этой квартиры, который советует мне, где позавтракать или выпить вина в Будапеште.

Да, мне совершенно точно повезло с Airbnb, потому что от входной двери дома до входной двери торгового центра меня отделяет тридцать шагов. Я купила джинсы, свитер, угги, шарф, перчатки, шапку и еды наугад, дня на три. Впрочем, я почти не ем, сплю до тех пор, пока от сна не взрывается голова, и каждый вечер, в семь часов, сажусь за стол с видом в ночь и гирлянды на балконе и пишу до трех-четырех утра. Дальше: сон, нервическая проверка телефона, еда через силу, снова сон, если удастся, и работа с семи до четырех. Несмотря на советы владельца квартиры, я так и не смогла заставить себя «насладиться этим чудесным, гостеприимным городом». Возможно, я выйду, когда холодильник опустеет до нуля; возможно, пойду на прогулку по местам и маршрутам из детства (нет, не пойду).

Я не знаю, где ты сейчас и как ты, но я продолжаю делать все так, как мы делали вместе. Изолировалась от всего мира – то есть, выходит, пока самоизолировалась. Я еще не знаю, что так буду жить всегда, по меньшей мере следующие полгода. Или год. Впрочем, про коронавирус я впервые услышу только через месяц.

Сообщение от k. приходит на пятый день, и жизнь начинается заново, словно я выбираюсь из душного подвала с совершенно дурацкими, наглухо законопаченными в шторы окнами. Он пишет сам, пишет, что все хорошо, пишет фразу за фразой, от которой во мне начинает жить клетка за клеткой, что до этого, оказывается, самосохранились и едва не замерзли насмерть. Мое тело плевать хотело на сон, и мы снова разговариваем по ночам, обсуждая теперь даже то, о чем раньше и думать боялись. Теперь мы можем говорить про дыхание, вдохи и выдохи, про спортсменов, про тех, кто задерживает дыхание под водой, и про любую тему, где фигурируют легкие. Я, со своей стороны, высылаю все доки DHL’ем и через неделю получаю паспорт с очередной русской визой.

Предупреждаю, just in case[24]: для нас это называется строить планы. Планы на двоих, неудачно раскиданных по разные стороны Атлантики; планы на двоих с высокой социальной мобильностью, но отсутствием, до абсурда, хоть чего-то общего профессионально; планы на двоих, где у каждого прямо сейчас горит приоритетная задача необъемных масштабов; планы на двоих, где оба, в общем-то, готовы жертвовать большими кусками жизни, потому что могут – теперь – только вместе, никаких порознь.

Ну хорошо, да, пока мы не настолько на дзене, чтобы дойти до последней фразы с первого разговора. И приходится пройти через эпоху, знаете, шероховатостей в отношениях. Пара ссор, пара брошенных трубок, пара обвинений в невнимании, пара «думаешь только о себе», пара «ты хоть понимаешь, какая у нас разница во времени», пара «отношения на расстоянии не работают», пара «ты хоть иногда думаешь о моем сне и режиме жизни?».

Отношения на расстоянии не работают, и из пары шероховатостей вырастает пара ссор. Затем, как по учебнику, складывается ваш персональный набор скандалов, фразы «а вот раньше» и уверенность, что это почти все: водораздел на «раньше мы» и «зато сейчас» так же страшен, условно, как если бы один не давал другому работать над романом дальше. То есть основы основ отношений. Ну и парочка границ, перейдя которые, любой из двоих – сразу виновен во всех ссорах, что уже были и еще будут, сразу абсолютный эгоист, изощренный манипулятор и, на десерт, лжец, лжец, лжец (а если до сих пор не был пойман, существует «себе на уме» – многообещающий временный ярлык).

Хорошо, что у каждого из нас это все, или хотя бы подобное, уже было где-то там, в прошлом – где-то, когда-то, заслуженно или нет, с дуростью, молодостью и максимализмом, с травмами разной тяжести и полным и взаимным нежеланием их решать.

После нескольких разговоров, меньше похожих на старое и больше – на тревожное предчувствие, что все то – куда хрупче, чем казалось по ночам в машине, мчащей за сигаретами; или даже во сне, когда мы оба могли заснуть только, если пальцы были сцеплены, как перед казнью; и все то – можно потерять, если не предпринять ничего и позволить тому распадаться на атомы; такое, мы понимали, решительно необратимо.

Пара-тройка недель; никаких попыток объясниться, и способность жить с каждым днем только ниже и ниже. Я знала, что если так чувствую я, то и k. чувствует все то же самое. Где-то в середине февраля и в середине ночи меня разбудил вопрос:

– Переезжай ко мне? Насовсем.

Я набрала ответ в полусне, с закрытыми глазами.

– Перееду.

И потом добавила голосовым:

– Слетаю в Москву, закрою дела, соберу доки и вернусь в Санта-Барбару. Стол у окна все еще мой? Я-то приеду. Но роман сам себя не напишет.

– Кот, так он всегда был твой. Ждет тебя вместе с романом. И я тоже жду.

Еще не все поверили в него, но COVID-19 точно существует

Второй конец света наступил, когда наступила пандемия. Я успела проскочить в Россию одним из последних «чистых» рейсов. Думала, что возвращаюсь домой из Европы; оказалось, де-факто – сбегала от расширявшей свое пространство «короны». Думала, что прилетела в Москву; оказалось – успела юркнуть в почти закрытую дверь – живой и невредимой, с целыми легкими и легкой от ужаса головой. Через неделю номера рейсов стали циркулироваться в сетях с просьбой к пассажирам оставаться дома; еще через неделю ввели карантин для приезжих.

Впрочем, даже со всем страшненьким, карантинный мир не сразу стал карантинным. Помню, как мне в Будапеште предложили коробку с двумя сотнями масок – я улыбнулась про себя и подумала: ну куда мне столько? Сказала «двадцать», аптекарь настояла на пятидесяти. Уже скоро маски (тем, у кого они вообще были) приходилось носить по нескольку раз, чтобы хватало. Ту женщину из аптеки я отблагодарила мысленно самое меньшее пару сотен раз.

Все шло как должно было: сначала появилось название, но отдельно от сути, впустую. Уже был официальный коронавирус, уже не становилось спичек и макарон, уже переполнялись больницы, а пандемии все не было – не ее самой, ее в наших головах. Не было, не было, не было, не было, не было – и вдруг осознание свалилось камнем, и мы вдруг проснулись в новом мире. Дефицитном, тревожном, с раскупленными антисептиками, ставшем куда более одиноким, но местами еще легкомысленным – определенно, еще легкомысленным в марте.

Я не знала, что делать с отъездом: улететь, потеряв визу и возможность вернуться, пока с ковидом в России не будет покончено? Маловероятно, что меня пригласят назад с теплым приветствием: добро пожаловать в Москву, сегодня у нас порядка трех тысяч семисот зараженных. Но сидеть, ждать конца пандемии, прежде дождавшись распада атома?..

k. перешел на хоум-офис и купил билет в Москву. Меня отпустило. Через два дня его рейс отменили, через три отменили рейсы на все направления.

Мы застряли еще дальше друг от друга, на западном фронте и на восточном, в нарастающей панике и без всяких надежд на перемены.

31 марта и указ Собянина

Когда мир взрывается твоей панической атакой, серией панических атак, потому что ты впервые всерьез слышишь слова «дефицит», «закупаться гречкой», и там еще макароны, спички, соль и все такое – а в твоем детстве такого уже не было, и ты про себя, а потом, срываясь, родителям по телефону: все действительно станет так плохо, или в этом во всем можно жить, просто паника, страх и отсутствие исторической травмы?

Родители говорят: конечно, можно. А у меня в голове все пустые полки, и хлеб по талонам на вес, и суточная норма, и я вряд ли доберусь до нее, потому что по-прежнему теряю и теряю жизненные силы; и вот уже две с половиной недели как я каждый день подхожу к двери, поворачиваю замок дважды влево, а потом дважды вправо, и ухожу назад в спальню, чтобы опять лечь в кровать, провалиться в темноту и не жить как можно дольше. Теперь темнота дается мне легко, как раз-два-три, – даже без валиума. И потом, в чем заключается смысл прогулки, если в ней сто метров, а выхаживать роман, каждый раз по главе или по повороту сюжета, нужно часами?

Только один раз в день я встаю, оживляюсь, делаю губы, и брови, и скулы, и рисую выразительные глаза вместе рыбьих пустых; надеваю что-то из старой, красивой одежды для улицы, а бывает, даже кручу локоны – правда, на скорую руку, прислонившись к стене, потому что вокруг все теперь как бесплатная, бесконечная, тошнотворная карусель. И только когда я ложусь спать, головокружение ненадолго уходит, напоминая, что раньше такой была вся жизнь – полной сил, способной к движению, и даже (и тут хорошо бы миновать эту мысль с уверенностью, что все снова вернется) мир, изолированный ровно для двоих.

В зуме меня ждет k., и хотя это не тот беззаботный декабрь, когда встреча была вот-вот; и не февраль, когда новая жизнь отражалась в глазах друг друга; и хотя теперь можно играть в «угадай плохую новость», потому что одна из пяти точно делает так, что шансы на встречу – уже не сейчас, даже не скоро, просто когда-нибудь – падают ниже и ниже, ниже и ниже – и все же это единственный живой момент дня, и мы договариваемся ждать, делать то, что когда-то друг другу обещали, и отслеживать дважды, трижды, четырежды в день любые каналы, по которым можно улететь в любую из наших сторон. В какую именно – теперь все равно.

После этого мы честно приступаем к выполнению обещаний. Я открываю файл с романом и продолжаю до четырех утра или 10 000 знаков – что наступит скорее. k. открывает черный экран программиста и продолжает.

Зум превращается в то, ради чего продолжается все. И когда повсюду в Москве, разом, падает скорость, и интернет перестает опережать нас, переходя на ретроскорость загрузки минутами, словно и он в депрессии, – это, считай, и есть тот самый современный шаг в Апокалипсис. Снаружи пустынно и неизбежно серо, а одинокие скитальцы на улицах носят маски на пол-лица. Все их носят.

Апрель, май и не хочется жить

Мы с k. не виделись месяц.

Мы с k. не виделись два месяца.

Мы с k. не виделись три месяца.

Мы с k. не виделись четыре месяца.

Четыре с половиной.

Мы с k. не увидимся больше никогда.

Столько лет проборовшись с этим и прогордившись, я сдаюсь в лепрозорий зависимых и в один день, ни с того ни с сего, принимаюсь следить за новостями. Сначала за сводками, потом за всем, что мне удается выцепить; потом новостные ленты, поисковики, социальные сети и, наконец, дно – популярные форумы. Впрочем, их я теперь считаю источниками непредвзятой информации на местах.

Я начинаю относиться к сбору информации все серьезнее и серьезнее, что настолько же мило, насколько нелепо: простодушно я принимаю свою медиазависимость за контроль и участие в мире за дверью, которую не открывала уже больше месяца. Впрочем, вместо внешнего мира у меня формируется коммьюнити новостей, ведь мы все, по всему миру, смотрим, боимся и ждем одного и того же: я в Москве, k. у себя, друзья в Англии, родители в Казахстане, сестра в Германии. Все оперируют одинаковыми цифрами: число зараженных, число выздоровевших, число погибших, число заболевших в ближайшем кругу; число, которое скользит, извиваясь как змея, и концом хвоста уже ставит метки на самых, самых «своих». Удавка затягивается, и все давит – сильнее, сильнее, сильнее. На ночь я выкладываю на свободной половине кровати (и да, тоже вспоминаю ликер и смеюсь: то несчастье сегодня приравнивается к развлечению) пять или шесть футболок, рубашек, топов – с коротким рукавом, с длинным, на бретельках? Я постоянно задыхаюсь, переодеваюсь, открываю-закрываю окно и обхватываю себя руками, грустное объятие для одного – пытаясь заставить вдыхать и выдыхать, словно я разучилась так делать. Вот только не от COVID-19, а от страха и отсутствия цели продолжать: зачем-то работать легкими, зачем-то стараться вдыхать воздух и зачем-то потом выдыхать. Слишком много пустых усилий.

Июнь или, может, июль

Говорят, что становится чуть-чуть легче. Что плато пройдено, что цифры продолжают падать, что там и здесь открываются летние веранды, и что мы вроде как выжили. Отменили ненавистную стометровку, и, когда я выхожу по делам, которые больше ни дня не прождут, я вижу, как под масками люди снова начали улыбаться.

Они – да. Я – нет. Я по-прежнему храню все, что осталось, для зума, потому что ни летние площадки, ни право пройтись по улице, ни книжки, которые снова печатают на бумаге, не меняют главного. Я по-прежнему здесь, k. по-прежнему там. Мой роман дописан, но вся жизнь, остававшаяся без k., ушла в этот ящик с тетрадями, сил открыть который уже нет. Вместо k. (ведь когда-нибудь, рано или поздно, k. будет не только по ту сторону экрана, но и по эту, со мной, здесь и сейчас? Будет, все будет, нужно просто уметь продолжать ждать столько, сколько…) я пока сплю с этим ящиком из цветного картона, в обнимку, и буквально прошу его «дать мне время». Он мне очень нужен, но я не могу даже открыть крышку, чтобы добраться хоть до первой страницы.

Я дышу скачками, словно постоянно бегаю стометровку; а на деле – все ушло слишком далеко; и хотя k. со мной каждый вечер, и хотя мы все так же мониторим любые каналы, чтобы пробраться – к нему, ко мне, все неважно – все это так затянулось, что не мы, а я сама начинаю распадаться на атомы. Я переодеваюсь трижды в час, чтобы не задыхаться, я сплю в обнимку с ящиком блокнотов, я провожу во сне по пятнадцать часов в сутки, оставляя немножко для зума, семьи и коротких подработок за экраном. Может быть, я даже умираю, если умереть можно временно.

3, 4, 5 июля

Определенно можно. Умереть и вскочить, когда на экране телефона появляется посадочный талон. Боже, да я их месяцами не видела. Я даже поняла не сразу. Приближаю, читаю. Лос-Анджелес в Амстердам. Выписан для k.

Следующая картинка: Амстердам-Минск. Выписан для k.

Я, кажется, снова умею думать о ста вещах за секунду, и я жду, жду, жду, когда прилетит карточка, где «Минск», «Москва», и опять на имя k.

Но в эфире наступает тишина, и я просто звоню в телегу, и смеюсь, почти плачу, говорю слишком много всего сразу, но, кажется, все же не забываю спросить – а дальше, дальше? Когда?

Через двое суток, пешком перейдя границу, бросив по пути половину вещей и добравшись на чьей-то машине в Москву, он приходит. Ровно в шесть утра, как и обещал, словно скальпелем чиркнул – как всегда. Типичный k. Такой, каких больше нет.

Я стою на пороге, и что-то происходит вокруг – что-то, чего со мной никогда не было, словно мир уходит в спираль. А потом я, закашлявшись, снова вдыхаю воздух, набирая полную грудь-колесо, как умеет каждый ребенок.

– Эй. Мы теперь должны дышать вместе, – говорит k. – Зря, что ли, я так старался?

6 июля

А на следующий день мне звонит Максим, и мы говорим про текст, про коронавирус, про жизнь до и во время. Я не говорю «да» сразу-сразу, а один вдох специально пропускаю – мне это теперь нестрашно. У меня тут в голове, у меня в мозгах, сердце (противно хлюпающем комке), в пальцах жила, жила и пережила этот ковид одна история – только одна, никаких других; другим она не дает жить, вытесняя и превращая в мелочь все, что не претендует на все.

Но что там, неужели я не смогу рассказать ее так, будто не из-за нее столько молчала, ждала и сидела одна в пустой комнате – так долго и так твердо веря, что прожду столько, сколько нужно, что почти разучилась дышать?

Эта история так давно разъедает меня изнутри, что пора глубоко вздохнуть и начать говорить. Ведь так просто, когда ничего не мешает. Ни одна лишняя мысль. Вдох, выдох, и пора оживать.

Это одна-единственная история на двоих, изолировавшихся от всего мира: моя и k. Кое-кто, кстати, говорил и о всех них, других, против которых я тоже не возражаю:

Хроноса,

космоса,

эроса,

расы,

вируса[25][26].

Не прощаюсь здесь, где все только начинается. Ставлю точку в сносках, если вам не лень их читать.

Примечания

1

«Алекса, установи таймер на 18 минут» (англ.). – Здесь и далее примеч. авт.

2

«Алекса, установи таймер на 18 минут» (англ.).

3

«Прощу прощения, вы бы не были так любезны заткнуться?» (англ.)

4

«Следите за мной» (англ.).

5

С числами у меня плохо, и в этом рассказе тоже так будет.

6

Да и как у человека, честно сказать, тоже, чего уж там.

7

«Алекса, установи таймер на 18 минут» (англ.).

8

Давать «пять» (англ.).

9

Задний двор (англ.).

10

«Таймер на 18 минут» (англ.).

11

«Trust no one», «никому не доверяй» (англ.).

12

Мне все говорили, что я первый текст как-то неудачно сделала похожим на Мэри Сью†, так что в этот раз я хочу оторваться и сделать все по-честному, без приукрашиваний: непричесанная и вся в пятнах туши – значит, непричесанная и в пятнах туши. Обычное дело; сейчас три одиннадцать ночи, и я точь-в-точь такая же, разве только без слез. Кстати, я сто лет не писала рассказы, и мне кажется, я вообще забыла, как это делается. С другой стороны, это же никак особенно не делается, а делается так же, как все остальное. То есть ты маешься, постукиваешь по столу пальцами, изводишь себя, при возможности – других; пишешь одно, другое, третье. Третье, допустим, удается, и ты сохраняешь файл – и завтра, такая счастливая («о, у меня там уже точно начало рассказа, если не больше»), открываешь. Закрываешь. Открываешь. Закрываешь. Удаляешь. Бездарность. Ну, или бездарно написано. Отменяешь удаление. Окей, вот там, там и там пара удачных фраз. Маешься еще больше. Чай в такой чашке, чай в другой, чай в третьей. Я никогда не напишу этот рассказ. Надо позвонить Максиму и сказать, что я никогда не напишу этот рассказ. Завтра позвоню Максиму и скажу, что я все. Закончилась. Слова и писатель, все вместе. Потом в голове начинает шуметь, и шум превращается в слова. (В самом конце я вроде написала что-то еще об этом в сносках, точно не помню.)

† Мэри Сью (Mary Sue) – о, это целая тема для холивара в сносках. В двух словах: так говорят о тексте, если автор-женщина выписывает себя в образе героини и наделяет всеми мыслимыми и немыслимыми достоинствами. Если вам вдруг кажется (благодарю), что я вроде как умнее этого, то мы можем перетереть про мизогинию в литературе и странный феномен, где большинство читательниц обвиняют в Мэри Сью любого автора-женщину, чья героиня не укладывается в нормативные гендерные стереотипы‡.

‡ Тсс, если хотите про это дальше – пароль «Camille Bacon-Smith. Enterprising Women: Television Fandom and the Creation of Popular Myth. Contemporary Ethnography». Книжка девяносто первого года, но все еще muah.

13

Потому что мы не знаем, кто на самом деле хозяин всех историй, где переплетаются не только двое, но и многие другие люди, появляясь и исчезая – то ли иногда, то ли навсегда, – я режу все, что со всеми нами было, на заплатки, выбирая и отбраковывая, тасуя и перекладывая, убирая в сторону одни эпизоды и осторожно, самыми кончиками пальцев трогая другие – особенно если нитки из них торчат бахромой. Есть пара лоскутков, где ножницы не прорезали самый край: эти даже не трогаю, потому что возьмись за такой – и они будут тянуть жилы, пока нитки не собьются и не потеряют рисунок. Эта история, как и любая другая, не только наша с k.; а сам рассказ – не из тех, где ты с дерзостью и размахом пишешь и за себя, и за второго героя, и за всех остальных сразу (хотя так-то я их страшно люблю – но что, черт возьми, будешь делать, если пишется так, что становится жарко, потом темно, пальцы дрожат, словно на экране прибывает исповедь, полная не самых простых решений; и вот ты, нервно сглатывая, уже предаешься мечтам: а могла бы прикусить язык и сломать палец на втором абзаце, а могла бы и кофе опрокинуть на клавиатуру. А история тем временем пишется и пишется дальше).

14

Я не обещала аккуратности с «когда» и «когда именно». Чилл.

15

Ну, и не только счастливчик, как оказалось в итоге, а даже целый стратег: красивый город = постоянный поток желающих попасть в гости. Остается лишь выбирать тех, кого хочешь видеть у себя; умно придумано.

16

В смысле, уже совсем потом. (Другой приезд, другой настрой, шушуканье в зоне доверия – и вот я раскрываю всю систему и принцип приглашения гостей. Я погордилась где-то с минут сорок, а потом вышла подышать на террасу. Прославленное калифорнийское вино – в смысле, винишко – выветрилось быстро. А вот с чувством детского стыда пришлось еще и засыпать.)

17

«Оно и понятно» (англ.).

18

«А сейчас-то чего бояться?» (англ.)

19

Очки (англ., сленг).

20

«Если вы спросите меня» (англ.).

21

Приемное отделение скорой помощи (англ.).

22

Я столько треплюсь в этом рассказе, что, наверное, все давно вычислили, из какого я сорта писателей. Явно из тех, со страстью к крупной форме. С упоением, подобным мерному признанию на исповеди и в том, и в том, и даже в тех грехах, под сноской шепотом выпаливаю «Братьев Карамазовых», «Андерграунд» (ну окей, сначала я без размышлений назвала «Бесконечную шутку» – но знаете, вот это все – стремление к своему собственному пути, «самая обсуждаемая книга года в России-2020», самый объемный роман, самая… короче, весь этот бесконечный список – и тогда я по одной букве, семнадцать раз, считая пробел, почувствовала себя предателем и удалила книжку Уоллеса из-под черты; вы понимаете, с другой стороны, я ведь взаправду только-только дочитала «Андерграунд», и он хорош, он так хорош, что просто чертовски хорош, чертовски много раз подряд; во-первых, не хуже «БШ» – и пусть меня немедленно пронзит молния и не даст дочитать всего ДеЛилло, если я вру; и во-вторых, слушайте, прямо сейчас у меня в жизни как будто идет период «Андерграунда» – и я намерена воздать ему должное, пусть и ценой семнадцати кликов предательства (хотя вообще, я думаю, что от Уоллеса уже никогда ничего не убудет; не убудет с тех самых пор, как он стал этой величиной, стоящей выше измерений, колебаний и читателей – типа, головка сыра, превратившаяся в шар для боулинга: некоторые еще пытаются куснуть – не в смысле прочитать, а в смысле остроумно возвыситься, скажем, за счет моего любимчика Хэла Инканденцы и компании, – ну и отменные же идиоты: в результате все они, такие, неизменно и неостроумно ломают зубы. И я считаю: да пребудет так во веки веков). Черт, я ведь хотела еще вот что что добавить про себя: конечно же, я веду свои тайные книги учета, списки и списочки с писателями, немного стесняясь, что каждому так явно свое, ибо нет ли в этом цинизма – а цинизм всегда мертвечина души, и обычно готова open the floor† в любой момент и заговорить всех до смерти – но, наверное, прямо сейчас это самый худший из всех возможных моментов, учитывая, что вы застряли в сносках. Правда, чаще всего список и его последствия не только в сносках, но и в обычной жизни могут закончиться так себе впечатлением. Вот – по секрету, потому что это и так понятно, – кое-что обо мне. Нет, не подумайте, вкусы у меня хорошие, просто, знаете, кто-нибудь скажет, например, «Иван Карамазов» – и стартовый пистолет мигом в деле, а если уж я стартану, то потом даже во сне не могу остановиться. Печальное зрелище, честно сказать. Так что пора бы уже закончить эту тираду; думаю, лучше всего будет, если коротко и не про литературу, а потом и вовсе заткнуться и уйти из сносок. В смысле, насовсем. В смысле, до конца рассказа – но только этого, потому что я без второго пространства не выживу. Итак, для финальных… забыла слово; короче, из других страстей у меня еще попытки доказать, что мировой цайтгайст сейчас проще всего нащупать в России: там это все равно, что найти пульс у сердечника с тахикардией. Убедить в «русской теории» мне не удалось пока даже k., но вы все еще увидите (ох, как же мне хочется добавить сюда точкой протяжное «bitchezzzz!» – но у меня проблемы с дозировкой обсценной лексики. То есть я ее как бы и люблю (хотя исключительно на английском и никогда на русском, ибо последнее приравниваю к моральному падению), и стесняюсь, и каждый раз не знаю, как найти – Fuck, все-таки мне стоит поменьше говорить).

† «Открыть дискуссию» (англ.).

23

«Основы основ» (англ).

24

«На всякий случай» (англ).

25

Цитата ясное дело откуда, а насчет шума мне больше добавить нечего. Шум превращается в слова. Эти слова. Рождены шумом в моей голове, в непорочном зачатии, страхе и трепете. С приветом, нежностью, любовью – я.

И, конечно, Мэри Сью – для тех, кому без нее и сноски не в радость.

26

Иосиф Бродский, «Не выходи из комнаты». – Примеч. ред.

Content

Любовь во время карантина
Сборник

Предисловие от издательства

Евгения Некрасова После маскарада

Алексей Лобачев 40 Дней

Сергей Лебеденко Десять проверенных способов поймать рыбу в мутной воде

Мария Лацинская Кукушка

Игорь Кириенков Предложение

Ольга Птицева Дрезденский фарфор

Полина Рыжова Кот на карантине. Монолог

Максим Сонин Эраст

Анна Фёдорова Мои розы цветут для тебя

Константин Кропоткин Ленилонли

Юлия Вереск Маленькая катастрофа

Лиза Каменская Проблема огурца в отдельно взятом хаусхолде

Маша Гаврилова Эпикур

Женя Красилова Измайлово

Максим Жук Из карантинного дневника

Арина Бойко Полный синглооптимизм

София Денисова Расстояние

Алина Дерибас Мама

Микита Франко Курьер

Ольга Брейнингер Дыши

Примечания