Юлия Вереск

Тот самый

© Юлия Вереск, 2020

© Издание, оформление. Popcorn Books, 2020

© Adams Carvahlo, иллюстрация на обложке, 2020

Пролог

Море в барабане стиральной машины

Мы, как стрелки часов, движемся вперед, но всякий раз возвращаемся к исходной точке, запертые внутри циферблата. Каждая черточка – веха в судьбе, а время – это мгновения, которые мы отмечаем на контурной карте жизни. Помня о прошлом, мы живем в настоящем, и на нас постоянно несется поезд будущего. Он обещает увезти в беспечную жизнь, ведь в будущем, не иначе, люди всегда счастливее. Будущее состоит из мечтаний, а настоящее – из осколков событий, оставляющих шрамы в душах.

Я бы мог найти десятки причин, почему никогда не был счастлив здесь и сейчас. Такова моя жизнь: она предоставляла мне уйму вариантов, но я всегда выбирал худший. Родиться в семье Граниных, возможно, не было самым худшим вариантом, но и назвать это путевкой в счастливую жизнь трудно.

Казалось, моя жизнь началась с переезда. До этого меня, может быть, и вовсе не существовало, потому что я почти ничего не помнил до того, как мы переехали на Черепаховую гору. Мама устала от холодов и серых пятиэтажек с безликими окнами.

– У меня аллергия, – гордо заявила она нам, сидя на стуле и прикуривая сигарету. Мы с Алисой разместились на холодном полу и кивали, как заводные болванчики. – Аллергия на холод, аллергия на серость, в печенках уже засело это место… Вы только посмотрите! – Она протянула руку с зажатой между пальцев сигаретой и задрала рукав водолазки, демонстрируя чешуйчатую кожу. От локтя к запястью кожа шелушилась и трескалась, напоминая пересушенную солнцем землю. Нам с Алисой стало неловко глядеть на «вторую» кожу мамы. Алиса спрятала лицо в светлых пушистых волосах, похожих на одуванчик. Я же запутал пальцы в темных вихрах на затылке. – Аллергия на отсутствие лета! Зима здесь длится не три месяца, а пять как минимум. Серый туман наплывает на серые пятиэтажки, под ногами лежит серый снег, перемешанный с грязью, а на голову давит серое небо! Бе-зо-бра-зи-е, – с отвращением процедила мама и потушила сигарету в алебастровой пепельнице. Она щелкнула зажигалкой, и в полутьме кухни загорелся огонек, осветивший наши бледные лица. Мама обхватила сигарету губами, оставляя красный след на бумаге, и помахала рукой в сторону окна. – Это все от недостатка витамина D. Посмотрите на себя: бледные, худощавые, да вас и людям показать стыдно.

Вместо того чтобы взглянуть друг на друга, бледных и худощавых, мы с Алисой завороженно смотрели в окно, рама которого очерчивала темно-лиловый прямоугольник неба. В густые сумерки врезались вспышки – огни машин. Я водил пальцем по швам между черно-белых плиток и вдыхал аромат остывшего кофе на плите. На белой поверхности у конфорки растеклось коричневое пятно: завтра утром Алисе придется соскабливать его железной губкой. Из соседней комнаты доносился шум крутящегося барабана стиральной машины. Алиса, мама и я сидели в темноте. Алиса прислонилась щекой к маминому бедру с одной стороны, а я – с другой. Веки медленно смыкались от наплывающего сна, но я все еще слышал далекий голос, обещающий нам вечное солнце и южный ветер. Мне снилось море, а шум крутящегося барабана с грязной одеждой заменял гул непокорных волн. Маленькая кухонька превратилась в каюту, раскачивающуюся на волнах воображения. Оно несло меня к белой полоске берега, к соленому воздуху и к свободе. Тогда я не был уверен наверняка, но мне казалось, будто свобода похожа на непокорное море. Пока волны уносили меня всё глубже, приглушенный голос мамы становился тише.

Так и началась наша жизнь – жизнь Граниных. С мечтаний на холодной кухне о безоблачном будущем. Мы переехали, когда мне исполнилось шесть лет, а Алисе – семь. Мы не были похожи и все время сталкивались с любопытными взглядами, буквально ощупывающими нас с макушки до пят.

Сначала мы тряслись в автобусе, после – в поезде. Остановки казались короче, сиденья под нами – крепче, а время пути – длиннее. Последним испытанием стала поездка на такси в прокуренном салоне с деревянными четками на зеркале заднего вида. Когда мама устала терпеть холод, а быть может, себя в опустевшей квартире, мы переехали в большой дом, доставшийся ей после смерти родной сестры. Та в завещании прописала Софию Гранину, нашу маму, единственной наследницей двухэтажного дома. Он находился на высокой горе. Поначалу она была безымянной, но мы быстро прозвали ее Черепаховой.

– Этот дом – большая черепаха, – восторженно пролепетала Алиса, оглядывая голубыми глазами величественный фасад. – Крыша дома – крепкий панцирь, посмотрите. – Она ткнула пальцем в воздух и потянула маму за руку. Черепичная крыша напоминала чешуйки. – Мир стоит на трех китах и на черепахе, ма, это правда? Может быть, наш дом держит весь мир? Может быть, мы – его центр? – Алиса нетерпеливо дергала ладонь мамы, дожидаясь ответа, а я разглядывал стрельчатые окна.

«За такими окнами, – подумал я, – должны жить короли и королевы».

– Может быть, – задумчиво ответила мама, сжимая ладонь Алисы и поглаживая меня по голове, – панцирь черепахи – это купол. Купол, защищающий нас от мира.

– Зачем нам защищаться от мира? – Я прижался щекой к бедру мамы, чувствуя кожей шелк юбки, и поднял на нее пытливый взгляд.

– Ты обязательно поймешь. Когда подрастешь.

Мы жили, не зная, что можно уехать от холода только в том случае, если он поселился на улицах или в тесной квартире, а не в заледеневшей душе. Именно такая душа и была у нашей мамы.

Холод следовал за нами, словно тень.

Глава I

Зеленая кожа

Порой воспоминания захлестывали поднявшимся внутри меня цунами. Память обломками кораблей бередила старые раны, которым я не позволял зажить. Я расковыривал их каждый раз, как только они начинали затягиваться. Я закрывал глаза и видел себя в маленьком растерянном мальчике: он метался в темноте и натыкался на острые углы. Возможно, вся моя жизнь похожа на блуждание во мраке. Стоило только где-то забрезжить свету, я сразу мчался к нему, словно мотылек, не зная, как огонь может обуглить крылья. Я жаждал любви матери, любви безвестного отца, любви всех вокруг и льнул к рукам, даже когда эти руки меня отталкивали.

Наш новый дом располагался на окраине города у железной дороги. Еще издалека можно было увидеть высокий фасад. Стрельчатые окна недружелюбно смотрели на путников, нечаянно наткнувшихся на это маленькое подобие замка. Подобие неуместное, вычурное, слишком выделяющееся среди низких домиков и выкрашенных белой краской фасадов. Такими же неуместными стали и мы. Дом находился на самой высокой точке холма и всегда грелся в лучах южного солнца. Сколько бы солнечного света ни пролилось на наш замок, в нем всегда было холодно, будто мы никак не могли вытравить из него дух одиночества.

При первом осмотре новых владений я наткнулся на сарай с покосившейся крышей. Он стыдливо прятался за домом в ветках вишни. Чтобы открыть дверь, нужно было навалиться на нее плечом. Однажды Алиса порвала торчащим гвоздем рукав футболки, а вместе с ним и кожу. Остался шрам в виде кривой буквы «Г». В сарае лежали трухлявые дрова и садовая утварь. Неухоженный сад выглядел увядающим: если оживить Эдгара По и поместить его на Черепаховую гору, он обязательно вдохновится этим унынием и напишет новую историю. А писать было про что… У забора, граничащего с сосновым лесом, стояло несколько маленьких статуй для украшения сада. От дождя на серых лицах появились темные струйки, которые напоминали застывшие слезы.

– Моя сестра была эксцентрична, – заявила мама, с опаской глядя на статуи, словно ждала, что они сейчас оживут и двинутся на нее, таращась пустыми глазницами. Я не знал, что значило слово «эксцентричный», но догадывался: это как-то связано с каменными людьми у нас в саду. – И с тугим кошельком, – добавила мама, касаясь плеча статуи. – И совершенно не умела тратить деньги. Вот я бы…

После этого всегда начинались пространные рассуждения, которые мы с Алисой никогда не слушали. Мы были маленькими, и нас волновало, как достать языком до носа, а не стоимость коммунальных услуг.

Может быть, мама обладала прагматичным складом ума: больше всего ее беспокоила неисправность водопровода. Стоило только повернуть вентиль крана, как водосточные трубы издавали бульканье, напоминавшее звук глотков в сухом горле. Приходилось ждать, когда вода доберется по старым трубам к конечной цели. Обычно я отсчитывал секунды, соревнуясь с водопроводом: пока вода бежала по трубам, я должен был успеть сосчитать до десяти. Сначала появлялась ржавая струйка. Ее сменяла чистая вода, которой я споласкивал рот.

По ночам дом стонал трубами, как старик на смертном одре, смотрел с холма мутными глазами-окнами и осыпался выцветшей краской. Девичий виноград оплетал фасад от самой крыши до бетонного фундамента.

На самом деле, пока мама пыталась привести дом в надлежащий вид, нас с Алисой мало волновало все, что творилось внутри стен нашего жилища. Мы проводили свободное время на улице как беспризорники: на речке или в лесу, если мама, занятая хозяйственными делами, не замечала, как мы ускользали через калитку в саду, ведущую прямиком в чащу. Мы разукрашивали маленькие статуи акварельными мелками и наряжали их в мамины шали, разыгрывали спектакли перед равнодушными каменными людьми и наслаждались новой жизнью. Мы боялись, что она закончится, так и не начавшись. Неподалеку от статуй стояли фигурки садовых гномов с отколовшимися носами и руками. Складывалось впечатление, будто мамина сестра оставила весь хлам в саду, так и не решив, что с ним делать. Я нисколько не сомневался: у нас во дворе можно отыскать что угодно, словно одичалый сад располагался в точке пересечения времен и вещи, когда-то принесенные сквозь века, оставались здесь навсегда.

Климат южного города полностью устроил маму. После переезда она больше не жаловалась на шелушение кожи от холода.

Когда мы с Алисой повзрослели, то стали выбираться в центр, исследуя каждую улицу и каждый неприметный поворот. Однажды мы наткнулись на зеленый парк с велосипедными дорожками и живым забором из подстриженных кустов. В нем собирались все мамы города с колясками, становясь настоящим препятствием для велосипедистов. Может быть, ничего в нашей жизни не происходило случайно, и мы оказались в парке по велению судьбы. Невидимые нити тянули нас в городской парк, сплетаясь в гордиев узел.

– У Бога на все есть план, – уверяла нас бабушка, когда мы сидели на кухне в старой квартире. Бабушка умерла еще до нашего переезда, но я хорошо помнил ее пронзительные глаза и холодные руки. – Никогда не знаешь, какая роль тебе отведена. Никогда не знаешь свое предназначение. Наши жизни соприкасаются с другими жизнями, и мы не знаем, какой след оставляем в людях.

В Бога я перестал верить тогда, когда перестал верить в Деда Мороза. Это не мешало мне слушать бабушку с волнительным трепетом. Я всегда пытался понять, в чем состоит мое предназначение. Что я мог дать миру и что мир мог дать мне? Как только я научился писать, я стал придумывать истории, чтобы, соприкасаясь с чужими жизнями через строки, давать надежду.

После смерти бабушки мама заплакала только раз – когда горстка сырой земли из чьей-то ладони упала на крышку гроба. Тогда я и решил, что любому из нас нужна надежда. Я мог сотворить вымышленные миры, в которых не было смерти и горя.

В тот день, когда мы оказались в парке, мама устроила травлю тараканов и выгнала нас на прогулку. С детства мы напоминали сорняки: нас можно было топтать, рвать и прятать в тени, но мы все равно росли с неистовой жаждой жизни, и чем яростнее нас топтали, тем сильнее мы разрастались, отвоевывая себе все больше места в жизни, но не в мамином сердце. Если мы не оправдывали ожиданий, мама прибегала к тому, что умела лучше всего: она игнорировала нас, не замечала, словно мы – набор неудачных генов, а не люди с душой и сердцем.

– Чепуха, – говорила мама, обводя губы карандашом цвета бордо. – Никакой души нет. Ни у меня, ни у вас. – Чуть подумав, она зашла карандашом за контур, чтобы губы казались больше. – Вот вырастете и поймете. Душа не принесет вам денег, только страдания и боль. Так что… – Мама потрепала меня по волосам, не отрывая взгляда от отражения в зеркале. – Мой дорогой мальчик, если считаешь, что у тебя есть душа, избавься от нее как можно скорее, пока не натворил дел.

В подобном тоне она отвечала на мои мечты стать великим писателем.

– Мой дорогой мальчик, – заговаривала она заготовленными фразами. Я беззвучно шевелил губами, мысленно повторяя каждое слово. Мы говорили в унисон, но, если она замечала мои кривляния, я получал подзатыльник. – Все писатели – несчастные бедняки. Либо пьяницы, либо бедняки, понимаешь? А порой и всё сразу. Моя задача – научить тебя здраво смотреть на жизнь. Подумай о чем-нибудь более реальном.

Я понятия не имел, какие вещи можно отнести к более реальным, а какие – к детским глупостям, поэтому мама каждый раз выходила из разговора победителем.

День, когда она решила устроить вражду с тараканами, выдался особенно солнечным даже для южного городка. Я шел по краю велосипедной дорожки. При полуденной жаре парк с неброским памятником жертвам войны казался вымершим. Памятник на пьедестале, потемневший и загаженный голубями, выглядел черной тенью, и мне чудилось, будто раскаленный воздух над ним дрожал, поднимаясь от нагретого асфальта. Всё замерло. Грунтовая дорожка через несколько километров сменялась землей. Поваленные сучья деревьев преграждали путь: велосипедисты появлялись здесь редко. Колеса тонули в грязи или буксовали в сухой траве, прораставшей по бокам от вытоптанной колеи. Узкая тропинка выходила к обрыву, обрамленному полем. Сюда часто приходили школьники, чтобы выпить пива или побыть наедине с собой. Мы натыкались на пустые бутылки, окурки, разбросанные в грязи, и целлофановые пакеты.

На этом пустыре я выкурил первую в жизни сигарету, позорно подавившись дымом на глазах у всех.

Мы брели по обе стороны от колеи, глядя под ноги, и играли в слова. Ветви деревьев укрывали нас от солнца. Кожа до сих пор не привыкла к солнечным лучам. Она будто отторгала их: загар, не успев появиться на бледной коже, тут же слезал. Рубашку, заляпанную мороженым, пришлось снять и повязать на бедра, чтобы спрятать пятно. Я остался в футболке. Когда нам надоела словесная перепалка, Алиса остановилась и уперлась руками в бока. Я знал это настроение Алисы, граничащее между настоящей скукой и пустыми капризами, и всячески старался его избегать.

– Отстойное лето!

– Бывало и хуже…

– Это ты про то лето, когда я сломала руку? Да уж… И все равно скучно. Мне здесь не нравится.

– Может быть, тебе стоит стать немного добрее и хотя бы иногда разговаривать с одноклассниками, – беззлобно отозвался я, срывая сухую травинку.

– Фигня, они все тупые. Сам-то чем лучше, Матвей?

Спорить было бессмысленно. Я путешествовал, не выходя из комнаты. Стопки книг едва ли не заменили мебель у меня в спальне. Я ничего не умел делать так хорошо, как читать. Я гулял вместе с Диккенсом по узким, черным от копоти улочкам Лондона, блуждал в темном лесу с Вильгельмом и Якобом, отыскивая хлебные крошки. Однажды я потерпел кораблекрушение с Дефо и выживал на острове вместе с Голдингом, дрожа при виде отвратительной свиной головы. Я проживал несколько жизней одновременно: я умирал и снова воскресал, пока другие гоняли мяч на стадионе и курили за школой, пробуя первый дым на вкус.

– Ничем. Только я не ною об этом на каждом шагу. Может, по фисташковому мороженому?

Мне не хотелось говорить о том, что мы не вписывались в маленький мирок южного города. Я верил: если не разговаривать об этом, все само собой когда-нибудь образуется, и мир примет нас со всеми вытравленными и невытравленными тараканами.

– Ты уже съел две порции! Скоро и километра не пробежишь. – Алиса улыбнулась и протянула руку, пытаясь схватить меня за щеку. На самом деле я был все таким же худощавым, как и в детстве, но Алиса любила приписывать мне несуществующие изъяны.

Я увернулся и едва не зацепился за корень, торчащий из-под земли. Поднял голову и увидел велосипед, мелькнувший между деревьев как тень. Тропинка, ведущая к обрыву, резко поворачивала вправо. Обычно велосипедисты возвращались в парк, как только специальная дорожка сменялась землей. Я оттолкнул Алису в траву и тут же почувствовал тупую боль в левом боку. В глазах потемнело, а небо растеклось синей кляксой: теперь оно висело у меня перед носом. Я быстро моргнул, пытаясь привыкнуть к такому раскладу, и постарался сделать шаг. Только тогда я понял, что небо никуда не делось. Я упал в траву. Коснулся локтя и стиснул зубы от боли: на пальцах осталась кровь. Несмотря на то, что рубашка оставалась повязанной на бедрах, из-за моего падения она была уничтожена грязью. Я представлял реакцию мамы: она молча вздернет тонкую бровь и попросит меня кинуть рубашку в стиральную машинку. Чем спокойнее будет тон, тем злее будет мама.

– Совсем рехнулся? – услышал я у себя над головой. Звонкий голос, проникая сквозь кожу, передавался по нервным импульсам прямо в мозг. – Чего под колеса бросаешься? Жить надоело?

Голос не переставал задавать вопросы, а я все еще глядел в небо, иногда погружаясь в темноту от медленного моргания.

– Ничего страшного, – наконец услышал я Алису. – Это его пятнадцатая попытка свести счеты с жизнью. На этот раз почти получилось!

– Эй! – возмутился я, но собственный голос получился чужим и далеким.

– Все-таки шестнадцатая?

Я хотел было напомнить, что несколько секунд назад героически спас жизнь Алисы и теперь мне как минимум полагалась двойная порция фисташкового мороженого, а не язвительные шутки, которые вовсе не подходили моему новому облику героя.

– Тогда нужно было прыгать с обрыва, – заключил незнакомый голос. – Так надежнее, да и мой велик теперь в грязи. Кажется, цепь слетела.

«Вот говнюк», – мысленно сказал я, но вместо этого произнес вслух только:

– Я все еще жив. И все слышу.

Руки, появившиеся из воздуха, рывком подняли меня. Перед глазами зарябило.

– Тогда тебе придется перестать изображать мертвого и встать. – Руки придержали меня от падения, и я, убедившись, что твердо стою на ногах, сделал шаг в сторону от незнакомца. Я мельком взглянул на него. Голубые глаза привлекали внимание: они ярко выделялись на фоне загорелой кожи. Виновник аварии отряхивал грязь с футболки. Судя по всему, он не пострадал. – Больно? Извини. Ты сам виноват, что выскочил мне навстречу.

Я оглядел рубашку и разочарованно выдохнул: она была безнадежно испорчена. Рукав порвался. На джинсах через дырку торчала коленка, стесанная сухой землей. Все еще не чувствуя боли, первым делом я постарался оттереть грязь с груди, но Алиса одернула меня.

– Мало похоже на извинение.

Незнакомец усмехнулся. Я почти не смотрел на него, считая, что наше знакомство сейчас закончится. Ни к чему запоминать внешность того, кто не станет нам другом.

– Меня, кстати, Алиса зовут. – Она улыбнулась незнакомцу. Голос Алисы, насквозь пропитанный неприкрытым кокетством, вызвал во мне доселе незнакомое чувство. Я понял только потом, что не злоба заставила меня сжать кулаки, а ревность – ядовитая, колючая, горькая. Как травяная настойка от кашля, но в десять раз противнее. Ревность отравила воздух, напитала его горечью и сделала густым как кисель. Я привык, что мы делили мир на двоих; для посторонних дверь в него была заперта.

Боль медленно подкрадывалась ко мне. Я заметил на себе насмешливый взгляд незнакомца и неловко почесал нос.

– Назовешь свое имя? Или мне придется угадывать?

Я не ответил, но вспомнил слова бабушки. Сейчас жизни двух незнакомых людей схлестнулись довольно грубо. Свидетельством пересечения были раны на моих коленках.

– Мой герой и защитник, – сказала Алиса кокетливым голосом, и я бросил на нее недовольный взгляд.

– У защитника есть имя?

Я посмотрел на незнакомца с зарождающимся любопытством. Разве кому-то есть дело до моего имени? Он изучал меня взглядом. Как только уголки его рта приподнялись в улыбке, я опустил глаза.

– Защитникам не нужны имена. Они предпочитают благородно оставаться в тени.

– Как супергерои в плащах, – заключил виновник аварии.

– Матвей. – Я прервал их разговор, который опасно приближался к черте «флирт». – Я не герой, и у меня есть имя.

До сих пор я так и не понял, смеялась надо мной Алиса или гордилась. Она отличалась умением делать комплименты так, что после них я чувствовал себя самым никчемным человеком в мире.

– Нам нужны вода и зеленка. Будем реанимировать героя. – В голосе незнакомца я почувствовал усмешку. – Ближайшая аптека у выхода из парка. И еще: вы случайно не видели тут такую… странную девушку с голубыми волосами? Не проезжала мимо?

– Я бы заметила, – улыбнулась Алиса. – В такую жару здесь почти никого нет.

Незнакомец был выше Алисы и меня на голову, да и выглядел он старше нас. Светло-желтая футболка с закатанными к плечам рукавами обнажала загорелые руки. Он любимчик солнца, не то что мы, худощавые и бледные. Выгоревшие волоски на руках переливались золотом, а светлая растрепанная челка падала на лоб. Незнакомец нервно дергал головой, чтобы сбросить ее с лица. На миг мне захотелось оказаться в его шкуре и посмотреть на мир чужими глазами. Зависело ли восприятие мира от цвета глаз? Возможно, если бы у меня были такие же голубые глаза, все в моей жизни складывалось бы иначе.

Я потер ногу над коленом, чтобы расслабить мышцы, и отвернулся.

– Значит, все-таки обогнала меня… Идемте. Так уж и быть, зеленка с меня.

Мы с Алисой плелись за спиной незнакомца, а он катил грязный велосипед рядом с собой, держа его за руль. Слетевшая цепь позвякивала от каждого шага. Выйдя из парка, я сел на скамейку в тени. Парень бросил велосипед в траву.

– Сидите здесь и никуда не уходите.

– Мы никуда не уйдем, – заверила его Алиса.

Незнакомец изучающе посмотрел на меня. Мы встретились взглядами, словно в немом поединке, где каждый пытался доказать известную только ему истину. Я не хотел показаться слабым, поэтому не отводил взгляда до тех пор, пока незнакомец не развернулся и не зашагал к аптеке.

– Ну и как он тебе? – Алиса подсела ближе и коснулась разбитого колена. Я тут же недовольно шикнул на нее.

– Не умеет ездить на велосипеде. – Я безразлично разглядывал стекающую струйку крови. – И не назвал своего имени. Значит, что-то скрывает, – безапелляционно заявил я.

– А мне он понравился.

– Тебе все нравятся.

– Он кажется милым.

– Ну не знаю, – задумчиво возразил я. – Он выглядит так, как будто может сказать: «Пойдемте съедим по ванильному мороженому», – а после тут же добавить: «А еще свернем голубю шею».

– Что? – Фруктовое дыхание Алисы пощекотало ухо. Она выплюнула жвачку в урну и сложила руки на животе. – У тебя слишком живое воображение. Нужно меньше читать, Эйнштейн!

– А кому-то – больше. Эйнштейн был физиком…

– Эйнштейн – физик, а ты – заучка.

– Просто он не показался мне таким уж милым, как тебе.

– Просто ты хочешь испортить мое мнение о нем.

Светлые глаза посмотрели на меня с прищуром. Я никогда не умел врать Алисе: она распознавала все мои планы еще до того, как я успевал воплотить их в жизнь. Пытливый взгляд, словно рентгеновский луч, просвечивал до самых костей.

– Нет!

– Ну ты и придурок. Я тебя раскусила!

Пока виновник аварии приближался к нам, Алиса рассуждала: неплохо было бы заманить его в кафе, потому что у него красивые голубые глаза. «Человек с такими глазами не может быть плохим», – уверенно сказала она, выпрямляя спину. Мне же казалось глупым общаться с человеком только из-за красивых глаз, о чем я тут же заявил Алисе, за что она стукнула меня и назвала истуканом. Как только незнакомец вывалил передо мной бутылку воды, пузырек зеленки и пачку пластырей, мы замолчали. Алиса с любопытством разглядывала незнакомца, а я усиленно пытался вспомнить, кто такой истукан.

Вода, полившаяся на коленку, выдернула меня из размышлений, и я возмущенно взглянул на парня. Теперь джинсы были не только грязными, но и мокрыми. Очистив рану, он плеснул туда зеленки, и мое положение стало совсем безнадежным. Не выдержав такой несправедливости, я зачерпнул пальцем зеленки с колена и оставил длинный изумрудный след на щеке незнакомца. После секундного замешательства он повторил за мной. Через несколько минут мы все трое, громко смеясь, были в зеленке.

Каждый пытался отвоевать пузырек с зеленкой и нанести как можно больше урона противнику. Когда Алиса выхватила у меня из рук стеклянный пузырек, я тут же откатился в траву с возгласом ужаса, зная, чем это может закончиться. Зелень растеклась по шее и застыла на ключицах, сама же Алиса теперь напоминала воинственную амазонку с длинными линиями, пересекающими скулы и переносицу. Светлые волосы незнакомца наполовину стали зелеными, темные капли застыли на щеке и груди.

Когда пузырек опустел, мы легли на траву, щурясь от солнца. Я нашарил рукой бутылку с водой и сделал несколько больших глотков.

– Кир.

Мы с Алисой одновременно повернули головы на голос. Я тяжело дышал и пытался восстановить дыхание.

– Кирилл Авдеев, но лучше Кир. Вы ведь не местные?

– Вообще-то живем тут уже давно, но, видимо, этого недостаточно, чтобы стать местными. – Алиса легла на бок, подперев кулаком щеку, и взглянула на Кира.

– И где же вы живете? Почему я раньше вас не видел? – Кир приподнялся на локтях и посмотрел на меня сверху вниз.

– На Черепаховой горе, – тут же ответил я.

– Где-где?

Алиса бросила на меня взгляд, означавший «Ты что, совсем придурок?», и села в позу лотоса.

– На окраине города, дом на высоком холме. У железной дороги. Ты наверняка видел его.

– А-а-а, – протянул Кир. – Тот самый дом, где живет ведьма?

– Нет там никаких ведьм, – возразил я.

– Но так все говорят.

– Наша мама даже не рыжая. А у всех ведьм обязательно должны быть зеленые глаза и рыжие волосы, – серьезно заявила Алиса голосом профессора, будто только что защитила докторскую по ведьминским делам.

Иногда Алиса вела себя как настоящая ведьма. Возможно, для меня не стало бы удивлением, если бы она однажды подожгла взглядом свой школьный дневник, чтобы тот не попал в мамины руки.

– У ведьм не должно быть души, все остальное – фигня, – заключил Кир, жуя сухую травинку. – Так вы что, э-э-э, родственники?

– Он мой брат. – Алиса бросила в меня камешек. – Занудный младший брат.

– Просто вы…

– Непохожи?

Братом и сестрой скорее можно было назвать Алису и Кира: оба со светлыми глазами и волосами.

– Просто мама забрала Матвея из детдома, а теперь нам приходится терпеть его. – Алиса показала мне язык и вскочила, тут же став большой черной тенью. Солнце светило ей в спину, и я видел только темный силуэт, подсвеченный золотом.

Еще с детства Алиса пыталась убедить меня, что я приемный ребенок, и, когда мои детские нервы не выдерживали, я со слезами бежал к маме: та показывала наши одинаковые родинки на сгибах локтей. Это успокаивало меня, и я крепко засыпал, завернутый в плед.

Не желая вступать в очередную перепалку, я зажмурился, наслаждаясь теплым летним ветром. Боли в коленке я почти не чувствовал. Или сейчас она казалась мне совсем незначительной.

– Ладно… Похоже, я должен искупить вину.

Я все еще лежал с закрытыми глазами; от земли исходил холодок, проникающий сквозь одежду. Судя по звукам, Кир поднялся. Я, расслабившийся под теплом солнца, лениво открыл глаза и увидел протянутую руку Кира. В задумчивости глядя на раскрытую ладонь и длинные пальцы, я встал самостоятельно. Кир сунул руку в карман джинсов.

– Выглядите так, будто на вас напал зеленочный монстр. – Алиса засмеялась.

– Сама не лучше. – Я улыбнулся. Рана на колене подсохла и уже покрывалась корочкой. Кир стоял рядом со мной, и я слышал его сбитое дыхание.

– Можем сказать, что мы герои и спасли мир от зеленой лихорадки ценой собственных чистых лиц. – Кир поднял велосипед с земли и внимательно посмотрел на нас. – Ну что? Героям полагается мороженое.

Я думал о том, чтó мы скажем маме о нашем внешнем виде. За размышлениями прошла вся дорога, и через десять минут мы вчетвером (я, Алиса, Кир и его железный друг) оказались перед вывеской кафе. Зеленые и растрепанные, мы сели за дальний столик, но это не спасло нас от насмешливых взглядов.

– Героев нигде не любят, – с грустным вздохом заметила Алиса, потягивая из трубочки молочный коктейль.

– Вот-вот. Такова наша участь. – Кир смахнул челку со лба и постучал по столу пальцами. Я проследил за ним взглядом, изучая переливы изумруда на загорелой коже.

– Терпеть насмешки?

– Пить молочные коктейли и размышлять о жизни, – возразил он с ухмылкой.

– Это я могу! – радостно завопила Алиса, и все взгляды снова устремились к нашему столику.

Я пил апельсиновый сок, разглядывая мякоть на дне стакана, и тер щеку, пока зеленая краска не смешалась с красным цветом кожи.

– Прекрати. – Кир отнял мою ладонь от лица, и я почувствовал кожей теплое прикосновение пальцев. – Это бесполезно. Теперь мы обречены ходить с зелеными лицами. Не знаю, как вам, а мне даже нравится. – Он подмигнул Алисе.

Я заметил, как Кир бросил взгляд на мои пальцы: на фалангах темнело несколько пятен от ручки с черной пастой. Утром я снова писал, отдавая предпочтение вымышленному, а не реальному миру. Я старался не выходить из дома без любимого блокнота и нескольких черных ручек, но сегодняшний день стал исключением.

– Нужно уметь принимать последствия, – серьезно заявила Алиса.

Разговор, напоминая бурную горную речку, перетекал с одной темы на другую. Я узнал, что Кир хорошо учится, что есть одно секретное место, где мы должны обязательно побывать, и что он не любит алгебру.

Когда наши стаканы опустели, а от мороженого уже тошнило, Кир вызвался проводить нас.

– Кто знает, – сказал он и улыбнулся мне, – когда тебе захочется в следующий раз прыгнуть под колеса велосипеда.

Под внимательным взглядом Кира я чувствовал себя беззащитным и потому отказался. Мне не хотелось знакомить его ни с мамой, ни со старым домом на Черепаховой горе. Наши жизни соприкоснулись, чтобы навсегда оттолкнуться друг от друга. Я по-прежнему не верил ни в судьбу, ни в планы Бога.

Уставшие и опьяненные жарой, мы брели по улице, скрываясь от солнца в тени аллеи. Пиная камешек и не вслушиваясь в болтовню Алисы, я даже не подозревал, что боль от разбитой коленки – это сущие пустяки. В жизни есть боль, которую не замаскируешь таблеткой но-шпы и толстым слоем зеленки.

Глава II

Маленький призрак

В маленьком замке на Черепаховой горе нас на самом деле было четверо. Каждое утро мы садились за накрытый стол в гостиной и завтракали: это единственная традиция, которая объединяла нашу семью. За спиной я всегда чувствовал призрак. Все чувствовали его, только никто об этом не говорил. Мы молчали. Алиса, я и мама. Мама молчала особенно громко.

Однажды в нашей жизни появился мужчина. Дом на Черепаховой горе подарил нам возможность почувствовать себя полноценной семьей. Мужчина, которого привела мама, частично починил водопровод и дверь в сарае. Он научил меня кататься на скейтборде. Сначала он появлялся, когда мы с Алисой были в школе. Мы быстро заметили присутствие постороннего человека в нашем холодном замке. Дом подсказывал нам о вторжениях чужака. Его появления выражались в кружке с еще не остывшим кофе, покрывшимся пленкой, в капельках воды на керамике ванны и в тяжелом запахе мужского одеколона. Много раз я задумывался: чем пах мой настоящий отец? Узнал бы я его, если бы увидел в толпе, или нет? Хотел бы он знать меня, своего сына, или ему было плевать? Может, он давно умер. Каждый вопрос оставлял в душе червоточину. Порой я мучил себя вопросами, на которые не существовало ответов, и моя душа превращалась в решето.

Осенью мама решилась познакомить нас с чужаком. «Надеюсь, – сказала она, хмуря брови, – он когда-нибудь сможет стать вам папой». У нас уже был отец. Мы не знали его, никогда не видели, но в наших детских головах давно сложился образ, и мы не хотели отпускать его так просто. Алиса представляла его космонавтом, погибшим на важном задании, я видел его храбрым полицейским. У него обязательно были темные вьющиеся волосы, как у меня, и голубые глаза, как у Алисы. Как-то я бежал по подъездной лестнице и не заметил соседку. Я задел ее, и круглые яблоки, выпавшие из пакета, покатились по заплеванным бетонным ступенькам. Как только я нагнулся, чтобы собрать их, она закричала:

– Маленький болван! Весь в свою непутевую мамашу! – Голос эхом разносился по лестничной клетке и хлестал меня по щекам. Я крепко сжимал яблоко, впиваясь короткими ногтями в подгнившую кожуру. – Понарожают от разных мужиков, а нам, соседям, мучайся!

Яблоко выпало из рук. Я вскочил и побежал, не оборачиваясь, а соседка с третьего этажа все кричала и кричала. Я бежал, зная, что от правды мне не убежать.

До того вечера меня не беспокоило, что мы с Алисой совсем не были похожи друг на друга. Я услышал скворчание масла на сковородке и обнаружил маму на кухне. Она стояла в старом халате, с заколотыми волосами, и что-то тихонько напевала под бульканье масла.

– Ты понарожала нас от разных мужиков, да? – спросил я у худой спины, приваливаясь к дверному косяку. Легкие горели от бега, в горле пересохло, но я стоял и гипнотизировал мамину спину.

– Что? – Мама обернулась с деревянной лопаткой в руке. – Что ты сказал?

Голубые глаза сверкнули гневом. Я съежился, чувствуя себя источником ее злости. Нашарив рукой железную заклепку на куртке, я стал теребить ее и медленно отступать в тень коридора.

«Прости, ма, – хотелось сказать мне. – Если бы я только мог исчезнуть, я бы это сделал, прости, только не злись».

– Ты понарожала нас от разных мужиков. А соседи теперь мучаются, – терпеливо повторил я, разглядывая маму. Черты лица заострились, а кожа на шее покрылась пунцовыми пятнами. – Ты понарожа… – снова начал повторять я, думая, что мама оглохла.

– Кто тебе это сказал? – Она выключила конфорку, положила деревянную лопатку на стол и двинулась ко мне. – А ну говори!

Я решил, что она ударит меня, и зажмурился. Когда удара не случилось, я боязливо приоткрыл глаза, глядя на маму сквозь ресницы.

– Молчи! Я знаю, кто это сказал… Сейчас эта дрянь у меня получит! – Мама выбежала из квартиры, подвязывая пояс халата.

Я нашел Алису под кроватью и по секрету сообщил ей, что мама понарожала нас от разных мужиков и что соседи теперь мучаются.

– Пусть мучаются, – ответила Алиса. – Нам-то что?

– Разве можно быть счастливыми, когда другим плохо?

Мы лежали под кроватью, словно испуганные котята, забившиеся в темный угол. Из приоткрытой двери доносились крики. Каждое слово впаивалось под кожу, растворялось в крови и отравляло организм. Почему природа позволила нам, людям, быть такими уязвимыми? Почему эфемерные слова острее лезвий? Звуки рассыпались внутри меня, как битые осколки, и я зажимал уши руками, пытаясь отстраниться от мира. Когда мама вернулась, мы все еще прятались в нашем убежище, прижавшись друг к другу. Длинные волосы Алисы щекотали шею, а пыль, собравшаяся на полу, щекотала ноздри. В тот вечер мы с Алисой узнали тайну.

– Значит, мы не брат и сестра?

– Вы по-прежнему брат и сестра, Матвей. Вы оба были у меня в животе, просто… – Мама села рядом с кроватью и обняла коленки. – Все сложно.

Из-под кровати я видел только худые ноги. Я лежал спиной на полу, разглядывая панцирную сетку, и сдерживал слезы. Я сам не понимал, почему мне хотелось плакать, но я не мог показать слабость Алисе.

– Просто ты шлялась с разными мужиками, – продолжила Алиса.

– Кто тебя такому научил?

– Так говорят соседи. Я слышала.

– Учитесь защищаться, – коротко ответила мама. – Если кто-то оскорбил вас – не молчите! Никто не имеет права оскорблять вас, вы поняли?

– Проще дать сдачи, например… кулаком в глаз. – Алиса положила голову мне на плечо. – Можно?

– Иногда даже нужно… А теперь идите сюда.

Мы выбрались из убежища и попали в теплые мамины объятия.

Этот вечер из детства повторился снова. Мама привела на ужин мужчину и попросила нас быть терпеливыми. Она утверждала, что этот человек может стать нам отцом. Ночью мы с Алисой забрались под кровать и долго разговаривали, представляя, какими могут быть наши отцы. Вновь я чувствовал пыль у себя в носу, а запах гнилого яблока из воспоминаний просочился в каждый дюйм моего тела. Сладковатый привкус мякоти осел на кончике языка. К глазам подступили слезы.

Тогда мы не знали, что новый отец надолго не задержится и оставит глубокую рану.

Сначала он приходил к нам по вечерам и уходил, когда черное небо опускалось на Черепаховую гору. Иногда он отвозил нас с Алисой в школу. Он все чаще и чаще появлялся в нашей жизни, отодвигая личные границы. Я долго противился, убегал и воздвигал стены, которые он терпеливо разбирал по кирпичику. Я прогонял его и злился на Алису, потому что она так быстро поддалась его чарам.

– Он нам не отец, – в который раз уверял я маму.

– Нет, но может им стать. Если ты позволишь. Он хороший.

Мама обнимала мои плечи, а цветочный аромат духов укрывал меня плотным покрывалом.

– Дай ему шанс, – просила она со слезами. Мы сидели в темной комнате на краю кровати и беззвучно плакали. Слезы текли по щекам, но я быстро смахивал их и отворачивался, разглядывая круглую луну сквозь узорчатый тюль. Мама повторяла за мной. Мы делали вид, будто верим друг другу. – Первый раз в жизни у нас может все наладиться.

Мне хотелось сказать, что никакой мужчина не сможет сделать нас счастливыми, но я молчал. Я знал: дело было не в отсутствии отца в нашей жизни, а в отсутствии чего-то более важного, и эту пустоту не сможет заполнить ни один мужчина. Никто, кроме нас самих.

Я лежал головой у мамы на коленях, а она тихонько напевала колыбельную из детства про злого волка и гладила мои волосы. Казалось, в эту секунду ничто не могло разорвать нашу связь. В этом мире мы оба чувствовали себя лишними, нескладными и чужими.

В ту ночь я поверил маме. И впустил его не только в наш дом, но и в свою душу.

Мы вместе играли в мяч, рисовали, готовили обед и читали. Он провел меня на чердак, заставленный книгами, и открыл магию слов. Я боялся ступить на скрипучие ступеньки, ведущие на чердак, и крепко держался за его ладонь. Сильные мозолистые пальцы сжимали мою ладошку ровно настолько, чтобы не сделать больно. Наши разговоры с Алисой постоянно сводились к мужчине, который должен был стать нам отцом. Я не хотел называть его имени или вспоминать его внешность – теперь он призрак. Призрак, все еще блуждающий в моих мыслях. Может, он был высок и красив, а может, от природы ему достались низкий рост и смешной расплющенный нос. Сейчас внешность не играла никакой роли, потому что он стал пустым местом. А пустота не имела глаз или носа. Отчетливо я помнил только одно: от него всегда пахло сырой землей и травой.

«Он, он, он», – мы с Алисой перебивали друг друга, пытаясь доказать, кто ему на самом деле дороже.

– Он научил меня рисовать! – кричала Алиса, прыгая на матрасе и поднимая пыль. Под ее ногами скрипели пружины.

– Он научил меня кататься на скейтборде, – спокойно отвечал я.

– Он дал мне порулить в машине! Мы ехали прямо в городе…

– Он показал мне чердак с книгами.

Унылый сад, подпитанный любовью и правильным уходом, ожил.

Пока наши дни начинались и заканчивались спорами, чей отец он был больше, у мамы вырос живот. Он рос, рос и рос, и вскоре у нас появился младший брат. Мы так и не узнали его имени. Толком не познакомились с ним. Кто-то провел его в эту жизнь, наполнил легкие воздухом и выдернул из темноты, чтобы вновь погрузить в черную бездну.

Через несколько дней после того, как мама вернулась из больницы с сияющими глазами и крошечным свертком на руках, наш брат навсегда уснул. Мама уложила его спать, а через час обнаружила безжизненное холодное тело, завернутое в пеленку. «Синдром внезапной смерти», – объяснила она нам после долгого разговора с врачом. Сияющие глаза стали блеклыми, как мутные бутылочные осколки.

«Чтобы что-то получить, нужно сначала отдать», – любила повторять мама, только этот закон не работал в нашей семье. Мы отдавали, отдавали и отдавали…

Я прочел в энциклопедии, что младенцы далеко не сразу начинают видеть так, как взрослые. Первые недели жизни мир для них состоит из цветных размытых пятен. В тот день я заперся у себя в комнате и не выходил до ночи: мне не давала покоя мысль, что наш маленький брат ушел, так ни разу и не увидев лица тех, кто любил его задолго до появления на свет. Он родился в одиночестве и исчез в одиночестве. Это казалось мне несправедливым.

Мама настояла на том, чтобы его похоронили в безымянной могиле на городском кладбище. Маленькая могильная плита терялась среди других гранитных камней. Наверняка по документам моего брата как-то звали, но для нас с Алисой он остался смутным воспоминаем без имени. Может, маме было легче пережить потерю, обезличив ее. У надгробной плиты лежали несколько тюльпанов и белые пинетки, связанные мамой во время беременности.

После похорон никто больше не говорил о том, что случилось. Мы зажили так, как раньше, пряча чувства под замком, и доставали их только изредка, думая, что никто не видит. День ото дня мама плакала, пока ее душа, став бесцветной, окончательно не высохла. Я скользил невидимой тенью по коридорам, боясь наткнуться на чужие обнаженные чувства. Незаметно для всех наш дом превратился в алтарь скорби.

Тайком я приходил на могилу, садился на скамейку и воображал, как мог бы научить младшего брата читать. Я показал бы ему все, что знаю. Алиса и мама тоже иногда приходили на могилу втайне друг от друга. Алиса оставляла цветные камешки на гранитной ракушке, а мама приносила новые пинетки.

Однажды Он, Мужчина, Человек, который должен был стать мне отцом, пожелал нам хороших выходных и больше никогда не появился в доме на Черепаховой горе.

Мы снова остались одни. И в нашем доме поселился маленький призрак.

Глава III

Терра инкогнита, или Темные пятна в душе

День, разукрасивший кожу изумрудным цветом, не заканчивался. Я свернул на тропинку, петлявшую между кустов к кромке озера, и Алиса, не возражая, шагнула за мной. Я шел впереди, чувствуя себя первооткрывателем в непроходимых джунглях, и раздвигал руками колючие ветки. Крапива кусала щиколотки. В спину мне сыпались упреки из-за того, что я не позволил Киру пойти с нами. На озере мы постарались смыть с себя зеленку; все попытки оказались неудачными. Зелень потускнела, но не настолько, чтобы стать незаметной. Я скреб кожу ногтями, пытаясь стереть зеленые следы – следы маленького веселья. Алиса была права: нужно уметь отвечать за свои поступки. Или, по крайней мере, умело скрывать их последствия.

К ночи нам удалось вернуться незамеченными. У мамы был сложный день: она занималась репетиторством, преподавая литературу. Мама старалась брать учеников, когда нас не было дома. Может, она стеснялась своих детей, худощавых и бледных; может, у нее были другие причины. С ее учениками мы пересекались редко. Иногда мама подрабатывала в библиотеке: она помогала составлять библиографические пособия. Я знал, что у нас остались накопления от бабушки, но мама предпочитала не обсуждать с нами финансовые вопросы.

Я сунул грязную рубашку и рваные джинсы на дно бельевой корзины, прикрыв их другими вещами. По кафельной плитке за мной тянулась крохотная цепочка капель воды. Сейчас я играл роль жертвы, а мама – хищника, который ловко отыскивал следы добычи. Она едва не застала меня, когда я выходил из ванной. Темнота сыграла мне на руку, поэтому я быстро пожелал маме спокойной ночи и шмыгнул к себе в комнату. Взбучку удалось оттянуть до утра. Интересно, приходилось ли Киру прятаться так, как мне, или его семью не волновали подобные шалости? Он выглядел независимым, словно его не беспокоили глупости в виде запачканной рубашки. «Когда-нибудь, – пообещал себе я, – это тоже не будет меня беспокоить».

За завтраком мы встретили маму с зелеными лицами. Чтобы задобрить ее, я сварил кофе, а Алиса накрыла на стол. В стеклянной вазе стояли свежие ромашки, сорванные утром. Несколько белых лепестков упало на скатерть. Тревожно переглянувшись с Алисой, я наколол на вилку горелую яичницу. Внутри меня медленно сжималась и разжималась пружина.

– Это я винова… – С Алисой мы заговорили одновременно.

Два переплетенных между собой голоса объединились, чтобы смягчить наказание.

Алиса всегда пользовалась своим положением старшей сестры, но сейчас она не пыталась сбросить вину на меня, и я приподнял брови от удивления.

Завтракали мы молча. Мама не требовала объяснений. Когда она не сделала ни глотка из кружки с заваренным мной кофе, я понял: все действительно плохо. Мама наказала нас недельной работой в саду. Если бы она сказала перерыть весь сад, мы бы сделали это без малейших возражений. Алису в качестве наказания мама заставила прочесть всю литературу по школьной программе; меня же она об этом не просила, зная мою любовь к книгам. Чтобы по-настоящему наказать меня, нужно сжечь все книги в доме.

К концу недели ранка на коленке практически затянулась, стала гладкой и светло-розовой, но я не давал ей зажить – все время отковыривал корку, пока на пальцах не появлялась кровь. В тот жаркий день мне было легко и свободно, и я не хотел терять это чувство. Думая, что воспоминания сойдут вместе с зажившей раной, я не позволял ей затянуться.

Через несколько дней упорных работ в саду под палящим солнцем мама смилостивилась над нами. Отработав наказание, я мог не чувствовать вину, но она все еще жила у меня в душе. Я так и не понял, за что именно испытывал вину: за испорченную рубашку, за проявленную глупость или за мимолетное ощущение радости, которой не было места в нашем доме.

Однажды я сидел на крыльце, выходящем во внутренний двор, с раскрытой книгой на коленях. Мысли не могли зацепиться ни за одну напечатанную букву: я витал в мечтах, но механически перелистывал страницы. Я не заметил, как мама подсела ко мне. Она внимательно оглядела меня, задержавшись взглядом на разбитой коленке, и поджала губы. Когда она делала так, ее лицо становилось озлобленным. Подсознательно я чувствовал, что сейчас она собирала все мысли, чтобы придать им форму. Форму, которую я беспрекословно должен буду принять.

Я рассказал маме о прогулке в парке, о новом друге и о его велосипеде, о зеленке и о минутной радости. Я говорил отстраненно и сухо, словно это все случилось с кем-то другим, а я только фиксировал события.

– Ты помнишь, что случилось с Икаром?

Я молча кивнул. Когда-то я с утра до ночи зачитывался мифами Древней Греции.

– И что же с ним случилось, Матвей?

Назидательный голос не сулил ничего хорошего, поэтому я заготовил несколько ответов, чтобы парировать любое нападение в мою сторону. Мама, словно самолет, пикировала, не боясь задеть меня железными крыльями. Мне оставалось только зажечь сигнальные огни и надеяться, что обойдется без жертв.

– Он поднялся слишком высоко в небо, и воск, скрепляющий перья на крыльях, стал плавиться. Икар упал в море. Погиб.

– Почему это произошло?

Снова наводящий вопрос. Она хотела посеять в моей душе зерно сомнения.

Я проследил взглядом за тонким пальцем: острый ноготь колупал чешуйки взбухшей от дождя краски.

– Икар хотел взлететь к солнцу.

– Он ослушался своего отца, сынок, и поэтому погиб. Вот что бывает, если не слушать родителей. Понимаешь… нужно трезво оценивать свои возможности. Я знаю тебя лучше других и вижу, как тебе дается общение с людьми. Падать будет слишком больно. Крылья, подаренные дружбой и однажды поднявшие тебя над землей, вмиг испарятся, и что тогда ты будешь делать?

– Икар хотел подняться к солнцу, – повторил я, растирая переносицу. – У него была мечта.

– И куда она его привела? Разве короткий миг счастья стоит вечности, наполненной страданиями?

Я захлопнул книгу и вплел пальцы в вихрастые волосы, натягивая темные пряди до легкой боли.

– Но я не могу все время сидеть дома, понимаешь? Нельзя всю жизнь провести в клетке, ма. Мне уже шестнадцать лет! Ничего не случится, если я буду делать то, что делают другие нормальные люди…

Как у нормальных людей у меня никогда не получалось. Порой я одновременно стремился к общению и избегал его. Я не знал, как правильно вести себя, не знал, как быть собой. В обществе я терялся, а былая уверенность таяла, словно кусок льда в стакане с теплой водой.

– Знаешь, я тоже так говорила матери. Протестовала. Но она оказалась права. Я сбегала из дома, понимаешь… не думая о последствиях и об ответственности. Со временем появились вы.

Алисе было семнадцать лет, а нашей маме – тридцать три года. Она родила ее, будучи подростком. Еще одно темное пятно на семье Граниных.

– Тогда одной проблемой стало меньше, ма. Ведь я не могу залететь, да? Поговори об этом с Алисой… – Получилось гораздо язвительнее, чем я планировал, но остановиться уже не мог. – Я не ты, неужели непонятно? Не собираюсь я делать никаких глупостей, я хочу быть как все! Ты не хочешь выпускать нас из дома, потому что сама натворила глупостей в нашем возрасте. Ты держишь меня на привязи, думая, что так сможешь исправить собственные ошибки. Но я не ты! И, заперев меня, ты не сотрешь свое прошлое, ма. Не сотрешь нас. Разберись сначала с собой, а потом указывай нам, что делать! И вообще, раз уж мы так тебе мешаем, не нужно было нас рожать!

С губ, обжигая горло, едва не сорвалась фраза «Ненавижу тебя», но я вовремя прикусил щеку. Почему мы должны расплачиваться за ошибки наших родителей?

Оставив книгу на крыльце, я влетел в дом, пытаясь усмирить чувства. Одновременно я злился и волновался, обижался и нервничал. Как дикий зверь, я метался в маленькой комнате и мерил ее шагами, чтобы успокоиться. Я чувствовал себя мухой в коконе липкой паутины.

Взгляд остановился на оленьих рогах, которые висели на стене. Однажды Алиса притащила их в дом и, довольная собой, вручила мне. «Они идеально тебе подходят, знаешь ли», – сказала она, широко улыбаясь. Я так и не понял, где Алиса взяла их и почему они мне подходят, но рога мне понравились. Я использовал их как вешалку для наушников. Стянув наушники с оленьих рогов, я достал из ящика стола блокнот, ручку с черной пастой и погрузился в вымышленный мир. Мысли расцветали особенно ярко, когда я водил по бумаге черной ручкой. Такой цвет букв нравился мне больше всего.

После последней ссоры несколько дней мы с мамой провели в траурном молчании, оплакивая все несбывшиеся надежды. Как и всегда, мы заговорили, будто между нами не встали сказанные слова. Каждый раз стена из обидных слов становилась все крепче, а ниточка, все еще связывающая нас, – тоньше.

Тем временем Алиса замкнулась, и я не мог вскрыть замок, который она повесила на наши отношения. Я догадывался: она злилась на меня из-за маминого наказания. Я не лез к ней, дожидаясь, когда буря стихнет сама собой. Буря не стихала.

– Такой у вас возраст, – отмахивалась мама на мои попытки узнать, из-за чего переменилось настроение Алисы.

– Какой?

– Возраст подвергать все сомнению, ни с чем не соглашаться и раздражаться от нечаянного вздоха.

– Значит, у тебя всю жизнь такой возраст, ма? – бодро спросил я.

– Не смей перечить матери! – серьезно произнесла она, но в голосе сквозила улыбка.

– Никакой свободы слова в этом доме! – в тон ей ответил я.

Чтобы занять вечера, я стал выгуливать лабрадора нашей соседки – его уши смешно подлетали вверх при беге. Мы быстро подружились. Он ставил передние лапы мне на плечи и облизывал лицо шершавым языком. Мы вместе бегали в парке и купались в озере. Ноги соседки, пораженные артритом, не позволяли ей гулять с Себастьяном так часто, как требовалось.

Во время очередной прогулки я лежал в тени деревьев, затерявшись в глубине парка, и читал. Пес носился рядом с мячиком в зубах и вилял хвостом. Его хвост служил единственным источником ветра, поэтому я смачивал сухие губы водой и вновь принимался читать, увлеченно перелистывая страницу за страницей.

Когда грязный мяч упал мне на ноги, я недовольно шикнул на пса.

– Себа! Ну он же грязный… и слюнявый… – Я смахнул пыль с шорт и тут же улыбнулся, увидев довольную морду пса. – Ну я же только что с тобой играл! Даже не проси…

Я быстро капитулировал под молящим взглядом и бросил мячик в кусты, чтобы пес дал мне больше времени на чтение.

– Давай, Себа, ищи…

Он метнулся в сторону, и взгляд успел зафиксировать только светлый хвост, утопающий в зелени.

Я пытался одолеть «Мастера и Маргариту» Булгакова. Губы беззвучно шевелились, оживляя слова и пуская их в раскаленный воздух. Я снова и снова бросал мячик и тут же погружался в тонкое кружево слов.

Когда кусты зашелестели, я мысленно приготовился к довольной морде лабрадора. Трава захрустела под чьими-то быстрыми шагами. Развернувшись, я буквально тут же упал обратно. Пес, преследуя летевший мяч, прыгнул на меня. Высвободившись, я огляделся.

– Мяч застрял в ветках кустарника. Я помог.

Рука подняла мяч с земли и вновь бросила его. Пес, взвизгнув от удовольствия, помчался за ним. Закрыв книгу, я с прищуром посмотрел на невесть откуда взявшегося Кира.

– Все еще не зажило? – Пытливый взгляд сместился на коленку. Я неловко погладил пальцами подзажившую корку. Это было личным воспоминанием, не предназначенным для глаз чужаков.

– Все еще, – лаконично ответил я.

Кир взял книгу и провел ладонью по гладкой обложке, задевая пальцами растрепавшийся корешок. Я проследил за движением его пальцев.

– Странно. Обычно такие раны заживают быстро.

– Не быстрее, чем сходит зеленка.

Я посмотрел на волосы Кира: изумрудный тон на светлых прядях почти не было видно. Кир заметил мой взгляд.

– Знал бы ты, чего мне стоило отмыть волосы от зеленки. Кстати, а где Алиса? Хочу с ней поздороваться.

– Дома.

– Вот как. Я думал, вы вместе гуляете.

Я внимательно огляделся по сторонам и произнес с разочарованным вздохом:

– Кажется, ее здесь нет. Если мы живем в одном доме, это не значит, что мы везде ходим вместе. – Я даже порадовался, что Алисы здесь не было. Слишком хорошо зная ее, я не мог позволить ей натворить глупостей. Может быть, во мне говорила ревность, которую я маскировал неуклюжей заботой. – Что ты тут делаешь? – Я постарался задать вопрос без обвиняющего тона.

Мысленно выругав себя, я сорвал травинку и растер ее между пальцев. С таким подходом невозможно отыскать друзей, но слова срывались с губ раньше, чем я успевал подумать. Я привык защищаться от мира и от людей в нем, даже если они ни в чем не виноваты.

– Это общественный парк. Гуляю вообще-то.

– Тогда приятной прогулки, Кир.

После того человека, который должен был стать мне отцом, после наших родных пап, так и не появившихся в жизни, после всех глупых школьных насмешек, после ругани мамы я понял, как опасно пускать кого-то в наш мир. Мир, как мне казалось, делился на две параллельные реальности, которые по большей части не пересекались, – наша семья и другие люди. Я хотел подружиться с Киром. Я боялся подружиться с Киром. Страх и желание плотно переплелись друг с другом и стали неразличимы. Я не понимал, что мне делать. Улыбнуться или уйти? Уйти или улыбнуться…

Я с сомнением отвернулся.

Мне повезло, потому что вернулся пес. Я потрепал его по холке, и тот завалился рядом со мной. Я не смотрел на Кира, но все еще чувствовал чужое присутствие и слышал ментоловое дыхание. Мы молчали, и молчание давило как камень, повязанный на шею.

– Хороший мальчик. – Я коснулся пальцем влажного носа, и пес облизал мне ладонь.

– Догадайся, что со мной случилась беда, – донесся до меня тихий голос Кира. – Приди, приди, приди…

Я повернул голову и удивленно уставился на него. Серьезно посмотрев на меня, он прикусил губу и засмеялся.

– Видел бы ты свое лицо! Так ты еще не дошел до этого момента? – Он вернул мне книгу. – Двойка. Читай внимательнее.

– Иди в задницу.

Мне хотелось испытать терпение Кира на прочность. Узнать границы дозволенного. Я гадал, насколько далеко могло увести любопытство, но, вместо того чтобы продолжить, быстро сунул книгу и бутылку воды в рюкзак. В боковом кармане лежали блокнот и несколько черных ручек. На ребре ладони я заметил темные пятна от пасты.

– Себа! Себа! Пора домой…

Пес, гавкнув, скрылся в кустах, явно не намереваясь заканчивать прогулку.

– Смотрю на вас и думаю: все-таки ты выгуливаешь пса или он тебя?

Алиса обязательно съязвила бы в ответ. Но я не был Алисой и ответил только недружелюбным взглядом. Кир встал и стряхнул с джинсов невидимую пыль. Он жевал зеленую травинку, а над верхней губой проступило несколько капель пота. Полуденное солнце раскалялось, мерцая на ветках деревьев неестественно белым светом. Полосатая футболка Кира с мятым воротничком пахла свежим кондиционером.

Пес все еще не отзывался на мои просьбы вернуться.

– Сейчас придет Же. Можешь позвать Алису, и мы покажем вам по-настоящему классное место. Я же обещал, помнишь? Здесь довольно скучно. Особенно в такую жару…

Внутреннее чутье наперебой с голосом разума подсказывали мне, что не стоит соглашаться на это предложение. Любопытство, заглушившее голоса, одержало победу еще до того, как я озвучил ответ. Где-то в подсознании я понимал, что поступаю неправильно, но именно это и подталкивало согласиться. Нарушить запрет – вот чего мне хотелось на самом деле. Сломать установленные правила. Это было маленькое приключение и повод растормошить Алису. Она не простила бы меня, узнав, что мы пропустили приключение.

Я мог позвонить Алисе и позвать ее сюда, но я хотел увидеть сестру лично. К тому же мне нужно было вернуть Себастьяна соседке.

– Ладно, – коротко ответил я, хотя Кир наверняка догадался о моем согласии до того, как я сказал об этом. – Встретимся через полчаса на этом месте. – Я чувствовал себя как минимум шпионом на тайном задании.

– Можно просто позвонить. – Он похлопал себя по карманам в поисках телефона.

«Хотел ли он узнать номер Алисы?» – мысленно задался я важным вопросом и перекинул лямку рюкзака через плечо.

– Нет, – жестко отрезал я. – Мне нужно отвести Себу.

Эта отговорка казалась мне убедительной. Я дал себе возможность отступить. Я мог отвести пса, вернуться домой и ни словом не обмолвиться о случившейся встрече. В ту секунду, когда я бежал из парка, надо мной уже властвовали новые ощущения, и я не собирался отступать. Я, как муха, всю свою бессмысленную жизнь искал собственную паутину и наконец нашел ее.

Себа не хотел заканчивать прогулку, поэтому на покосившемся пороге соседки мне пришлось тащить его за ошейник. Дома я рассказал Алисе о встрече. Первый раз за неделю голубые глаза озорно зажглись, и я понял, что сделал все правильно. Я получил прощение.

– Это же настоящее приключение! – вскрикнула она и тут же зажала рот ладонью, перейдя на шепот: – Это же настоящее приключение…

Мама занималась с очередным учеником. На втором этаже одна из пустующих комнат была переделана в кабинет. Больше всего мама любила зарубежную литературу.

– А ты не пропускаешь приключения.

– Кир что-нибудь говорил обо мне?

Мы сели на велосипеды, разрезая горячий воздух резиновыми колесами.

– Нет.

– Совсем-совсем?

– Совсем-совсем.

– Даже самую чуточку?

– Даже самую чуточку.

– И ничегошеньки?

– И ничегошеньки…

Теперь наш разговор напоминал эхо, отскакивающее от стен. Так мы развлекались в детстве, передразнивая друг друга и выводя маму из себя. Игра могла продолжаться часами.

– Мы оба понимаем, что он точно не устоял передо мной!

– Ну конечно! Все так и падают штабелями, просто не проехать, – съязвил я, убирая руки с руля.

– Ну ты и придурок!

– Сама дура!

Мы въехали в парк. Чем быстрее я приближался к месту, где нас ждал Кир, тем сильнее хотелось развернуться и уехать. Я будто чувствовал, что любое соприкосновение с миром не могло пройти бесследно. Я съехал с велосипедной дорожки. Алиса не отставала. Еще издалека я заметил два силуэта: один стоял, прислонившись к дереву, а второй сидел на траве. Алиса обогнала меня и резко затормозила. Я едва не врезался в нее, но вовремя остановился.

Поднявшийся с травы силуэт оказался Киром.

– Думал, вы не придете. – Он обратился ко мне, и на губах появилась тень улыбки. – Привет. – Переведя взгляд на Алису, он протянул ей ладонь для рукопожатия.

Алиса, не скрывая довольной улыбки, крепко пожала загорелую руку со свойственной ей уверенностью. Я наблюдал, как их ладони соприкасаются. Это казалось мне неправильным. Алиса оделась слишком откровенно, о чем я не забыл ей сообщить. Короткий цветастый топик обнажал живот, а шорты напоминали тонкую ленту, прикрывающую бедра.

«Чего уставился, – сказала она, стукнув меня кулаком по плечу. – Жарко. Очень жарко». Я знал, что оголенными участками кожи она надеялась приковать к себе все внимание.

Кир окинул ее быстрым взглядом. У него за спиной появился второй силуэт. Девушка с голубыми волосами держала в руке маленький рюкзак. Серые глаза, оттеняющие волосы, казались двумя большими озерами в грозовую погоду. На миг я забыл, как говорить.

– Же. – Он кивком указал на нее. – Кхм, точнее, Женя. Или Женька. Или Жека.

– Алиса. – Не дав договорить, она настырно протянула руку новой знакомой.

– И где же твоя Страна чудес?

Мы с Алисой переглянулись, сдерживая смех. Не сосчитать, сколько раз был задан этот вопрос.

– Попасть в нее дано не каждому…

– А это Матвей. – Кир посмотрел на меня. Мы встретились взглядами, и я вновь ощутил себя беззащитной букашкой под подошвой ничего не подозревающего человека.

– Так это вы живете в том большом доме?

– Может, и мы, – ответил я.

В который раз я поблагодарил себя за исключительную многословность и сжал пальцы в кулак, впивая ногти в кожу. Почему в самые неподходящие моменты все слова мира испарялись, а мозг сжимался до точки? Еще не хватало, чтобы они подумали, будто я глупый болван. Порой в голове звучали невероятные диалоги, достойные пьес Шекспира, но, как только я открывал рот, мысли теряли всякую форму. Может, я действительно был болваном?

– И там правда есть привидения?

– Правда-правда, – заверила ее Алиса. – Каждое утро одно из них так и норовит заглянуть ко мне в душ. – Она подмигнула Киру. Я закатил глаза. – Никакой личной жизни!

Я незаметно, но ощутимо пихнул Алису в бок.

– Ладно, успеете еще познакомиться. Идем. Зря вы, конечно, взяли велики…

От дерева мы повернули налево, а после еще довольно долго шли, поднимаясь и петляя поросшими травой тропинками. Я катил велосипед рядом, крепко держа руль, и действительно жалел об этом. Дорога становилась все труднее, капельки пота собирались между лопаток и скатывались по позвоночнику. Жека быстро нашла общий язык с Алисой, и я даже слегка расстроился. Она носила ту же фамилию, что и я, но в отличие от меня умела общаться и заводить друзей. Я говорил себе, что не нуждался в друзьях, но это не было правдой. Алиса и Жека шли впереди и о чем-то перешептывались. Я держал в поле зрения ярко-голубые волосы, чтобы не отстать. Чувствуя усталость и легкое пощипывание на ногах от кустов крапивы, я все равно не останавливался. Кир шел позади меня, замыкая цепочку. Алиса обернулась и поймала меня взглядом: на щеках проступил легкий румянец.

– Куда мы идем? – спросил я у Кира, не оборачиваясь.

Я не был уверен, что он услышит меня, поэтому не расстроился, когда ответа не последовало. Может быть, он и правда не услышал, а может, просто не захотел отвечать. Я бы не удивился ни тому, ни другому. Впервые я шел куда-то без цели, шел, не зная, куда приведет тропа: она могла закончиться у обрыва, вывести в тупик или открыть новый мир. Я доверился случаю, и мне это нравилось. Я чувствовал себя так, словно подбросил монетку и с трепетом ждал, какой стороной та упадет. Случай ничего не решал, но ожидание заставляло сердце биться чаще. Шаг за шагом я покорял себя, узнавал и отыскивал темные пятна на своей душе, будто она – терра инкогнита: дикая и поросшая сорняками.

– Скоро увидите. – Он поравнялся со мной и перехватил руль велосипеда. Глаза Кира, большие и внимательные, смотрели вперед. На мгновение наши руки соприкоснулись. – Давай я.

Я разжал пальцы и позволил ему дотащить свой велосипед до конечного пункта в наших планах. Вытер пот со лба и окинул взглядом спины Алисы и Жеки. Та была чуть выше Алисы и стройнее. Широкая футболка едва ли не полностью скрывала очертания фигуры. От каждого шага футболка на лопатках собиралась мелкой рябью. На миг я поймал в голове мысль или даже желание, чтобы Жека сняла футболку и я увидел узкие плечи, лопатки, обтянутые светлой кожей, и плавный изгиб поясницы. Возможно, любая другая девушка вызвала бы во мне ту же реакцию. Как только подобная мысль появилась, я сжал кулаки и раздавил ее, будто таракана, не вытаскивая на свет из темной черепной коробки.

– Вот мы и на месте! – завопила Жека, и на долю секунды я почувствовал себя оглохшим. – Видок – просто закачаетесь.

Мы оказались всего лишь над городом, а по трепету в груди я ощущал себя не меньше чем на вершине мира. Город раскинулся под нами, словно разрисованная цветными фломастерами контурная карта: зеленые холмы, пестрые домики и хмурые пятиэтажки ближе к центру. По левому краю текла река.

– Ого, – прошептала Алиса. – Как красиво!

От ощущения себя мизерной, ничего не значащей точкой в огромном мире перехватывало дыхание. Любые проблемы здесь казались пустяками: недопонимания в школе, ссоры с матерью и даже потеря маленького брата – все растворялось в раскаленном воздухе. Когда осознаешь масштабы мира и чувствуешь себя частью чего-то намного большего, все проблемы сжимаются до крохотной крупицы, которую можно разглядеть только под микроскопом.

На миг я ощутил крылья за спиной, сплетавшиеся из невесомых мыслей. Я стал Икаром, и мне захотелось улететь к солнцу. Сделав шаг вперед, я замер: под ногами осы́палась земля.

«Падать будет больно», – твердил голос матери у меня в голове.

«Даже если ты больше никогда не ощутишь ничего прекраснее, чем короткий полет», – мысленно ответил ей я.

– Эй. – Алиса сжала мое плечо.

– Ты права, тут очень красиво.

– Про эту поляну знают только местные, и то не все, – с гордостью заявила Жека, будто весь прекрасный мир под нашими ногами принадлежал только ей. – Тут, кстати, недалеко есть маленькое озеро. Если хотите, можем искупаться.

– У меня нет с собой купальника. – Алиса пожала плечами.

– А в чем проблема? – Жека накрутила на палец локон голубых волос и хитро улыбнулась. У прямого пробора светлели отросшие корни.

– Ни в чем. – Алиса быстро подхватила ее игру.

– Кто последний, тот…

Cлова утонули в смехе. Побросав велосипеды, мы помчались по тропинке, ведущей вниз. Едва не зацепившись за торчащий корень, я перепрыгнул его и последовал за всеми, вновь ощущая крылья за спиной. Они несли меня над землей прямо к ослепляющему солнцу.

Жека положила рюкзак на землю и теперь на ходу стягивала футболку, путаясь в широких рукавах, и Алиса повторяла за ней. Оставшись в одном белье, они с плеском прыгнули в воду. Вокруг них разошлись темно-синие круги. Замерев на краю деревянных мостков, я замялся: неуверенно стянул футболку и шорты, обнажая бледную кожу с неровными полосами загара. Останавливаясь, я рисковал оказаться последним. Горячие ладони толкнули в спину, и я упал вперед. От ощущения воды, подобравшейся к горлу, перехватило дыхание. Я нырнул с головой, на несколько секунд перестав дышать, и вынырнул, растрепав волосы одним резким движением.

Сердце металось в груди как птица, запертая в клетку. Я хватал ртом воздух, а блики солнца, отражавшиеся от воды, ослепляли меня.

– Кир, ты просто лузер! – крикнула Жека, пытаясь забраться на плечи к Алисе. – Прибежал последний… Проиграл! С тебя ужин в кафе. И коктейль.

Ощутив спиной взгляд, прилипший к коже, я обернулся.

– Можешь не благодарить. – Кир перевернулся на спину и выпустил ртом фонтанчик воды.

Я кивнул и, кое-как вернув одеревеневшему телу подвижность, заставил себя поплыть вперед. Я потерял счет времени. Мы пробыли в воде десять минут, час или вовсе весь день. На спор мы ныряли под воду и задерживали дыхание как можно дольше. Алиса все время жульничала. Она быстро выныривала, делая несколько больших глотков воздуха, и опускалась под воду. Когда я заметил ее, она показала мне средний палец, но я не собирался сдаваться. Между нами завязалась борьба. Она прыгнула на меня, утягивая под воду, как ундина, а я молотил ногами илистое дно. Когда мне удалось перехватить цепкие руки, я потащил ее вглубь. Мы вынырнули, тяжело дыша. Легкие жгло от нехватки воздуха.

– П-придурок, – пытаясь отдышаться, протянула Алиса по слогам.

– П-придурок, – передразнил я.

– Идиот!

– Идиот!

– Выскочка!

– Выск… – Договорить я не успел, потому что Алиса снова набросилась на меня.

– Неважно, как ты победил, главное – результат, – довольно прошептала Алиса. – Никто не запомнит тебя за честный проигрыш, но все вспомнят твою победу.

– Я играю честно.

– Ну и глупый!

Мы дурачились, пока Жека не предложила новую игру. Мы перевернулись на спины и старались без движения как можно дольше удержаться на воде. Я глядел на яркое солнце, пока глаза не начинали болеть, а на веках не появлялись цветные вспышки. Подняв руку, я вновь посмотрел вверх через пальцы. Голубое небо, казалось, превратилось в гладь воды, и теперь в него можно было нырнуть.

Когда озноб пробежал по позвоночнику, я выплыл к берегу и накинул на плечи футболку, чтобы не обгореть. Я смотрел, как три темных силуэта плескались в озере, и приглушенные голоса долетали до меня обрывками фраз. Обняв руками ноги, я опустил подбородок на колени и закрыл глаза, полностью растворившись в звуках природы. Мне нравилось чувствовать себя частью чего-то большего, чем я являлся на самом деле.

Как только солнце окончательно подсушило влагу на коже, на меня полилась холодная вода. Я встрепенулся и помотал головой, стряхивая с волос тяжелые капли. Передо мной стояла Жека, которая все еще пыталась намочить меня с рвением марафонца, бегущего к финишной ленте.

– Ну все, все, я уже достаточно промок! – Я шутливо увернулся.

– Все еще нет! – воинственно сообщила Жека и села рядом со мной. Наши мокрые плечи соприкоснулись, и в точке соприкосновения я ощутил мурашки.

Поднявшийся ветер слизывал блестящие капли-жемчужины с кожи и вызывал легкую дрожь. Алиса и Кир сели в траву в нескольких метрах от нас. Я видел их, но не мог услышать ни слова из разговора.

– И чем вы обычно занимаетесь летом в этом скучном болоте?

Жека внимательно посмотрела на меня.

– Ждем, когда лето закончится.

Рассмеявшись, она отжала волосы, и в песок с кончиков голубых прядей полилась струйка воды.

– Очень занимательно!

– Если хочешь знать, и увлекательно!

– Вот только не нужно говорить стихотворениями… От лирики у меня несварение желудка.

Мы вновь рассмеялись, из-за чего получили два внимательных взгляда Алисы и Кира.

– Стихами, – уточнил я. – Стих и стихотворение на самом деле разные понятия, понимаешь… Стих – ритмически упорядоченный фрагмент текста, стихотворение – поэтическое произведение.

– Охренеть! – Жека оценивающе посмотрела на меня. Таким взглядом обычно примериваются к продуктам по акциям на полках магазина. – Спасибо за лекцию, проф. И давно вы тут? Помню, как в том доме жила одинокая женщина, кажется, ее звали…

– Да, – перебил я ее. – Это мамина сестра. А дом достался нам по наследству. Вот так мы и оказались здесь.

– Класс! – с восторгом воскликнула она. – А в гости можно? Знаешь ли, хочу лично удостовериться, что никаких привидений там нет.

– Вообще-то… – серьезно произнес я, загребая пальцами песок – к коже прилипло несколько песчинок. – Может, это прозвучит глупо, но мы с Алисой долго верили, что на чердаке живут призраки, которые не могут дождаться, когда глупые дети наконец поднимутся. – Я с воодушевлением поймал заинтересованный взгляд. – Знаешь, что такое мастаба?

– Нет, но, похоже, хочу узнать…

– Вот и мы не знали, пока мама не решила нас напугать. Мы долго упрашивали ее подняться с нами на чердак, нам очень хотелось посмотреть, что там. День ото дня мы приставали к маме, пока она не посадила нас на диван и не сказала: «Дети, вы когда-нибудь слышали о мастабе? Так вот, это жилище мертвого. Мастабы строили в Древнем Египте, чтобы у мертвых было свое место. В каждой мастабе есть нарисованная дверь, ее невозможно открыть, но за такой дверью начинается мир мертвых. По ночам она открывается, и оттуда выходят духи всех мастей. Думаете, они такие уж добренькие и захотят с вами играть?

Жека придвинулась ко мне: я чувствовал ее теплое дыхание на плече. Она внимательно слушала, покусывая губы. Я понизил голос и продолжил, оживляя в голове воспоминания:

– «Так вот, дети, я не хотела вам говорить, но у нас на чердаке есть такая же дверь… И вы – легкая добыча для духов. Стоит вам попасть на чердак, они тут же схватят вас и утащат в свой мир. Вот почему я не хочу показывать вам чердак, дорогие мои. Я забочусь о своих милых детках…»

– И что потом?

– А потом мы больше ни разу не просили маму отвести нас на чердак. Естественно, мы боялись до ужаса и даже не произносили жуткое слово «чердак» вслух. Нас даже не смутило, что мастабы строили в Древнем Египте. Откуда бы такой двери взяться у нас на чердаке? В общем, мамин план сработал на ура, и попали мы на чердак еще не скоро.

Я хорошо помнил, как отчим отвел меня туда, крепко держа за руку, и я убедился, что никаких привидений там не было.

– Не разочаровывай меня и скажи, что увидел хотя бы одного призрака…

– Только паутину, осиные гнезда между балок и кучу хлама. Там были призраки – призраки прошлого.

– Тоже неплохо… – Она подмигнула мне, и на щеках я заметил россыпь веснушек. Таких же, как у меня, только темнее.

– А как насчет твоих призраков прошлого?

Жека выгнула бровь.

– Расскажи что-нибудь о себе.

– Ну… – задумчиво протянула она. – Семнадцать лет тухну здесь, изнывая от скуки. Даже не знаю, что еще сказать. У тебя бывает такое, когда в голове все звучит правильно, а стоит только произнести слова вслух, они тут же теряют смысл?

– Я так живу! – с воодушевлением воскликнул я.

– То-то я и смотрю. Как только увидела тебя, сразу подумала: такой странный парень, нужно обязательно с ним познакомиться! А теперь еще больше убедилась в этом.

– Ну спасибо, хотя на комплимент это мало похоже…

Жека улыбнулась и толкнула меня плечом.

– Так вы живете втроем?

– Да, так было всю жизнь. – Я коротко кивнул.

– А как же отец?

– Задаюсь этим вопросом каждое утро… – Я улыбнулся и зачерпнул в ладонь песок. Говорить об этом совсем не хотелось. – А что насчет твоей семьи?

– О! Мама умирает от рака груди, а папаша день проводит у ее постели, а в ночь уходит на работу. – Она показала пальцами кавычки в воздухе. – У работы четвертый размер груди, я сама видела. А так я люблю папу, да…

Между нами повисло тягостное молчание.

– У тебя он хотя бы есть. – Это самое глупое, что я мог сказать.

– Ну ты и придурок. – Она повалила меня на спину прямо щекой в песок и громко засмеялась. Мы катались по берегу, изредка вскрикивая от тычков, пока не собрали на себе все песчинки. Песок был в глазах, на зубах и даже в трусах, что беспокоило меня особенно сильно.

– О чем это вы тут говорите? – Приглушенный голос Алисы вывел меня из размышлений.

– О числах Фибоначчи, – мечтательно протянула Жека.

– Говорят, – подхватил я игру Жеки, – что семена подсолнухов располагаются согласно числам Фибоначчи…

– Фу! Какие вы нудные…

Волосы Алисы почти высохли и теперь лежали на плечах растрепанными волнами.

– Может быть, сыграем в бутылочку? Вы, я вижу, уже подружились. – В голосе Алисы я услышал ревность. – Почему бы не скрепить дружбу?

– Думаю, дружба скрепляется иначе…

– Ты слишком много думаешь, и в этом твоя проблема. – Алиса склонила голову к плечу, разглядывая меня.

– Проблемы у тех, кто не думает вовсе.

Алиса упрямо протянула пластиковую бутылку, наполовину наполненную водой.

– Кир?

– Я как и все.

– Что-то не хочется… – с сомнением сказал я, оглядев решительно настроенную Алису. – Разве это не скучно? Могла бы придумать что-нибудь поинтереснее…

Напряжение между нами нарастало.

– Знаете, что нам не помешает? Немного расслабиться…

Жека подскочила с места. Через несколько секунд она рылась в рюкзаке с сосредоточенным выражением лица. Когда она хмурилась, у нее появлялась тонкая складка между бровей, а взгляд становился серьезным. В руках мелькнул огонек зажигалки, и до меня донесся странный густой запах. Она подошла ближе, и между пальцев я увидел нечто похожее на сигарету.

– Что это?

– Матвей, дурак невозможный, это косяк. – Алиса села рядом со мной и заинтересованно посмотрела на Жеку. – Травка.

Кир подсел к нам, тряхнув головой. От воды светлые, выгоревшие на солнце волосы слегка потемнели, а несколько прядей упало на лоб. Наши колени соприкоснулись. Я медленно оглядел всех и поджал губы.

– Давайте представим, что это трубка мира, и каждый сделает по затяжке?

Я вспомнил свой сомнительный опыт, когда не смог докурить первую в жизни сигарету и подавился дымом на глазах у других.

– А мы – прямо как вожди из древних племен? – Глаза Алисы загорелись.

– Точно! Как вожди. – Жека сделала первую затяжку и выпустила сладковатый дым. На скулах дрожали тени от ресниц. – Это будет нашей тайной, которую мы унесем в могилу.

– Может быть, мы еще порежем руки и скрепим дружбу кровью? – саркастически спросил я, поглядывая на Алису. Ее воодушевление мне не нравилось.

Кир тихо засмеялся.

– А ты смешной. – Он улыбнулся, глядя на меня, и, не разрывая зрительного контакта, выхватил косяк из рук Жеки и затянулся.

Алиса взяла косяк и поднесла его к губам под моим внимательным взглядом.

– Не будь занудой, – тихо сказала она и добавила уже шепотом: – Расслабься и получай удовольствие.

Она сделала глубокую затяжку и прикрыла глаза. Выпущенный дым окутал серым облачком лицо Кира.

– Твоя очередь. – Алиса протянула мне косяк.

Я снова посмотрел на нее и на косяк в тонких пальцах.

– Матвей, чего застыл? – Жека опустила ладонь на мое плечо. – Это не страшно.

– Я и не боюсь, – коротко ответил я. – Просто не хочу.

– Не хочешь, потому что не пробовал. Всего разок.

Алиса уже затянулась дымом, поэтому у меня не осталось выхода. Ведь я не мог допустить, чтобы она делала это в одиночку. Взяв косяк, я еще раз недоверчиво посмотрел на него и сделал неглубокую затяжку под внимательными взглядами Алисы и Жеки. Не без усмешки я заметил, что сейчас они напоминали строгих мамочек, которые ждали, когда ребенок сунет ложку с кашей в рот, а не размажет ее по столу.

– И как?

– Так, как будто я вдыхаю и выдыхаю дым. Никак! – На этот раз я глубоко затянулся, пытаясь разобраться в ощущениях, и вернул косяк Жеке.

– Погоди, это только пока…

– Фигня, ничего не чувствую, – возмутилась Алиса. – Как узнать, что тебя вставило?

– Это можно только почувствовать… – Жека задумчиво прикусила губу. Только сейчас я заметил ямочки на ее щеках. – Ну, ты уже что-нибудь чувствуешь?

– Ага. – Алиса рассмеялась и замолчала, чтобы перевести дыхание. – Хочется смеяться. А еще у тебя такой большой нос!

– Ну все-все, хватит ржать! – Жека пнула ее по коленке.

Косяк снова пошел по кругу из наших пальцев. Мы сидели на песке, соприкасаясь коленями. Мы были похожи на железные звенья, приржавевшие друг к другу: если нас отделить, прочная на первый взгляд цепь со звоном распадется. Когда косяк закончился, Алиса взяла бутылку и положила ее в центр импровизированного круга, созданного нашими коленями.

– А теперь сыграем в бутылочку.

– На желания? – Кир взглянул на нее из-под светлых ресниц. Долгий взгляд, подаренный Алисе, наверняка взбудоражил всех чертей в ее омуте.

– На поцелуи, – кокетливо ответила она и улыбнулась Киру.

Я быстро раскусил ее план. Это представление было сделано только для одного-единственного зрителя. Алиса хотела поцеловать Кира, а мы с Жекой являлись декорациями. Мебелью. Или массовкой в фильме, в котором у Алисы главная роль. Она одновременно сторонилась людей и пыталась оказаться в центре внимания. Алиса была создана из противоречий. Я разозлился и сжал челюсти до легкой боли. Мысли заволокло туманом. Я тряхнул головой, чтобы избавиться от него. Темная прядь волос упала на глаза. Тягучие мысли неуклюже двигались в голове, и, пока я думал, убрать прядь или оставить как есть, ветер сдул ее с моего лица.

– Так начнем? – Жека посмотрела на меня. – Крути бутылочку. На кого укажет горлышко, того ты и поцелуешь.

С сомнением я раскрутил бутылку. Она была легкая, почти пустая, поэтому крутилась быстро, все время уходя влево. Когда горлышко указало на Жеку, я издал тихий вздох. Ладони тут же вспотели.

– О-о-о-о… – Алиса тихонько рассмеялась и ободряюще хлопнула меня по плечу. – Давай, Ромео, только без смертей…

На мгновение мне показалось, будто губы Алисы яркой кляксой стекли по подбородку и упали в песок. Я тряхнул головой, а когда вернулся взглядом к лицу Алисы, все было в порядке. Я перевел взгляд на Жеку, пытаясь уловить ее эмоции. Она легонько подалась ко мне, и я заметил язык, мелькнувший между губ и оставивший на них влажный след. Я чувствовал себя яичной скорлупой, которая могла расколоться даже от самого легкого прикосновения. Закрыв глаза, я наклонился и быстро коснулся сухими губами губ Жеки. В горле пересохло, и мне захотелось пить.

Я отстранился и только спустя несколько секунд открыл глаза. По моим представлениям, первый поцелуй должен быть особенным: с трепетом в груди, с фейерверками и электричеством на кончиках пальцев. На деле я почувствовал только щекотное дыхание на щеке и влажные губы на своих губах.

– Все случается в первый раз. Особенно когда тебе шестнадцать лет. – Алиса хихикнула мне в ухо.

Мы переглянулись, и Жека раскрутила бутылочку. Я потрогал пальцами губы, словно теперь они должны были стать другими. Кир проследил за моим жестом и улыбнулся. Я смутился.

Горлышко бутылки указало на Алису. Они тихо рассмеялись и быстро чмокнулись в губы.

– Никогда раньше не целовала девочек, – доверительно сообщила нам Жека. – А ты? – Она посмотрела на меня.

– Я тоже раньше никогда не целовал девочек.

– Дурак. Я о другом…

Не получив ответа, она вновь раскрутила бутылочку. Мы с Жекой поцеловались еще пару раз, но поцелуи были быстрыми и смазанными. Едва ли я ощутил ее губы или смог запомнить, чтобы после воссоздавать их в воспоминаниях. Когда горлышко показало на Алису, я скривился.

– Фу! Это отвратительно… Ни за что.

– Согласна. – Алиса кивком подтвердила мою мысль. – Я скорее поцелую жабу, чем тебя. В таком случае хотя бы есть шанс, что она превратится в принца…

– Ты слишком высокого мнения о себе. Жабе ты, может, и понадобишься, а вот принцу…

– Так, ребята, не ссорьтесь. – Кир подсунул мне бутылку. – Просто раскрути еще раз.

Я кивнул и раскрутил бутылочку. Перед тем как она успела остановиться, Жека прижала ее ладонью к земле так, чтобы горлышко указало на Кира.

– Ну а что? – Она вскинула брови под моим вопросительным взглядом и ухмыльнулась. – Со мной же ты уже целовался. С Алисой не хочешь. Не нужно быть оракулом, чтобы понять, что остался только Кир.

– Но это нечестно, – шепотом возразил я. – Почему бы мы не могли поцеловаться еще раз?

Жека рассмеялась.

– Давай, я же поцеловала Алису. И до сих пор жива.

– Это только пока…

Я взглянул на Кира. Он сидел в позе лотоса и спокойно смотрел на меня. По взгляду я не мог понять, о чем тот думал, поэтому остался на месте.

– Ну… – Алиса нетерпеливо подтолкнула меня в плечо.

Не успев смерить Алису раздраженным взглядом, я почувствовал движение рядом с собой. Когда чужие губы прикоснулись к моим, я инстинктивно закрыл глаза, как делал это с Жекой. Ресницы пощекотали щеку. Длинные пальцы мимолетно погладили шею под линией роста волос, растерев капельки пота. Как только я приоткрыл губы, перед лицом оказалась пустота. Я шумно втянул воздух под довольные возгласы Алисы и Жеки, а когда открыл глаза, все сидели на своих местах. Их лица казались белыми масками. Я быстро моргнул и вновь почувствовал жажду, раздиравшую горло.

Я почти физически ощущал взгляд Кира. Жара плавила не только мысли в голове. Сейчас моя душа, мягкая и податливая, напоминала разогретый на солнце пластилин. Я, открытый миру, был готов согласиться на что угодно.

Вскоре бутылочка всем надоела.

– Идемте купаться! – Жека потянула Кира в воду. – Ну, чего отстали?

Вязкий морок рассеялся.

– Нам пора домой. – Я старался быть голосом разума Алисы. Я говорил тихо, чтобы слышала только она. – Ты же знаешь, что будет, если…

– Если, если, если… Сколько можно, Матвей? Тебе самому не надоело? Идем! – Она взяла меня за руку и с силой потащила вперед.

На самом деле мы оба понимали, что сейчас мамины слова и запреты – пустой звук. Сегодня я ощутил это особенно остро. Мама выстраивала клетку из воздуха, думая, что та сможет удержать нас.

– Алиса…

– Еще полчасика, и домой. Обещаю.

Белки глаз покраснели. Обрамленные светлыми ресницами, они казались неестественно тусклыми и сухими, словно Алиса выплакала все слезы.

– Ладно, – сдался я. – Но только полчаса.

– Хорошо, мамочка!

Как только я сделал шаг, раздался крик Жеки.

В тот день я действительно отыскал темные пятна в душе, и их оказалось гораздо больше, чем я предполагал. Они разрастались подобно черной дыре в космосе. Если душу просветить рентгеновским лучом, на снимке обязательно найдутся темные пятна. Моя терра инкогнита. Я обнаружил ее, когда позволил себе довериться случаю.

Глава IV

Призвание апостола Матфея, или Разбитая копилка с мечтами

Я стоял напротив маленькой репродукции картины Караваджо «Призвание апостола Матфея». Каждый раз я оказывался перед ней, когда хотел исповедаться. Она – мой священник и мой палач, я доверял ей все исповеди и откровения. Репродукция, приклеенная кусочками прозрачного скотча, висела на бежевой стене маминой спальни. На мой взгляд, поступать так с творением барочной эпохи – настоящее кощунство, но мама была непреклонна. Картина пережила не одну семейную бурю. Однажды я сорвал ее со стены, а тусклые уголки, намертво зафиксированные скотчем, остались на обоях, как оторванные крылья бабочек. Во время затишья я постарался приклеить репродукцию обратно. Та, местами затертая, с белыми полосами от сгибов, не несла в себе совершенно никакой ценности. Ее значимость заключалась в воспоминаниях, запечатанных в ярких образах Караваджо. Когда я заходил в мамину спальню, взгляд в первую секунду цеплялся за репродукцию: в одинокой комнате она смотрелась неуместной кляксой, как будто мама повесила на стену первое, что попалось под руку, чтобы спрятать плесневое пятно на обоях.

Мы любили слушать мамину историю, связанную с этой картиной. В рассказах мамы все время появлялись новые подробности, словно она забывала, о чем уже успела рассказать. Историю, которую мы слышали десятки раз, я знал наизусть. Может быть, то была красивая сказка, придуманная для нас. Прошлое нельзя изменить, но никто не говорил, что его нельзя выдумать. Если в выдумку поверит хотя бы один человек, значит, с чистой совестью можно считать вымысел реальностью. Мы садились у ног мамы, и она, пользуясь властью над нами, медлила и томно вздыхала, удерживая интригу.

– Когда я была беременна тобой, у меня совершенно ничего не складывалось в жизни, – однажды сказала мама, перебирая волосы у меня на макушке. – Все шло под откос, и я даже несколько раз задумывалась о том, чтобы прекратить мучения… Меня останавливало одно. – Она перевела многозначительный взгляд на Алису, и та быстро кивнула. В темноте Алиса казалась лучиком света. – Я не могла оставить ее в этом гадком мире, ведь у нас, кроме друг друга, никого нет, но и жить я так тоже не могла. Как только я забеременела тобой, Матвей, начались проблемы. Весь мир был против нас. Ужасный токсикоз, слабость, тонус… вечно отекшие ноги. У меня пучками выпадали волосы. Даже после родов жизнь не стала легче, да и ты выжил только благодаря акушерке. Родился с пуповиной, обмотанной вокруг шеи. Еще бы чуть-чуть, и… Наверное, случилось чудо.

– Ма, и что потом? – с восторгом спросила Алиса.

От нахмуренных выщипанных бровей на лбу появились тонкие складки, напоминавшие изломы на бумаге. Худое лицо мамы стало сосредоточенным. Казалось, она смотрела очень внимательно, но ничего не видела. Зрачки расширились, затопляя голубую радужку, а взгляд обратился в себя – в прошлое. Она перебирала воспоминания, бережно вытаскивая их на свет, будто те были старинными фотокарточками, которые могли рассыпаться от прикосновения. В такие моменты мы с Алисой особенно сильно понимали значимость прошлого. Мы мало в чем разбирались, но торжественность ощущалась даже в маминой позе: гордо выпрямленная осанка и приподнятый подбородок. Так она показывала нам, что жизнь ее не сломила.

Схватки начались ночью, когда мама возвращалась домой. Живот стал сжиматься, словно упругий мячик, а боль волнами проходила по телу, вонзая иглы в каждый миллиметр кожи. Копчик будто дробили молотком.

«Такую боль не может вытерпеть ни один человек. Никто, – подумал я тогда с восхищением. – Никто, кроме женщины».

За болью следовала тошнота. Мама упала на колени, растесав ладони асфальтом, но заставила себя подняться и пойти вперед. До дома оставалось несколько километров, и она решила дойти до единственной подруги, у которой как раз сейчас гостила Алиса. Как только мама вышла из парка, придерживая живот, деревья поредели, и перед ней появились одинаковые пятиэтажки. «Ты так жаждал жить, что полез из меня раньше времени», – сказала мама, поглаживая меня за ухом. Ее прикосновение я ощущал летним ветерком на коже. «Ничего я не хотел, иначе бы я это запомнил, – резонно заметил я. – Не отвлекайся, рассказывай дальше», – нетерпеливо поторопил ее я, ерзая на месте. Казалось, улицы, спрятанные вуалью из темноты, совсем опустели. Мама брела в одиночестве, придерживаясь рукой за серые стены. От очередной схватки ноги подогнулись, и она упала, инстинктивно выбросив руки вперед. Боль усиливалась. Она с трудом поднялась и зашагала, почти не разбирая дороги. Когда силы были на исходе, она остановилась перед первой попавшейся подъездной дверью. Пальцы потянулись к железной ручке, но, прежде чем дернуть дверь, мама навалилась на нее, а по ногам заструилась горячая влага. Как только в глазах начало темнеть, она ощутила руки, подхватившие ее под локти. Мокрые колготки прилипли к ногам, словно вторая кожа. Приглушенный голос вызывал скорую помощь. Мама оказалась в тепле квартиры. Крепкие руки усадили ее на стул, и, перед тем как провалиться в черную бездну, она наткнулась взглядом на репродукцию картины Караваджо. На пол, стекая по ладони, скатилась капля крови.

– Тогда я ничего не знала о картине, только название. Во время родов я пыталась детально вспомнить ее, чтобы облегчить боль, и это удерживало меня от обморока. Такая вот странная игра подсознания. Призвание апостола Матфея – как только я увидела ее, я поняла, что назову тебя в честь него.

Алиса слушала маму с восторгом – казалось, она сама проживала эту историю, погружаясь в липкий мрак холодной ночи. Внимательное выражение лица Алисы становилось восторженным: с чуть приоткрытым ртом она ловила каждое слово, будто редчайшую ценность. Алиса представляла себя сильной героиней, а я себя – крошечным кричащим младенцем в глубине темного парка.

История мамы состояла из множества черных пятен. Она никогда не рассказывала нам, от кого возвращалась ночью. Мы решили, что в ту ночь мама виделась с моим отцом. По нашим догадкам, он выгнал ее, и тогда начались преждевременные роды. Правду знала только мама, и она не собиралась делиться ею.

Призвание апостола Матфея – необычная картина. Из любопытства я много читал о ней, ища в себе сходства с Матфеем. Христос стоял не в центре, а в темном углу и указывал жестом на молодого парня. Я придерживался мнения, что Матфей – это парень, который пока что еще не поднял взгляд. Оставалось несколько секунд до того, как он узнает, что избран для важного дела. На полотне запечатлено мгновение, когда Матфей все еще находился в мире пороков, но уже был освобожден от грехов.

Сколько же мне отмерено до обретения главного предназначения в жизни? В минуты сомнений я, как и мама, вставал у старой репродукции, представляя, как она, раздираемая болью из-за меня, впервые увидела картину Караваджо.

Чем больше я вглядывался в картину, тем сильнее понимал, что мама ошиблась: между нами не могло быть ничего общего. Я – обычный парень, живущий обычной жизнью и мечтающий о совершенно обычных вещах.

В тот день, когда я выкурил свой первый косяк, я мечтал о том, чтобы отмотать время назад. Все было нормально до тех пор, пока не раздался крик Жеки. Мы бросились на звук. Жека лежала в песке, а ее запястье неестественно выгибалось. Кожа, натянутая поверх кости, казалось, вот-вот порвется. Кир придерживал голову Жеки у себя на коленях. По играющим под загорелой кожей желвакам я понял, как Кир был напряжен и испуган. Рядом с Жекой из песка торчал острый камень. Этот момент отпечатался в памяти настолько ярко, что я помнил его до каждой песчинки.

– Чего встали? – крикнул Кир. – Тащите велики сюда. Нам нужно в больницу! Быстро!

Алиса дернулась, и только тогда я осознал, что она стояла рядом, мертвой хваткой вцепившись в мой локоть. Когда она разжала пальцы, на коже остались красные вмятины.

– Нет… – слабо запротестовала Жека. Лицо опухло от слез, верхняя губа блестела, а шея покрылась пунцовыми пятнами. – Вдруг там поймут, что мы… курили… – Она говорила медленно, делая паузы после каждого слова. – Если мой папаша узнает, мне конец!

– Ладненько… Тогда оставим тебя тут? – Алиса наконец очнулась.

– Просто… просто мне нужно отлежаться…

– У тебя рука сломана, – возразил я. Мне хотелось перестать смотреть на сломанное запястье, но взгляд будто прикипел к натянутой на кость коже. – Нужно в больницу! Никто не узнает. Оставайтесь тут, а мы сходим за великами.

Жека прижимала сломанную руку к груди, как перебитое крыло. Заплаканные серые глаза потемнели, а на щеках застыли слезы. До этой секунды Жека казалась мне той, для которой нет ничего невозможного; сейчас же я видел в ней испуганную девочку. Все же эта девочка была гораздо сильнее многих, кого я знал.

Я развернулся и побежал к лужайке, где был брошен велосипед. Все еще чувствуя скованность в теле, я старался идти быстрее, но мышцы словно онемели. Когда мы с Алисой вернулись, Жека старалась улыбаться и шутить, не желая показаться слабой. Я бросил на землю подобранную одежду и помог зафиксировать руку ремнем. Мы наспех оделись. Жека села на багажник, просунув здоровую руку в лямку рюкзака, а Кир занял мой велосипед. На второй велосипед сел я, а Алиса разместилась на багажнике.

Я совершенно не помнил, как мы добрались до больницы, но дорога казалась мне бесконечно долгой. Тропинки петляли между деревьев, как лабиринты, пот стекал по спине, а жажда душила горло. В голове крутились разные «если», и каждое из них пугало меня до дрожи. Если кто-нибудь узнает, что мы курили? Если Жека не поправится? Если мама узнает, что мы ослушались ее? Если мама узнает, что я целовался с парнем? Если, если, если… Всякое «если», словно тлеющий уголек, выжигало дыры на коже.

Когда мы остановились у входа в больницу, голова раскалывалась от боли. Кир повел Жеку внутрь, поддерживая под локоть, а мы с Алисой затормозили на бетонном крыльце. Мне казалось, что две реальности (наша семья и другие люди) соприкоснулись и в мире произошел сбой. Могли ли мы быть виновны в том, что случилось с Жекой?

– Охренеть, вот тебе и приключение, – прошептала Алиса, растирая ладонями лицо. Обгоревшая кожа слегка покраснела.

– Да уж, – только и смог выдавить я, глядя себе под ноги. Я наклонился, чтобы завязать шнурок.

– Полчаса уже давно прошло, кстати.

– Какая разница? Опоздаем или нет, все равно будет скандал.

Мы вошли в больницу. Длинные коридоры, выползавшие из мрака на бледный свет флуоресцентных ламп, внушали тревогу. Больница со стойким запахом медикаментов так или иначе всегда ассоциировалась у меня со смертью. Мне казалось, будто та бродит по коридору холодным сквозняком, выбирая, кому суждено покинуть это место, а кому – нет. У светлой стены в ряд стояло несколько стульев. На одном из них, под плакатом с инструкцией по оказанию первой помощи, сидел Кир и разговаривал по телефону. Пальцами свободной руки он сжимал переносицу, низко склонив голову. Кир напоминал призрака, затерявшегося среди одинаковых больничных стен. Мне вдруг захотелось успокоить его и вывести из длинных лабиринтов смерти, но я только привалился спиной к стене, чувствуя усталость. Воспоминания о больнице навевали тоску. Я до сих пор помнил, как милый врач с широкими усами накладывал мне шов на коленку. Казалось, игла застряла где-то под кожей и все еще беспокоила мою память.

Люди сновали по коридору, иногда задевая меня локтями и плечами, но я был поглощен мыслями о пережитом дне. Солнце, покалывающее плечи, капли воды на коже, сухие теплые губы на моих губах… Голоса толпы сливались в неразборчивый шум. В больничном коридоре становилось тесно.

– Пойду узнаю, как там дела… – Алиса похлопала меня по руке и, поймав мой растерянный взгляд, слабо улыбнулась. – Эй! Не вешай нос! Из какой задницы только не вылезали Гранины, да? Все фигня! Знаешь, когда случится апокалипсис, выживем только мы и тараканы.

Я молча кивнул и улыбнулся, чтобы Алиса отстала. Она ждала от меня улыбки, и я дал ей то, что она хотела. Сладковатый дым, освободив легкие, подобрался к горлу. Тело не слушалось. Язык едва ли не прилипал к нёбу от жажды. В воспоминаниях ожил яркий образ: Жека, прижимающая сломанную руку к груди, как мать, прижимающая новорожденного ребенка. Я увидел, как кость неестественно натягивала тонкую кожу. Из-за приступа тошноты я, огибая толпившихся у кабинетов людей, быстро зашагал по коридору в поисках нужной двери. Закрывшись в кабинке, я склонился над унитазом и зажмурился: горло раздирала изжога. Меня рвало, и я цеплялся пальцами за фаянсовые края. Перед глазами плыли цветные пятна. Я ощущал себя переполненным сосудом, в который впихнули больше, чем он мог вместить. Слишком много впечатлений, слишком много мыслей. К любому слову в эту секунду можно было приписать «слишком», и это оказалось бы правдой. Сидя на холодном кафельном полу, я все больше понимал, насколько далек от образа святого Матфея. Я нажал на кнопку слива и вышел из кабинки.

Опустив руки под холодную струю воды, я держал их в таком положении, пока пальцы не начали неметь. Я сполоснул лицо и оглядел себя в заляпанном зеркале. Отражение мне совсем не понравилось: покрасневший рот с нечеткими контурами, острые скулы, веснушки, напоминавшие грязные пятна. Бледная кожа в неестественном свете лампы отливала нездоровой зеленью, а мутные глаза казались пустыми. Из отражения на меня смотрела тень человека, которым я не хотел быть. До тошноты во мне зрело желание выскоблить душу из этой оболочки и поместить ее в другое, более подходящее тело.

С мыслями о Жеке я вернулся в больничный коридор. Разум прояснился, и теперь белый свет ламп не резал глаза. Стены по-прежнему давили, а голоса людей пробуждали боль, вбивающую ржавые гвозди в виски.

– Скоро приедет ее папаша, – услышал я голос Кира рядом с собой. Алиса с закрытыми глазами сидела на стуле, подперев кулаком подбородок. На соседний стул опустился парень с огромным синяком на предплечье. Я невольно задержался взглядом на черно-лиловой кляксе, расползающейся по бледной коже.

– Ясно, – только и смог сказать я, сверля взглядом спины людей. Меня все еще знобило. – С ней все будет в порядке?

– Еще как. – Кир усмехнулся. – Знал бы, сколько от нее проблем было в детстве. Ее мама любит говорить, что поседела из-за Жеки раньше времени, а той хоть бы что…

– Наверное, ломать руку не очень-то приятно. По крайней мере, я бы не хотел проверять на себе.

– Да уж… Ты сам-то как? – Он посмотрел в мои красные глаза и добавил, заметив плохо скрываемую дрожь: – Тут довольно холодно.

Я чувствовал напряжение и неловкость. Еще недавно мы целовались под довольные возгласы Алисы и Жеки, а сейчас стояли в больничном коридоре. Эмоции, переполнявшие меня, могли выплеснуться наружу от любого слова.

На загорелой шее Кира выделялся черный шнурок, половина которого пряталась под футболкой в синюю полоску. Раньше я не замечал его, а быть может, мне было все равно. Подняв взгляд, я посмотрел в голубые глаза. Я увидел в них беспокойство. Все время я считал, что оно неприменимо ко мне от посторонних людей.

– Нормально, – ответил я, пряча руки в карманы. – У меня все нормально. Ведь это не я сломал руку.

– Знаешь, я бы не хотел, чтобы из-за случившегося кто-нибудь из нас четверых расплачивался…

– Я никому ничего не скажу, – перебил его я, разворачиваясь. – Разве я похож на стукача?

Невесть откуда взявшаяся злость импульсом сжала кулаки, и я поднял руки, чтобы толкнуть Кира в грудь, но так и застыл. Я понимал, что был не прав.

– Нет, я не об этом… – Он проследил за мной взглядом, но не шелохнулся. Я опустил руки. – Просто в следующий раз не ведись на все, что предложит тебе Же. Иногда ее голову посещают безумные мысли. Научись говорить «нет». Это спасет тебя от многих ошибок.

Боковым зрением я уловил движение: Кир собирался положить ладонь мне на плечо. Я невольно отстранился, едва не зацепив локтем проходившего мимо мужчину. Кир убрал руку в карман.

Несколько долгих секунд мы молчали, игнорируя неловкость, возникшую между нами.

– Наверное, они чем-то похожи… – Я отстраненно посмотрел на Алису, которая уже разговаривала с обладателем синяка на предплечье.

– О чем ты мечтаешь?

Соображал я все еще медленно. Опираясь плечом на холодную стену, я покачал головой.

– Что?

– Говорю: какая у тебя мечта?

– При чем здесь моя мечта?

– Ни при чем. Просто выглядишь загруженным, решил тебя отвлечь.

– У меня все в порядке.

– По моим представлениям, порядок выглядит несколько иначе. – На губах Кира появилась улыбка.

– Я мечтаю о всяких глупостях.

– Разве мечты бывают глупыми?

Алиса перевела взгляд с парня на нас и ободряюще улыбнулась.

– Ладно, Матвей, идите домой. Все равно сейчас приедет отец Жеки. А я тут останусь. Пригляжу за Же.

– Наверное, это мы виноваты. Я и Алиса. Не следовало нам…

Вина поднималась во мне, как ртуть в раскаленном градуснике. Еще чуть-чуть, и она взорвется, вспыхнет жидким серебром и обожжет нутро.

– Никто не виноват. Просто так получилось…

– Нет, не думаю.

– Говоришь так, будто вы лично толкнули Же и сломали ей руку. Матвей, она сама упала. Слушай, просто иди и поспи.

Кир устало потер пальцами переносицу. В голубых глазах я видел отражение своего волнения. Он беспокоился за Жеку. Чувства переполняли и его. Любое слово, сказанное между нами, могло превратиться в искру на спичке.

– Ты не понимаешь, Кир, ты ничего не понимаешь! Зря я согласился пойти с вами…

– Это уж точно! – вспылил Кир. – Похоже, от тебя одни проблемы.

– Ты придурок.

– А ты, я смотрю, умеешь заводить друзей.

Он усмехнулся.

– Мы пойдем. – Я жестом подозвал Алису. – Нам лучше не общаться. Это была ошибка.

– Тебе виднее. – Теперь Кир говорил спокойно. Волнение за Жеку и усталость накладывались друг на друга, пробуждая нервозность. Кир совладал с чувствами и улыбнулся Алисе.

– Эй, что случилось? – Алиса встала рядом со мной. – Оба выглядите так, будто кто-то умер.

Мы с Киром смотрели по сторонам, только чтобы не встречаться взглядами. Я ощущал легкий укол совести за сорванную на Кире злость. Я злился, потому что он был прав. Я не умел заводить друзей.

– Может быть, и умер, – непринужденно сказал Кир. – Нельзя спасти утопающего, если он с таким упорством рвется обратно в свое уютное болото. – Он с легкой улыбкой смотрел на Алису, но я знал, что эти слова предназначались мне. Мы оба это знали.

– Ничего не случилось, – отрезал я. – Можешь передать ему, что мы уходим.

Алиса перевела взгляд с меня на Кира, а после – с Кира на меня.

– Можешь передать ему, – сказал Кир, барабаня пальцами по ладони, – что мне все равно.

– Я все еще ничего не понимаю, но мы и правда пойдем. Прости и пока. – Алиса неловко помахала ему рукой.

Я схватил Алису за запястье и потащил к широким двойным дверям в конце коридора. За спиной я услышал отдаляющиеся шаги Кира. Злость во мне утихала, уступая место сожалению.

Наши жизни соприкоснулись и тут же оттолкнулись друг от друга.

– Вот придурок! – воскликнул я, как только мы вновь оказались в духоте улицы.

На крыльце я чуть не врезался в мужчину: он быстро бежал вверх по ступенькам. Его лицо от крыльев носа до уголков губ рассекали две глубокие морщины. Возможно, это был отец Же.

– Извините, – пробубнил я себе под нос.

– Нечего смотреть себе под ноги!

– Вот козел… – прошептала Алиса.

Когда мы добрались до дома, уставшие от долгой езды на велосипедах, темнота накрыла город плотным куполом. Нас ждала тишина. Она заполнила пустотой каждый темный уголок, вытеснила через оконные проемы все звуки, впитала свет, и теперь наш дом погрузился в небытие.

Мама начала без прелюдий, задевая только там, где всегда болит. Мы, самые близкие люди, безжалостно ранили друг друга. В этом и заключалась опасность ссор: мы не осознавали, что нельзя вернуть сказанные слова. Они навсегда останутся внутри нас.

– Где вы шлялись весь день? Только посмотрите на себя… Хотите, чтобы вас считали бездомными?

«Может, у нас и нет дома?» – мысленно спросил я.

Бездомные – это значит без дома. Дом – это любовь и забота. Было ли у нас с Алисой что-то из этого? Если мы были без любви и заботы, значит, мы были без дома. Без-дом-ны-е.

– Ма, все в порядке. Мы просто гуляли, вот и все. – Алиса сделала первую попытку. – Забыли о времени. Телефон разрядился.

– Забыли? Я потратила на вас столько времени, сил, денег! А вы неблагодарные… не можете хотя бы раз сделать так, как я прошу.

– Ничего же не случилось! Никто не умер! Как будто ты в нашем возрасте не делала ничего подобного…

Я сидел на кухне и молча слушал доносящиеся до меня голоса. Чем громче они были, тем дальше становились друг от друга Алиса и мама.

– Ничего, говоришь? Ты еще слишком мала, чтобы что-то понимать. Ты хотя бы можешь представить, сколько денег я на вас потратила? Сколько трачу до сих пор, и во сколько мне обходится этот чертов дом с ржавым водопроводом!

– Так давай продадим его! Ну давай!

– Нет, это память моей сестры! Как ты смеешь мне предлагать такое…

– Да ты ни разу о ней не вспомнила!

– Заткнись! Не смей об этом говорить. Закрой свой рот…

– Мама, да у нас никогда нет денег! Мне стыдно, понимаешь, я…

– Стыдно? Так иди и найди работу. Я растила и ращу вас одна!

– Но я школьница!

– Посмотри, во что ты одета… Что это за топик? Перед кем ты так вырядилась?

– Ни перед кем!

– Врешь! Так и знай: если принесешь ребенка в подоле, вышвырну вас обоих из дома! Содержать до пенсии я не собираюсь…

– Мама, я девственница! Какой ребенок!

Я молча встал, взял глиняную копилку в виде розовой свиньи с отколотым хвостиком и бесшумно зашагал в гостиную. На фоне лунного света мама и Алиса выглядели черными пятнами. Я, по-прежнему сохраняя молчание, швырнул копилку маме в ноги, и монеты со звоном покатились по полу. Звон на фоне тишины казался оглушительным. Монеты подскакивали, крутились и останавливались. Несколько секунд мы слушали их стук, перетекающий в давящую тишину.

– Просто скажи, скажи нам, ма, сколько ты потратила на нас денег? Сколько мы тебе должны, а? – Я остановился перед ней. – Как только я окончу школу, я заработаю столько денег, чтобы оплатить вдвойне ту сумму, которую ты назовешь. Я заработаю их и отдам, чтобы больше никогда в жизни тебя не видеть!

После сказанных слов эмоции разом улетучились и оставили меня. Мама молча развернулась и зашагала по лестнице к себе в спальню.

Мы с Алисой слушали тишину на полу среди блестящих монет.

– Наверное, она беспокоится о нас, – сказала Алиса. Она лежала на ковре и не шевелилась.

– Наверное.

– Наверное, она даже хочет как лучше.

– Наверное.

– Ты что, забыл все слова в мире, кроме одного?

– Наверное.

– Ну все, это уже не смешно. – Я ощутил несильный тычок в плечо. – Что у вас там произошло с Киром?

Я закрыл глаза, оживляя в воспоминаниях светлый коридор больницы и одинокого Кира в толпе. Тот сидел на стуле и сжимал пальцами переносицу. Мы с Алисой бросили его. Я бросил его.

– Ничего. Просто нам не следует с ними общаться, вот и все.

– А с кем следует?

– Ни с кем?

– По-твоему, мы должны сидеть дома?

– Не знаю. Но мне кажется, у нас ничего не получается. У меня не получается.

– Я не хочу сидеть дома, Матвей.

– Я тоже.

– Знаешь… – Алиса села рядом со мной и коснулась пальцами моих спутанных волос. – Если бы все сдавались после первой попытки, в мире бы не было великих художников, писателей и музыкантов. И все бы были одиноки.

Я внимательно посмотрел на Алису, чувствуя тепло прикосновения пальцев ко лбу.

– Думаешь, у меня получится?

– Думаю, из тебя бы вышел отличный друг. Ты уже друг, Матвей. Мой лучший друг.

Я улыбнулся.

Мы встали и, не сговариваясь, зашагали наверх по скрипящей лестнице. Я остановился у двери маминой спальни и прислушался. Тишину разбавляли тихие всхлипывания. Прежде чем войти, Алиса остановила меня за плечо.

– Я соврала.

Я молча ждал, когда она продолжит говорить. В темноте блестели ее глаза.

– На самом деле я уже не девственница. Я соврала маме. У меня все было…

– Мне все равно.

Алиса благодарно кивнула, и мы без стука отворили дверь, проскользнув в темную комнату. Мы залезли на кровать и легли по обе стороны от мамы поверх одеяла.

– Наверное, мне не следовало становиться матерью, – заключила она, тихо вздыхая.

– Наверное, нам не следовало становиться твоими детьми, – в тон ей ответила Алиса.

Они тихо засмеялись, и давящая тишина распалась на осколки. Лунный свет тонкой полосой падал на репродукцию картины Караваджо, на уголках которой блестели кусочки скотча. Засыпая, я разглядывал картину. Прошедшая буря забрала все силы.

В отсветах луны мы заснули в обнимку.

Глава V

Мертвый свет

Лето длилось бесконечно долго. Прошла неделя, а может, и две, с тех пор как мы перестали общаться с Киром и Же. Последний раз мы виделись в больничном коридоре. Они стремительно ворвались в наши жизни и так же быстро исчезли. Это была не дружба. Я глядел в потолок и мечтал о том, чтобы наконец зажить настоящей жизнью. Мне казалось, будто нынешние дни – все не взаправду. Мираж летних мгновений. В моей жизни не было ничего настоящего: дни в одиночестве – ненастоящие, книги в моих руках – ненастоящие, чувства – ненастоящие. Мой первый поцелуй не был настоящим. И второй тоже. Настоящие поцелуи случаются наедине, когда сталкиваются не только губы, но и души. Поцеловать можно кого угодно, но будет ли это настоящим поцелуем? Настоящим в моей жизни было только ожидание. Я все время чего-то ждал. Ждал момента, когда можно зажить по-настоящему, так и не понимая, что уже живу.

Беспокойные мысли зудели под кожей, вынуждая меня ворочаться и сбивать простынь. Я столкнул одеяло и завернулся в простыню, не забыв перед этим вылезти из футболки и бросить ее туда же – комом на пол. Мама не раз повторяла, что люди специально придумали шкаф, чтобы складывать туда одежду, но разбрасывать ее на полу мне нравилось больше.

Я не мог уснуть, когда солнце исчезло в ржаво-красных отблесках заката; не мог уснуть и сейчас, когда лиловое небо взгромоздилось над Черепаховой горой. Я глядел на темный прямоугольник неба, изрешеченный ветками тополя, и задавался вопросом: небо – это предел? Однажды мне снился сон, как я взмывал в воздух на крыльях и тут же ударялся головой о невидимую преграду: что-то, превращаясь в стеклянный потолок, не пускало меня к густым облакам.

Как только я совсем отчаялся уснуть, раздались странные звуки, напоминавшие осторожные шажки маленьких эльфов. Я приподнялся на локтях и вгляделся в темноту за окном. Ничего, кроме тускло мерцающих звезд, я не увидел. Прислонившись щекой к подушке, я стал тише дышать. Через несколько секунд звуки повторились, но я снова не смог определить их источник. Я поднял взгляд к потолку: неужели на нашем чердаке и правда жили привидения? Может быть, наша мама все-таки была ведьмой и прямо сейчас готовила метлу к шабашу?

Я закрыл глаза, но шорох вкрадывался в сознание, граничащее между явью и сном. Теперь звуки напоминали тихий скрежет, словно кто-то пытался открыть задвижку окна. Я рывком поднялся, едва не запутавшись в простыне, и подошел к окну. Прислонившись лбом к холодному стеклу, я замер, разглядывая пустынный двор. Сад в темноте приобретал причудливые очертания.

Теперь к звукам прибавились голоса. Шепот одновременно звучал отовсюду. Может быть, я все-таки уснул и видел кошмар?

Я нырнул в темноту коридора. Звуки доносились из комнаты Алисы. Я приготовился к чему угодно, но, когда отворил дверь, заготовленные слова испарились, а я так и застыл на пороге, сжимая железную ручку. В тонкой полоске лунного света кружилась пыль.

– Привет, – коротко поздоровался со мной Кир.

«Серьезно? Привет?»

Я молча закусил губу. Кир, сидя на подоконнике, свесил одну ногу на улицу, а вторую – в комнату, упираясь стопой в батарею. Он поздоровался так, будто это я залез к нему в дом и застал за чем-то неподобающим. Возмущение, словно огромная туча, заслонило вину: я собирался извиниться перед Киром за разговор в больнице.

– Знакомься, – улыбнулась Алиса, указывая на Кира. – Это Карлсон, который живет на крыше. А это маленькое чудовище, которое питается книгами. – Она махнула рукой в мою сторону. – Будьте знакомы.

– А варенье есть? – ухмыльнулся «Карлсон».

– Только с мышьяком, – язвительно улыбнулся я, опираясь плечом о дверной косяк. – Какого черта он тут забыл?

Я намеренно обратился к Алисе, игнорируя присутствие Кира.

– Не очень-то вежливо так разговаривать при гостях, если хочешь знать.

– Обычно гости заходят через дверь.

– Эй, ну вы скоро там? – из распахнутого окна послышался недовольный голос Жеки. – Сколько я еще буду здесь торчать? Я все-таки не молодею, пока вас жду…

– Не кричи! Всех сейчас разбудишь, – шикнул на нее Кир. – Так по ночам ты, значит, играешь в греческих богов? Любопытно…

Только сейчас я осознал, что до сих пор стоял в мятой простыни, перекинутой через плечо. В небе зашелестела гроза, а блеснувшая молния озарила комнату неестественным светом.

– Как видишь, – ответил я, довольный стечением обстоятельств.

– Ого!

– Эй, – снова подала голос Жека. – Сейчас польет! Хватит уже болтать…

– Нам нужно поговорить. – С этими словами Алиса вытолкнула меня из комнаты в коридор.

– Какого хрена?

– Если не хочешь разбудить маму, говори тише.

Мы оба с опаской взглянули на закрытую дверь в конце коридора, будто за ней таилось чудовище.

– Я спала, и меня разбудил странный звук. Камешки, летевшие в окно. Это были Кир и Же.

– Как они узнали, что это именно то окно, которое им нужно?

– Понятия не имею! Я открыла его, и Кир залез в комнату. Мы как раз собрались идти за тобой.

– Идти за мной? Зачем?

– Чтобы полюбоваться на то, как ты пускаешь слюни на подушку… – Алиса стукнула меня по плечу. – Матвей, дурак невозможный, конечно же, чтобы улизнуть из дома.

– Я…

– Одевайся, а я спущусь за ключом. У меня есть план.

– И с каких это пор ты не на моей стороне? – Я улыбнулся.

– С тех пор, как ты съел мои любимые хлопья.

– Постой… – Я тихо окликнул ее. – Они никак не могли узнать, что это окно в твою спальню, если ты сама не сказала им. Значит… это ты их позвала?

Алиса хитро улыбнулась. Спорить с ней – все равно что совать руку в пасть голодной акуле. Я развернулся на пятках и зашагал в комнату. Сбросив простынь на пол, я натянул джинсы, висевшие на спинке стула, и открыл шкаф в поисках одежды.

За окном сверкали молнии: маленькая комнатка то погружалась во мрак, то озарялась неестественно белым светом. Темнота здесь была чернее, чем в городе, в котором мы раньше жили.

Я надел рубашку в темную полоску, оставив воротничок расстегнутым. Дверь со скрипом отворилась, и я развернулся, готовясь столкнуться лицом к лицу с самым страшным кошмаром. Когда комната озарилась новой вспышкой света, я разглядел лицо Кира. Резко очерченные тени на лице выделяли высокие скулы. Сердце пропустило быстрый удар и вернулось к прежнему ритму. Опасность миновала.

– Как насчет экскурсии по дому с призраками?

Он, нисколько не смущаясь, оперся плечом о дверной косяк и внимательно посмотрел на меня. Не то чтобы я отчетливо видел его, но такие вопросы, как мне казалось, задаются исключительно с внимательным взглядом. Я захлопнул дверцу шкафа чуть громче, чем следовало, и тихо выругался. Звук хлопка растворился в густом воздухе.

– Как насчет экскурсии до входной двери и на фиг отсюда?

– Очень заманчи…

В коридоре послышался шум. Шаги. Уверенные и неспешные, совсем не похожие на быстрые шаги Алисы, переходящие в бег. Я давно научился различать маму и Алису по скрипу половиц. Я втянул Кира в комнату за футболку и закрыл дверь, лихорадочно соображая, что делать. Лучшим вариантом я посчитал выпрыгнуть в окно и больше никогда не появляться в доме на Черепаховой горе. Я метнул растерянный взгляд на Кира.

– Встань здесь! – Я потащил его к шкафу, но тут же остановился. – Нет, не поместишься… Сюда! – Я поставил Кира у стены так, чтобы в случае чего отворившаяся дверь полностью закрыла его. – Просто молчи, – объяснил я шепотом, заметив его удивленный взгляд. – И не шевелись.

– В чем дело?

– Дракон проснулся. Тихо. – Я приложил палец к собственным губам и взглянул на Кира, желая убедиться, что тот меня понял. Он кивнул.

Пока шаги приближались к двери, я успел скинуть с себя рубашку и замотаться в простыню. Я уповал на темноту. Возможно, так себя ощущает человек в падающем лифте, осознавая неизбежность происходящего. Когда раздался тройной стук, я сделал вид, что вскочил с кровати, громко топая, и подбежал к двери. Я бы мог выйти в коридор, но мама сочтет это странным, к тому же на мне были джинсы. Прокрутив в голове все варианты, я осторожно открыл дверь, изображая сонливость.

– Ма?

Голос получился слишком хриплым и неестественным, мысленно я уже расправился с собой всеми способами, начиная с гильотины и заканчивая гуманным умерщвлением через инъекцию. Не зря говорят, что, если должно случиться что-то плохое, оно обязательно случится. Я надеялся, что Алиса успела замести следы. По маминому голосу я пытался понять, видела ли она Алису или нет.

– Что такое?

– Меня разбудил гром. Давно такой погоды не было… – Она стояла в коридоре как призрак, сложив худые руки на груди. В темноте мама казалась хрупкой и уязвимой. Ночь срывала привычные маски, оставляя только обнаженные чувства.

– Точно. Гадская погода, – с сонной улыбкой подтвердил я.

Сбоку я ощутил легкое шевеление, словно от обоев отделилась тень. С абсолютно непроницаемым лицом я нажал на дверную ручку, слегка придавив Кира. Мама молча разглядывала мое лицо, пока не шагнула к порогу. Капли пота выступили между лопаток. Я ощущал себя канатоходцем. Или человеком, прыгнувшим в пропасть без страховки. Где же Алиса?

– Я услышала странные звуки и подумала, что могло выбить пробки. Или замкнуть. У тебя все в порядке? Ты ничего не слышал? Какие-то звуки… Мне показалось, что ты говорил.

– Вот именно, тебе показалось, – слишком быстро закивал я, вскидывая брови. – Все нормально. И я ничего не слышал. Может, крысы?

– Чтобы мне сдохнуть, если это так. – Я почувствовал, как к лицу приливает краска. Мама никогда не выбирала выражений. – Я их недавно перетравила. Не боишься?

– Ма, ну я же не маленький. – Я улыбнулся. Темные завитки упали на лоб, и я сдул их.

После последней ссоры мама смягчилась.

– А в детстве, только услышав гром, сразу бежал ко мне под одеяло.

Прямо сейчас я готов был провалиться под землю. Щеки покраснели, и я в который раз поблагодарил темноту: она прятала мой стыд. Почувствовав шевеление рядом с собой, я сильнее надавил на дверную ручку. Когда до ушей донесся тихий, едва различимый смешок, я закашлялся и взволнованно посмотрел на маму.

– Это было давно…

Мое волнение она приняла за страх перед грозой. Адреналин щекотал горло, и мне на мгновение понравилось это ощущение.

– Ты прав. Я выпила снотворное, и ты тоже постарайся уснуть, ладно?

– Конечно. – Для убедительности я зевнул. – Уже почти сплю.

Мама развернулась и зашагала по коридору, растворяясь в густой темноте. Когда я начал закрывать дверь, она окликнула меня, и мое сердце превратилось в пульсирующий страх. Начавшаяся гроза показалась бы глупой шуткой по сравнению с маминым гневом, если бы она увидела Кира или Жеку. Если бы она поняла, что я врал.

Может быть, она уже поняла?

Ладони вспотели.

– Да?

– Спокойной ночи, Матвей.

Иголки страха, вонзившиеся в сердце, растворились, и я спокойно выдохнул, стараясь ничем не выдавать облегчение.

– Спокойной ночи, ма.

Я закрыл дверь и прижался лбом к деревянной панели. Как только шаги прекратились, мы с Киром медленно опустились на корточки и беззвучно засмеялись. Страх окончательно отступил, а его место заняла эйфория. Мурашки все еще бегали по коже, и я тихо смеялся, вспоминая лицо мамы.

– А в детстве ты сразу мчался ко мне под одеяло… – шепотом заговорил Кир, изображая мамин голос. – Милый маменькин малыш!

Я шутливо пихнул его в плечо, и Кир перекатился на спину. Его плечи поднимались от смеха. Новая вспышка на секунду выхватила наши лица из темноты.

– Все в детстве боялись грозы, – невозмутимо возразил я, сжимая губы, чтобы не засмеяться.

– Я вот совсем не боялся.

– Ну конечно!

– Разве только совсем чуть-чуть…

– Чуть-чуть? – Я скептически выгнул бровь.

– Ладно-ладно, признаюсь, я тоже боялся. Но это секрет! Только попробуй кому-нибудь рассказать, и я…

Я улыбнулся Киру.

– Что?

– А вот что!

Боковым зрением я уловил движение. Длинные пальцы с легким нажимом прошлись по ребрам. Я выгнулся, уходя из-под прикосновений, и стал беззвучно ругаться, молотя ногами по воздуху. Кир щекотал меня, и я всеми силами пытался не засмеяться.

Когда дверная ручка с тихим скрипом вновь начала поворачиваться, мы замерли, и липкий страх подобрался к горлу.

– Пронесло? – В узком проеме появилась голова Алисы. Чуть ниже я увидел голову Жеки и ярко-голубые волосы. Они выглядели забавно, и я улыбнулся.

Я нащупал на полу рубашку и снова накинул ее, застегивая пуговицы.

– Не то слово, – подтвердил я кивком, не отрывая взгляд от черных пуговиц.

– Там дождь, – шепотом добавила Жека.

– Да ладно? – наигранно удивился Кир. – Я думал, там апокалипсис начался. А это всего лишь дождь.

– Придурок, – заключила Жека. – Я к тому, что нужно переждать.

– И я знаю где, – заговорщицки произнесла Алиса.

Мы все внимательно посмотрели на нее. Алиса, удостоенная вниманием, гордо откинула прядь светлых волос с лица.

– Чердак!

Алиса скользнула в сумрак коридора. Через мгновение в темноте исчезла и Жека. Я остановился в дверном проеме, застегивая последние пуговицы рубашки. Кир прислонился спиной к деревянному косяку и встал напротив. Ощутив его присутствие рядом, я поднял взгляд. Совесть все еще мучила меня за то, что я оставил его в больнице. Я хотел извиниться. В эту секунду под раскаты грома между нами установилось молчаливое понимание. Шепот в коридоре отвлек нас друг от друга.

Мы обменялись быстрыми взглядами, чувствуя недосказанность, и вышли из комнаты. Я дернул Алису за руку.

– Нам нужен свет, – сказал я, пытаясь разглядеть выражение ее лица. – Схожу за свечами, пока вы подниметесь наверх.

– Только тихо. – Алиса приложила палец к моим губам. – Не разбуди маму.

– Сейчас ее разбудит разве что… – Я задумчиво почесал затылок, растрепав вьющиеся волосы.

– Шелест денег? – тихо засмеялась Алиса.

– Или аромат дорогого мужского одеколона.

– Знаешь что? – Алиса улыбнулась. – Никому не пожелаю таких детей, как мы!

– Гадкие-гадкие мы, – подтвердил я с ухмылкой. – Ну всё, я за свечами.

Мы молча кивнули друг другу и разошлись. В одной из пустующих комнат я отыскал старый сервант с сервизом. Сервант был громоздким, неуютным, с облупившейся краской: он, покрытый древней пылью, стоял забытый и никому не нужный. Он достался нам от погибшей маминой сестры. Мама сложила туда привезенный сервиз, но через несколько дней стеклянные полки рухнули, обрушив на дом звон осколков. Практически вся посуда разбилась, а битые хрустальные осколки до сих пор можно было отыскать под ковром или за старым креслом. Ничто живое не задерживалось здесь, и мне самому не хотелось оставаться в этой комнате.

Я быстро юркнул к серванту, словно меня могли зацепить невидимые руки, тянущиеся из мрака, и на ощупь достал с нижних полок несколько свечей с подсвечниками. Когда-то эти свечи использовали: под пальцами я чувствовал бугорки застывшего воска.

В коридоре я вновь оглянулся на дверь, ведущую в мамину спальню, будто та могла отвориться в любую секунду, и осторожно зашагал к чердаку. Когда я ступил на первую ступеньку, раскат грома заставил дом вздрогнуть. Под ногами я ощутил легкую вибрацию. Вздрогнув вместе с домом, я зашагал наверх. Коснувшись пальцами деревянной панели, я почувствовал единение с домом, и мне стало жаль его. Одинокого старика на высоком холме никто не любил. Может быть, поэтому он так надсадно кашлял проржавевшими трубами, скулил, как брошенный пес на цепи, и скрипел половицами.

Я поднялся на чердак, прислушиваясь к голосам, и остановился. Поставив свечи на ящики с хламом, я вспомнил:

– Зажигалка!

– Что? – Я различил голос Алисы.

– Свечи есть, а зажигалку взять забыл.

Мне не особо хотелось возвращаться вниз. Точнее, совсем не хотелось.

– А Прометей из тебя, честно говоря, так себе, – в чердачной темноте ожил голос Кира. – Представьте, спускается такой Прометей к людям и говорит: я вам тут кое-что принес! Тянется рукой в карман и добавляет: а нет, забыл!

В воздухе вспыхнул рыжий огонек, напоминая пузатого светлячка. Несколько секунд я наблюдал за мерцанием, пока фитиль не озарился ярким пламенем. Кир зажигал свечу за свечой.

В мерцающем свете я наконец разглядел Жеку. Она прижимала загипсованную от запястья до локтя руку к груди, но это не делало ее уязвимой. Лицо Жеки казалось решительным и сосредоточенным. Несколько голубых прядей прилипли к скулам, вырисовывая на коже темно-синие узоры. За все время мы с Алисой так ни разу и не узнали, как у нее дела.

– Но вам повезло, что у меня есть зажигалка, – добавил Кир, пряча ее в карман.

– О, спасибо, великий и могущественный! – Жека поклонилась, поднимая руку над головой, и все засмеялись.

Жека дрожала. Я не без труда открыл старый комод с проржавевшим замком и заглянул внутрь. На дне валялись куча бесполезного тряпья и несколько изъеденных молью пледов. Достав тяжелое полотно ткани, я встряхнул его, и пыль поднялась в воздух. Я протянул плед Жеке. Они с Алисой уселись на ящик. Возможно, я не умел извиняться. Жека понимающе взглянула на меня, едва заметно кивнула и завернулась в плед вместе с Алисой.

На чердаке было ощутимо холоднее, чем в доме, а дождь, барабанивший по крыше, усиливал это чувство. Я растер плечи руками и огляделся.

Мы молчали, словно непогода нас измотала. Я взглянул на маленькое окошко под потолком: черное небо, окутанное тучами, едва разрезали молнии. Наша жизнь похожа на грозовое небо. Часто мы движемся в темноте, на ощупь, не зная, куда приведет дорога, и только изредка появляются вспышки, озаряя развилки путей.

– А кто-нибудь из вас знал, что мы видим все звезды не такими, какие они есть на самом деле? – Жека заговорила, проследив за моим взглядом. – Я много об этом читала. Когда-то…

– Как это? – Алиса повернулась.

– По сути, мы видим только их фантомы. То, какими звезды были сотни, тысячи, а то и миллионы лет назад. Некоторых вообще уже давным-давно нет, а они все еще светят, будто бы не желая исчезать. Мы смотрим на свет звезд, который они когда-то излучали, и видим только их оболочку, если это можно так назвать.

Все внимательно слушали Жеку. Огоньки свечей мерцали в полумраке.

– Понимаете? Некоторых звезд уже давно нет, но в небе остались их горящие следы!

Мы наблюдали за мертвыми звездами, а они наблюдали за нами.

«Прямо как люди, – подумал я. – Умирая, сгорают. Сгорая, умирают».

– Это все, конечно, очень романтично. – Алиса первая нарушила тишину. – Но как я теперь буду любоваться небом с мертвыми звездами? Могу ли я считать себя некрофилкой?

Я уселся на пол перед свечами и задержал руку над трепыхающимся огоньком достаточно высоко, чтобы не обжечься, но согреть пальцы.

– Разве что человеком с легким отклонением. – Кир улыбнулся, держа руки в карманах.

– Что ж, я всегда знала, что со мной что-то не так! – с воодушевлением воскликнула Алиса.

– А мне не верила! – возмутился я, водя пальцами над пламенем. С каждым разом я подносил ладонь ниже. – Я всегда говорил, что ты ненормальная…

– С нами со всеми что-то не так. Со всеми людьми на свете, – заключила Жека. – Вопрос в том, принимаем мы это или нет.

Она одарила Кира странным задумчивым взглядом. Мне показалось, будто сейчас они общались телепатически об общей тайне.

Алиса показала мне средний палец и переключила внимание на Жеку. Когда огонь лизнул пальцы, я приложил их к губам, остужая.

– Твой гипс выглядит слишком скучно. Глядя на него, люди подумают: о, бедняжка, она сломала руку! А надо, чтобы они подумали: ого, как круто, она сломала руку!

Жека с сомнением смотрела на Алису. Ее брови слегка приподнялись, а губы изогнулись в улыбке.

– Надо его разрисовать!

– А ты можешь?

– Могу. Мы, девочки, вообще все можем. – Алиса подмигнула Жеке.

– Ну куда уж нам до вас, – поддакнул Кир, садясь рядом со мной. – Да?

Я ответил кивком.

– Наконец ты это понял. – Жека посмотрела на Кира, гордо вскидывая подбородок. – Давно пора было признать, что мы лучше во всем.

– Вы убежали из дома? – Алиса подскочила, скидывая плед, и растворилась в темном углу чердака. Из темноты доносился шум. – Родители не узнают?

– У Же есть сто один способ, как убежать из дома и остаться незамеченной, – ответил Кир, поднося руку к огоньку свечи. Теперь мы молча соревновались, кто сможет ближе поднести ладонь к пламени. Я побеждал. – А за меня не беспокойся.

Алиса принесла тюбики с акриловыми красками: охряной, темно-синей и лазурной. Она достала из упаковки несколько пушистых кисточек.

– Зря мы так редко бываем на чердаке, – заявила Алиса, раскручивая крышки на тюбиках и поглядывая на меня. Она выдавила краски на найденную деревяшку и жестом подозвала Жеку.

Я молча кивнул, увлеченный разглядыванием пламени, и нечаянно потушил пальцами тусклый огонек свечи. Кир зажег фитиль зажигалкой.

– Можно и без воды, чтобы цвета были насыщеннее, но краска подсохла немного, старая, и мне нужна вода!

В одном из ящиков Алиса отыскала запыленный стакан с отколотым краем.

– Я так понимаю, ни у кого тут воды не найдется? – Алиса обвела всех серьезным взглядом, не дожидаясь ответов. – И очень жаль – а вдруг пожар?

– Стакан воды вряд ли бы тебя спас, – резонно заметил я.

– Уж мне-то виднее! – Алиса взмахнула кисточкой, напоминая фею.

– Есть идея.

Кир подсадил Алису к себе на плечи, чтобы та смогла дотянуться до маленького высокого окошка. Она приоткрыла его и высунула руку со стаканом, пока Кир удерживал ее на плечах.

– Можешь не торопиться, мне совсем не тяжело… – улыбнулся он, задирая голову. – Совсем-совсем…

Сделав шаг назад, он задел ногой пустую бутылку, и та покатилась по полу.

– Вообще-то я легкая.

– Об этом я и говорю.

Когда Алиса вернулась на пол, Кир примирительно выставил ладони перед собой. Алиса, больше не обращая на него никакого внимания, поставила наполненный стакан на пол и села рядом с Жекой. На белом гипсе вырисовывалось небо, и вскоре пейзаж напомнил мне картину Ван Гога «Звездная ночь». Охряные точки-звезды расплывались на темно-лиловом фоне, переходящем в насыщенно-синий цвет. Когда краска подсохла, мы оставили след на гипсе: маленькие, незаметные глазу подписи. Теперь Жека будет носить нас с собой, пока ей не снимут гипс.

– Ну что, мы так и будем сидеть на чердаке, как крысы? – Жека довольно оглядела загипсованную руку и посмотрела на нас с упреком.

– Там дождь.

Мы прислушались к стуку крупных капель, скатывающихся по крыше.

– Вот еще, буду я какого-то дождя бояться!

Мы не успели опомниться, как Жека выбежала с чердака. Алиса, а после и Кир бросились за ней. Я побежал следом, но быстро вернулся, вспомнив о свечах. Я задул маленькие огоньки и оказался в непроницаемой темноте. Спускаясь по лестнице, я наткнулся на неожиданное препятствие.

– Матвей?

Я выставил руки вперед и коснулся пальцами курносого носа, худых плеч и загипсованной руки.

– Жека? – шепотом спросил я. – Ты что тут делаешь?

– Тебя жду.

– А где все?

– Тут их нет.

Наш резкий шепот сливался в один неразборчивый голос.

– Это я вижу… точнее, понял.

На самом деле мне хотелось спросить: почему ты меня ждешь?

Мы неловко столкнулись плечами, стоя на верхних ступенях. Я держался рукой за перила и прислушивался: никаких посторонних звуков, только стук дождя и тихое дыхание Жеки, оседавшее на коже мурашками. Мы, отрезанные темнотой от мира, стояли и слушали тишину, будто в ней было нечто завораживающее и таинственное.

Тишина становилась нередкой гостьей дома на Черепаховой горе. В нем жили люди, связанные узами крови, но зачастую неспособные найти друг с другом общий язык. Иногда тишина затягивалась днями, и мы бродили по дому, словно одинокие тени. Алиса и мама часто вели войну, для чего и во имя чего – я не знал, но и сам порой погружался в ее пучину, одновременно становясь палачом и жертвой.

– Ты боишься? – спросил я, поворачивая голову в сторону, где предположительно стояла Жека.

– Чего?

– Темноты.

– Нет, – едва различимый шепот пощекотал ухо. – Только того, что в ней прячется.

– А что в ней прячется?

– Сама не знаю. Это и пугает. Неизвестность.

– Откуда ты столько знаешь о звездах? – Я постарался скрыть восхищение в голосе, вспоминая рассказ Жеки. – Не думал, что ты увлекаешься… ими.

Жека хмыкнула.

– Нет, не в смысле, что ты глупая и у тебя не может быть увлечений…

– Все было нормально, пока ты не начал объяснять. – Она тихо рассмеялась.

– Извини. Мне просто интересно.

– Я и не увлекаюсь звездами. У меня был ночник, который мне подарила мама. Маленький ночник-проектор звездного неба. Вместо сказок мама читала мне энциклопедии, считая, что так я буду умнее. Самым любимым был раздел про звезды. Мы считали звезды, вместе изучали их, отыскивали созвездия в небе… Не то чтобы мне очень нравилось, но это объединяло нас. – Жека сжала мою ладонь. – Мы ждали вечера, чтобы провести время вместе. Это было только наше время. Только наши звезды.

Наши пальцы переплелись, и мы медленно зашагали вниз, осторожно ступая на каждую ступеньку, словно вместо скрипящего дерева под ногами могла разверзнуться бездна. Я чувствовал приятное тепло в руке, слегка покалывающее кожу, как маленькие искорки от пламени свечи. Сжимая худые пальцы, я спускался с мыслью, что сейчас был подходящий момент для поцелуя. Наши переплетенные пальцы, пугающая темнота, стягивающаяся кольцом вокруг дома на Черепаховой горе, и стук дождя. Я не мог понять: для поцелуев существуют специальные моменты или можно целоваться, когда захочется? Я попытался вспомнить ощущение теплых губ на своих губах и невольно крепче сжал ладонь. Нравилась ли мне Же? Или мне нравилась мысль о поцелуях с девчонками?

Когда мы оказались внизу, я решил это проверить – ведь я мог сколько угодно знать об этом в теории, но совсем ничего не понимать на практике. Я повернулся к Жеке, чувствуя биение сердца. Страх, отличавшийся от того страха, когда мама едва не поймала наших гостей, обуял меня. Этот страх был волнительным. Я склонился, и в эту секунду на нас из темноты что-то набросилось. Жека вскрикнула, а я, едва не упав от толчка, удержался за перила.

– Страшно?

Алиса, замотанная в тряпку, напоминала привидение из старых фильмов. Она только что испортила мой первый настоящий поцелуй. Я разочарованно выдохнул и отступил, жалея об упущенном моменте. Я чувствовал себя ребенком, выпустившим из руки нитку с шариком.

– Говорил же, ненормальная!

– Мы вас потеряли… Идемте.

Может быть, мы хотели потеряться.

Жека зашагала к приоткрытой двери, а я поравнялся с Алисой.

– Думаешь о маме? – спросила она, бросая тряпку на кресло.

– Нужно будет прибраться.

– Сам знаешь, в такую погоду ее мучают мигрени. Она проспит до обеда, не меньше. Успеем!

Алиса потянула меня за руку, и мы оказались в саду. Тепло ладони Алисы отличалось от тепла ладони Жеки. У меня не было встроенного компаса, который четко указывал, какого человека нужно искать. Компаса не было и у мамы, поэтому она всегда выбирала не тех и не в то время.

Мы с Алисой редко контактировали с миром. Сейчас же все сбилось: дождь, прилипающий к коже, колючий ветер и шелестевшая трава не отталкивали нас. Я чувствовал себя частью этого мира, я чувствовал себя в мире, а не за его границами. Взглянув на Алису, я понял: она ощущала то же, что и я. На секунду мы замерли, наслаждаясь этим моментом.

Я покинул всех призраков дома на Черепаховой горе. Колыхающаяся от ветра калитка провожала нас ржавым скрипом. Гром давно стих, а дождь прибил дневную пыль к земле. Мы отыскали пруд, но только Кир решился прыгнуть в него прямо в одежде. Наверняка Жека тоже прыгнула бы следом, но ей мешал гипс. Она отыскивала плоские камешки и бросала их в воду.

Мы с Алисой сели в траву у дерева. Я слегка озяб: мокрая одежда неприятно липла к коже и собиралась складками. Я разглядывал два темных силуэта на берегу и бездумно срывал травинки, растирая ароматную зелень между пальцев. Этот запах возвращал меня в детство: в дикий и непокорный сад дома на Черепаховой горе.

– Как ты понимаешь, что чувствуют люди? – Я внимательно посмотрел на Алису. Голубые глаза отстраненно взирали на меня, а я пытался увидеть во взгляде ответы на все волнующие меня вопросы.

Взрослея, мы проводили меньше времени вместе. Алиса иногда задерживалась после школы или уходила гулять одна: по крайней мере, я считал, что она часами бродила по городу в одиночестве. Я никогда не задумывался, как Алиса коротала время. Иногда у Алисы появлялись знакомые, но они не оставались в ее жизни надолго. Может быть, один из таких знакомых и стал объектом прошлой влюбленности Алисы. Я не хотел, чтобы она повторяла судьбу нашей матери, вручая свое сердце и тело всем без разбору.

– Они сами подают сигналы: взглядами, жестами, улыбками.

– А если сигналы противоречивы? К примеру, наша мама не поддается никаким расшифровкам.

– Тогда спрашиваю напрямую, – ответила Алиса, подставляя вытянутую руку под капли дождя. Ливень превратился в морось.

«Нравлюсь ли я тебе или ты дружелюбна со всеми?» – Я бросил взгляд на спину Жеки. Тонкая ткань прилипла к талии, повторяя изгибы.

Нравилась ли она мне? Или мне нравились все, кто проявлял ко мне внимание?

– Как понять, что человек тебе нравится?

– Эй, не хотите поплавать? – донесся до нас голос Кира. – Одному скучно! Поверьте, ночью купаться гораздо круче, чем днем.

Возможно, Кир был прав. Он выглядел белым светящимся пятном на фоне черной воды. Звездное небо отражалось в пруду, но казалось более мягким и расплывчатым. Складывалось впечатление, будто Кир плавал среди россыпи мерцающих звезд, а небесная пыль оседала на его коже перламутровым свечением. Он рассекал небо руками и нырял в его глубину, оставляя после себя дрожащие круги.

– Нет уж, спасибо! – ответила Алиса, задерживаясь заинтересованным взглядом на широких плечах Кира. Она не сразу посмотрела на меня, и я коснулся пальцами ее запястья, отвлекая от Кира. – Это нельзя понять… У тебя появится желание проводить с человеком как можно больше времени, обнимать его, целовать, да просто касаться. А главное, ты захочешь, чтобы этот человек чувствовал то же самое и к тебе. Иначе будешь все время раздражаться и грустить.

– У тебя такое уже было?

– Было.

Алиса грустно кивнула и поднялась с земли. Несколько травинок прилипли к подолу платья, создавая узоры на светло-розовой ткани. Наброшенная на плечи черная широкая олимпийка совсем не сочеталась с розовым платьем. Любопытство шло впереди меня: я хотел узнать, тогда ли у Алисы все случилось, но не решался задать вопрос, который казался мне ужасно личным. Я подался вперед, слегка щурясь от капель дождя, и прикусил губу.

– Да. Это было не взаимно, – ответила Алиса на немой вопрос и побежала к Жеке, а я, окруженный сотней вопросов, остался.

На мгновение я испытал ревность с примесью злости: мне казалось, что Алиса всегда была неотъемлемой частью моего закрытого мира. Мы словно сиамские близнецы – если нас разделить, скорее всего, погибнем. Сейчас я понимал абсурдность своих мыслей. Я не хотел замечать попытки Алисы сбежать от одиночества дома на Черепаховой горе. Алиса всегда стремилась в мир. Алиса общалась, тайком заводила мимолетных друзей, чтобы я не ощущал себя одиноким, и, быть может, даже серьезно влюблялась. Она, в отличие от меня, жила.

Темные тучи рассеивались, и звезды становились ярче. Они озаряли пруд мертвым светом, рассыпая по прозрачной глади белые блики.

Жека и Алиса, обе перепачканные в песке, строили замок, который все время распадался. Этому способствовал Кир. Он ерошил потемневшие от воды волосы, запуская пальцы в выгоревшие пряди на затылке, и старался осторожно наступать ногой на стену песчаного замка, пока Алиса или Жека отвлекались. Когда пакость не оставалась незамеченной, в Кира летела горсть мокрого песка.

Меня немного клонило в сон: по ночам я привык спать, а не гулять под дождем, и это накладывало отпечаток на мое состояние. Я прижался спиной к мшистому стволу дерева, чувствуя через мокрую рубашку выпуклую кору.

– Привет.

Кир сел рядом. Он тряхнул головой, и несколько крупных капель попало мне на лицо. Я оттер щеку рукавом рубашки и зябко поежился.

– Привет, – ответил я, слегка улыбаясь. – Ты слишком мокрый. – Я предупреждающе выставил ладонь, и Кир улыбнулся.

– Если тебе интересно, под дождем это происходит со всеми людьми.

– Неужели?

Кир приподнял брови и быстро закивал. Песчинки прилипли к загорелой коже.

«У тебя появится желание проводить как можно больше времени с человеком», – в голове звучал голос Алисы. Я перевел задумчивый взгляд на Жеку. Она что-то рассказывала Алисе, жестикулируя: плавно опускала и поднимала руки, разрезая тонкими пальцами густой воздух. В темноте блестело несколько серебряных колец на фалангах. Гипс нисколько не сковывал ее движения. Жека забрала у Алисы черную олимпийку и теперь прикрывала ею сломанную руку.

– У тебя песок на щеке, – сказал я, прерывая молчание. – Выглядишь как… – Я замолчал и взмахнул рукой, перебирая пальцами. – Как будто умер и воскрес. Нет… Как будто восстал из могилы и забыл заглянуть в душ.

– Трупом меня еще никто не называл, спасибо. – Кир закивал, и несколько капель снова попало на меня.

«Ты захочешь, чтобы этот человек чувствовал то же самое и к тебе».

Я перевел взгляд с Жеки на Кира. Он вел ладонью по скуле, оставляя на коже невидимые линии. Расширившиеся из-за нехватки света зрачки практически вытеснили светло-голубую радужку. От переносицы по прямому носу катилась дождевая капля, но Кир будто не чувствовал ее.

– Не здесь.

Подняв ладонь, я аккуратно, едва касаясь, словно между нами была невидимая граница, смахнул рыжий песок, чувствуя, как песчинки царапают пальцы.

– Извини.

– За что? – Кир посмотрел на меня с улыбкой. От холода его губы казались обескровленными.

– За тот разговор в больнице. Я… погорячился.

– Извинения приняты.

Я усмехнулся.

– Что?

– Я рассчитывал на ответ «да ладно, не парься».

– Не всегда наши ожидания совпадают с действительностью. Видишь? – Кир указал рукой в небо.

– Вижу – что?

– Созвездие. Северная корона. Вон, смотри туда. – Я проследил взглядом за пальцами Кира. – Звезды похожи на полукруглый венец. Видишь? Смотри прямо за моими пальцами.

Я придвинулся к Киру и сощурился, приглядываясь к блеску звезд.

– Наверное, вижу.

В небе мерцали звезды: некоторые из них выделялись ярким белым светом, образуя дугу.

– Это летнее созвездие.

– Я думал, что по звездам у нас Жека… – Я удивленно выгнул бровь. – Или нет?

– Все верно. Она мне показала это созвездие. Знаешь его историю?

– Понятия не имею. – Я улыбнулся и перевел взгляд на Кира. Тот задумчиво смотрел в небо. В свете луны загорелая кожа казалась бледнее, чем днем. Под глазами залегли тени усталости. Я с любопытством смотрел на Кира, который молча ждал мой вопрос. – А ты, я так понимаю, знаешь?

Кир удовлетворенно кивнул.

– Есть легенда, что Северная корона – это корона Диониса, из красных камней и золота. Он подарил ее Ариадне в качестве свадебного подарка, а после пира вознес украшение в небо. Драгоценные камни превратились в звезды. Вот так…

Я снова посмотрел на созвездие, воображая блеск дорогих камней в золоте.

– Звучит красиво. Значит, свет звезд – это свет любви?

Кир улыбнулся, качая головой. Мы встретились взглядами.

– Это всего лишь красивая легенда. Можешь взять ее на заметку и рассказывать своим будущим девчонкам.

Я пихнул его в бок, и Кир засмеялся.

– А если ты мне врешь? Вдруг ты прямо сейчас придумал это и выставляешь меня дураком, а? – Я с улыбкой взглянул на Кира. Тот усмехнулся.

– Чувак, у тебя есть интернет, знаешь ли. Ты можешь проверить это в любую минуту.

– И я проверю.

– Договорились.

Мы замолчали. Я разглядывал созвездие, переливающееся в небе драгоценными камнями, а Кир перебирал пальцами песок.

– Моя мать – алкоголичка.

Кир серьезно посмотрел на меня и сжал переносицу, растирая каплю воды. Этот жест я уже видел в больнице, когда Кир звонил отцу Же. Привычка? Сейчас я понял, что совершенно ничего о нем не знал. Мог ли я назвать его другом? Должны ли друзья знать важные вещи друг о друге или достаточно того, что им нравится делить один на двоих воздух?

– Поэтому тебе так просто сбежать из дома?

– Нет, и это неважно. – Кир улыбнулся. – Предлагаю игру. – Я вопросительно приподнял брови, и он продолжил: – Один из нас называет любой факт из своей жизни, а второй должен ответить тем же. На размышления – не больше пяти секунд. Понял?

– Это легко! – Я быстро кивнул, растирая грязь на штанине.

– Факты должны быть равноценны, умник. – Кир снова улыбнулся, переводя взгляд на Алису с Жекой. – Если я говорю, что замочил всю свою семью, ты не можешь ответить, что любишь фисташковое мороженое или группу «Тату»…

– Но я не люблю группу «Тату»!

– А я не убивал свою семью. – Он ухмыльнулся уголком рта. – Но ты уловил, в чем суть?

– Уловил. – Я прикусил губу, размышляя, какой факт можно доставать на свет, а какой лучше припрятать в темноте. – М-м-м…

– Не так и легко говорить о себе, правда?

– Это случилось в детстве. Мы ехали к стоматологу. Мама была за рулем, машину она водила редко, потому что считала это не женским делом. Алиса пристегнутая ехала спереди, я – сзади. Они, как всегда, собачились насчет денег, кричали, злились друг на друга. В общем, всё как всегда. А я так боялся похода к стоматологу! Еще и они мешали. Мама постоянно отвлекалась от дороги на Алису, ехала медленно и задевала все кочки. И тогда я…

– Боюсь представить…

– Открыл дверцу и выпрыгнул из машины.

– Что? – Кир засмеялся. Он подпер подбородок кулаком и изучающе посмотрел на меня.

– Они до сих пор уверены, что это произошло случайно.

Кир все еще смеялся, но я продолжил говорить:

– Я тогда так разозлился, что сделал это специально. Что угодно, чтобы не слушать их препирательства.

Плечи Кира дергались от смеха.

– А как же стоматолог?

Я и сам едва сдерживал себя, стараясь оставаться серьезным.

– Сначала мы поехали в травмпункт. – Я прикусил губу. – Отделался ссадинами и вывихом колена. Запись к стоматологу пришлось отложить на несколько дней. В следующий раз я ехал на переднем сиденье. Между прочим, надежно пристегнутый.

– Значит, любовь к прыжкам под колеса у тебя пошла из детства.

Я толкнул Кира в плечо. Теперь мы оба смеялись. Кир задрал голову, а я рухнул спиной в траву и закрыл глаза ладонью. Вспоминать об этом было смешно и немного стыдно. Когда мы перестали смеяться, из дальних кустов послышался шорох. Может быть, с ветки вспорхнула птица, испуганная громкими звуками.

– Пошли, камикадзе. – Кир неторопливо поднялся и протянул мне руку. Я ухватился пальцами за запястье и встал, стряхивая прилипшие к джинсам травинки.

Из кустов снова раздался хруст. Мне показалось, что я услышал стон. Тьма все еще не рассеялась, поэтому разглядеть кусты вдалеке было невозможно.

– Посмотрим? – Кир взглянул на меня.

Я кивнул, и мы зашагали к кустам. Возможно, в листве прятался бездомный пес. Или кот.

Мы осторожно придвинулись к зарослям и переглянулись. Я шагнул вперед и отодвинул ветку кустарника. Вместо пса мы увидели парня. Тот, лежа в траве, тихонько стонал и прижимал руку к груди. Кожа на предплечье, перепачканная в крови, напоминала изорванную ткань.

Местами запекшаяся кровь казалась черной.

Глава VI

Реинкарнация, или Конфуций-пацифист

Та ночь запомнилась мне дождем, иголками впивающимся в кожу, и холодным светом больницы. Та ночь запомнилась мне ощущением липкой крови на ладонях и таких же липких взглядов медсестер, которые молча гадали: мы хотели убить того беднягу или спасти?

В больницах, как мне казалось, всегда холодно, даже если за серыми стенами плещется жара, будто коридор и примыкающие к нему светлые палаты – холодильные камеры, узником которых я стал.

Под потолком тянулись длинные лампы: они тихо жужжали, словно мы находились в туго сплетенном клубке змей. Улыбки медсестер, словно осколки или бритвенные лезвия, ранили меня.

Холодный больничный свет пробуждал во мне не самые приятные воспоминания. Воспоминания, которые я предпочел бы похоронить глубоко под землей или сжечь, развеяв пепел по ветру. Они были темными пятнами в моей терра инкогнита.

Когда мы бросили все и переехали сюда, в маленький замок на Черепаховой горе, мы с Алисой пытались свыкнуться с новой жизнью, а жизнь – с нами. Мама металась по городу в поисках работы, а мы были предоставлены сами себе. На самом деле мы не были одиноки, когда крепко держались за руки. Алиса – моя спокойная гавань в бушующем море жизни. Так было не всегда, так будет не всегда, но от осознания, что у меня есть семья, я чувствовал себя спокойнее.

Всякий наш день заканчивался одинаково: если Алиса освобождалась раньше, она ждала меня, и мы вместе брели к нашему маленькому замку на Черепаховой горе, оставляя размытые очертания школы за спинами. Когда мы повзрослели, Алиса стала задерживаться после уроков или уходить одна. Иногда она часами не появлялась дома.

Однажды уйти далеко у нас не получилось. Я испытал себя и понял, что разум не всегда преобладает над чувствами, какими бы гадкими они ни были.

– Эй вы!

Голос прозвучал жестко и решительно. Мы не обернулись. В школе, как новеньких, нас выбрали мишенями для насмешек и каждый день бросали в нас обидные слова-дротики. Не реагировать на чужую глупость казалось мне разумным до тех пор, пока я умел сдерживать злость.

– Вы че, оглохли там?

Алиса крепче сжала мою руку. Спину оттягивал тяжелый рюкзак, но я старался не замедлять шаг, подгоняемый безликим голосом. Несмотря на быстрые шаги, мне хотелось повернуться и посмотреть в глаза того, чей голос заставлял вздрагивать Алису. Смесь злости и ощущения несправедливости медленно поднималась во мне, словно песчаный вихрь. Песчинки по отдельности не значили ничего, но если они, объединенные ветром, взлетали в воздух, они могли разрушить города.

Когда я решил, что преследование закончено, Алиса вскрикнула. Я не сразу понял, в чем дело. Обернулся и увидел несколько фигур.

Держась за коленку, Алиса сверлила злым взглядом наших преследователей.

– Так лучше?

Рядом с Алисой лежал брошенный камень. Через несколько секунд полетело еще несколько камней, но все они приземлились недалеко от нас, словно их кидали не для того, чтобы причинить боль, а чтобы только напугать. Я не боялся.

– Отвалите!

Убедившись, что Алиса только оцарапала колено, я взял ее за руку, и мы пошли дальше. Через мгновение меня что-то сбило с ног, а в глазах потемнело от удара. Я вслепую отмахивался, но тычки попадали мне под ребра, а настойчивые руки сжимали горло. Я мог только хрипеть. Когда легкие обожгло, а руки безвольно забились в воздухе, ладони разжались, и я сделал длинный вдох, как рыба на берегу, борющаяся за кислород.

– Теперь будете знать…

В нависающем раскрасневшемся лице я узнал Филатова. Он все время приставал к Алисе и всячески пытался заполучить ее внимание. Я встал, отряхивая колени, и молча посмотрел на него. Казалось, что моим взглядом можно было порезаться.

– И суку свою забери.

Последняя фраза, брошенная нарочито небрежно, сработала как спусковой крючок. Возможно, Филатов этого и добивался. Я сплюнул кровь ему на ботинки. Через секунду удары повторились. Мы дрались, словно от этого зависела наша жизнь. Я не заметил, как оказался сверху, вжимая коленки в бока. Руки колотили по худому лицу, которое с каждым ударом все больше напоминало кровавую кляксу.

– Матвей!

Голос звучал отдаленно и смутно, где-то на периферии сознания. Я не знал, кому он принадлежал: Алисе или какому-то другому зрителю драки. Я ничего не мог сказать: все навыки свелись к минимуму, и теперь я умел только колотить руками по обмякшему подо мной телу.

Может быть, в эту секунду я хотел убить его. Сбоку от меня раздался сдавленный крик: Алиса врезала камнем по плечу одного из преследователей. Несколько ребят разбежались, самые любопытные остались поглазеть на ненормальных Граниных, живущих в доме с призраками.

– Да она больная… – услышал я.

– И больные за себя не отвечают, – с потемневшим взглядом ответила Алиса, сжимая камень. Она занесла руку, и мне показалось, будто она целилась прямо в висок.

Ком подступил к горлу. Я стискивал пальцы на воротничке рубашки Филатова. Наша кровь смешалась. Испуганный взгляд Филатова скользнул по моему лицу. Он боялся меня. Он боялся, что я мог его убить.

Я боялся того же.

Мгновение превратилось в вечность.

– Гранин!

Я не помнил, кто и как нас разнял, не помнил, как мы оказались в больнице. Не помнил я и то, как распахнулись широкие больничные двери, впуская в коридор разъяренную маму. Я не помнил, как ныли костяшки пальцев от боли; не помнил, как мама долго не выходила из кабинета врача и кричала. Она кричала и дома, нервно расхаживая взад и вперед под свист чайника. Я почти не помнил уважения в глазах Алисы и ощущения засохшей крови на ладонях. Чужой крови. Темные пятна – моя терра инкогнита. Я не хотел исследовать ее, ведь каждый отвоеванный шаг по неизведанной земле – шаг в неизвестность. Прыжок без страховки в бездну того, на что я способен на самом деле.

– Ты сама учила нас защищаться, – отвечал я на крики мамы. Ее обеспокоенный взгляд застыл на самом большом синяке, который растекся черной кляксой по бледной коже. – Не терпеть нападки.

Мама осторожно очертила край синяка. Кровь пульсировала под пальцами.

– Защищайся сколько влезет, но оставайся непойманным. Это главное правило. Понял? – Мама крепко сжимала мои плечи, разглядывая разбитое лицо.

– Оставаться непойманным, – бесцветным голосом повторил я.

– Не позволяй никому принижать или обижать себя, не давай им повода сомневаться в твоей силе. Не позволяй им думать, что ты чем-то хуже других.

Успокоившись, мама обняла мое лицо ладонями. Она снова оглядывала ссадины в свете торшера, будто за время нашего разговора появились новые синяки. Я прикрыл глаза, чувствуя мягкие прикосновения к коже.

Мама заварила нам какао со сливками и корицей, и мы уселись на диван под теплым колючим пледом. Алиса, прижавшись к маминому боку, села неподвижно, а я положил голову маме на колени. Она поглаживала меня по шее, и я ощущал умиротворенность и защищенность от большого мира. Мы молчали, и в молчании угадывалось родство. Именно в такие секунды я понимал, что никто не мог разрушить нашу связь. Мы любили друг друга так, как умели. Пока мама касалась пальцами моего лица, а в воздухе витал терпкий запах какао, я был счастлив. Мама не привыкла проявлять нежность, но я знал, что она любила нас: она вставала раньше всех, чтобы приготовить наш любимый омлет с укропом, который у нее получался далеко не всегда; после работы она возвращалась домой длинным маршрутом, чтобы зайти в магазин и купить мое любимое печенье с фундуком, продававшееся только там. Она всегда помнила, что я предпочитал несладкий чай, а Алиса – с двумя ложками сахара. Если мы болели, мама ночами сидела у наших кроватей.

– Если хотите, – сказала мама, поглаживая меня по голове, – можете оставшуюся неделю не ходить в школу. Думаю, ничего без вас страшного не случится, правда?

Тишину следующего дня разрезала трель дверного звонка.

– Вы хотя бы понимаете, что натворили ваши невоспитанные дети? – Это была мать Филатова.

Я не стал подслушивать разговор, но услышал резкий голос мамы, когда поднимался на второй этаж.

– В другой раз мои невоспитанные дети уже по-настоящему надерут вашему сопляку задницу.

Та драка сделала нас с Алисой невидимками почти для всех одноклассников. С тех пор насмешки прекратились, но никто и не пытался заговорить с нами, словно мы расщепились на тысячи атомов и перестали существовать как прежние люди. Я ощущал себя тенью. Я знал, что поступил неправильно, но ничего не мог с этим поделать. Теперь, храня тайну Алисы, я понимал: ей удалось обойти невидимую преграду отчуждения. У нее получилось влиться в мир.

Едва ли я что-то запомнил из того дня. Я отчетливо слышал, как чей-то голос звал меня по имени.

– Матвей!

– Это несправедливо, – говорил я маме, сидя за столом и разглядывая темные чайные пятна на керамике.

В руках я держал любимую кружку с фламинго. Угомонив дрожь в пальцах, я плеснул ароматную заварку чабреца из чайника и долил кипятка так, чтобы ощущать приятный жар через стенки кружки. Я добавил сахар, хотя ненавидел сладкий чай, и стал методично размешивать его, звеня ложкой о белые стенки. Эти действия успокаивали меня. Возможно, я даже не собирался пить чай: меня вполне устраивал звон ложки, дробящий гневную тираду мамы.

– Прекрати! – Мама вздрагивала от каждого удара ложкой о кружку и сжимала пальцами виски. Она прикрывала глаза, будто вся усталость мира поглотила ее, и качала головой. – Матвей, а ну прекрати сейчас же!

После ее крика я стал еще быстрее мешать сахар в кружке, делая удары громче и чаще.

Мама бросила кухонное полотенце на стол и повернулась ко мне спиной, опустив руки по обе стороны от плиты. Темные волосы, небрежно забранные в пучок, выбились завитками. Полосатый сарафан натянулся между лопаток.

– Хватит!

– Это несправедливо, – повторил я, позволяя ложке наконец замереть в черном круге чая.

– В этой жизни не бывает справедливо, Матвей, и чем раньше ты это поймешь, тем легче тебе будет жить.

– Может быть, я не хочу легче.

– А как же ты хочешь? – Мамины вопросы делились на несколько категорий: нейтральные вопросы, предупреждающие вопросы и вопросы-нападки. На этот раз мне достался вопрос-нападка, заданный с пассивной агрессией.

– По-настоящему. Хочется жить настоящей жизнью.

– По-твоему, как ты сейчас живешь?

– Не знаю. – Я пожал плечами. – Вполсилы. Все время чего-то жду.

– И чего тебе не хватает? – Мама принялась с усердием водить тряпкой по плите. – Знал бы ты, как мне дается эта твоя ненастоящая жизнь. И жизнь Алисы. Я кручусь как проклятая, а ты…

– Ма, скажи, ты родила нас, чтобы тебе было кого упрекать, да?

На самом деле я давно перестал удивляться тому, что мы жили втроем, а все мамины воздыхатели как-то слишком быстро испарялись.

Я крепче сжал пальцы, собираясь устроить новый перезвон ложкой. Горло все еще горело от цепких пальцев.

– Матвей… – снова позвал меня голос. Я разглядывал мамину спину.

– Как может быть легко, если все, абсолютно все в этом мире против тебя?

– Со временем это чувство пройдет… когда повзрослеешь. Когда-то мне тоже так казалось. Может быть, и не все против тебя. – Она уже успокоилась и делала вид, будто полностью контролировала ситуацию. Мы оба понимали, что это не так, но позволяли друг другу спокойно доиграть роли матери и сына. – Может быть, найдутся те, кто встанет на твою сторону.

– Матвей!

Голос звучал приглушенно. Мы с Киром сидели на пластиковых стульях под новым плакатом о борьбе со СПИДом, иногда разбавляя тишину разговорами. Никакой необходимости в этом не было, но мы не расходились по домам и оставались рядом друг с другом. Время для меня перестало существовать: прошло то ли несколько минут, то ли несколько часов. В тот день, окруженный больничным светом, я узнал, что никакой справедливости не существует. Сидя под тихими жужжащими лампами и ощущая стягивающую кровь на пальцах, я возвращался в прошлое. Только в прошлом не было Кира, в настоящем он – свет маяка, не позволяющий забыть, что я находился здесь и сейчас. Я успокоился, но только на время, пока новые мысли не взволновали меня: как скоро проснется мама? И во сколько баллов можно будет оценить шторм, который поднимется в нашем доме? Загадывая наперед, я оценивал его в тринадцать баллов из двенадцати существующих по шкале Бофорта.

Каждая мысль, мелькавшая в голове, отражалась на лице как еле заметная полутень. Только почувствовав пристальный взгляд, я повернулся на голос.

– Спать хочешь?

Кир склонил голову к левому плечу и взглянул на меня с легким прищуром. Насмехался ли он надо мной? Я молча прислонился затылком к холодной стене, размышляя над этим вопросом.

– Может быть, и хочу, – уклончиво ответил я, соскабливая с ладони запекшуюся кровь. – А может, и нет.

Когда мы позвали Алису и Жеку, чтобы посмотреть на находку, было решено, что парня нужно отвести в больницу. Он рассказал, что развлекался с девушкой, когда на них бросился бездомный пес. По словам незнакомца, девушка убежала, как только пес впился клыками в его руку. Парень лежал со спущенными штанами, и я сразу догадался, как они развлекались, пока их не потревожили.

– Ого! – воскликнула Жека. – Руку как будто через мясорубку пропустили…

– Бедняга, – отозвалась Алиса, не отводя взгляда от крови.

– Ему бы в больницу, – вклинился в обмен впечатлениями Кир.

Я молча переглянулся с Алисой. Мы понимали, что не могли оставаться здесь вдвоем: рано или поздно проснется мама, и тогда начнется война. Если дома будет кто-то один из нас, есть надежда, что не все падут в этой страшной семейной битве.

Кир, заметив наши переглядки, перебросил руку парня себе через плечо.

– Вам лучше вернуться домой. Мы с Жекой разберемся.

Это было разумно, но слишком легко. А легко я не хотел. В конце концов, решил я, если поторопиться, можно успеть вернуться до того, как проснется мама. Алиса уничтожит улики, оставленные нами, а я помогу этому парню, который болезненными стонами убеждал меня в правильности моего решения.

– Я помогу, так будет быстрее.

Кир старался удобнее перехватить руку парня и внимательно следил за каждым моим движением. Он будто бы пытался понять, блефую я или действительно собираюсь помочь. Чтобы облегчить ему задачу в этом нелегком вопросе, я подхватил парня под вторую руку, помогая ему встать на ноги.

Я чувствовал неуверенность Кира, которая проявлялась в легком прищуре глаз. Так мы и оказались на пластиковых стульях. Чужая кровь вновь была на моих руках.

– Привет. – Кир снова нарушил молчание. Его «привет» означало вовсе не приветствие, он говорил: «Я все еще тут».

– Привет, – быстро отозвался я. Мое «привет» значило то же самое. – Как думаешь, что с ним будет?

– Несколько швов и психологическая травма на всю жизнь от побега той девки. – Он криво усмехнулся уголком рта. – Не хотел бы я оказаться на его месте.

– А от тебя сбегали девушки?

– Нет… – Он задумчиво подергал мочку уха. – Точно нет. Я сам от них сбегал.

– Как трус?

– Между прочим, жизнь героя коротка, а вот ссыкло всегда живет долго и счастливо. – Кир довольно усмехнулся, наблюдая за моей реакцией.

Я притворно фыркнул, выражая недовольство, и прикусил губу.

– Ты веришь в реинкарнацию?

Повернув голову, я с любопытством взглянул на Кира, скрывая улыбку ребром ладони, и слегка подался вперед. Я опустил руки и сжал крепкое сиденье стула по краям.

– Нет. – Он нахмурил брови, сбитый с толку вопросом, и сплел пальцы в замок. – А что?

– Да вот, похоже, в тебе переродился Конфуций. Правда, никак не пойму: то ли он поглупел спустя тысячи лет, то ли сквозь него проскальзывают твои мысли. Решай сам.

– Еще слово, и мы с Конфуцием за себя не ручаемся.

– Вообще-то Конфуций был пацифистом… – Мне нравилось иронизировать с Киром по поводу и без. Точнее, мне нравилась его реакция. Алиса обычно не улавливала иронию либо делала вид, будто не замечает ее, чтобы я поскорее отстал.

– Вообще-то ты сказал уже четыре слова. Это больше чем одно…

– И меньше чем пять… – продолжил я с усмешкой.

Мы рассмеялись, не глядя друг на друга.

– Тогда хорошо, что мы в больнице. Не придется меня никуда тащить.

– Я всегда на шаг впереди.

Словами мы нащупывали границы личного пространства друг друга, пытаясь понять, что можно, а что нельзя. Чаще всего, когда любые взаимодействия с людьми доходили до этой точки, я капитулировал, потому что все, связанное с общением, давалось мне с трудом. Сейчас же я чувствовал легкость, и эта легкость меня пугала. Я слишком хорошо помнил мамины наставления и миф об Икаровых крыльях.

Я перестал скоблить ногтями грязные ладони и сунул их в карманы, стараясь сидеть спокойно. В детстве, когда я нервничал, мои руки начинали беспокойно шевелиться вне зависимости от моего желания, а сам я, по заверению мамы, превращался в юлу. По ее же словам, она всегда грозилась купить мне поводок с ошейником. Держа ладони в карманах, я разжимал и сжимал пальцы в кулаки.

– Однажды я украл книгу. – Мой взгляд скользил по белой шершавой стене. – Не помню, кажется, это был томик стихотворений какого-то неизвестного поэта. Сунул книгу под кофту и вышел из магазина, а сам так ни разу и не открыл ее. Нет… Это был Керуак «В дороге». Понятия не имею, зачем я ее стащил…

Вспоминая, я осознавал, что на моей терра инкогнита было гораздо больше темных пятен, чем я предполагал.

– Что? – Кир повернул голову, наморщив лоб.

– Факт, – лаконично напомнил я.

Как только Кир понял, о чем я говорил, его лицо стало задумчивым, а пальцы неосознанно коснулись подбородка, словно этот жест помогал ему вспомнить что-то важное.

– Почему ты так и не открыл книгу?

– Не знаю, вроде лежит в стопке других книг, а все равно как будто чужая. Краденая.

– Логично, ты же ее украл, – усмехнулся Кир.

– Спасибо, что напомнил. Вообще, в том-то и дело: я не думал, что это может стать проблемой. Совесть, что ли?

– В шестом классе я сжег школьный журнал. Заканчивалась четверть, а мои оценки были отвратительные. Я решил это самым, как мне тогда казалось, эффективным способом. – Кир улыбнулся, постукивая пальцами по колену.

– И как, помогло?

– Не особо. Так вот, если когда-нибудь захочешь сжечь журнал, не делай этого в школьном дворе.

Мы тихо засмеялись, будто боясь нарушить мертвую тишину.

С каждой новой минутой я увеличивал собственный риск быть обнаруженным мамой. Точнее, не обнаруженным в собственной постели, что было еще хуже. К тому же мне действительно хотелось спать.

Я медленно встал, по-прежнему держа руки в карманах, и оглядел коридор, словно он был заполнен людьми. Волосы завились от влаги и сбились неаккуратными завитками.

– Мне нужно идти, – сказал я.

– Малышам давно пора спать. – Я поймал на себе насмешливый взгляд и какое-то время решал, злиться мне или смеяться. Не выбрав ни один из вариантов, я сосредоточенно прикусил губу.

Повестись на провокацию – все равно что отдать лавры победителя Киру. Я не собирался этого делать.

– Я должен убедиться, что Алиса все сделала правильно, – заговорил я как ни в чем не бывало.

– Ну конечно, – подтвердил Кир все еще издевательским тоном. – Иди и убеждайся, сын мой. – Он сложил руки перед собой жестом китайского философа.

– Выключи Конфуция.

– Не могу… Процесс необратим.

– Кир.

– Что? – Он вопросительно выгнул бровь и посмотрел на меня снизу вверх. Я сделал несколько шагов вперед, а потом столько же назад, оказавшись в итоге на том же месте, где и стоял. Кир по-прежнему сидел на стуле, колупая соседнее сиденье.

– Я хотел кое-что спросить…

– Если хочешь – спрашивай.

Я вынул руки из карманов, разглядывая черные потеки запекшейся крови, и покачал головой.

– Я передумал.

– Значит, не спрашивай, – просто ответил он.

– И не буду.

Я и сам не был уверен, о чем именно мне хотелось спросить.

– Мне действительно пора.

– Увидимся позже. – Кир встал и пожал мне руку. Его рука, как и моя, была липкая и грязная. На мгновение наши ладони склеились чужой кровью. Я не стал уточнять, когда наступит «позже». С каждой минутой усталость все быстрее одолевала меня.

– Увидимся, – подтвердил я кивком и, разворачиваясь на пятках, зашагал по длинному коридору.

Вернувшись домой, я незаметно проскользнул в свою комнату и завалился в кровать, предварительно спрятав грязные вещи в шкафу. Тогда я не знал, что Алиса уже спала и что у нас появился новый член семьи.

Глава VII

Милая мегера

Прошла неделя с тех пор, как мы совершили ночной побег и замерли в мгновении свободы. Мама не могла помешать нам. Мы медленно уходили от ее власти, и она это чувствовала. Чувствовала и пыталась всячески утвердить свою власть. Теперь пушистая находка Алисы жила с нами. Мама и Алиса развязали холодную войну, включив тотальное игнорирование друг друга.

Возвращаясь с Жекой домой, Алиса нашла в кустах грязного и мяукающего кота. Она испугалась, что пес, искромсавший руку парня, доберется и до него, и забрала несопротивляющуюся находку. Мама не позволяла нам заводить домашних животных. Она считала, у нас нет ответственности, чтобы заботиться о других. Мама никогда не любила животных и старалась навязать нам эту нелюбовь. Меня радовало, что эта черта характера не передавалась по наследству, как цвет глаз или форма носа. Если с формой носа я еще мог смириться, то с таким холодным равнодушием к животным – нет.

Найденный кот оказался одноухим: то ли врожденный изъян, то ли полученный в уличных боях. Черная шерстка топорщилась, а сам кот недоверчиво поглядывал на Алису янтарными глазами. Алиса рассказала, как налила ему воды в блюдце и нашла несколько кусков охлажденной индейки, предназначенной для нашего обеда. Пока безымянный кот лакомился, Алиса быстро убралась, чтобы никак не выдать нас, и забрала кота в спальню. Алиса уснула почти сразу же, как ее голова коснулась подушки, а кот пристроился рядом на пледе, поджав серпом облезлый хвост. Так их и обнаружила мама.

К тому времени я уже спал, пока меня не разбудили крики.

– И зачем ты притащила это в наш дом? В чистую постель!

– Я спасла его… И вообще он не «это», а кот!

– Ничего не хочу слышать! Чтобы через десять минут его здесь не было…

Я прокрался к спальне Алисы, прижавшись ухом к двери. Голоса сотрясали воздух в комнате как раскаты грома. Грозовая ночь, казалось, вовсе не заканчивалась и плавно перетекла в день, омрачив наш маленький замок тревожными сумерками. Я представлял, что если выгляну в окно, то увижу кольцо густого тумана, отрезавшего наш дом от солнечного и радостного мира.

– Нет!

– Это не просьба. Я сказала, сейчас же выкинь его! Он наверняка заразный. Не хватало еще подцепить лишай или еще чего хуже…

– Ма, ну это же просто кот. Я буду за ним ухаживать!

– Деньги на его корм ты тоже будешь сама зарабатывать? Не забывай, кто тебя обеспечивает, Алиса!

– Хватит попрекать меня деньгами! Я могу вообще не есть, если тебе так жалко!

Алиса сдержала свое слово.

– Я повторять не буду.

– Если выкинешь его из дома, я тоже уйду.

Я знал, что Алиса никогда не говорила ничего просто так. Мама тоже знала это.

Она ответила молчанием. Тиканье часовой стрелки в тишине казалось особенно громким. Воздух, наэлектризованный криками, стал густым: он давил на оконную раму и дверь, заполняя каждый дюйм спальни. Мама еле заметно дергала указательным пальцем. Я нисколько не сомневался, что после очередного тиканья она сорвет часы со стены и выбросит их в окно. Все замерли, напоминая ненастоящих актеров кукольного театра, забытых после спектакля. Каждый из нас чего-то ждал. Я видел напряженную спину и шею мамы, спрятанную небрежными завитками, через тонкую дверную щель. Вместо того чтобы разразиться очередными криками, мама выскочила из комнаты так быстро, что даже не заметила меня в коридоре.

Так в нашем доме началась холодная война. Так у нас появился кот Гораций. Я не понимал, почему Алиса решила назвать его этим именем.

– Тогда хотя бы Винсент.

Я сидел на корточках и разглядывал белые пятнышки на черной шерсти. Когда я осторожно коснулся пальцами спины, кот недовольно дернул шерстью и убежал под кровать. В темноте, словно светлячки, горели два янтарных глаза. Озорно блестели черные широкие зрачки. Гораций понравился мне сразу, а вот я ему – вряд ли.

– Почему это Винсент?

Кот неодобрительно замахал хвостом.

– Ну, потому что Винсент Ван Гог тоже отрезал себе ухо… Хоть какое-то сходство.

– Ты идиот? – Алиса уставилась на меня, и мне стало неловко. – Какой, по-твоему, нормальный человек назовет кота Винсентом?

– А Горацием?

В том, что Алиса притащила кота, был весомый плюс, перекрывающий многие минусы. Мама зациклилась на нем и теперь точно не могла заметить нашего побега. Ее мучили мигрени, и она редко выходила из комнаты. Летом приступы случались постоянно: духота, палящее солнце и яркий свет отрицательно сказывались на самочувствии мамы. К часу дня она появлялась на кухне, чтобы приготовить нам обед, точнее разогреть полуфабрикаты, но Алиса упорно игнорировала ее и ничего не ела. С появлением мамы в любой из комнат воздух будто бы заканчивался и становилось трудно дышать. Казалось, она вытягивала весь кислород и оставляла нас задыхаться.

Гораций мне по-прежнему нравился. Он словно чувствовал благодарность к Алисе. Возле нее он крутился больше всего.

После ночного побега и проливного дождя Алиса заболела. Когда я выбежал из дома в аптеку, то наткнулся на небольшой сверток на щербатом крыльце. Возможно, кто-то ошибся адресом. Я покрутил посылку в руках и заметил на картоне свое имя, нацарапанное карандашом.

Я не стал распаковывать посылку. Я и сам не знал, что в ней было, но мне почему-то не хотелось ни с кем этим делиться. Там было только мое имя, а значит, содержимое предназначалось мне одному.

Вернувшись из аптеки, я вывалил из пакета на кровать Алисы несколько пластинок с таблетками и поставил на тумбочку стакан с водой, стараясь вести себя как обычно. Алиса всегда замечала мелочи, и я не хотел выдать новую тайну. Все привычное люди делали автоматически, сами того не замечая, поэтому я пытался быть нормальным. Слегка замедлив шаг в дверном проеме, я ждал, что Алиса окликнет меня. Я не услышал ее голос, даже когда аккуратно прикрыл дверь. Простуда и усталость усыпили бдительность Алисы.

Я заперся в своей комнате, чувствуя легкое волнение, и прыгнул на кровать, прижимая посылку к груди. Подо мной скрипнуло несколько ржавых пружинок, и скрип показался мне настолько оглушительно громким, что я тут же пожалел о неаккуратном приземлении. Выждав несколько секунд, я вновь начал дышать и достал сверток из пакета. Посылка была прямоугольной и твердой. Оглаживая растрепавшийся уголок картонной бумаги, я думал, что еще никогда не получал посылок. В руках я держал не просто посылку – тайну. Всегда приятно знать чуть больше, чем остальные, хранить секрет и чувствовать себя особенным.

Подрагивающими от нетерпения пальцами я разорвал картон: в руках оказалась книга с гладкой глянцевой обложкой. Джек Керуак «В дороге». Я провел невидимую линию по корешку и осторожно раскрыл книгу. На форзаце темнели острые неровные буквы, по всей видимости, написанные в спешке: «Я совершил сделку с твоей совестью. Конфуций».

Я порывисто завалился на спину, вновь провоцируя пружинки на скрип. Поднеся книгу к лицу, я коснулся кончиком носа гладкой бумаги и втянул запах типографской краски. Сейчас в голове крутилась только одна мысль. Она казалась мне самой значимой, отличающейся от других мыслей.

Это мой подарок.

Мой настоящий подарок. Подарок, не приуроченный ни к какому празднику, был для меня необычным. Настолько необычным, что мне захотелось тут же встать и обвести сегодняшнюю дату в календаре красным маркером. Этого делать нельзя: Алиса быстро заметит. С тайнами Алиса обращалась грубо: она выдергивала их из темных уголков души умелыми манипуляциями. Для этого ей не нужны ни сила, ни железные клещи. Только слова.

Я вновь перелистал страницы в самое начало и шепотом прочел первые строки:

– «С Дином я познакомился вскоре после того, как расстался с женой. Я тогда перенес серьезную болезнь, распространяться о которой не стану, скажу только, что она имела отношение к страшно утомительному разводу и еще к возникшему у меня тогда чувству, что кругом все мертво. С появлением Дина Мориарти начался тот период моей жизни, который можно назвать жизнью в дороге» [1].

Порой и меня преследовало чувство, что все вокруг мертво, недвижимо и безнадежно. Только это не делало меня интересным героем книги какого-нибудь знаменитого писателя.

Я захлопнул книгу и поставил ее на полку среди других. Мама и Алиса не знали, сколько у меня книг, поэтому я мог не бояться за свою маленькую тайну.

Вспомнив ночной разговор с Киром, я стал искать информацию в интернете о Северной короне. Созвездие с красивой историей.

Кир не соврал. Существовало несколько версий о появлении короны у Ариадны, но самая популярная – версия о подарке Диониса своей возлюбленной.

«Небо – брачный мой дар: звездой просияешь на небе. Путь в ночи кораблям Критский укажет Венец».

Около часа я провел в блуждании по интернету, выискивая новые факты о созвездии.

В нашем доме по-прежнему властвовало молчание. Алиса болела и почти не выходила из комнаты, с особым рвением сосредоточив все внимание на Горации; мама ни в чем не уступала ей и запиралась в спальне. Находясь в заточении и томясь в импровизированных темницах, они упивались одиночеством. Я остался один вместе с маленьким призраком.

Дни сменяли друг друга, словно неотличимые тени. В один из таких дней мы с Жекой отправились в больницу. Ей все еще не сняли гипс, на котором переливались акриловые, чуть размытые краски, но причиной нашего визита стал вовсе не перелом.

Нас интересовала судьба пострадавшего незнакомца. Медсестры совершенно ничего не хотели нам говорить, будто от каждого слова зависела их жизнь, и тогда Жека представилась девушкой того бедняги. Она даже заплакала. Я удивился, увидев слезы, но быстро догадался: она разыгрывала свой маленький спектакль перед равнодушными зрителями. Худые руки, обнимая плечи, подрагивали, а ресницы трепетали, оживляя тени на выбеленном от света флуоресцентных ламп лице. Жека, словно одинокий призрак, запертый в больничном коридоре, легонько раскачивалась из стороны в сторону в такт тихим всхлипываниям. Я восхищался. Умело врать – тоже искусство. Порой правдоподобно соврать гораздо сложнее, чем сказать правду.

– По… по… по… – Жека всхлипывала, а дымчато-серые глаза блестели от слез. – Понимаете, мы… поссорились, я виновата перед ним и… очень волнуюсь. – Она делала большие паузы между словами, касаясь пальцами кончика носа.

Я и сам почти поверил ей. Медсестры, привыкшие к слезам и мольбам, оставались непоколебимыми, как статуи в саду дома на Черепаховой горе. У тех пустые каменные глазницы выражали больше чувств, чем у этих апатичных женщин в белых халатах.

– Ну пожалуйста! – просила Жека, шмыгая носом. – Мне нужно знать!

И молчание ей было ответом.

– Вы убьете меня, если не скажете! Я сейчас выйду отсюда и утоплюсь, вы ведь этого не хотите, да?

Жалостливый тон становился обвинительным. Безобидная плакса собиралась превратиться в мегеру. Для меня не стало бы удивлением, если бы вместо голубых прядей появились змеиные головы. Жека меняла тактику. Она делала несколько неуверенных шагов вперед, после – назад, возвращаясь на место, и утирала слезы ладонями. Эта мизансцена повторялась трижды, но так и не возымела отклика у придирчивых зрителей.

– Пожа-а-алуйста, – протянула она, спрятав в себе мегеру и вновь став безобидной. – Мне очень нужно…

Жека наступала, проверяя чувства белых ангелов на прочность.

Я наткнулся на скучающие взгляды медсестер и понял, что добиться мы ничего не сможем. Я опустил голову, разглядывая швы между шахматных плиток, и улыбнулся. Отчего-то мне стало смешно, и я отвернулся, спрятав улыбку ребром ладони. Смех мог бы окончательно разрушить все напрасные старания Жеки.

Когда она порывисто прижала ладонь к груди, я все-таки хохотнул и тут же получил упрекающие взгляды.

Нам удалось узнать только одно: бедняге наложили несколько швов. Сказанное казалось настолько очевидным, что мы вышли из больницы разочарованными. Жека утирала слезы на раскрасневшемся лице, а я все еще улыбался. Возможно, со стороны мы выглядели странно – плачущая девушка и улыбающийся парень. Даже если удивленные взгляды прохожих и останавливались на нас, мы не обращали на них никакого внимания.

– Зато мы знаем, что с ним все хорошо.

По прямой улице мы вышли на окраину города. Нас окружали приземистые домики из красного кирпича с наглухо закрытыми ставнями. Люди старались спрятаться от жары любыми способами. Железные заборы отгораживали частные участки от длинной ленты тротуара. Вдоль аллеи росли деревья алычи. Они стояли настолько близко к домам, что их зеленые кроны касались крыш, образуя над нами теневые арки. Аллея, выложенная серым камнем, то блестела в лучах солнца, то пряталась в тени алычи. Цветочные клумбы пестрели лилово-оранжевыми пятнами на фоне травы.

Привстав на цыпочки, я сорвал несколько штук алычи, свисающей над головой, протер краем футболки и протянул Жеке. Наши ладони соприкоснулись, и я ощутил жар сухой кожи. Солнце, замершее в воздухе белым кругом, плавило облака. Как только зубы Жеки сомкнулись на желтоватой кожуре, воздух напитался сладким ароматом.

Я обтер липкие пальцы о джинсы и улыбнулся Жеке. Прячась от солнца, мы жались к фасадам домов.

Мы вышли к городскому парку, и я остановился в поисках ветвистого дерева. Увидев большой дуб, я сел на траву и прислонился к торчащему из земли корню. Я провел пальцами по травинкам.

– Плевать, – сказала Жека, когда я успел забыть, о чем мы говорили. – Мне пофиг, что с ним, веришь?

– И зачем мы тогда ходили в больницу? – Я вскинул брови.

– Ради интереса. Ради приключения.

– Ты противоречишь себе.

– А ты придираешься к словам.

Мы переглянулись. Жека улыбнулась, и я вернул ей искреннюю улыбку. Мы молча прислушивались к звукам парка. Изредка по вытоптанной тропинке пробегали ребята, совершенно не замечая нас в тени дуба на склоне холма. Морщинистые сухие корни вылезали из-под земли и образовывали у подножия удобные места. Они напоминали обломки огромных костей в земле.

Я сидел напротив Жеки. Подошвы наших кед соприкасались, и для меня этого было достаточно, чтобы вспомнить о неслучившемся поцелуе в дождливую ночь. Губы Жеки блестели от сладкого сока; она перекатывала из ладони в ладонь алычу. От жары все мысли испарялись, словно вода в лужах. Я дернул плечом, чувствуя стекающую капельку пота на шее, и отмахнулся от комара. Коленка чесалась от укуса. Переборов желание разодрать укус, я поднял взгляд на Жеку.

– Как Гораций?

– Полагаю, лучше, чем Алиса. – Подумав, я добавил: – Чем любой в нашем доме.

Сорвав травинку, я сжал ее зубами, ощущая кисловатый привкус во рту. Тряхнув головой, сбросил влажные пряди со лба и сел удобнее.

– Хороший дом, знаешь ли. Большой.

– Большой, – повторил я. – Но большой не значит хороший.

– Он хороший, потому что в нем можно ни с кем не пересекаться. Классно же? У меня вот так не получится, а я хотела бы…

– Не видеть отца?

– В точку.

– Ты слишком строга к нему.

Я скосил взгляд: у ствола дуба, облепляя кору, вилось облачко мошкары.

Несмотря ни на что, я все еще верил, что наличие какого угодно отца лучше, чем его отсутствие. У Жеки хотя бы было на кого злиться.

– Кир скоро придет. – Она быстро поменяла тему, и я не стал настаивать. – Или не придет.

– Это как?

Еще с утра я хотел спросить о нем, но по каким-то неведомым причинам не сделал этого. Мне казалось, как только я заговорю о Кире, все узнают мою тайну, спрятанную на полке с книгами.

– А вот так. Я сказала, что мы тут, а он принял к сведению. – Жека быстро улыбнулась, посмотрев на меня, и бросила в рот алычу. – Нужно было взять воду. Жарко.

– Нужно и жарко, – подтвердил я.

Жека выпрямилась и подсела ко мне, обняв колени руками.

– Есть один дом… – таинственно сказала она. Выдержав паузу для интриги, Жека продолжила с улыбкой: – В вашем, я убедилась, никаких привидений нет.

Я не стал ее переубеждать: никто не должен знать нашу тайну. Маленький призрак не был призраком в общепринятом понимании этого слова. Он витал в каждой комнате как напоминание о возможной жизни, которая уже никогда не наступит.

– Так вот, есть один дом – говорят, что там обитают призраки. Реальные призраки, прикинь? А еще там… Эй! Эй, ты вообще меня слушаешь? Эй, Матвей, прием-прием, пш-ш-ш… – Худые пальцы впились в ребра, и я засмеялся от щекотки. Я наткнулся спиной на шершавый корень, остановивший мой побег.

– Слушаю я, слушаю! Ну все… все, хватит… эй, прекрати! – Я старался одновременно говорить через смех и перехватить запястья Жеки.

– И что же я сейчас сказала, Гранин? Ну-ну.

Я не успел ответить, но Жека уже торжествовала.

– Ты сказала, что в нашем доме нет никаких призраков.

– Пра-а-авда? – довольно протянула она, склонившись надо мной. – А после этого?

– Ну, ты сказала… сказала, что… – Я огляделся, замышляя побег, и прикусил губу, изображая глубокую задумчивость.

– Что? – наседала Жека.

От жары цветочный запах духов усиливался; перемешиваясь с потом, он становился приторным и окутывал нас невидимым облачком аромата луговых цветов.

– Я не могу говорить, пока ты меня щекочешь! – Задыхаясь, я постарался отбиться от ловких рук. – Между прочим, так раньше людей пытали.

– Значит, почувствуй печальную историю на своей шкуре. – Она занесла надо мной руки и замерла. – Последний шанс, заключенный Гранин, и пытка продолжится. Что я сказала?

– Ты слишком жестока.

– Не увиливай.

– Характер у тебя в отца?

– Что. Я. Сказала. – Лицо Жеки стало серьезным. Она произнесла каждое слово по отдельности, делая паузы, и склонилась надо мной. Голубые пряди волос пощекотали шею, и я дернул плечом, ощущая мурашки.

Наши губы оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Я снова вспомнил ту дождливую ночь в доме на Черепаховой горе, когда хотел поцеловать Жеку. Может быть, тогда не пришло время? Я поднял взгляд, надеясь увидеть в серых глазах отражение своих мыслей.

Ресницы, густо прокрашенные тушью, как крыло бабочки, невесомо коснулись щеки. Под пальцами я чувствовал быстрый пульс.

– Ты сказала, что…

Я приподнялся на локтях, сокращая между нами расстояние, и замер в нерешительности.

– Поцелуй меня.

Я вопросительно выгнул бровь.

– Тормоз. Я сказала: поцелуй меня.

Молча кивнул, соглашаясь сразу с двумя предложениями, я закрыл глаза и коснулся губами губ Жеки. Во рту остался горький привкус помады. Пропустив сквозь пальцы мягкие голубые пряди, я разомкнул губы, осторожно ведя языком по верхней и нижней губе, чувствуя фруктовое дыхание после жвачки. Это не было похоже на мой первый поцелуй. Это вообще не было ни на что похоже. Одновременно я испытывал неловкость, любопытство и страх.

Когда Жека погладила кончиками пальцев щеку, начался дождь. Несколько холодных капель упало на лоб и плечи. Жека открыла глаза и резко отскочила от меня, хотя я все еще чувствовал фантомное тепло ее касаний, словно кожа считывала и запоминала каждое прикосновение. Подняв взгляд, я увидел Кира, закручивающего крышку на бутылке с водой.

– Что-то жарко сегодня… – Он как ни в чем не бывало сел у одного из корней дуба и бросил бутылку рядом с собой.

Голубое прозрачное небо слепило глаза. Не было никакого дождя: Кир облил нас холодной водой.

Чувствуя кровь, приливающую к щекам, я сел и поспешно отвернулся. Сам не понимая почему, я застыл и не мог повернуться: то ли не хотел видеть чужие эмоции, то ли не хотел показывать свои. Возможно, моя сгорбленная спина была красноречивее всяких взглядов. Я провел пальцами по влажным губам и сложил руки на груди. Говорить о случившемся я не собирался. По крайней мере сейчас. Отчего-то я чувствовал себя так, будто посторонние люди ворвались в душевую кабинку и увидели меня голым.

– …Один попался на приманку, их осталось трое… – В тишине прозвучал приглушенный голос Кира. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить эту считалочку, но я по-прежнему хранил молчание.

«Их осталось трое», – он говорил об Алисе. Точнее, о ее отсутствии.

– Что? – услышал я тихий голос Жеки. Я все еще не решался обернуться, ощущая жар, прилипший к щекам.

– Десять негритят, Же. Считалочка.

– Считалочка?

– Интересно, как быстро мы пройдем стадию от «их осталось трое» до «и никого не стало»?

Вопрос повис в раскаленном воздухе без ответа. В тишине я слышал, как гулко билось сердце в груди. Мне хотелось уйти.

– А мы тут про заброшенный дом говорили.

– Правда? – усмехнулся Кир.

– Ага. – Жека то ли не услышала сарказма, то ли сделала вид, что не услышала. Оба варианта были разумными.

Уже через пять минут она в красках рассказывала о старом доме, в котором давно никто не жил. По слухам, в нем повесился то ли парень, то ли девушка. Из-за несчастной любви или из-за плохих отношений с родителями. Или из-за оценок в школе. А может, из-за чего-то еще. Порой причины для самоубийства найти гораздо легче, чем причины для жизни. У всех, знавших эту историю, были свои версии, а дом считался проклятым. Ходит легенда, что, если постучать в дверь, ее отворит призрак.

У Жеки был настоящий талант разговаривать на любую тему. Без умолку и в одиночку. Для интересной беседы ей не нужен второй человек: она сама задавала вопросы и сама же на них отвечала. Она говорила так, будто ничего не случилось. Я тоже делал вид, словно ничего не произошло, но оборачиваться все равно не стал. Я не хотел смотреть в глаза ни Жеке, ни Киру.

– Мы обязательно сходим туда и помашем призраку ручкой! Вот классно будет…

– Мне пора, – коротко бросил я.

Жека начала рассказывать очередную версию гибели обитателя заброшенного дома. Я поднялся и быстро зашагал по склону вниз. Длинная трава под подошвами затрудняла побег, и я старался не упасть. Как только голос за спиной стал едва различимым, я перешел на бег и бежал так быстро, словно за мной гнались все существующие кошмары мира. Когда я остановился перед калиткой дома на Черепаховой горе, легкие горели от бега.

Глава VIII

Призраки не ходят через двери

Маленькое окошко, рассекавшее красный кирпич фасада полукругом, едва выглядывало из-за кустарника, ветки которого поднимались по стене зелеными росчерками. Окно было неприметным, как будто кто-то нарочно запрятал его в зарослях. Я обошел дом несколько раз, прежде чем увидел запыленное стекло.

Подув на него, я протер пыль рукавом рубашки. Сложил ладони козырьком, вглядываясь внутрь, и прислонился носом к стеклу. В надежде увидеть хоть что-то я опустился на колени и плотнее прижался к окну. Оно располагалось слишком низко к земле. Тьма, скопившаяся внутри подвала, словно бросилась на меня диким зверем, и я отпрянул от окна. Сев на траву, я по-прежнему держал в поле зрения полукруглое окошко и стенку фасада. Я ждал, когда в одном из окон зажжется свет, даже если проводка давно неисправна, а мебель, брошенная в воздух, с оглушительным звуком выбьет стекла.

Алиса все еще болела. Или делала вид, что болела. Ясно я знал только одно: она по-прежнему не хотела говорить с мамой. Мама и сама не пыталась первая завести разговор с Алисой. Наш дом превратился в горячую точку, поэтому я сбежал оттуда при первой же возможности. Алиса могла обидеться, что приключение прошло без нее, но если здесь действительно будет что-то интересное, мы сходим сюда вдвоем. Я скучал по тому, как мы вместе проводили время. Алиса замкнулась не только от мамы, но и от меня. Мама специально готовила любимые блюда Алисы и оставляла их на кухне. Алиса тайком съедала их, а мама делала вид, будто не замечала этого. Я видел, как мама переживала, не находя себе места в собственном доме. Она усаживалась в тени сада, возвращалась домой, бездумно перебирала книги в гостиной и нервно расхаживала безликой тенью по коридору.

Я встал и снова огляделся. От улицы меня ограждал высокий забор: сторона, выходившая на дорогу, была металлической. Она полностью прятала дворик. Другие три стороны забора – ненадежные железные сетки с дырами у земли. Прохаживаясь вдоль крошечного окна со сложенными руками за спиной, словно надзиратель призрака, я ждал Кира и Жеку. С нашей последней встречи прошло пять дней. Слишком мало для того, чтобы забыть неловкость случившегося, и слишком много, чтобы запомнить ощущение поцелуя на губах. Я все еще надеялся, что говорить об этом не придется, хотя догадывался, что разговора не избежать. Решив, что буду вести себя как обычно, я слегка успокоился. Мне не хотелось терять друзей, которые только появились в моей жизни. Да и были ли мы на самом деле друзьями? Пиная камешек, я не мог подобрать слово, подходящее к нашим отношениям. Знакомые, приятели, друзья?

Я стоял во дворе заброшенного дома и размышлял о перипетиях человеческих отношений – лучше и не придумаешь. Может быть, Кир и Жека не собирались приходить, а может, они сейчас наблюдали за мной и смеялись. Может быть, может быть, может быть… Всего лишь два слова, но сколько в них сомнений.

Жека прислала эсэмэску, но я пришел на полчаса раньше назначенного времени. Возможно, я хотел дать себе шанс сбежать незамеченным. Я походил по веранде, нащупывая скрипучие доски, дернул дверную ручку и три раза постучал в дверь, заведомо зная, что мне ответит пустота. Я заглянул в зашторенные окна, до которых смог дотянуться. Чтобы занять мысли, я исследовал каждый дюйм двора, разглядывая сорняки и булыжники, некогда обрамлявшие клумбы.

Устав бороться с мыслями, я сел на ступени под навесом. После ночного ливня трава, прибитая к земле, переливалась глянцем на солнце: его лучи подсвечивали каждую травинку. Я поднял взгляд, услышав шум неподалеку. Кир вскарабкался на ограду, перекинул через нее ноги и спрыгнул в высокую траву.

– Привет. – Он подошел ко мне, крутя в руках клевер.

– Привет, – кивнул я, посмотрев на Кира, и замолчал.

Я ждал. От того, как он ответит, зависел тон нашего общения. Сейчас оно напоминало преодоление ветхого моста над бурной каменистой рекой. Стоило допустить один неверный шаг, и хрупкий мост под нами разрушится окончательно. Возможно, Кир догадался о моих мыслях по взгляду. Он склонил голову к плечу, слегка щурясь на солнце, и внимательно посмотрел на меня. Волосы Кира выгорели еще больше с момента, когда мы познакомились, и стали светлее. Небрежно зачесанные набок, от ветра они распадались неаккуратными прядками. На смуглой от загара коже голубые глаза становились еще выразительнее. Кир казался мне красивым.

Когда я решил, что молчание затянулось, Кир, оценив заброшенный дом взглядом, заговорил:

– Будет круто. Если ты, конечно, не боишься всяких привидений. – Он посмотрел на меня, ожидая ответа.

Похоже, Кир выбрал ту же тактику, что и я, – делать вид, что ничего не произошло. Мне стало легче от мысли, что не придется об этом говорить. По моему мнению, о поцелуях говорить не следовало: о поцелуях можно мечтать или ждать их, но никак не говорить. Иначе все, что создавали прикосновения губ, становилось бессмысленным.

– Нельзя бояться того, чего нет, – ответил я, поворачивая голову, и взглянул на входную дверь. Разумом я понимал, что привидения – это выдумки, но подсознательно ждал, что дверная ручка сейчас повернется.

– Наоборот.

Я вопросительно вскинул брови.

– Обычно люди боятся того, чего нет. Монстров в темноте, привидений, подозрительных теней в темноте улицы.

«Будущего несуществующего разговора», – мысленно добавил я.

С чего я вообще взял, что Киру было дело до того, с кем я целуюсь? Конечно же, ему не было никакого дела. Может, он уже забыл об этом, а может, вообще не придавал такого значения, как я. Ему все равно. От этой мысли я должен был почувствовать облегчение. Осознание этого факта неприятно укололо меня.

– Эй, помогите… если не хотите, чтобы я сломала вторую руку!

Я поднялся, увидев Жеку, но Кир опередил меня. Он помог ей перебраться через забор, и теперь мы все трое оказались в логове призрака. Жека и Кир о чем-то мило перешептывались, и я, прикусив губу, не стал им мешать.

Входная дверь была заперта. Я исследовал веранду и двор, вспоминая все фильмы, когда хозяева, покидая дом, оставляли ключ под самым неприметным камнем. Как только я поднял очередной булыжник, раздался звон битого стекла. Я обогнул дом и увидел Жеку, которая сидела рядом с полукруглым окошком.

Кир, разбив стекло камнем, уже нырнул в темноту подвала.

– Не думаю, что призрак будет против. – Жека сидела достаточно близко к окну. Она выглядела спокойной, но в то же время была напряжена. – Возможно, ему даже одиноко.

Наши взгляды на мгновение встретились.

– Возможно, он не хочет иметь с нами никаких дел, – ответил я, садясь на корточки.

Я достал телефон и сделал фото разбитого окна. Стекло, оставшееся по бокам, напоминало острые зубья акулы. Я отправил фотографию Алисе и сунул мобильник в карман.

– Возможно, у него нет выбора, – в тон мне ответила Жека. – Когда ты умираешь, твой выбор достаточно ограничен.

– Не могу знать наверняка. Мне еще никогда не приходилось умирать.

Жека улыбнулась. Я посчитал это маленькой победой.

– Эй! – Голос Кира звучал отдаленно. Наверное, он отыскал дверь из подвала или отошел от окна. – Мы здесь собрались ради светской беседы или как?

– Там высоко? – Жека подползла к окну и заглянула в темноту.

– Прыгни, и узнаешь, – ответила ей темнота голосом Кира.

– Нет уж, – фыркнула Жека, касаясь пальцами остатков стекла. В лучах солнца осколки блестели как брызги воды.

– Трусиха.

– Разумный человек с развитым инстинктом самосохранения. В отличие от тебя.

Я наклонился и сел, свесив ноги в опасную темноту. Ничего страшного не случилось, поэтому я оттолкнулся руками и спрыгнул. Спрыгнул и упал на осколки стекла, выбитого камнем. Если с кем-то это и должно было случиться, то только со мной. Мама не любила говорить о моем отце, но она любила повторять, что везучестью я пошел в него. «И если бы на гектаре земли лежала одна маленькая кучка дерьма, – говорила она, – ты бы обязательно в нее вступил. Как и твой отец».

Осколок оцарапал кожу между большим и указательным пальцами. Капля крови, увеличиваясь, скатилась по ладони. Боли я не чувствовал.

– Жека, твоя очередь.

Я мог только слышать голос Кира. Глаза еще не привыкли к темноте.

– Лучше не надо, – сказал я, растирая пальцами капельку крови.

– Почему?

– Прыгать со сломанной рукой не очень удобно.

– Эй, может, я сама решу, удобно мне или нет?

– Кто-нибудь из нас может открыть входную дверь изнутри, – продолжил настаивать я.

– А если я хочу прыгнуть?

– Правда? – Я задрал голову, но свет из окна, казавшийся особенно ярким в темном подвале, ослепил. Я зажмурился.

– Нет.

– Тогда решили, – ответил Кир. – Жди нас у двери.

Телефон в кармане завибрировал, и я достал его, взглянув на экран с легким прищуром. Только не стань тем чуваком, которого в фильме всегда убивают первым, – Алиса не могла написать ничего другого. Через секунду телефон в моих руках снова ожил. Хотя ладно, тогда мне достанется твоя комната.

Я улыбнулся.

Не дождешься, – быстро написал я.

Не будь жадиной.

В следующем сообщении она прислала фотографию Горация, лежавшего на белых листах для акварели.

Оставив сообщение без ответа, я положил телефон в карман и огляделся. Сначала темнота вокруг меня казалась непроницаемой вуалью. Я не видел совершенно ничего и от этого чувствовал себя неуютно. Воображение пририсовывало злого призрака во все темные уголки. Я не знал, где Кир, но слышал шорохи слева от себя: это наверняка был он, а не какой-нибудь гостеприимный призрак, решивший встретить незваных гостей.

Я на ощупь двинулся вперед и задел ногой пустую коробку. С шуршанием она отлетела в сторону, и я остановился.

– Полтергейст или ты? – Голос Кира все еще звучал достаточно отдаленно.

– Полтергейст, – без заминки ответил я.

– Ну конечно. – Со мной разговаривала темнота. – Всегда проще свалить ответственность на кого-то другого.

Я промолчал. Мне показалось, что этот упрек относился вовсе не к тому, что я нечаянно задел коробку. Дом пустовал, поэтому шум если и мог привлечь кого-то, то только призраков. Кир упрекал меня, и мне нечем было ему ответить. Должен ли я извиниться?

«Прости, что поцеловал твою подругу».

Это звучало отвратительно, поэтому я решил не продолжать разговор. Выставил руки перед собой, чтобы ни во что не врезаться, и пошел вперед. Постепенно глаза начали привыкать к темноте, и мне показалось, что я даже различал цвета. Деревянные полки, заставленные хламом, скрученный коричневый ковер в углу, коробки, перемотанные скотчем. По всей видимости, подвал располагался под всем домом. Большое пространство разделяли несколько бетонных балок. На одной из полок стояли банки с соленьями, покрытые изнутри сизой плесенью. На полу валялся велосипед без заднего колеса. Я нагнулся и провел пальцами по раме: темно-зеленая краска облупилась. Слева от меня лежали пустые пластиковые бутылки, коробки с грудой одежды. Я разглядел старинную швейную машинку. Книги без обложек с пожелтевшими и оборванными страницами. Запчасти для мотора.

Каждая вещь в подвале свидетельствовала о том, что сюда давно не ступала нога хозяина дома. Или хозяйки. Я пытался нарисовать себе ее образ, но все мысли разлетались, как летучие мыши при вспышке света. Темный подвал стал склепом для забытых, никому не нужных вещей. Может быть, их оставили здесь намеренно. Я посветил телефоном на открытую коробку и достал из нее грязную куклу: карие глаза, когда-то способные смыкать пластиковые веки, залипли в глазницах: один глаз был полностью закрыт, второй – полуоткрыт и украшен жесткими ресницами с наростами пыли. Одним темным глазом кукла внимательно смотрела на меня. Рыжие волосы, сбившиеся в клок, застыли в одном положении. Изъеденное молью платье теперь напоминало половую тряпку. Я закрыл кукле глаз, словно давая последний покой, и положил ее обратно в коробку. Этот жест невольно напомнил мне церемонию погребения. Когда-то куклу любили, расчесывали рыжие локоны, переодевали наряды и поили чаем из игрушечной чашки. Сейчас же кукла не нужна даже крысам. Несправедливо, а справедливо, по уверению моей мамы, вообще не бывает.

«Всегда проще свалить ответственность на кого-то другого».

Я все еще думал о словах Кира. Они засели в голове, как навязчивая песня: будто я не помнил всех слов, но все равно напевал мотив. Возможно, я и правда не умел отвечать за свои поступки. Раньше в этом не было нужды, а сейчас мне было проще делать вид, что ничего не произошло. Поведение, недостойное уважения. Наверняка Кир на моем месте поступил бы иначе. Кир был не такой, как я. Смелый и уверенный в себе. Я понял это в день нашего знакомства, когда его не побеспокоила рубашка, перепачканная зеленкой.

– Спасибо, – сказал я темноте, наткнувшись рукой на очередную полку.

Это было не обязательно, но мне хотелось сказать.

– Хм, – ответила мне темнота после минутного размышления. – За что?

– За Керуака.

– Тогда я тут ни при чем. Это Конфуций.

Разговор не клеился, и я решил выбираться из подвала. Я посветил телефоном под ноги, отыскивая взглядом ступеньки, которые вели к спасительному свету. Затхлый тяжелый воздух пропитался запахом сырости: казалось, с каждым новым вдохом плесень разрасталась в легких, опутывала ребра перламутровыми чешуйками и просачивалась через кожу.

«Всегда проще свалить ответственность на кого-то другого», – его слова звучали как мантра. Как проклятие. Как заклинание. Я повторял его снова и снова, словно после стократного повторения это перестанет быть неприятной правдой.

В книгах все было проще. Там я был кем угодно, а это значило, что на самом деле я был никем. Все вокруг принимали за меня решения, но чего я хотел на самом деле?

Я отыскал взглядом ветхие ступеньки и обрадовался: больше не придется оставаться здесь. Сделав порывистый шаг, я наткнулся на препятствие.

– Снова полтергейст?

– Теперь я.

– Надо же! Жека ждет.

– Я поцеловал ее, потому что тогда мне хотелось ее поцеловать. Не то чтобы…

– Поздравляю!

В темноте вспыхнул дисплей телефона и тут же погас.

– Нет, не то чтобы она мне нравилась так, как должна нравиться… Просто я… – Все, сказанное мной, выглядело как оправдание. Пока я пытался подобрать правильные слова, вопрос Кира разбил все мысли:

– И зачем ты мне это говоришь?

– Не знаю, – после секундного замешательства ответил я. – Потому что нам надо об этом говорить?

– Зачем?

Затеяв этот разговор, я не думал, что говорить об этом будет так сложно. Зачем? Я и сам не знал.

– Я не знаю зачем. А зачем люди вообще разговаривают?

– Чтобы не слушать тишину.

Злость Кира я принял за ревность. Ревность к Же. Сейчас я понял, что ничего не знал об их отношениях, поэтому выглядел глупо. Возможно, Кир уже жалел о нашем знакомстве.

– Очень смешно, – ответил я без тени улыбки. В конце концов, я тоже начал злиться, чувствуя, что разговор заходит в тупик. Кир будто специально оставлял меня без возможности ответить, потому что любая моя фраза разбивалась о его вопрос «зачем». – Я понимаю, что Же тебе нравится, и, наверное, я должен был извиниться за то, что поцеловал ее. Так что извини. Я не собирался ее целовать, если тебе от этого станет легче, просто так… просто так получилось, и всё. И всё, – повторил я на выдохе.

Дыхание перехватило, словно я пробежал кросс или собирался прыгнуть с обрыва. Не услышав ответа, я шагнул на ступеньку вверх. Ветхое дерево заскрипело под подошвами.

– С чего ты взял?

Рука, перехватившая запястье, рывком остановила меня, и я едва не полетел вниз.

– Что?

– Что она мне нравится.

– Потому что это очевидно.

– Правда?

Я молчал. Фантомное тиканье, которое можно было принять за ход часов, оказалось бомбой, отсчитывающей время до взрыва.

– И давно ты делаешь выводы о людях, даже не поговорив с ними? Знаешь, а я понял, почему у тебя нет друзей.

Это было слишком. Я дернул рукой, не собираясь дослушивать, но Кир только крепче сжал пальцы на запястье.

Я молча ждал, когда бомба взорвется. И она взорвалась.

– Думаешь, что знаешь всё лучше других и что ничьи советы тебе не нужны, да? Считаешь всех вокруг себя идиотами. Чувствуешь себя взрослым, а на деле бежишь, как только появляется первая реальная проблема. И даже сейчас пытаешься свалить. Это очень по-взрослому, Матвей, если хочешь знать.

– Нет, не хочу.

Бомба задела меня осколками. Я не собирался верить Киру, но с особым мазохизмом вслушивался в каждое его слово. Слова-лезвия вонзались всё глубже.

– Вот видишь. Что и требовалось доказать.

Кир всегда казался мне прямым и открытым. Он говорил правду, говорил то, что люди не хотели слышать. Что я не хотел слышать.

– Пора взрослеть.

– Спасибо, я сам разберусь. И вообще… забудь все, что я сказал.

Тишину нарушил звук вибрации телефона. Кир сунул свободную руку в карман и достал мобильник. В темноте я видел только блеск глаз и смазанные движения.

– Дверь заклинило, – раздраженно ответил он. – Да не кричи ты так, скоро будем… Нет… нет, говорю же, вечность нас ждать не надо… Же, ну правда. Не злись, ладно? Честное слово, заклинило.

Когда Кир закончил говорить, я молча выдернул руку из его пальцев.

– Она мне не нравится.

Я остановился, решив ответить Киру его же словами:

– И зачем ты мне это говоришь?

– А зачем люди вообще говорят?

– Чтобы не слушать тишину.

Кир задел меня, и теперь мне тоже хотелось задеть его, чтобы установить равновесие – отвоевать победу в неназванной войне.

– Иногда тишина лучше, чем пустые слова.

Развернувшись, я взглянул на Кира: на темноту, где он предположительно стоял. Возможно, мы даже встретились взглядами. Я бы хотел видеть глаза Кира и его мысли, отражавшиеся в голубых радужках. Задел ли я его? И почему мне так хотелось его задеть? Наверное, его слова были для меня важны, поэтому задевали сильнее, чем обычно. Я хотел, чтобы и мои слова были для него важны.

Кир хмыкнул.

– Ты закрылся от мира и бежишь, когда этот мир нечаянно задевает тебя. Ты решил спрятаться, просидеть всю жизнь в своем огромном, но пустом доме. Чтобы ничего не чувствовать. Ты трус, Матвей. И это меня бесит.

– Ты тоже меня бесишь. Что ты вообще от меня хочешь? – Я прикусил губу и нащупал пальцами перила. – Никто не просил тебя врезаться в меня. И тем более общаться. Что это – акт милосердия для лузеров? Можешь засунуть свое милосердие куда подальше… Еще тогда в больнице я сказал, что нам не нужно общаться. Я не просил одолжений.

– Ну конечно! Я, я, я… Всегда только «я». Ты когда-нибудь думаешь о других? Перестань быть трусом.

– А ты перестань быть таким придурком.

Я развернулся, но злость, начавшаяся с мелкой ряби, нарастала, пока не превратилась в шторм.

– По-твоему, я придурок, потому что говорю правду?

– Хватит! – Я с размаху ударил Кира в плечо, в темноте и на ощупь. Я не видел, но понял по звукам, что тот отшатнулся на несколько шагов. – Хватит уже это говорить! Никто не заставлял тебя общаться с таким трусом, как я. Отвали уже, понял? Заткнись!

Я считал Кира другом, но сейчас… сейчас я с горечью думал, что мама была права. Крылья, сотканные дружбой, были хрупки, как крылья Икара. Они распались при первых лучах солнца.

– Ты так ничего и не понял.

– И что я не пон…

Договорить я не успел, потому что внезапно лишился воздуха. Темнота обрела плоть: у нее появились руки. Ладони Кира обхватили мое лицо, а сухие обветренные губы прижались к моему рту. Я замычал, но, будто парализованный, не смог сдвинуться ни на шаг. Я почувствовал тепло прикосновений: большие пальцы вели линии по скулам. Кир целовал меня, а я, сбитый с толку, стоял неподвижно, напоминая одну из статуй в саду дома на Черепаховой горе. Когда нервные импульсы наконец достигли мозга, ко мне пришло осознание.

По теории вероятности я предполагал, что ссора между нами могла закончиться убийством или кровопролитием, но никак не поцелуем. Это казалось мне куда более реальным, чем то, что происходило сейчас.

– Совсем рехнулся?

Я хотел сказать что-то еще, что-то умное и колкое, но не смог. С легкостью сбросил с себя руки Кира, не встретив никакого сопротивления, будто он ждал, что я сделаю это в любую секунду. Прежде чем отпихнуть Кира кулаками, я невольно ответил на поцелуй, поддаваясь прикосновению. Темнота наполнилась звуками неуклюжих шагов. Я развернулся и зашагал наверх. Когда я со скрипом открыл дверь подвала, свет на мгновение ослепил меня, и я пошатнулся, опираясь рукой о стену. Свет, хоть и был тусклым, после темноты казался слепящим. Он разрисовывал внутреннюю сторону век белыми пятнами-вспышками. Сердце быстро билось в груди. Я чувствовал пульсацию в висках. Мне казалось, будто я физически ощущал, как сердце гоняет кровь и как та циркулирует по венам.

У входной двери нас по-прежнему ждала Жека. Я пересек длинный коридор, не глядя по сторонам. Адреналин в крови делал движения резкими и быстрыми.

Повернув замок по часовой стрелке, я распахнул дверь, и мы с Жекой едва не столкнулись носами. Мы, как два отражения по разные стороны зеркала, отшатнулись друг от друга.

На пол упала полоска желтого света, очертив блеклый ковролин геометрическими линиями.

– Привет, – сказал я первое, что пришло в голову. Жека выглядела удивленной, поэтому я продолжил игру: – Это доставка пиццы?

– Привет, – наконец ответила Жека, все еще стоя на пороге. – Пицца стухла, пока я ждала. Пожалуйста, больше никогда не обращайтесь в нашу службу доставки.

Она оттеснила меня плечом и проскользнула в дверной проем. Несколько секунд я смотрел на пустой двор и высокий металлический забор, намереваясь сбежать. Помедлив, я все-таки захлопнул дверь и снова повернул замок. На этот раз я не собирался сбегать. Я не трус.

Я не трус, я не трус, я не трус.

Внутри меня жило поверье: если повторять что-то, чего очень желаешь, много раз подряд, Вселенная обязательно сжалится и обратит все слова в реальность.

– Не знала, что тебя заводят ролевые игры… А где Авдеев?

Я заметил, что Жека всегда перескакивала с темы на тему, как только ей наскучивал разговор. Порой мне казалось, что любая мысль, едва начиная созревать, не могла пустить корни и отвоевать себе место в сознании Жеки.

– Сейчас придет.

– Выглядишь так, будто увидел привидение.

Я нервно постукивал пальцами по бедру.

– Мы разве не для этого сюда пришли?

Жека внимательно посмотрела на меня. Глаза, подведенные сиреневым карандашом, казались еще больше, чем обычно. Темно-серые, словно грозовые тучи, радужки обрамляли сузившиеся зрачки – сейчас Жека напоминала кошку. Не ту, которая будет ластиться к ногам, дай только повод, а ту, которая разорвет глотку когтями, если что-то пойдет не по ее замыслу.

Короткий топик с этническими узорами подчеркивал тонкую талию. На животе я заметил россыпь темных родинок. Джинсовые шорты, обрамленные бахромой, ярко выделялись на бледно-молочной коже. Голубые волосы, заплетенные в две косички по бокам, блестели от атласных лент, прикрепленных к прядям. Я заставил себя отвести взгляд и начал разглядывать холл.

– Всегда мечтала завести друга-призрака.

– Как рука?

– Все еще сломана.

– Хм…

Я подошел к торшеру и провел линию по краю тканевого абажура. На пальцах не осталось пыли.

– Я думал, что заброшенные дома выглядят не так.

В отличие от подвала дом выглядел гораздо лучше. Никаких отклеенных от сырости обоев, никакой плесени и паутины.

– И сколько он уже заброшен?

– Не знаю… Дофига лет точно!

Мебель была старой, но хорошо сохранившейся. Коридор делился на две части и уводил на второй этаж. Старый плешивый ковролин вылинял и стал однородного серого цвета, хотя раньше на нем красовался рисунок.

– Как вы познакомились с Киром?

Я подошел к пузатому телевизору и приложил ладонь к темному экрану. В квадратном отражении я увидел себя.

– Давно. Очень давно. – Жека пожала плечами.

– Друзья навеки?

У меня не было тех, кого можно назвать настоящими друзьями. Я не знал, каково это, и слушать рассказ Жеки начал с легкой завистью. Они с Киром были друг у друга; у меня же было только одиночество, приправленное враньем о ненадобности дружбы.

– Можно и так сказать… Когда мне было пять, я гуляла вместе с мамой во дворе. Стояла поздняя осень, а холод был просто офигительный. Так вот, пока я играла с другими детьми, мама заметила на лавке маленького мальчика, который сидел один и дрожал от холода.

Я попытался представить маленького растерянного Кира, растирающего холодные руки.

– Это был Кир, – заключил я, касаясь пальцами ажурной салфетки на телевизоре.

Бывшая хозяйка дома, по всей видимости, любила вязать, создавая уют. Моя мама в отличие от нее совершенно не умела вязать. И шить тоже. Однажды на моей куртке оторвалась петелька: мама пришила ее, а на следующий день, когда я попытался повесить куртку в школьной раздевалке, петелька порвалась. Черные нитки торчали из куска ткани, как паучьи лапки. С тех пор мы с Алисой привыкли сами решать проблемы, связанные с одеждой.

– Точно. – Жека понизила голос. Она стояла у полки, перебирая книги и журналы. Оглядевшись, она заговорила шепотом: – Мама просто забыла его во дворе и ушла.

Я вспомнил слова Кира о том, что его мама – алкоголичка. Мне стало грустно.

– Моя мама подошла к нему и узнала, где тот живет. Мы поели в кафе, а потом отвели его домой. Вот так все и получилось.

– Что получилось? – Кир, вышедший из подвала, сел на нижней ступеньке лестницы, ведущей на второй этаж.

– Любопытной Варваре сам знаешь что…

В гостиной повисло напряжение. Каждый делал вид, что все в порядке, но в то же время каждый из нас чувствовал дискомфорт от присутствия друг друга в одной комнате. Что-то в наших отношениях переменилось. Я не был уверен в том, что, покинув стены этого дома, мы вновь начнем общаться.

– Так что именно здесь случилось? – спросил я, стараясь отвлечься, хотя уже знал примерную историю.

Чтобы унять дрожь в пальцах, я сунул ладонь в карман джинсов.

– Не знаю, – ответила Жека. – Все говорят разное, кому доверять – непонятно. Слухи они и есть слухи. Тут жила семья, кажется, у них была дочь. И, если верить слухам, она умерла в этом доме.

– Самоубийство, – вспомнил я сумбурный рассказ Жеки.

– Оно самое. Кто-то говорит, что она повесилась на чердаке, кто-то – что наглоталась таблеток и заблевала всю ванную.

Даже после рассказа Жеки дом не выглядел устрашающе. Милые ажурные салфетки украшали овальный стол, светлые обои, казалось, отражали лучи дневного солнца и делали гостиную уютной. Никаких призраков, никакого ощущения злого рока, нависшего над домом.

Сложно было представить, что человек каждый день завтракал здесь, смотрел телевизор, разговаривал с семьей. В один из таких непримечательных дней он позавтракал и сделал домашнюю работу, а после поднялся наверх и затянул петлю на шее. Или проглотил горсть таблеток. Я все еще не мог понять: что должно случиться, чтобы смерть стала избавлением? И каково осознавать, что эти мгновения – последние минуты в твоей жизни?

Я вздохнул и прикусил губу. Вспомнил, как мама рассказывала о желании убить себя. Представляла ли она, о чем будет думать в последние минуты жизни? Передавалась ли склонность к суициду по наследству?

– Давайте осмотрим дом? – Жека сначала посмотрела на меня, потом перевела взгляд поверх моего плеча на Кира, который все еще сидел на ступеньках. – Вдруг откопаем что-нибудь интересненькое.

– Это вандализм…

– Это дух авантюризма!

– Тогда я пойду наверх.

Я кивнул Жеке и зашагал к лестнице.

– И как ты вообще дожил до шестнадцати лет? – Она кивнула на мою ладонь, и я только сейчас вспомнил о порезе. Кровь запеклась и стала черной. Я провел ногтем по тонкой корке и улыбнулся Жеке.

– Случайно.

Заметив напряженный взгляд Кира, я отвернулся и быстро поднялся по лестнице на второй этаж. Наугад толкнул незапертую дверь и очутился в просторной светлой комнате. Здесь все еще витали призраки хозяев дома.

Стены были оклеены бежевыми обоями. На полу лежал ковер того же цвета, но с мелкими сливовыми цветами – благодаря ажурному узору пятна на ворсинках почти не бросались в глаза. Местами ковер, казалось, был прожжен сигаретами.

По обе стороны от широкой кровати стояли пустые тумбочки. На дальней тумбочке я увидел старый дисковый телефон. Я повернул пальцем круг с цифрами и поднес трубку к уху, наматывая на запястье черный шнур. Ответом мне была тишина, сотканная из молчания.

С легким разочарованием я вернул трубку на место и огляделся. Мне казалось, что телефон вот-вот зазвонит и со мной свяжутся хозяева дома, упрекнув в нарушении личного пространства.

На бежевых обоях выделялось несколько прямоугольных пятен от рам. Когда-то здесь висели фотографии. Кто-то пытался избавиться от воспоминаний, но те все равно возвращались в виде темных следов на стенах.

Я вернулся в длинный коридор и остановился перед белой дверью. Аккуратно повернул ручку, будто все еще не желая тревожить покой призраков, и вошел в комнату. Узкая кровать, приставленная к стене, а над ней – ряд черно-белых рисунков, прикрепленных канцелярскими булавками. Их цветные головки выглядели неуместно на фоне белой бумаги. Я подошел ближе, чувствуя, как прикасаюсь к чему-то, что должно быть сокрыто от чужих глаз.

На карандашных рисунках всюду были люди. Слева направо прослеживалась их эволюция: сначала на меня смотрели едва узнаваемые человечки с черными линиями вместо рук, после их силуэты угадывались всё отчетливее, а в конечном счете фигуры людей прорисовывались анатомически. Кто-то рисовал обыкновенную семью: отец и мать держали за руки, как я предположил, двух своих детей – дочку и сына. Вместо улыбок художник подарил им кривые изогнутые линии. Их рты напоминали леску, натянутую по краям. С каждым рисунком лица родителей становились все техничнее. На последнем портрете лица были хаотично заштрихованы с такой силой, что линии оставили глубокие борозды на бумаге. Нетронутым сохранилось только лицо дочери.

Я посмотрел в нарисованные глаза, которые оказались как раз напротив моих, и коснулся пальцами карандашной линии подбородка. Призраки за спиной оживали, и я дернулся, как будто кто-то окликнул меня.

Внизу я слышал голоса Кира и Жеки. Мне захотелось узнать, о чем они говорят, и я вышел в коридор, чтобы подслушать. Мое внимание привлек странный звук.

Я огляделся и замер.

– Разве призраки пользуются дверьми?

Жека и Кир резко обернулись на голос. Они проследили за моим взглядом, и мы вместе уставились на входную дверь.

Дверная ручка медленно поворачивалась.

Глава IX

Чаепитие у Шляпника

– Обычно человек просыпается и не знает, что сегодня последний день в его жизни. Моя дочь знала.

Я слушал молча, разглядывая узловатые вены на запястье объявившейся хозяйки дома. Морщинистая рука, сраженная тремором, наливала кипяток в кружки. На дне плавали засушенные листья черники. Как только горячая вода коснулась керамических стенок, сладковатый лесной аромат наполнил кухню. Передо мной стояла стеклянная вазочка с леденцами. Чуть дальше лежала открытая пачка печений – на вид им было лет сто, не меньше. Если надкусить печенье, можно сломать зуб. По разумным соображениям я сидел и не двигался.

Пахло черникой. Солнечный свет заливал обеденный стол, оставляя желтые блики на ажурных салфетках. Я чувствовал себя Алисой на чаепитии у Шляпника.

Все случилось стремительно. Когда дверная ручка опустилась, Жека схватила Кира и уволокла его в коридор, а я, пойманный врасплох, так и остался стоять на втором этаже, опираясь ладонями о перила.

Дверь медленно отворилась, и на пол упала полоска света. Возле двери чья-то рука водрузила маленький чемодан. Я будто бы очнулся от этого простого жеста и огляделся в поисках путей бегства. Чтобы сбежать через маленькое окошко в подвале, мне пришлось бы спуститься на первый этаж и пройти мимо входной двери. Так рисковать я не мог. Воображение уже рисовало страшные картины: кто мог вернуться в дом-призрак? Что меня ждало? Не проклятие ли это за то, что мы нарушили покой дома?

Пока я думал, чувствуя проступивший на спине пот, мир вокруг меня продолжал жить. Открывшаяся нараспашку дверь впустила солнечные лучи в мертвый дом, и вокруг силуэта появился ореол света. Я видел только темную фигуру. Мысли заходили в тупик, а пальцы все крепче сжимались на перилах, будто этот жест мог удержать меня от падения в бездну страха. Я убеждал себя, что все нормально. Но на самом деле все здесь было неправильным, и я в том числе. Я в первую очередь. Вместо того чтобы сбежать как можно скорее, я стоял и вспоминал то, что случилось в подвале. Может быть, так на нас повлияли призраки дома. Чтобы я не впадал в панику от того, что происходило на первом этаже, мозг начал занимать меня другими мыслями. Когда я занят своими мыслями, я занят как никто другой: в такие моменты меня не существует для мира, а мира – для меня. В подвале было слишком темно, я не мог видеть Кира. Когда я поднимался по лестнице, я хотел, чтобы он видел, как я уходил.

Дверь со стуком захлопнулась, и я опустил взгляд. Женщина поправила фетровую шляпу и придирчиво оглядела себя в зеркало. Прямо сейчас я осознавал значимость первобытных инстинктов: животные, предчувствуя пожар, бегут к воде. Для этого необходимо чутье. Необязательно видеть – достаточно только чувствовать. Бывают такие взгляды, которые можно ощутить кожей, даже если стоишь спиной к тому, кто на тебя смотрит.

Женщина, повинуясь первобытным инстинктам, почувствовала мой пристальный взгляд и чужое присутствие в доме. Она вскинула голову, точно зная, где я стою.

Я пригнулся, глядя на оживший призрак дома через деревянные перила.

Наши взгляды встретились. Это длилось всего секунду или целую вечность – когда дело касается взглядов, трудно измерить их временем.

Я приготовился врать, но ни одна из заготовленных фраз мне не понадобилась.

– У меня остались засушенные листья черники. Как раз для чая, – буднично сказала женщина.

Так мы и оказались за кухонным столом. Сначала там сидел только я, но вскоре на звон кружек пришли Жека с Киром. Казалось, будто дом был единым целым с хозяйкой и та знала, что я не был одиноким гостем. Когда вышли Кир с Жекой, она нисколько не удивилась, только поставила на стол две кружки. Мы узнали, что призрака звали Эллой. Элла возвращалась в этот дом каждое лето, чтобы провести немного времени со своей погибшей дочерью. Заметив наши скептические взгляды, она добавила:

– Все вещи хранят воспоминания. Прикосновения. Всё, к чему я здесь прикасаюсь, помнит отпечатки пальцев Лизы. Когда-то она помогала мне вязать эти ажурные салфетки, когда-то и она крутила эти кружки в руках. – Элла скосила взгляд на кружки в наших руках. Повинуясь порыву, я медленно отодвинул от себя свою. – Эти невидимые частички, оставшиеся здесь, проникают в мои ладони, поднимаются к плечу и достигают сердца.

Жека посмотрела на меня взглядом «Эта старуха точно свихнулась». Вот почему дом не показался мне заброшенным: каждое лето, а может, и чаще его приводили в порядок.

– Сюда постоянно пытаются забраться любопытные дети. Вы не первые. – Этой фразой она отняла у нас право считаться первооткрывателями. – Эти чертовы дети постоянно бьют окна, разрисовывают стены и портят клумбы. Настоящие свиньи! Считают, будто дом проклят…

Я опустил взгляд. Ведь и мы были такими же детьми.

– Ничего-ничего, – сказала Элла, заметив наше смущение. – Виктор все время наводит здесь порядок перед моим приездом. Если вы понимаете, о чем я говорю.

Мы не понимали.

– Это даже хорошо, что вы здесь, – продолжала Элла, подливая из чайника кипятка в кружки. – Возвращаться в пустой дом всегда плохо… А ты, кстати, похожа на Лизоньку. – Взгляд Эллы обратился к Жеке.

Комплимент звучал неутешительно: наверное, никому не хотелось быть похожим на мертвого человека. Жека растерянно поправила голубые косы и сгорбилась.

В какой-то момент из сказочного чаепития со Шляпником я попал в другую сказку: теперь я ощущал себя Гензелем, пойманным в ловушку старой ведьмой. Пряничный домик скоро перестанет казаться милым, а чай превратится в яд.

На самом деле я не был уверен, что Элла хорошо видела: на нас смотрели темные мутноватые глаза, затянутые катарактой. Серые пятна растекались по черным радужкам, словно мазутные капли на земле.

В уголках глаз Эллы расходились морщинки. Я рассматривал ее без стеснения, надеясь, что ее нисколько не заботили мои взгляды. Она казалась одинокой, забытой, как все те вещи, оставленные в подвале. Может быть, ей не с кем было поговорить.

Она все время поправляла прядь волос, падающую на лицо, и не замолкала ни на секунду.

– Виктор – мой сын, – пояснила Элла. Складывалось впечатление, будто она говорила не с нами: вспоминала свою жизнь, перебирая куцые обрывки памяти.

– А где он сейчас? – Впервые за полчаса я услышал голос Жеки.

Наверняка она боялась, что тот мог вернуться в любую минуту. Он явно не будет рад нам, как Элла.

– Он уже уехал. Он никогда не остается здесь.

Мы расслабленно выдохнули.

– Вы сказали, что Лиза знала о том, что это ее последний день. – Когда я заговорил, Кир и Жека посмотрели на меня так, будто я предложил им выскочить из окна многоэтажки. Выдержав удивленные взгляды, я продолжил: – Почему?

– Потому что она убила себя, глупышка. – Морщинистая рука потянулась к моей голове, чтобы встрепать легкие кудри, но я медленно отклонился в сторону. Рука, словно ядовитая змея, покружила в воздухе в поисках жертвы и легла обратно на стол. Сухие жилистые пальцы смяли ажурную салфетку. – Всякий человек, решивший убить себя, знает свои последние минуты.

– Разве вы не любили ее?

– Конечно любила. – Элла нисколько не смутилась моим вопросом, и я почувствовал благодарность. – Понимаешь, в чем дело, дорогуша… – Она не знала моего имени, поэтому время от времени придумывала мне ласковые клички. Материнская забота, запертая внутри, прокладывала себе ход через темные уголки души. – А ты почему ничего не ешь? – Забыв, с чего начала, она пододвинула к Киру вазочку с леденцами. За полчаса я впервые взглянул на него: Кир не смотрел на меня, перебирая пальцами салфетку. Казалось, он вообще не слушал Эллу. – Так вот… Для тех, кто дорожит тобой, ты – самый лучший. Тот самый. Самый любимый, самый-самый. А для кого-то другого тем самым человеком будет совсем иной человек. Понимаешь? Нельзя быть тем самым для всех, но все мы для кого-то те самые. Понимаешь? – Она повторяла один и тот же вопрос, словно объясняла теорему Пифагора. – Моя Лиза была для меня самой лучшей, но многие ее не принимали… Ей было мало моей любви, понимаешь? Она хотела стать той самой для человека, которому было все равно. Понимаешь?

Я опустил взгляд, рассматривая стертый линолеум, выглядывавший из-под ковра. В конце концов, подумал я, виновата любовь. Все всегда сводится к любви. Из-за любви пишут песни, из-за любви совершают безумные поступки. А еще из-за любви умирают. Из-за любви или из-за ее отсутствия.

Погладив пальцем каемку кружки, я скосил взгляд на входную дверь: мысль о побеге все еще жила в голове. Только это казалось нечестным: мы разбили окно, вторглись в чужое пространство и теперь собирались сбежать. Я видел это по напряженным позам Кира и Жеки. Им не терпелось уйти. Они сидели, слегка развернувшись к двери.

– Вот и ты для кого-то такой же человек, да? Тот самый. – Мутные глаза уставились на меня.

– Я, в общем-то… – Мне не хотелось откровенничать перед Жекой или Киром, не хотелось жаловаться и обнажать свои мысли, но этот вопрос по-настоящему задел меня. Задел настолько, что я, возможно, почувствовал себя самым одиноким человеком в мире. – Да, наверное, – коротко ответил я, дергая плечом. – Вы надолго здесь?

Боковым зрением я уловил движение Кира: он развернул леденец и крутил фольгу в руках. Теперь я чувствовал его взгляд. Возможно, потому что я хотел чувствовать, а возможно, я действительно мог отличить его взгляд от других.

– На месяц. Может, чуть больше. Если повезет – на все лето.

Мы сидели за столом чужого дома и обсуждали вещи, которые обычно не обсуждают за обеденным столом. Между тем мы забыли о неловкости, витавшей между нами. Для неловкости сейчас не осталось места.

– Извините нас, – сказала Жека, вставая. Она отодвинула стул, и деревянные ножки с неприятным скрипом царапнули линолеум. – Мы, наверное, пойдем. Не будем вам мешать. Вы только приехали… наверняка устали.

– Спасибо за чай. – Кир встал вслед за Жекой и отодвинул нетронутую чашку. Темная капля чая пропитала салфетку.

Взгляд Эллы потух. Никто не слушал ее. Никто не знал ее историю, которую она так хотела поведать миру.

Мы медленно направились к двери, словно любое наше движение могло нарушить хрупкое спокойствие, воцарившееся в доме. Я так и не узнал, почему Лиза убила себя. Когда Жека и Кир вышли на улицу, я замешкался на пороге.

– Если хотите, я могу прийти снова.

Мне показалось, что она нуждалась в надежде, а я – в месте, куда можно вернуться. Мы могли помочь друг другу и исцелить от одиночества. У каждого человека свое одиночество, но лекарство для всех одинаковое. Иногда достаточно того, что в тебе кто-то нуждается.

– Если ты действительно этого хочешь, – сказала она, оглядывая меня. – Я готовлю вкусный черничный пирог.

– Значит, до встречи, – ответил я с улыбкой.

Развернувшись, я опустил ладонь на ручку двери и повернул ее, но голос Эллы остановил меня.

– Постой!

Я замер. Все не могло закончиться так хорошо. Жека и Кир наверняка уже ушли. За секунды в голове пронеслась тысяча мыслей, и одна была хуже другой. По придумыванию худших концовок мне не было равных. Может, Элла решила вызвать полицию.

– Как тебя зовут?

С губ сорвался облегченный выдох.

– Матвей. – Я обернулся через плечо, чтобы взглянуть на Эллу. Отчего-то я знал, что ей можно доверить свое имя.

– Я должна знать твое имя. Когда ты перешагнешь порог этого дома, у меня останется только твое имя, и я буду знать, что ты не призрак и не плод моего старческого воображения.

– Матвей, – зачем-то громче повторил я.

– Матвей, – повторила Элла, словно примеряясь к моему имени. – Что ж, до встречи, Матвей.

Я молча кивнул и вышел на крыльцо, оставив в доме всех призраков. Чаепитие со Шляпником закончилось, но я не чувствовал облегчения. Напротив, я ощущал тяжесть на плечах, как будто каждый шаг давался мне с трудом. Я пересек каменную тропинку, ведущую к калитке, и обернулся, чтобы еще раз взглянуть на дом-призрак. Теперь мне казалось, что он ожил. На этот раз не нужно было перебираться через забор, и я открыл калитку изнутри двора.

Слева от меня послышался хруст. Жека и Кир не ушли. Они стояли в тени дерева, о чем-то перешептываясь.

Они ждали меня. Сейчас я понял одну вещь: мне не хотелось, чтобы они уходили. Думать об этом было легко, как дышать теплым летним воздухом.

– Ну и полоумная бабка. – Жека прикусила губу, улыбаясь. Она прижимала загипсованную руку к груди. – Слышали, какой бред она несла? Ну и ну! «Понимаешь? Нет, ты понимаешь? Понима-а-аешь?» – Она изображала Эллу, протягивая ко мне руку. На ее запястье я заметил браслет из черных бусинок.

– Ей просто одиноко. – Я пожал плечами и кивнул на браслет. – Откуда это?

– Позаимствовала у Лизы… – Жека склонила голову. – И не смотри на меня так! Я взяла его, когда Элла еще не пришла. Я не думала, что там кто-то живет. А вообще… вот Элла и слетела с катушек от одиночества. – Жека обернулась и с опаской посмотрела на темные окна дома.

– Разве ее можно в этом винить?

Мы не выбираем, быть нам одинокими или нет, но одиночество выбирает нас. Возможно, Жека почувствовала мое настроение и не стала продолжать.

– О чем вы с ней говорили?

– Извинился за вторжение, – соврал я.

Жека сочла мой ответ приемлемым и быстро прекратила допрос.

– На сегодня хватит приключений, – сказал Кир, вставая между нами с Жекой. – Не знаю, как вам, а мне вот так точно.

Мы молча кивнули. Пожалуй, сейчас я был полностью согласен с ним. Приключения должны быть дозированными.

– И мне, – согласилась Жека.

– И мне, – повторил я.

Кир и Жека развернулись и зашагали в противоположную сторону. Я, обернувшись, последний раз посмотрел на дом: мне показалось, что в темном окне я увидел силуэт Эллы. Может быть, случившееся мне только привиделось?

Когда Жека с Киром отошли на достаточное расстояние, я догнал их и, помедлив, встал сбоку от Кира. Я думал о том, что произошло между нами, и знал: Кир тоже об этом думал. Мы молча шли рядом, не нуждаясь в словах. Я не поворачивал голову, но слышал шаги: торопливые – Жеки и спокойные – Кира. Должен ли я что-то говорить? Возможно, я все еще злился на него. Не из-за поцелуя, но из-за сказанных слов. Сказанные со злости слова нельзя вернуть обратно или выкинуть из воспоминаний: мы ругаемся в полную силу, а миримся так, между делом, словно не существует лимита на слово «прости». Когда лимит исчерпается, слова раскаяния потеряют всякую значимость. Возможно, я слишком громко думал, потому что заметил на себе взгляд Кира.

– Проводишь меня? – Слова, сказанные Жекой, были обращены к Киру.

Кир замешкался буквально на секунду, после чего улыбнулся одной из своих обычных улыбок, будто это не мы час назад целовались в подвале. Он взглянул на Жеку. Знала ли та, что произошло? Рассказал ли ей Кир?

– Провожу.

Он кивнул ей, и они оба посмотрели на меня.

– Пока, Матвей. Было классно! – Жека накручивала на палец голубую косу.

– Было классно, – повторил я. – Пока-пока.

Я не стал смотреть, как уменьшались их силуэты, пока совсем не исчезли, отвернулся и зашагал в противоположную от них сторону – к дому на Черепаховой горе. Может быть, они все-таки смотрели, как я уходил, – слушали мои стихающие шаги и глядели в спину. Может быть, я тоже чувствовал взгляды, но не обернулся.

Потому что на самом деле боялся увидеть, что никто из них не смотрел на меня.

Телефон в кармане завибрировал. Только сейчас я вспомнил, что Алиса просила купить корм для Горация. Достав мобильник, я приготовился оправдываться, но увидел новое сообщение на дисплее.

Встретимся в пять у фонтана.

Через несколько секунд пришло еще одно уведомление.

Если хочешь.

Это был Кир.

Оставив сообщение без ответа, я сунул телефон в карман и быстрее зашагал к дому.

Глава X

Тревога: красный код

Я сидел на кухне и слушал стук лезвия о разделочную доску. Изредка оно отбрасывало солнечные зайчики на бежевую стену. Мама готовила индейку. Этого хватало для того, чтобы удивиться, поэтому я не отводил взгляда от изящных рук, порхающих над кухонной тумбой. Мама так редко готовила, что нож в ее руках совсем не ассоциировался с вкусной едой. Я больше поверил бы в то, что мама решила перерезать себе вены, а не приготовить индейку для счастливого семейного обеда. Ведь чаще всего так начинались заголовки криминальных сводок новостей: было обычное, ничем не примечательное утро. Многодетная мама приготовила вкусный завтрак, после чего зарезала своих детей и повесилась в гараже. К счастью, гаража у нас не было.

Время едва перевалило за десять утра, и день еще мог преподнести нечто хорошее. Мама высоко забрала темные, пушащиеся от влаги волосы: она совсем недавно вышла из душа. Полотенце, пропахшее лавандовым кондиционером, висело на спинке стула. Несколько крупных капель скатилось по шее к плечам, застывая у широких лямок сарафана. Мама была красива в естественной небрежности: когда мы вместе выбирались в супермаркет, я, толкая тележку, нередко замечал на маме заинтересованные взгляды мужчин.

Нежность утреннего солнца сменилась немилосердным пеклом. Открытое нараспашку окно не спасало: полупрозрачный тюль, оставляя узорчатые тени на ламинате, едва дрожал от нагретого воздуха.

Мне по-прежнему не давал покоя разговор с Эллой. Я вспоминал ее белое лицо с большими выразительными глазами и густые каштановые волосы, пронизанные серебряными нитями.

– Ма-а-а, – протянул я, опуская локти на стол.

– М-м-м? – ответила она, не оборачиваясь.

На сковороде тушилась цветная капуста. Когда пар повалил из отверстия на прозрачной крышке, мама убавила огонь и помешала капусту. Мама хотела жить правильно, и цветная капуста в сковороде – очередная попытка начать правильную жизнь. Она не любила готовить, но в последнее время старалась для Алисы, которая объявила голодовку.

– У тебя когда-нибудь был тот самый?

– Кто-кто?

От готовки она оторвалась только на секунду, чтобы бросить на меня удивленный взгляд.

– Ну, тот самый… – невозмутимо продолжил я. – Тот, кого ты очень любила. Тот, от кого у тебя замирало сердце, тот, кого ты никогда не забудешь. – Я потянул свободную майку вверх, задирая, и спрятал в ней голову от жары, прислонившись щекой к холодной столешнице. Сцепив пальцы на затылке через трикотаж, я закрыл глаза.

Жара сводила меня с ума.

– Что толку говорить о прошлом?

Я услышал звук лезвия, распарывающего мясо.

– А что толку тогда вообще разговаривать? Давай помолчим.

Мама всегда велась на провокации. Мне оставалось только ждать. Я уловил в воздухе цитрусовый аромат и сглотнул. Внутренне я все еще надеялся, что тем самым для мамы был мой отец.

– Тот, кого я очень любила, быстро свалил, когда у нас появились первые трудности.

– Звучит так себе… Но он все-таки был?

Это внушало слабую надежду, что вместо сердца у мамы не камень.

– Был, и слава богу, что только был. И да, это звучит дерьмово, – заключила она.

– И кто он?

Я много раз задавал этот вопрос и еще ни разу не получил ответа.

– Просто говнюк. И сука!

Лезвие воткнулось в разделочную доску, а по ощущениям – в мое сердце.

– Ма, не выражайся при детях! – Я наконец высунул голову из укрытия. – Иначе не получишь десерта на ужин.

Когда здесь жил Тот-кто-должен-был-стать-мне-отцом, по утрам пахло горелой яичницей, лосьоном для бритья и крепким кофе. Наш дом утратил этот запах, но иногда, солнечными летними днями, я вновь ощущал его. Это было давно, напоминал себе я. Это было в прошлой жизни с прошлым мной. От воспоминаний никогда не становилось легче.

Я встал и стащил пару сладких яблок из вазочки, попутно успев поцеловать маму в плечо. Когда я поднимался наверх, жонглируя яблоками, она окликнула меня.

– А с чего вдруг такие вопросы? Ты что, влюбился?

Из маминых уст слово «влюбился» звучало как преступление. Становиться заключенным я не собирался.

– Разве Гранины умеют любить? – полушутливо спросил я и толкнул плечом дверь в комнату Алисы.

– Что за дурацкая привычка отвечать вопросом на вопрос?

Я молча захлопнул дверь и окинул спальню Алисы быстрым взглядом, оценивая бардак недельной давности. Мятые вещи висели на спинке стула, валялись у шкафа и на кровати. Через задернутые шторы слабо проникал свет, отчего казалось, что тени на стенах колыхались как живые.

Пахло скипидаром и масляными красками. Стол, приставленный к подоконнику, сверкал залакированными царапинами. На деревянной ножке несколько лет назад мы вырезали свои инициалы канцелярским ножом. Мама ничего не заметила, и общий секрет сплотил нас.

Алиса, поджав ноги, расположилась на полу в центре хаоса. Она рисовала Горация, сидевшего на тумбочке. Тот самозабвенно вылизывал черные лапы. На секунду я поверил, что между ними сложилась особая связь, понятная только им двоим.

Я положил рядом с Алисой два яблока, сдвинул с тумбочки книги и журналы и поставил на темное поцарапанное дерево бутылку с водой и пачку аспирина, которую нашел в нижнем ящике. Алиса практически не выходила из дома: она превратила свою комнату в мастерскую. Здесь все время пахло красками и растворителями, отчего у Алисы болела голова.

– Вам нужно поговорить.

– Нам – это кому? – отстраненно поинтересовалась Алиса, оставляя небрежные мазки на бумаге. – Мне и Горацию? Можешь не беспокоиться, он понимает меня лучше, чем любой в этом доме. Да, Гораций?

Гораций сверкнул янтарными глазами.

– Не придуривайся. – Я надкусил яблоко, чувствуя во рту сладковатый вкус. – Тебе и маме. Ты сама-то хоть знаешь, за что борешься? Мама переживает. Видела бы ты, как она резала мясо…

Алиса всегда жила не по здравым законам этого мира, а по вдохновению. Однажды в третьем классе, когда ей наскучил урок рисования, она встала, собрала вещи в рюкзак и молча вышла из кабинета. Маму вызывали в школу, и той в который раз пришлось объяснять Алисе: нельзя всегда делать только то, что хочется. «Почему?» – спрашивала Алиса.

Я и сам не знал ответа на этот вопрос.

– Разве ты не заметил? – Ее строгий тон не сулил ничего хорошего. А ведь я на миг поверил, что сегодняшний день обязательно будет хорошим.

– Не заметил чего? – осторожно начал я, прикусывая губу. Обычно с такой опаской вступают на тонкий лед поздней зимой, не зная, проломится тот под ногами или нет.

– Матвей, ты такой невнимательный! – Алиса закатила глаза и покрутила в пальцах кисть. – Вечно вы, мужчины, ничего не замечаете…

Она повернулась ко мне: на щеке расцвели черные пятна от краски. Я машинально потянулся, чтобы стереть их, но Алиса резко дернула головой.

Гораций, лениво взглянув на нас, свернулся клубком и поджал хвост.

– Запах! – продолжила Алиса, взмахивая кисточкой как дирижер. Несколько капель упало на ковер. – Разве ты не чувствуешь? Да весь дом уже провонял этими дурацкими духами «Томми Хилфигер»! Тебе все равно, что ли?

На кухне я уловил цитрусовый аромат, но не придал этому запаху значения. Теперь все вставало на свои места. Мамина нервозность, запах духов, готовка…

– Новый отец… – одновременно прошептали мы, глядя друг на друга.

– Этого нельзя допустить! – воскликнула Алиса. Больше она не пыталась рисовать.

– И что ты думаешь?

– Для начала нужно за ней проследить… Узнаем, кто он. – Алиса взглянула на меня с недоверчивым прищуром. – Ну а потом – как всегда.

В нашем доме зародилось поверье: чувствуешь запах духов «Томми Хилфигер» – жди нового отца.

– Звучит как вторжение в личное пространство, – с сомнением произнес я.

– Вторжение в личное пространство – это притащить в наш дом чужого мужика и просить называть его папой, – злобно прошипела Алиса. – Это вторжение! А у нас здоровое любопытство, вот и все.

– Здоровое любопытство? – громко прошептал я. – А залезть в чужой телефон – это тоже здоровое любопытство?

Я не собирался заговаривать об этом снова, но слова, сорванные злостью с губ, было не вернуть.

– Не передергивай! Это сестринская забота. – Алиса заправила за ухо прядь светлых волос. – Ты вернулся сам не свой и ничего не рассказывал. Я стала беспокоиться и…

– Залезла в мой телефон! Не рассказывал – значит, не хотел, понимаешь?

Я все еще злился на Алису. Недавно я оставил телефон на зарядке, а сам ушел в душ. Когда вернулся, Алиса сидела на кровати и открывала сообщения. Я выхватил у нее телефон, но она успела прочитать последнее сообщение.

На мгновение в глазах Алисы мелькнула вина, а после – обида, замаскированная равнодушием. Алиса всегда стремилась все держать под контролем.

– Ты ничего не рассказывал, – настойчиво повторила она, словно ее это оправдывало. – А мы никогда друг от друга ничего не скрывали… Никогда, понимаешь? Всегда друг за друга. Что изменилось? – Алиса закусила щеку. – Мы были друг у друга, но сейчас… Что сейчас, Матвей? И почему ты никуда не пошел?

– М-м-м?

– «Встретимся в пять у фонтана». – Алиса процитировала сообщение Кира.

– Ненавижу тебя. – Прежде чем ответить на вопрос, я многозначительно посмотрел на Алису. Она невозмутимо отбросила волосы с лица и ехидно улыбнулась. – Это не твое дело. Еще раз попытаешься залезть в мой телефон, и я…

– И что?

– Просто не надо. – Я сжал кулаки. – И мне не нужно будет объяснять почему, да?

– Нам нужно узнать, кто он. – Алиса вернулась к беспокоящему ее вопросу. На самом деле я тоже был смущен маленьким открытием сегодняшнего утра.

– Значит, узнаем.

Я быстро встал.

– И да, я тоже тебя терпеть не могу, – добавила Алиса, прежде чем я закрыл дверь.

– Дура.

– Придурок.

Я вышел из спальни Алисы и, вместо того чтобы пойти в свою комнату, спустился на первый этаж, взял велосипед и под вопросительным взглядом мамы оставил дом на Черепаховой горе.

Школьный двор летом превращался в заброшенное место. По пятничным вечерам тут собирались подростки, чтобы покурить или выпить пива, но сегодня была не пятница, и я без опасений бросил велосипед рядом с лавкой. Прохлада, поднявшаяся от земли, столкнулась с горячим сухим воздухом, и на мгновение у меня закружилась голова. Жажда царапала горло.

Я злился на маму, злился на Алису, злился на весь мир. Я устал, вспотел и запыхался, и даже остановка у фонтана в парке не спасла мое бедственное положение. Я зачерпнул в руки воды прямо из фонтана и сделал несколько глотков под удивленными взглядами прохожих. Если бы не запланированный маршрут, я бы стянул с себя майку, окунул бы ее в воду и надел, наслаждаясь прикосновением мокрой ткани. Вместо этого я быстро отер рот рукой, сел на велосипед и гнал, пока не оказался на школьном дворе.

Школьное здание высотой в три этажа, построенное в виде буквы «П», одиноко стояло на холме. Я решил заехать через задний вход, и, прежде чем попасть во двор, мне пришлось размотать ржавую цепочку на калитке. К ней вела проселочная дорога. Когда с цепочкой было покончено, я обогнул детскую площадку, которая состояла из старых облупившихся горок, и нашел чистую лужайку, не закиданную окурками. Я бросил велосипед рядом со скамейкой, подложил под голову рюкзак и поднял взгляд.

Первым делом я запаролил телефон и только потом позволил себе полюбоваться небом. От того, что я лежал на земле и смотрел, как плыли облака, казалось, что земля подо мной тоже двигалась, только в противоположную сторону. «Почему я тогда не пришел?» – мысленно спрашивал я себя в который раз, выуживая разные ответы. Все они были неправильными. На самом деле я не знал, что готов был услышать, а что – нет.

Я ждал. На меня смотрели черные окна школы: летними вечерами они изредка загорались, когда сторож делал обход. Сейчас же они зияли пустотой. Я нервно поглядывал на дисплей телефона, наблюдая мерцающие цифры времени. Минуты сменялись минутами, но ничего не происходило, только солнце обжигало лицо все сильнее. На горизонте маячила новая проблема – мистер N, заполучивший мамино сердце. Когда она доставала из тумбочки духи «Томми Хилфигер», это значило лишь одно. Новый мужчина.

Я нашарил в кармане наушники и включил первую попавшуюся песню. Музыка – это быстрый и безболезненный способ отключиться от мира.

Когда мне наскучило смотреть в небо, я закрыл глаза, почесав пальцами шелушащийся нос: под загаром проступала привычная бледность. Как только я решил, что ждать бессмысленно, музыка стала тише.

– Привет. – Рука выдернула наушник из моего уха, и я услышал шелест травы.

Тень упала на лицо, но только на секунду: когда Кир лег в траву, солнце снова ослепило меня. Я повернул голову в надежде избавиться от солнечного луча, бьющего по глазам.

– Думал, ты не придешь.

Возможно, я звучал более отстраненно, чем мне хотелось бы.

– Я тоже так думал.

Перед тем как сесть на велосипед, я отправил Киру сообщение, не думая, что тот ответит. Вместо ответа он пришел, к чему я был совсем не готов.

Прямо сейчас я не знал, что сказать, и Кир не собирался помогать мне, сохраняя молчание. Я протянул ему наушник. Мы не проронили ни слова, а мир вокруг нас зазвучал песней Illuminated. Каждый из нас, погруженный в мысли, разглядывал облака. Я думал о маме и о ее новом мужчине: разве она не помнила, чем все закончилось в прошлый раз? Сердце рвалось наружу, требуя любви, но мама выбирала только тех, кто уничтожал ее любовь. Та, подобно хрупкой бабочке, могла сидеть только на раскрытой ладони, но все они слишком сильно сжимали кулаки, ломая ей крылья.

Я думал об Алисе: меня страшила мысль, что со временем она станет такой же, как мама. Меня страшила мысль, что Алиса будет так же вручать свое сердце первому встречному, пока оно не превратится в кровоточащий рубец. Со временем рубец омертвеет, и тогда уже ничего не исправишь. Меня страшила мысль, что я и сам не знал, что делать с собственным сердцем. Наша семья совсем ничего не смыслила в любви. Любовь никогда не была милосердна к нам, уж это я точно знал. Знал, когда появлялся тошнотворный запах духов, знал, когда на двери в маминой комнате щелкал замок, знал, когда ночами спинка ее кровати стучала о стену, знал, когда она, уставшая, выходила и прятала от нас синяки в безразмерных кофтах. Все это – не о любви.

Слабый ветер коснулся лица, и я прикрыл глаза ладонью. Чтобы отвлечься, я стал думать обо всем подряд. Возможно, Кир тоже пришел сюда через калитку, а скрежета ржавой цепи я не услышал из-за музыки в наушниках. Когда-то большинство школьников попадало во двор через дыру в заборе, пока ее не заделали. Однажды четвероклассница сбежала с уроков и утонула в реке, которая пролегала в двух километрах от школы. Река ныряла под деревянный мост и расширялась, заросшая камышами и высокой травой. В ней постоянно плавали полиэтиленовые пакеты и бутылки. После несчастного случая забор починили, а на калитку заднего входа повесили замок. Со временем школьники стали сбивать его, поэтому руководство школы ограничилось цепью, которая ни для кого не была помехой.

Открыв глаза, я несколько долгих секунд смотрел на солнце, пока веки не начало жечь, и отвернулся. Я взглянул на Кира: тот безмятежно лежал с закрытыми глазами. На нем были обрезанные по колено джинсы и светло-желтая футболка. Волосы, зачесанные назад, блестели от пота. Кир изредка хмурился и легонько качал головой в такт музыке. Когда сменился очередной трек, я вынул наушник из уха и сел, прикрыв ладонью лицо от солнца.

– Может быть, я и правда трус. Ссыкло, – вспомнил я слова Кира.

Признаться вслух оказалось гораздо сложнее, чем повторять про себя эти слова каждое утро.

– Извини. – Кир вынул наушник. – Я не должен был этого говорить.

– Должен или не должен, но раз сказал, значит, хотел сказать.

– Я не совсем то имел в виду…

Я выгнул бровь.

– А что еще можно иметь в виду во фразе «ты трус»? – Я встрепал волосы, поднимаясь на колени, и окинул взглядом опустевший двор. Ссориться я не хотел, поэтому быстро покачал головой. – Ладно, проехали. Это неважно.

– Да?

– Серьезно, не парься.

– Значит, тебя беспокоит только то, что я сказал?

Кир сел одним рывком и обхватил руками колени. Я знал, что он ждал от меня ответа, но я молчал. Через несколько мгновений молчание превратится в неловкую паузу, и мы перейдем Рубикон. Наше общение либо закончится вовсе, либо станет другим.

– Понятно, – без упрека, но с легкой обидой в голосе сказал Кир в ответ на молчание. – Мог бы не писать мне. Было бы достаточно одной эсэмэс «Мне противно тебя видеть, педик».

Набрав в легкие воздуха, я покачал головой. Он счел мое молчание за неприязнь.

– Мне не противно.

– Тогда почему молчишь?

На колено опустилась мелкая мошка, и я раздавил ее пальцами.

– Просто не знаю, что сказать.

– Это то же самое.

– Нет, не то же. А… Жека знает?

– О чем? – Кир усмехнулся. – О том, что я педик?

– Я этого не говорил. – Я старался выглядеть спокойным, но обвиняющие вопросы Кира не особо способствовали мирному настрою.

– Но подумал.

– Нет! – Я резко повернулся, внимательно посмотрев на Кира. – Мы можем просто поговорить? Без домыслов и ссор.

Ссор мне хватало. Добавлять в копилку еще одну я не хотел.

– Знает. – Кир крутил в руках наушники, завязывая их провода в узелки. – Мы когда-то встречались. – Я приподнял брови, но промолчал. – И я не педик, если хочешь знать. Просто это не важно. Люди не понимают, но это действительно так.

– Не важно…

– Не важно, кого любить, важно – как. Ты не подумай чего, просто мысли вслух.

В голове снова зазвучал хриплый голос Эллы. С тех пор как мы побывали в том доме, его призраки не оставляли меня, а главный вопрос, на который я так и не получил ответа, впился занозой в сознание. Возможно, быть для кого-то тем самым – очень важно. Возможно, это самое важное в жизни.

– А у тебя был тот самый человек?

Я надеялся, что Кир сам вспомнит слова Эллы и мне не придется их повторять.

– Может быть.

– Может быть, – задумчиво повторил я. – Может быть.

Кир повернул голову, и блик на его груди на мгновение ослепил меня. Я сощурился и разглядел подвеску на черном шнурке: солнечный луч отражался от маленького кусочка меди.

– Что это?

Кир не сразу понял, о чем я спрашивал, но, проследив за моим взглядом, быстро догадался. Он задумчиво покрутил в пальцах подвеску. Немного погодя снял ее с шеи.

– Дай руку.

На ладонь легла нагретая солнцем и разгоряченной кожей медь.

– Перо. Орлиное.

Я погладил твердые, золотисто-розовые зубья металла, вырезанные в форме пера. Перо венчала черная бусинка. Однажды я уже видел этот шнурок на шее Кира.

– Почему орлиное?

– В основном только вожди индейцев носили орлиные перья. Их было трудно достать, охота занимала несколько дней, а орел мог поцарапать охотника когтями. Или выклевать острым клювом глаза. Охотников на орлов уважали, – с гордостью добавил Кир, глядя на медное перо в моей ладони.

– Хочешь сказать, что ты вождь индейцев? – Для надежности я указал пальцем в его сторону.

Кир рассмеялся. Немного нервно, но нить напряжения между нами ослабла, и мне стало легче.

– Это подарок от брата.

– У тебя есть брат?

– Ага. – Кир дернул плечом. – Старший. Он живет не здесь.

В глазах Кира я уловил легкую грусть, вызванную воспоминаниями.

– Ты не говорил, что у тебя есть брат.

– Ты не спрашивал.

– Оно что-то значит? – Я поднял взгляд. Кир слегка нахмурился, почесал кончик носа и подцепил подвеску двумя пальцами на моей ладони.

Перо переливалось, как осколок стекла. Оно легонько раскачивалось от ветра, словно маятник, от одного края пропасти к другому – от разума к ощущениям. Блеск меди. Запах пыли. Жар полуденного солнца на коже.

– В детстве мы любили играть в индейцев. Ну знаешь, там, разрисовывали лица мамиными тенями, бегали полуголые с перьями голубей в волосах. Все как полагается. Наш интерес только удвоился после книги «Повелитель мух». Дети, попавшие на остров, совсем одичали. Они раскрашивали кожу кровью и охотились. Были дикарями. Сами себе на уме. Помнишь?

Насыщенно-голубые глаза на загорелом лице Кира выделялись так ярко, словно два блестящих камешка аквамарина.

Я молча закивал. Я читал Голдинга, но помнил сюжет только как мазки на холсте – отдельные эпизоды и слова, сплетавшиеся во фразы, которые навечно врезались в сознание.

«Голова раскроилась, и содержимое вывалилось и стало красным. Руки и ноги Хрюши немного подергались, как у свиньи, когда ее только убьют. Потом море снова медленно, тяжко вздохнуло, вскипело над глыбой белой розовой пеной; а когда оно снова отхлынуло, Хрюши уже не было» [2].

Этот фрагмент я помнил наизусть: он вклинился в память как осколок. Ошеломленный, я перечитывал его снова и снова, молча шевеля губами: Хрюши уже не было. Вот так легко забрать жизнь человека. Вот так легко превратить человека в дикаря – достаточно лишить его привычного социума с правилами. Может, все мы на самом деле были дикарями, которые научились маскироваться.

– Я не сомневался, что помнишь. – Кир усмехнулся. – Так вот. Сегодня ты законопослушный гражданин, а завтра для тебя не существует никаких законов. Грань между нормальным и ненормальным настолько тонка, что порой неощутима. И переступить ее гораздо проще, чем кажется. Можно пересечь грань и не заметить, как ты оказался по ту сторону нормальности.

Я внимательно слушал Кира.

– Нам нравилось чувствовать себя как те ребята, понимаешь? Мы придумывали свои правила, и никто не мог нас остановить. А когда мы долго были сами по себе, нам казалось, что мы действительно где-то на необитаемом острове.

– Те дети пытались прикончить друг друга, – любезно напомнил я.

– Те дети пытались выжить в новых условиях.

– Так перо что-то значит?

Кир вернул его себе на шею. Я ощутил жар, прилипший к коже, и сухость во рту. Я встал, и мы переместились в тень. В рюкзаке я нашел яблоко: на истончившейся кожуре уже появлялись мягкие коричневые пятна. Бросив яблоко Киру, я лег, перебирая пальцами высушенную солнцем траву.

– У индейцев есть традиция: один подвиг – одно перо.

Я недоверчиво сощурился.

– Если брат подарил тебе его, значит, ты совершил какой-то подвиг. Так?

– Может быть. А может, и нет.

Я приподнялся на локтях и взглянул на Кира. Я молча ждал продолжения, но хитрая ухмылка на его лице посеяла во мне мысль, что конец истории я так и не услышу.

– Нет-нет. – Он решительно замотал головой. Волосы песочного цвета небрежно упали ему на лоб. – Я ничего не скажу. – Под моим вопросительным взглядом он покрутил яблоко в руках, поднес его к носу и втянул сладкий аромат красной кожицы. – Мы договаривались. Факт на факт. По-другому не катит.

Кир подбросил яблоко и поймал его. Наши взгляды встретились.

– У меня нет интересных историй.

Я не знал, какой подвиг совершил Кир, но хотел узнать.

– Хочешь сказать, что история о том, как ты выпрыгнул из машины, – неинтересная? Да ты себя недооцениваешь, чувак!

Он улыбнулся, и я прикусил губу, размышляя, какую на этот раз рассказать историю. Воспоминания виделись мне старыми пленочными фотографиями: если часто доставать их на свет, они выцветут и потеряют былую ценность.

– Иногда мама приводила домой разных мужиков. Раньше. Сейчас она так не делает.

– Потому что…

– Не торопи, – бросил я Киру. – Потому что мы с Алисой делали всё, чтобы они больше никогда не вернулись. Мама об этом не знает. После одного случая… – Я сглотнул ком в горле, вспомнив Того-кто-должен-был-стать-мне-отцом, и сжал кулаки в карманах так, чтобы Кир не видел. Мне не хотелось быть слабым в его глазах, а грустить – значит быть слабым. – В общем, мы больше не хотели впускать в дом чужаков. И, как только оставались наедине, делали все возможное, чтобы поскорее их выпроводить. Как только мама отлучалась на кухню, чтобы поставить чайник, я изображал ужасного сына. А может, был им на самом деле. Однажды, когда мама оставила нас, Алиса подошла к ее новому кавалеру, невинно хлопая глазами, взяла его за руку и тихонько прошептала: «Я очень рада, что ты теперь мой новый папочка. Поднимемся наверх? Предыдущий папочка всегда со мной поднимался…» И на этих словах она погладила ладонью его бедро. Он, раскрасневшийся и испуганный, чуть ли не вылетел из нашего дома, толком не попрощавшись. Конечно же, он больше не возвращался.

Кир рассмеялся. Его лицо стало задумчивым: он размышлял, подходит ли моя история в обмен на его. Я молча ждал, а взгляд время от времени опускался на медное перо. Мы сидели в тени, но на глаза Кира падала полоска света.

– Мы нередко были сами по себе, если помнишь. – Кир провел ногтем по мягкой кожуре. – Гуляли одни, творили всякую фигню. И вот однажды в один из таких беззаботных дней мы наткнулись на машину. На обочине. Она выглядела старой и заброшенной. Мы прижимались лицами к стеклам, разглядывая салон. Нам просто было интересно, вот и все, ничего плохого мы делать не собирались. – Кир бросил на меня короткий взгляд, и я ему поверил. – Брат пнул колесо, и сработала сигналка.

– Пришел хозяин?

– Не то слово! Примчался в ярости… – Кир, улыбнувшись, достал из кармана складной ножик и коснулся лезвием кожуры яблока. – Может быть, он подумал, что мы бездомные. Или что собираемся обокрасть его развалюху. В любом случае вопросов он не задавал. – Лезвие оставило тонкий след на яблоке. Из пореза сочился липкий сок. В воздух поднялся приторно-сладкий аромат, и я ощутил слюну во рту. – Налетел на брата и хорошенько вмазал ему. До сих пор помню хруст сломанного носа… Этот ненормальный бил его, потом прижал грудью к капоту и держал. Кровь лилась из носа на белый корпус… Глядя на растекающиеся красные капли, я достал ножик из кармана и проткнул лезвием ладонь мужика. Просто взял и всадил лезвие ему в руку. – Одним ловким движением Кир разрезал яблоко напополам, и я от неожиданности вздрогнул. Сладкий запах растекся между нами. Кир бросил мне половину яблока, но вместо яблока с разрезанной кожурой я представил пригвожденную лезвием ладонь. – Пока мужик с криками хватался за рукоятку, брат еще раз ударил ногой колесо, и мы убежали под вой сигналки. Вот так.

– Один подвиг – одно перо. У тебя только одно перо?

– Потом мы бросили играть в индейцев.

К яблоку я так и не притронулся. В кармане завибрировал телефон. Я молча вчитывался в строки сообщения. Мысли перенеслись к одинокому дому на Черепаховой горе. Слушая Кира, я совсем забыл о новой проблеме. Духи «Томми Хилфигер». Гадкие духи. Я покачал головой и перечитал сообщение еще раз.

– Что-то важное?

Тревога: красный код! Объект N покинул территорию.

– Алиса решила поиграть в шпиона.

Я все еще не мог понять, почему у тревоги был красный код, но неосознанно засуетился. Выбросил свою половину яблока в кусты и встал, оттерев липкие ладони о майку. Кир поднялся вслед за мной. Новое сообщение подстегнуло меня.

Объект N нанес боевой раскрас, надел самую короткую юбку и кружевное белье.

– Приключение? – Кир вопросительно выгнул бровь.

– Что-то вроде того. – Я уклончиво покачал головой, а в руках снова завибрировал телефон.

Я хотел продолжить беззаботный разговор с Киром, не вспоминая о проблемах. Я чувствовал себя свободным, подобно Икару, который первый раз взлетел в небо. Мне не хотелось терять обретенную легкость, но вибрирующий телефон вынуждал меня вернуться в реальность.

Прочитанное вызвало во мне прилив злости. Неужели мама и правда собиралась это сделать?

Кир, заметив перемены в моем лице, больше не задавал вопросов.

В следующем сообщении вышлю координаты.

Я закатил глаза. Алиса все вокруг себя превращала в тайну.

– Мне нужно ехать. – Я отыскал взглядом велосипед в траве и посмотрел на Кира. – Наверное, это важно. Пока не знаю.

Кир так и остался стоять на месте, подкидывая половинку яблока. Он небрежно кивнул и спрятал перо под футболку. А потом посмотрел на меня и отогнал от лица муху. Я стоял достаточно близко, чтобы слышать размеренное дыхание. Голубые глаза Кира смотрели куда-то поверх моего плеча. Я засомневался, но только на секунду.

– Если хочешь, можем поехать вместе.

Кир мог отказаться, и я на мгновение пожалел о сказанных словах. Кому интересны чужие семейные разборки? Я не хотел слышать отказ, и мне следовало промолчать, сохраняя иллюзию контроля ситуации. Только доверие как раз и состояло во временной потере контроля. «В добровольном отказе от контроля», – мысленно поправил себя я.

Вопреки мыслям Кир снова кивнул. Я кивнул в ответ и пошел за велосипедом.

– Я думал, ты тоже приехал на велике. – С легким прищуром я взглянул на Кира.

– Ты ошибался.

– Ладно. Тогда садись сзади.

Прежде чем покинуть школьный двор, Кир слез с багажника и размотал ржавую цепочку на калитке. Когда мы уезжали, солнце светило нам в спины, а под пальцами я чувствовал ржавчину руля.

Затылком я ощущал теплое дыхание Кира. Волосы прилипли ко лбу крупными кольцами. Очертания города в лучах солнца казались четкими и резкими.

Подъезжая к указанному в сообщении месту, я готов был выплюнуть легкие, и все, что мне хотелось, – сделать глоток воды. Глоток ледяной воды. Я остановил велосипед и молча слез с него. Оказавшийся рядом Кир перехватил горячий от солнца руль; я же склонился, опираясь ладонями о колени, и тяжело задышал. Сердце билось где-то в горле. Как только дыхание пришло в норму, мы двинулись вперед.

Я увидел Алису. Черные солнечные очки прятали глаза. Она сидела на скамейке, а тени ветвей каштана покрывали ее лицо узором.

– Я и сам не знаю, что мы здесь можем увидеть. – Я смотрел только вперед.

– И думаешь, можно ли это видеть мне.

– Не знаю… – Я пожал плечами. – Все сложно. Мы не то чтобы нормальная семья…

– Если ты считаешь, что я жил в нормальной, то ты плохо слушал мою историю.

Мы обменялись быстрыми взглядами. Кир катил велосипед рядом с собой. С каждым шагом Алиса становилась все ближе к нам.

– Если думаешь… – сказал я Алисе, по-прежнему ощущая сухость во рту. – Если думаешь, что мама не узнает тебя в солнечных очках, то у меня для тебя плохая новость. Шпион из тебя так себе.

Я постарался улыбнуться, но улыбка вышла вымученной, поэтому я быстро бросил эту затею.

– Заткнись, – злобно прошипела Алиса. Она развернулась и только сейчас заметила Кира. – Привет, Кир. Не думала тебя здесь увидеть.

– Если ты не против, – сказал я.

– Я не против. Так даже лучше.

– Привет-привет. – Кир кивнул ей и улыбнулся.

Когда я увидел Алису, ее нервные движения и быстрые взгляды куда-то вверх, то понял, что все еще злился на нее. Злость никуда не делась. Притаилась, усыпленная жарой, но не исчезла. Мы посмотрели друг на друга, и я догадался, что Алиса тоже это поняла. Темное стекло солнечных очков не могло скрыть ее взгляда.

– Там. – Она кивком указала наверх, и мы все трое задрали головы.

Я молча разглядывал пустые окна пятиэтажного дома. Их закрывали застиранные занавески и тюль. За тонким стеклом воображение рисовало людей, прильнувших к окнам по ту сторону. На самом деле никого не интересовали подростки, скучающие во дворе. Таких, как нас, были миллионы по всему миру.

Алиса по-прежнему сидела на скамейке, я стоял, скрестив руки на груди, а Кир расположился чуть впереди. Он сел на бордюр и вытянул ноги.

Из окон первых этажей лился голубоватый телевизионный свет, оставляя размытые пятна на пыльных стеклах. Наконец в окне второго этажа я заметил их. Силуэты. Мама быстро взмахивала руками. Мистер N, скорее всего, пытался ее успокоить. Он хватал ее за запястья и притягивал к себе, но мама каждый раз вырывалась и начинала еще больше жестикулировать. Она подошла к окну и осмотрела двор: в какой-то момент я решил, что сейчас она нас заметит, но, прежде чем ее взгляд нашел незадачливых шпионов, затерянных среди зелени кустов, большая рука опустилась ей на плечо и развернула к себе.

– Вот говнюк, – прошептала Алиса. – Гад!

Я решил оставить эту ситуацию без комментариев. Пальцы, стиснувшие плечо мамы, казались ужасно огромными. Я ярко представил, как от таких касаний на светлой коже остаются красные пятна – отпечатки пальцев, а после – уродливые синяки.

Сделав шаг вперед, я сжал кулаки, но Алиса остановила меня легким прикосновением ладони. Прямо сейчас я действительно не мог ничего сделать. Злость от бессилия растекалась внутри меня черным ядом. Мир сузился до крошечного окна с двумя смазанными силуэтами за стеклом.

Мама смахнула с себя руку и пропала из виду. Вскоре исчез и мистер N. Мы молча ждали. Алиса встала и начала ходить вдоль скамейки.

– Не мельтеши. – Я бросил на нее короткий взгляд.

– Что хочу, то и делаю.

Между нами назревала новая ссора, подогретая старыми недомолвками, но голос Кира остановил нас.

– Вон там. – Он показал пальцем вперед.

Мы заметили маму с мистером N. Они стояли под аркой дома, ругаясь.

– Нет, я не могу!

– Ты даже попробовать не хочешь… – Мистер N ткнул пальцем в воздух.

– Это невозможно. Ты не понимаешь, о чем просишь…

Оглядевшись, они понизили голоса, и я перестал понимать слова, брошенные сгоряча.

Мне хотелось отвлечь их друг от друга. Отвлечь мистера N от мамы. Недолго думая, я поднял с земли первый попавшийся камень и подбежал к окнам. Нагретый камень удобно лежал в ладони. Через секунду раздался звон битого стекла.

Когда мистер N обратил внимание на звук, мы уже убегали вглубь двора. Я слышал крики, и мое сердце ликовало.

Мы зашли в то же кафе, в котором были в день знакомства с Киром. Тогда коленки горели от стесанных ран, сейчас же кожа затянулась белыми шрамами. Изменилось не только это, и все чувствовали перемены в воздухе. Они пахли фисташковым мороженым и клубничным коктейлем Алисы.

Та сидела напротив. Она сняла очки, поглядывая на нас с Киром, и не спеша потягивала коктейль из трубочки. Кир, устроившись рядом со мной, выковыривал орехи из пломбира, а я размазывал подтаявшее мороженое ложкой по стеклянному дну креманки. Есть мне совсем не хотелось.

– Вот ублюдок. – Алиса облизала трубочку.

– Интересно, что он хотел… – Я воткнул ложку в мороженое.

– Как будто ты не знаешь, что́ мужики хотят от нашей мамы. Вообще-то все мужики хотят одного и того же, уж поверьте мне. – Она с прищуром посмотрела на нас с Киром, сканируя внимательным рентгеновским взглядом, и криво ухмыльнулась уголком рта. – Ну ладно, все, кроме вас. Вы славные и хорошие ребята.

Я не знал, счесть ли это за комплимент или за оскорбление. Судя по замешательству на лице Кира, он думал о том же.

На секунду я отвлекся мыслями, но потом покачал головой.

– Не знаю… А если мама по-настоящему небезразлична ему?

– Все равно он урод.

Кир тактично не вмешивался в наш разговор, изображая огромный интерес к трещинкам в столешнице.

– Нужно узнать, чего он хотел, – вновь заговорила Алиса, и я молча кивнул. – Теперь, по крайней мере, мы знаем, как он выглядит.

Я понял, что едва ли запомнил его внешность. Только гладко выбритые щеки, квадратный подбородок и темные, почти черные волосы.

Через полчаса мы без настроения попрощались с Киром и на велосипеде поехали в большой и одинокий дом на Черепаховой горе. С Алисой мы молча разошлись по своим комнатам, не обмолвившись и словом с тех пор, как покинули кафе.

Дом пустовал. Вместо мамы остался только приторный запах духов. Мама была с ним – с тем, кто никогда не станет нам отцом.

Сев на кровать, я расстегнул пуговицу на джинсах и потянул их вниз. Из кармана выкатилось что-то маленькое и блестящее, замерев у босых ног. Вглядываясь в блеск на полу, я поднял находку.

Я надел подвеску на шею, и нагретый металл прилип теплом к коже. Это было медное перо с черной бусинкой.

Один подвиг – одно перо.

Глава XI

Чисто гипотетически

Пока мама копалась в саду, в очередной раз пытаясь привести его в надлежащий вид, я растянулся в тени яблони с книгой на коленях. Я читал Керуака, а медное перо блестело у меня на груди.

Алиса лежала недалеко от нас, в джинсовых шортах и в коротком топике. Несколько минут она с усердием растирала крем от загара по бледной коже, после чего легла в траву и надела наушники. Каждое действие сопровождалось демонстративным молчанием, но я знал: Алиса на самом деле слушала наш разговор – один наушник болтался у ее плеча. Тот факт, что Алиса и мама находились в нескольких метрах друг от друга, давал мне надежду на их примирение. Мама по-прежнему разговаривала только со мной, хотя время от времени с беспокойством поглядывала на Алису. Та делала вид, что ничего не замечает. Сейчас, по крайней мере в эту секунду, я чувствовал себя самым адекватным представителем семьи Граниных.

Мама в перчатках отламывала сухие ветки с кустов малины. Я лениво разглядывал ее из-под тени ресниц: мне хотелось немедленно нарушить тишину и сказать, что я все знаю. На секунду я представил, как рассказываю о мистере N и об их ссоре. Я не произнес ни слова: отыскивал взглядом синяки на мамином теле или другие повреждения. Обычно мама тайком наблюдала за мной, а сейчас мы поменялись ролями. В каждом движении я искал неуловимые изменения, несущественные детали, выбивающиеся из привычной рутины нашей жизни. Никаких изменений не было.

Перелистнув страницу, я заметил на себе мамин взгляд. Сдул челку со лба и склонил голову.

– Что?

– Ничего…

– Я так и подумал.

Я снова принялся за чтение, найдя пальцем нужную строку, и почувствовал очередной взгляд мамы. Она явно хотела со мной поговорить – возможно, считала, будто я умел телепатически читать мысли. Может быть, она догадалась, что мне все известно?

– Между прочим, – сказала она после недолгого молчания, – Ромео было столько же, сколько и тебе, когда он убил себя.

Мама покачала головой. Уголок рта приподнялся, и родинка на щеке поднялась чуть выше. Мама снова пыталась предостеречь меня от разбитого сердца.

– Спасибо за предупреждение, ма, но я не влюблен, – повторил я, поднимая взгляд. – И, кажется, мы не держим дома яд… К тому же у меня нет склонности к суициду. Или это передается по наследству?

Я выгнул бровь, ощущая себя победителем в словесной дуэли.

Мама повязала сарафан чуть выше колен в пышный узел. Легкая ткань струилась складками по загорелым ногам. Мышцы, натянутые под кожей, плавно двигались, образуя рельеф, и я смотрел на маму взглядом скульптора, будто одна из его греческих статуй ожила и обрела блеск в глазах. Мужчины всегда обращали на нее внимание. С одного взгляда трудно догадаться, что у ожившей статуи все еще каменное сердце.

– В последнее время ты какой-то странный, – заключила мама, с треском отламывая сухую ветку от куста, и очарование рассеялось. Мама снова стала просто мамой.

Мимо меня с жужжанием пролетел шмель, и я невольно прижал книгу к груди как щит. Когда шмель скрылся в траве, я облегченно выдохнул.

– Странный, потому что не сижу дома?

Алиса молча перевернулась на спину: белокурые волосы упали на зеленую траву. В прядях запуталось несколько цветов клевера. Щеки покрылись легким румянцем от жары и утреннего загара. На правой скуле, в лучах солнца, две родинки стали выделяться ярче, как пятна шоколада. Алиса положила ногу на ногу и развела руки, пропуская сквозь пальцы траву. Прямо сейчас сестра напоминала мне Белоснежку: казалось, по ее зову должны собраться все дикие зверьки и насекомые.

Любой, кто не знал Алису, подумал бы, что она безмятежна и расслабленна. Сосредоточенное внимание выдавала левая изогнутая бровь. Алиса вслушивалась.

– Просто не такой, как всегда, вот и все.

– Может быть, твои дети выросли, а? И теперь не могут все время сидеть дома…

Раньше меня это особо не беспокоило, но сейчас я знал, что за стенами нашего дома открывался большой неизведанный мир.

Я положил книгу на колени корешком вверх и прижался спиной к шершавому стволу яблони. Рядом со мной валялись несколько подгнивших яблок. Учуяв сладкий аромат, я невольно вспомнил разговор с Киром на лужайке перед школой. Тогда было жарко, как и сейчас, только солнце стояло выше.

– И когда вы только успели? – Мама разогнулась, смахнула с лица темную прядь локтем, чтобы не испачкать лицо грязью, и окинула меня внимательным взглядом. Я по-прежнему не находил в ней ничего, что бы говорило о ее новой связи с мужчиной. Даже аромат духов куда-то испарился. – Начинаю подозревать у себя ранний Альцгеймер…

– Ма, тебе всего лишь чуть больше тридцати… – Я улыбнулся.

– Не говори это вслух! – Она нахмурилась, стягивая с рук грязные перчатки. – И не называй меня так при людях. Никогда!

– Как? Мамой?

Она выгнула бровь, улыбнувшись, и села рядом со мной. Теперь ее лицо пересекали дрожащие тени ветвей яблони. Вблизи я учуял запах сигарет, горький и густой.

– Как думаешь, Алиса захочет со мной поговорить?

– Об этом стоит спросить у нее.

Мама рассеянно посмотрела на сад. Ее неподвижный взгляд уперся в одну из маленьких статуй. Несколько минут мы сидели молча. Я ловил между пальцев ноги солнечный луч, а трава щекотала ступни. Прямо сейчас я должен был беспокоиться о мамином мистере N, но меня заботили совсем другие мысли, и от этого я чувствовал себя неправильно.

С тех пор как мы побывали в заброшенном доме, я навещал Эллу уже несколько раз. Мы пили кофе с молоком, чай с замороженными ягодами брусники, пекли морковный пирог и разговаривали одновременно обо всем и ни о чем на свете. Я чувствовал одиночество в каждом ее движении и не хотел, чтобы мама со временем стала такой же – маленьким, ничего не значащим призраком в пустых коридорах дома.

Разговоры с Эллой всегда заставляли меня думать о том, чему я раньше не придавал значения.

– Трудно понять, чего ты хочешь от жизни, когда тебе всего шестнадцать лет. – Я отложил книгу и посмотрел на маму. В ее глазах я хотел увидеть ответы, но видел только собственное отражение в узких зрачках.

– В любом другом возрасте тоже, – резонно заметила она, отряхнув подол сарафана от пыли. – Я тоже не знаю. Думаешь, другие знают? Они притворяются.

– Значит, мы все – просто дети в этом огромном мире?

На мгновение я ощутил доверие между нами, хрупкое и пугливое, и мне захотелось поделиться с ней всем, что случилось. Рассказать о Кире, о Жеке…

– Дети, которые научились платить по счетам и считать деньги. Жить по взрослым правилам. Вообще, знаешь… любовь – корень всех бед. Иногда, если повезет, она бывает взаимной, но чаще всего разбивает нам сердце.

– Ма, к чему ты опять клонишь? – Я нахмурился. – Можешь не беспокоиться, мое сердце в порядке.

Ее взгляд остановился на черном шнурке у меня на шее, и я спрятал перо под футболкой.

– Я волнуюсь за тебя. И за Алису тоже. Просто помню себя в вашем возрасте… Порой трудно заметить, когда порядок переходит в хаос. Матвей… – Мама задумчиво прикусила губу и понизила голос, чтобы Алиса нас не услышала: – Как бы ты отнесся к тому… – Она снова замолчала и стала крутить серебряное кольцо на указательном пальце.

Под кольцом осталась белая полоска незагорелой кожи.

– К чему? – Я сразу же насторожился.

– Давай представим чисто гипотетически…

Я кивнул, пока не зная, что придется представлять. Мама с опаской бросила взгляд на Алису.

– Ты бы хотел, чтобы у тебя был брат? Чисто гипотетически, естественно.

Мимолетное желание поделиться с мамой тайной о своих друзьях вмиг испарилось. Порой доверие, выстроенное годами, исчезало после одного неверного слова. Слово – изощренное оружие: его можно сделать легким как перышко, а можно превратить в заостренный клинок.

– Чисто гипотетически? – Я невольно приподнялся, а мой голос нарушил спокойствие спящего сада. Я скрестил руки, защищаясь.

Алиса повернула голову и заинтересованно взглянула на нас. Я сжал кулаки.

– Чисто гипотетически, – со смущением подтвердила мама.

– Чисто гипотетически у меня уже был брат. – Голос прозвучал резче и холоднее, чем я хотел.

Во взгляде мамы мелькнули обрывки прошлого: я видел это по появившимся морщинкам в уголках глаз. Никто из нас не оправился от того, что произошло, но никто и не собирался признавать этого. Я вспомнил безымянную могилу, цветные камешки на надгробии, принесенные Алисой, вспомнил плач мамы, когда та думала, что ее никто не слышал, и собственную бессильную ярость. Я вспомнил все; на самом деле я просто ничего не забывал.

– Ладно, давай забудем, что я сейчас сказала. Думаю, это неважно. Матвей, я пытаюсь быть для вас хорошей матерью, ты ведь это знаешь?

– Ты что… – Я резко повернулся к маме и уставился на нее.

– Нет. – Когда я продолжил смотреть на нее, она повторила: – Нет! Я не беременна.

– Ма?

– Разве я когда-нибудь тебе врала?

Я промолчал. Несколько минут я разглядывал копошащихся в траве букашек.

– Такие вопросы не задают просто так, – заключил я, по-прежнему не глядя на маму.

– Конечно, ведь тебе же виднее в твои шестнадцать. – Она покачала головой. – Я спросила это у тебя, потому что ты более рассудительный, чем Алиса. Сам знаешь, как она вспыльчива.

– Но это же чисто гипотетически… Значит, мы говорим о том, чего нет, так?

– Так. Чисто гипотетически, – снова подтвердила она. – Ты бы хотел уехать отсюда?

– Сегодня день гипотетических вопросов, что ли?

Наш разговор мне не нравился. Я встал, размял мышцы шеи и поднял с земли книгу. На обложку падал луч солнца; на ощупь она стала горячей.

– Нет, – нарушил я молчание. – Не хотел бы.

– Я думала, тебе никогда не нравился наш дом. К тому же мне казалось, у тебя нет здесь друзей.

– Ты ошибалась. – Я дернул плечом. – Чисто гипотетически у меня есть друзья, ма, вопреки твоему чисто гипотетическому желанию запереть меня дома.

– Вообще-то все не так…

Я не слушал: быстро прошел мимо лужайки с Алисой и оказался внутри холодного дома. Я все еще не мог поверить, что мама всерьез спрашивала об этом, а главное, я не мог представить, какое будущее сулил этот разговор.

Он казался мне недоразумением. Неужели мама могла поступить так с нами? Неужели она беременна от мистера N? Нет, конечно нет! Я вспомнил большую ручищу на мамином плече и помотал головой. Все это неправда. Один из кошмарных снов. Иногда я просыпался от ощущения чьей-то руки, закрывавшей мне рот, иногда я просыпался от бешено колотящегося сердца и долго вглядывался в темноту, выискивая растревоженные ночные тени. Прямо сейчас я тоже должен был проснуться.

Я ущипнул себя за локоть и беспокойно походил по коридору, превращаясь в одного из призраков дома на Черепаховой горе. Быстро взбежав по лестнице на второй этаж, я переоделся.

Через полчаса мой велосипед лежал в траве перед фасадом заброшенного дома, а сам я сидел на кухне Эллы, медленно пересказывая все, что случилось. Мы много говорили обо мне и никогда – о ее дочери. Я все еще не знал, что вынудило Лизу расстаться с жизнью.

– Время не стоит на месте, – сакраментально изрекла Элла, наливая чай в керамическую чашку. – Время идет, одни призраки подменяют других.

Элла всегда говорила загадками, и по большей части я ее не понимал, но мне становилось легче, когда она внимательно меня слушала. Она слушала и не пыталась подогнать мое мышление под свое собственное. Она принимала мои мысли такими, какими они были, даже если я говорил всякие глупости. Именно поэтому я ссорился с мамой: она хотела, чтобы я думал как она. Но я никогда не был похож на нее.

– А если я не хочу расставаться со старыми призраками?

Я наблюдал, как Элла кидала в чашку замороженную бруснику, и поджимал губы. Хорошее настроение закончилось в тот момент, когда закончился наш разговор с мамой.

– Ты ведь не знаешь, будут перемены к лучшему или нет. И не узнаешь, пока они не произойдут.

Элла со скрипом отодвинула стул и села рядом со мной. Я отхлебнул горячего чая, обжигая язык, и сморщился.

– Я не хочу брата. И уезжать не хочу.

– А ведь когда-то ты не хотел приезжать сюда, да?

– Это другое…

– Разве?

Ответить мне было нечего, поэтому я снова принялся за чай. Подул на черную поверхность, видя несколько всплывших ягод, и сделал маленький глоток. Сладкий аромат и тихий, вкрадчивый голос Эллы успокаивали меня. Сейчас все произошедшее не казалось мне настоящим кошмаром. Я старался рассуждать здраво. Во-первых, я ничего не знал наверняка. Может, мама и правда не была беременна. Во-вторых, пустые разговоры ничего не значили.

Обычно так бывало после кошмаров: стоило только проснуться с дрожащим сердцем, увиденное казалось самым ужасным на свете. Днем воспоминания о нем притуплялись, и плохой сон уже не выглядел таким зловещим.

Я пообещал себе во всем разобраться и только после этого делать выводы. Я пока не знал, стоило ли рассказывать Алисе о случившемся. Она всегда жила эмоциями. Ухудшать обстановку в нашем доме мне совсем не хотелось, к тому же все начало налаживаться. До сегодняшнего утра.

По всей видимости, Элла прочла все эмоции на моем мрачном лице и подсунула мне круассан с шоколадом.

– Мама говорит, что от сладкого толстеют. А толстых никто не любит.

– Правда? – Элла снисходительно улыбнулась.

Я быстро закивал.

– Ладно, не пропадать же добру, да? – Она бросила на меня задумчивый взгляд и расстроенно покачала головой. – Тогда я сама его съем.

– Думаю… – Я вытянул руку, и пальцы зависли над круассаном. – Моя мама несправедлива.

Одним движением я подцепил круассан и разом откусил половину. Шоколадная начинка испачкала губы.

– Любят всяких, Матвей. Любовь, она… не имеет формы, понимаешь? Неважно, толстый ты или худой, грустный или веселый. В любви нет никаких рамок, она не делится на правильную или неправильную. И любовь всегда тебя найдет.

– Вы помните, как влюбились?

– Конечно! Такое случается только раз…

Я постарался вспомнить всех маминых мистеров N. Сколько их было в нашей жизни и сколько еще будет?

– И как же понять?

Мне пришлось прерваться, чтобы дожевать круассан. Расправившись с ним, я сделал глоток остывающего чая и посмотрел на Эллу. Темные глаза внимательно глядели на меня. Возможно, на моем месте она представляла свою дочь, и от этого мне становилось не по себе. Может быть, Элла говорила мне все, что не успела сказать ей. Чтобы ее слова не исчезли, не рассыпались прахом и не растворились бесследно. Я помнил, что у нее остался только сын Виктор. Вдруг он не хотел слушать Эллу?

– Понять – что?

– Что это тот самый человек. – Мы снова вернулись к нашему первому разговору. – Что это тот самый раз.

– Никак. – Она пожала плечами. Бледная кожа с синими прожилками, морщинистые дрожащие руки, тусклый взгляд… Только сейчас я понял, как Элла была далека от своей первой влюбленности и как я – близко.

Элла встала, отодвинула чашку и молча скрылась в гостиной. Я решил, что надоел ей с глупыми разговорами, и поднялся со стула. Мне стало неловко.

Наверху я услышал звук, похожий на выдвигание деревянных ящиков, и, вместо того чтобы развернуться и уйти, побежал по лестнице. Только оказавшись перед дверью комнаты, откуда исходил источник звука, я замедлил шаг. Осторожно толкнул дверь и нырнул в полумрак.

В комнате кружилась пыль. Затхлый сырой запах тут же ударил в ноздри. Похоже, Элла была тут нечастой гостьей, и эта комнатка превратилась в призрак.

Элла, надев очки, сидела на полу и перебирала старые, выцветшие по краям фотографии.

– Вот. – Она ткнула пальцем в фотокарточку. Я сел рядом и осторожно взял фотографию в руки, чувствуя, как прикасаюсь не к старому глянцу, а к дорогим воспоминаниям.

Я сразу же узнал Эллу. Не ту Эллу, которая сидела передо мной полупрозрачным призраком, сокрушаясь о прошлом, а ту, которая светилась от счастья. Темные большие глаза, гладкая кожа, пышные каштановые волосы… Рядом с ней был мужчина. Такой же счастливый.

– Первая любовь, – прошептал я, разглядывая мужчину.

– И последняя, – мрачно добавила она. – Так вот, это нельзя понять, Матвей. Но можно почувствовать.

– И как же это почувствовать?

– Сердцем.

Такой ответ меня не устраивал. Я надеялся отыскать единственно правильную формулу, подобно краеугольному камню, но сейчас все еще не понимал, как не совершить ошибки. Как не бегать от одной влюбленности к другой, словно моя мама, в надежде, что одна из них окажется той самой.

– Ты все поймешь, – добавила Элла, видя мои сомнения. – Просто позволь себе чувствовать.

Просто позволь – это звучало так, будто я мог переключить в себе тумблер и настроиться на нужную волну. Под пристальным взглядом Эллы я кивнул, делая вид, что все понял, и она забрала у меня фотографию. Аккуратно вложила ее в стопку и спрятала в железной коробке из-под печений.

Этот жест говорил: «Время для воспоминаний закончено». Когда-нибудь и мои воспоминания окажутся в железной коробке.

Еще полчаса я послонялся по дому, подобно призраку, бесцеремонно заглядывая в каждую комнату, снова вернулся к карандашным рисункам Лизы и спустился к Элле. Мы выпили чай, разговаривая об одной из пьес Шекспира, которую я недавно прочел, и я уехал. Уехал, оставив Эллу наедине с железной коробкой воспоминаний. Я не оборачивался, но знал, что Элла стояла у окна, сдвинув штору полупрозрачными артритными пальцами, и смотрела мне вслед. Тусклые глаза, утратившие жизнь, следили за мной, пока я окончательно не скрылся за поворотом.

В доме-призраке я дал себе обещание и был намерен его сдержать.

На этот раз мой путь лежал не к дому на Черепаховой горе. Повсюду слышалось жужжание насекомых.

Я остановил велосипед под каштаном, сел на скамейку и принялся нервно теребить черный шнурок на шее. Заглядывая в квадратное окно, я с волнением ждал появления мистера N. Когда приходится чего-то ждать, время замирает и секунды превращаются в часы. Я должен узнать, тот ли он самый для мамы. Кроме меня о ней некому позаботиться.

Разбитое окно стало целым, и я подумал, не бросить ли в него камень снова. Когда я опустил взгляд в поисках подходящего камня, из-под арки кирпичного дома вынырнул силуэт мистера N. Мужчина сел в черную машину; звук тарахтящего мотора нарушил тишину, и машина медленно покатила по дороге вдоль дома. Я поехал за ним, чувствуя, как медное перо нагревалось на солнце. Я превратился в одного из детей Голдинга на необитаемом острове. Я охотился, словно индейский вождь, только моей добычей были не орлиные перья, а знания.

С этой секунды, когда руки коснулись ржавого руля, мои дни превратились в дни выжидания. Каждое утро я уходил из дома и садился под тенью ветвей каштана, вглядываясь в окна до рези в глазах. Я знал маршрут мистера N от и до, я знал, какими дорогами он предпочитал ездить, я знал, что он обедал в торговом центре на втором этаже, заказывая пасту со шпинатом и кофе. Я стал его тенью, о которой он не подозревал. Стоило ему сделать шаг, и я делал шаг; стоило ему остановиться и перевести дыхание, я делал то же самое.

Еще ни разу я не видел с ним маму. Ни за пыльным окном, ни под низкой аркой кирпичного дома, ни на пассажирском сиденье автомобиля – ее не было нигде.

Однажды мистер N едва меня не заметил. Когда я ехал на велосипеде, за мной увязалась дворовая собака. Она разлаялась, и я в последний момент успел свернуть за дом, перед тем как мистер N обернулся. Скорее всего, ему не было дела до мальчишки на ржавом велосипеде, но я не хотел рисковать. Все должно быть правильно.

Когда маршрут был изучен наизусть, я дал себе послабление.

Иногда я оставлял место слежки и уходил на прогулку с Алисой, Жекой и Киром. Порой мы поднимались на наше место, разглядывая раскинувшийся перед нами город; порой мы оставались в парке на лужайке или часами просиживали в кафе. Я поглядывал на время и представлял, где сейчас находился мистер N.

Жека повеселела. В первую встречу она рассказала о матери, больной раком. Жека практически никогда не говорила о ней, только Кир нечаянно обмолвился, что ее матери стало лучше. Жека заслуживала того, чтобы все в ее жизни становилось лучше. Мы так и не обсудили наш поцелуй: я не мог выбрать подходящий момент. Возможно, подходящих моментов для таких разговоров вообще не существует.

Я все еще гулял с лабрадором соседки, иногда к нам присоединялся Кир. Обычно мы носились по парку вместе с Себой, кидая ему мячик, а после заваливались у широких корней дуба. Мы молча читали. Наши плечи едва соприкасались, но мы были далеко от земных оболочек – в вымышленных мирах. Открывая новую книгу, мы каждый раз подвергали себя риску: мы вторгались в авторский мир, не зная, что нас ждет, и полностью принимали его законы.

– Ты спрашивал, о чем я мечтаю, – сказал я, положив книгу на колени.

Кир бросил на меня удивленный взгляд поверх книги. Я выжидающе молчал.

– Так мы молчим или говорим?

– Спроси меня еще раз.

Я неосознанно коснулся пальцами корешка книги, поглаживая глянец.

– И о чем же ты мечтаешь?

Я с выдержкой встретил насмешливо-серьезный взгляд Кира.

– Мечтаю стать писателем. Создавать свои миры.

Я ждал реакции. Насмешливой улыбки или язвительных слов. «Мой дорогой мальчик, – звучали слова мамы у меня в голове, – моя задача – научить тебя здраво смотреть на жизнь. Все писатели – несчастные бедняки».

Судя по тому, что Кир молчал достаточно долго, его реакция мне не понравится.

– Думаешь, ими становятся?

Я вопросительно выгнул бровь.

– Ну не знаю… – Кир неопределенно махнул рукой. – Мне всегда казалось, что писателями рождаются.

– Может быть, ты прав. – Я пожал плечами. – Может быть, мои мечты и правда глупые.

Мы снова погрузились в чтение. Я читал, пока боковым зрением не заметил движение. Кир рылся в рюкзаке. Достав ручку из кармана, Кир протянул мне ее вместе со своей книгой. Я вопросительно посмотрел на него.

– Если кто-то и должен был родиться писателем из нас двоих, то точно не я. – Кир подтолкнул ко мне ручку. – Хочу автограф от будущего великого писателя. Естественно, чтобы потом продать его. – Он улыбнулся.

Я с улыбкой расписался на форзаце его книги.

В один из июльских дней, когда я наконец решил прекратить бесполезную игру в шпиона, я заметил в окне мистера N силуэт. Я продолжил возвращаться туда как пес, прикованный невидимой цепью. Моей цепью стала надежда. Мистер N по-прежнему уходил и возвращался один, а за шторой его квартиры я все еще мельком замечал силуэт.

Когда мистер N вновь ушел, я усомнился в собственном зрении. Догадки и теории прочно поселились в голове. Я дождался, когда из подъезда вышла девчушка лет девяти, и проскользнул в холодную темноту вместе с велосипедом. Железная дверь захлопнулась за спиной, а кнопка домофона прощально пикнула и мигнула красным. Как только я шагнул вперед, загорелся свет. Оставив велосипед под лестницей, я поднялся и нашел нужную квартиру. Посередине блестели железные цифры – 89. Я постучался. По ту сторону двери стояла глухая тишина.

Сосредоточившись на мистере N, я выдумал этот призрак, чтобы тайные скитания не казались такими бесполезными. Разочарованный, я резко развернулся и зашагал вниз, но меня остановил тихий звук. Звук снимаемой цепочки.

Поворачиваясь, я был готов увидеть что угодно: пленницу, тайный масонский орден или монстра, ведь мистер N обязательно должен оказаться чудовищем, потому что мама не умела выбирать нормальных спутников. Дверь со скрипом приоткрылась на несколько сантиметров, и в щели я увидел курносый нос.

– Нам ничего не нужно, – сказал мне голос. Я попытался разглядеть его обладателя, но в квартире было слишком темно. – Мы ничего не покупаем.

Я по-прежнему стоял на ступеньках, держась за перила. За спиной болтался рюкзак, потертая лямка стягивала только одно плечо. Я тряхнул головой, сбрасывая со лба волосы, и неуверенно поднялся на одну ступеньку.

– Я ничего не продаю.

Похоже, некто решил, что я один из тех навязчивых продавцов, которые обходили квартиры и пытались всучить никому не нужный товар с якобы невероятно огромной скидкой.

Судя по всему, некто мне не поверил.

– Я атеист, – сказал он. – Нам не нужны ваши брошюры. До свидания.

Теперь он думал, что я один из свидетелей Иеговы.

Счет шел на секунды, и я срочно должен был что-то предпринять. Постучавшись, я и на мгновение не задумался о том, что скажу, если дверь вдруг откроется. Еще чуть-чуть, и некто захлопнет дверь у меня перед носом. Последняя надежда ускользала из рук.

– Вы нас заливаете! – выпалил я, лихорадочно вспоминая, на каком я сейчас этаже. К моему счастью, этаж оказался вторым. – Потолок превратился в решето, это просто жуть!

По округлившимся глазам я понял, что моя уловка удалась.

– Не может быть! – воскликнул некто. – Я же выключил воду…

Дверь закрылась на несколько секунд, после чего я услышал звук лязгающей цепочки, и дверь снова отворилась.

– Может, у вас прорвало трубу… – ненавязчиво предложил я, и некто отступил вглубь квартиры.

Меня никто не приглашал, но я решил, что открытая дверь – это молчаливый пропуск. Я переступил порог и закрыл за собой дверь. Щелкнул выключатель, и нас озарил искусственный свет торшера. Тесная прихожая, заваленная коробками из-под обуви, напоминала мне чулан. Я успел увидеть только светлый затылок, перед тем как его обладатель скрылся в дверном проеме ванной комнаты. Совсем скоро он поймет, что я соврал.

Я медленно двинулся вперед, и взгляд наткнулся на окно в гостиной. Именно перед ним стояла мама, сбрасывая с себя лапищу мистера N. Я встал на то же место и посмотрел во двор. Слева от меня, за стеклянной дверцей шкафчика, лежало несколько фотографий. Я быстро открыл дверцу, схватил фотографию с мистером N и некто и сунул ее под футболку. Осмотреться не получилось.

– Нет никакой воды. – Тихий голос остановил меня, когда я потянулся к фарфоровой статуэтке белокурого ангела. – Нигде ничего не течет.

Я отдернул руку и спрятал ее за спиной.

– Красивая статуэтка, – кивком указал я на ангела, отвлекая мысли некто, и взглянул на него. – Не может быть. – Мы впервые встретились взглядами. – Вода течет и течет…

Напротив стоял парень примерно моего возраста: худощавый и нескладный, чуть ниже меня ростом. Большие глаза смотрели через толстое стекло очков. За ними я даже не мог разобрать цвет глаз: то ли светло-карие, то ли зеленые.

Рыжие взъерошенные волосы торчали в разные стороны. Все указывало на то, что парень спал до того, как я постучался. На щеке осталось несколько заломов от подушки.

– Я все проверил, – серьезно сказал он, разглядывая меня с таким же любопытством, как и я его. Мы примерялись друг к другу, и парень наверняка пытался предугадать, опасен я или нет. Я заметил, как он сдвинулся в сторону дивана, на котором лежал телефон. – Нигде ничего не течет.

– Может быть, на кухне…

– Нигде. Ничего. Не. Течет, – настойчиво повторил он, не отрывая от меня внимательного взгляда. Парень на секунду снял очки и протер их краем футболки. На переносице я заметил красный след от очков. – Ты вор?

– Нет. – Словно в доказательство я примирительно приподнял руки перед собой, сдаваясь. – По-твоему, все воры признаются в том, что они воры, когда их об этом спрашивают?

– Что ты тут делаешь?

– Я же сказал.

– Нет, ты соврал. Сказать и соврать – большая разница. Так что?

– Возможно, течь где-то в нашей квартире… – Я осторожно начал обходить его, пятясь к двери. Мы медленно менялись местами: он подходил к окну, а я – к прихожей. Мы держались на расстоянии, словно между нами встала невидимая преграда.

– Я могу позвонить отцу.

Он говорил о мистере N?

– Нет, не надо, – слишком быстро среагировал я. – Мне есть кому позвонить. Я вызову сантехника.

Внимательные глаза за стеклами очков снова уставились на меня. Я остановился в дверном проеме и окинул быстрым взглядом гостиную. Я не увидел ни одной книги.

– Ты не читаешь? – спросил я первое, что пришло в голову, чтобы ослабить напряжение и отвлечь незнакомца.

– Я слушаю.

– Что?

– Я слушаю, – терпеливо повторил он. – Я слушаю книги.

Только сейчас я заметил болтающиеся наушники на его груди. Они практически не выделялись на фоне белой футболки-поло.

– Разве самому читать не интереснее? Слушать собственный внутренний голос, а не чужой.

– Может, и интереснее, – все так же спокойно сказал он и деловито поправил очки. – Но у меня дислексия.

Я внимательно смотрел на него, держась ладонью за дверной косяк, и не отводил взгляда от рыжей копны волос. В груди оживал липкий страх от мысли, что мистер N решит изменить планы именно сегодня и явится домой раньше обычного. Нужно бежать.

– Дис-лек-си-я, – повторил он по слогам, упираясь руками в бока.

– Я понял, – коротко сказал я. – Мне жаль, что тебе трудно читать самому.

– Всем жаль.

– Мне пора… Извини, что побеспокоил. Похоже, течь и правда где-то в нашей квартире… Пока. – Я помахал ему рукой, хотя это выглядело нелепо, и вылетел из квартиры. Спустился по ступенькам, выбежал из подъезда и уехал, оставив позади странную встречу с этим парнем.

Парнем с дис-лек-си-ей.

Глава XII

Здесь и сейчас, или Изнанка жизни

Я сидел у гранитной ракушки и ласково приглаживал ладонью колючую траву. Сорняки разрослись по маленькому участку, огороженному забором, и теперь тянулись сухими лапами к небу. Воткнув яркий искусственный тюльпан в землю, я пробежался взглядом по могильной плите.

Ветер заставил меня съежиться, и я натянул капюшон серой толстовки на голову. Похолодание наступило несколько дней назад, но синоптики обещали возвращение жары. В воздухе по-прежнему витали летние ароматы цветов, только я все равно понимал: лето отступало. Неуловимое предчувствие увядания природы по-особенному ощущалось на кладбище среди надгробий и искусственных цветов.

Я слушал умиротворенную тишину. Сотни счастливых и несчастных судеб уместились в крохотные черточки между датами рождения и смерти на гранитных плитах. В каждом человеке заключалась вселенная, и мне трудно было представить, что однажды эта вселенная исчезала в никуда. По сухой земле у надгробия расползлись черные трещинки, такие же трещинки тянулись и по моей жизни. Они появились, когда я впервые столкнулся со смертью – сначала со смертью бабушки, а после и со смертью брата.

– Ты веришь, что люди могут возвращаться после смерти?

Наконец я повернул голову и взглянул на Кира: тот молча сидел рядом. Он не знал, что случилось, но маленькая надгробная плита вызывала в нем чувство скорби.

– В смысле как зомби?

– В смысле как люди.

– Не понял…

Он крутил в пальцах травинку. Небо затянуло предгрозовыми тучами. Я потеребил резиновые шнурки толстовки и слегка качнулся вперед. Глядя на могильную плиту, я думал, что все могло бы сложиться иначе. Если бы он только жил. «Если бы» было невозможно, и я постарался избавиться от назойливых мыслей.

– Может быть, никто не умирает. А уходит в другой мир, о котором мы не знаем. Может, они сбрасывают телесные оболочки и оказываются где-то еще.

Я знал, это глупые фантазии. Все же часть меня хотела верить, что смерть – это не конец. Я часто задумывался о своем предназначении в этой жизни и о предназначении других людей. Какое предназначение могло быть у моего брата, прожившего всего неделю?

«Наши жизни и судьбы постоянно пересекаются с жизнями других людей», – все время твердила моя бабушка. Даже после ее смерти я слышал скрипучий голос, вещающий о планах Господа.

На мгновение наши с братом жизни соприкоснулись. Я держал его на руках и чувствовал особое тепло. Может быть, он появился на свет не зря. Еще после смерти бабушки я решил, что каждому человеку нужна надежда. Я всегда хотел писать истории, но теперь знал для чего.

– Когда бабушка умерла, я много думал о смерти. А когда смерть случилась с братом… – Я заговорил тихо и неуверенно, пробуя каждое произнесенное слово. Сейчас это не было игрой в факты: я делился тайной, потому что хотел об этом говорить. Я ощущал острую потребность быть услышанным. Кир перевел взгляд с могильной плиты на меня, и его холодная рука опустилась на мою ладонь. Я разжал пальцы и выпустил горсть земли. – Это наш семейный секрет. – Я бросил взгляд на могилу. – Пообещай, что никому не расскажешь.

– Обещаю.

Одно короткое слово послужило для меня спусковым крючком. Мысли, спрятанные от самого себя, стали обретать форму и слетать с губ словами. Словами, которые я доверил Киру.

Широкая ладонь накрывала мою руку. Мне нравился контраст загорелой и бледной кожи. Я обвел пальцами выпирающую костяшку на запястье Кира и поймал его взгляд. Голубые глаза, обрамленные выгоревшими ресницами, внимательно смотрели на меня. Я не отнял руки. Наши пальцы переплелись. Я чувствовал, будто ладонь Кира касалась не только моей кожи: тепло проникало прямиком к сердцу, и скорбь, стягивающая его медной проволокой, отступала.

– Когда умер брат, толком не пожив, я не мог выбросить это из головы. Приходил на могилу с блокнотом и сидел здесь часами. Писал, пока не заканчивались силы. Я вспоминал смерть бабушки и мамины робкие слезы. Во время похорон она заплакала только раз. – Я закрыл глаза, вспоминая. Вновь я отчетливо услышал стук сухой земли, падающей на крышку бабушкиного гроба, и мамин сдавленный всхлип. Именно тогда я понял, что все люди нуждаются в надежде. – Я писал и пытался заключить пари со смертью, понять, зачем мы рождаемся и умираем. В чем наше предназначение.

– Получилось?

На мгновение я снова вернулся в тот осенний день похорон. Меня била дрожь, и ее причиной был вовсе не холод.

– Моя история вышла короткой, хватило несколько листов исписанного блокнота. Я не мог примириться со смертью и придумал Изнанку. Место, куда уходят мертвые. Представь, что земля по обратную сторону – это Изнанка. – Свободной ладонью я коснулся твердой земли, воображая под ней огромный неизведанный мир. Может быть, по ту сторону сейчас сидел мой брат и прикладывал ладонь к моей руке через тонкую преграду земли. – Изнанка нашего мира, отражение. И, когда мы хороним кого-нибудь, на самом деле он не умирает и не уходит насовсем. Он оказывается в Изнанке. А люди по ту сторону хоронят своих близких и оплакивают их, не зная, что те попадают в наш мир. Такой круговорот. Я писал о том, как человек с остановившимся сердцем вдруг оживал в Изнанке и начинал новую жизнь. Все заслуживают второго шанса. А у кого-то, как у моего брата, не было и первого.

Я обвел взглядом могилу, но не увидел белых пинеток, которые связала мама. Похоже, кто-то украл их. Цветные камешки Алисы по-прежнему лежали на краю плиты. Солнце клонилось к закату, а его кроваво-ржавые лучи пронизывали пустое кладбище. Среди мертвых мы были единственными живыми людьми.

– Когда мне становится грустно, я вспоминаю эту историю. Или представляю, как повзрослевший брат живет по ту сторону от нас.

– Ты кому-нибудь рассказывал свою историю?

Я покачал головой и с беспокойством взглянул на Кира. Ветер трепал светлые волосы. Веснушки на фоне загара почти исчезли. Возможно, Кир посчитал мою историю глупой фантазией, и я ответил без прежней уверенности:

– Нет.

– Знаешь… – Кир задумчиво посмотрел на меня. Я безуспешно пытался прочесть его мысли. – Не стоит прятать ее. Опубликуй где-нибудь в интернете. Может быть, кто-то как раз нуждается в ней. И в надежде.

– Но ведь это вранье, – возразил я, качая головой. – Такого не бывает. Это обман. Боль от этого не утихнет.

– Нет, не утихнет. Но ведь каждому нужна надежда. В этом нет ничего постыдного.

Красные лучи, проникая сквозь тучи, озаряли наши силуэты закатным светом. Каменные плиты отбрасывали тени. Петлявшие между плитами дорожки поросли травой и сорняками.

– Он умер спустя неделю после рождения. И мы почти не говорили об этом. Я думал, почему и за что он умер. А сейчас понимаю: ни за что, – и от этого мне стало легче. Просто так случается. – Я покачал головой: моя бабушка была религиозной и всегда твердила, что у Бога на все есть свой замысел. – У Бога на самом деле нет никакого плана. Мы рождаемся и умираем.

– А в промежутке между этим случается жизнь. – Кир старался шутить, но его голос звучал тихо и приглушенно. Когда я обернулся, на его лице не было ни намека на улыбку.

– Жизнь, – повторил я, разглядывая трещинки в сером камне.

– И только от нас зависит, какая она будет. Может, в этом и есть наше предназначение: делать чью-то жизнь чуточку лучше?

Прямо сейчас, сидя перед холодным могильным камнем, я понимал, что прошлое и будущее иногда не имеют никакого значения, потому что у нас есть только настоящее – здесь и сейчас.

– Жизнь здесь и сейчас.

– Точно, – согласился Кир. – Здесь и сейчас.

– Ты помнишь, что об этом нельзя никому рассказывать? – Я кивнул на могилу. – Даже Жеке.

– Если так мне не доверяешь, мог бы ничего не рассказывать.

После секундного замешательства, не скрывшегося от Кира, я ответил:

– Я доверяю. – Медленно поднявшись, я стряхнул землю с коленей. – Пора домой.

Кир молча кивнул, и мы плечом к плечу зашагали к железным воротам кладбища. Мы брели по пустынным улицам, огибая зеленые пышные кусты, и шли в тени фасадов домов. Я думал о жизни и о смерти, о предназначении и о долге. О семье, об одинокой Элле в заброшенном доме с маленьким призраком ее дочери и о маме Жеки, больной раком. Я думал об Алисе и о Кире.

Я не заметил, как мы остановились у холма, ведущего к дому на Черепаховой горе. Кир сунул руки в карманы джинсов, согреваясь, и качнулся на пятках. В вечерней тиши застрекотали сверчки.

Позади нас горело несколько окон домов. Солнце, пару минут назад блестевшее красными бликами на черепичных крышах, скрылось, и мир погрузился во тьму. Огни фонарей создавали иллюзию безопасности.

– Вот и пришли, – сказал Кир, оглядываясь на звук.

Одинокий силуэт, громко шагая по тротуару, исчез за углом дома.

– Вот и пришли, – коротко кивнул я.

– Тогда пока? – Кир неуверенно протянул ладонь для рукопожатия. – Передавай Алисе и Горацию привет.

Я все еще думал о нашем разговоре на кладбище. Через секунду у меня уже не будет здесь и сейчас. У меня останется прошлое, которое я мог изменить только в это мгновение.

– Пока.

Вместо того чтобы развернуться и зашагать к дому или пожать протянутую ладонь Кира, я резко придвинулся, сократив между нами расстояние, и поцеловал его. Сейчас не было ни прошлого, ни будущего – только здесь и сейчас.

Первый поцелуй получился быстрым и неловким.

– Да, пока, – повторил Кир и обхватил холодными ладонями мое лицо. Мы вновь поцеловались. Приходилось отстраняться, чтобы сделать несколько вдохов и снова прижаться губами к сухим обветренным губам Кира.

Сначала я не знал, куда деть руки, но мое тело, поддаваясь неведомому инстинкту, подсказывало мне, посылая по нервным импульсам электризующее волнение. Я опустил ладонь ему на затылок, растрепав светлые волосы, а пальцами второй руки коснулся шеи. Под ладонью пульсировала жилка.

«Вот она, жизнь, – подумал я. – Стучит у меня под пальцами».

Теплое дыхание на щеке казалось летним ветром, ворвавшимся в холодный ночной воздух. От контраста на коже проступили мурашки.

– Пока, – прошептал я, и мы отстранились друг от друга. В темноте я увидел блеск глаз.

– Пока.

Через секунду мы снова целовались.

Несмотря на прохладный воздух, я ощущал жар в каждой мышце тела. Я шагал медленно и лениво. Щеки пылали, жидкое пламя струилось по венам. Под ребрами я чувствовал легкое покалывание, будто через меня пропустили ток.

Я остановился на Черепаховой горе. После заката наш маленький замок превращался в призрак: смазанные контуры растворялись в темноте, а провалы окон напоминали пустые глазницы. Я чувствовал тонкую связь с этим домом: по-своему я любил его, а он – меня.

Как прежде это делал Кир, я взобрался наверх: пропустил руку через щель в приоткрытом окне и повернул ручку вбок. Я оказался в полумраке комнаты Алисы. Летом она всегда оставляла окно открытым, а утром жаловалась на укусы комаров. Я осторожно отодвинул тюль и бесшумно вернул ручку в прежнее положение. Пол рассекала серебристая полоска лунного света, и в ее свечении кружилась пыль, поднимавшаяся от моих шагов.

Я встал у изголовья кровати и поправил сбившееся одеяло. Гораций сверкнул недовольным взглядом: он недоверчиво смотрел на меня, примостившись к боку Алисы. Я неосознанно приподнял ладони, сдаваясь пушистому охраннику, и переместил взгляд на Алису. Светлые волосы разметались по белой наволочке, Алиса размеренно дышала, подложив ладонь под щеку. Я любил Алису, несмотря на ее недостатки. Мы были семьей.

Я тихо вышел, стараясь не наступить на разбросанные по полу эскизы, и прикрыл за собой дверь. Теперь я остался наедине со старым домом. Оглянувшись на дверь в спальню мамы, я зашагал в ванную. Сполоснул лицо холодными брызгами и внимательно посмотрел в отражение, надеясь отыскать нечто неуловимое в чертах лица. Я провел большим пальцем по верхней и нижней губе к подбородку, все еще чувствуя чужое прикосновение. Фантомное тепло. Нравлюсь ли я Киру по-настоящему? Могу ли я вообще кому-то понравиться по-настоящему? Разглядывая янтарные вкрапления в зеленых глазах, я думал, каково это – быть для кого-то тем самым человеком. Я не знал, изменится ли что-то во мне после того, как я однажды стану тем самым, а потому старался запомнить себя настоящим в это мгновение.

Я пригладил вьющиеся волосы. Отодвинул вырез толстовки и взглянул на неровный загар: он лег грязными полосами на бледную кожу. Если Алиса, как мне всегда казалось, излучала свет, то я его поглощал. Я посмотрел на себя со скепсисом, щелкнул выключателем и вышел из ванной комнаты. Прежде чем лечь спать, я сидел на полу, привалившись спиной к железному каркасу кровати, и писал. Писал о мертвых звездах, о домах-призраках и о надежде.

Я засыпал с мыслями о завтрашнем дне.

Утром, едва открыв глаза, я ощутил волнение, покалывающее на кончиках пальцев. Сегодня я собирался примирить Алису и маму. Все шло как обычно. Мы вместе завтракали в тишине. Еще никогда мы не были одновременно так близко и далеко друг от друга. Мои попытки заговорить пресекались недовольными взглядами, словно я нарушал негласное правило дома.

– Говорят, через пару дней снова будет жарко.

Тишина.

– Мам, отлично выглядишь.

Тишина, помноженная на тишину.

– Как насчет того, чтобы всем вместе прошвырнуться по торговому центру? Кажется, у Алисы заканчиваются краски…

Алиса гордо качнула головой и раздраженно сбросила с лица белокурый локон. Мама наколола на вилку кусок яичницы и сосредоточилась на разглядывании специй в салате. На секунду у меня появилось желание опрокинуть стол, чтобы грохот падения нарушил тишину, но я сжал кулаки и спокойно выдохнул. Скоро холодная война закончится. По крайней мере, я попытаюсь ее закончить. Попытка всегда лучше, чем бездействие.

Тонкий луч света пробивался через тюль и запутывался в каштановых волосах мамы, оставляя медовые блики. Хотела ли она так же завтракать с мистером N, буднично обсуждая планы на день? Хотела ли она, чтобы он, как и я, видел ее утреннюю несобранность? Я смотрел на маму и гадал, каково ей делить с нами завтрак, но не делиться тайной. Если она и нервничала, я этого не замечал.

Я машинально съел завтрак из яичницы и салата, почти не чувствуя вкуса, и побежал наверх. Телефон Алисы, как я и предполагал, все еще лежал на тумбочке на зарядке. Алиса допускала возможность залезть в мою личную жизнь, но она не думала, что я могу поступить точно так же. Алиса верила, что я не переступлю границ, и я этим воспользовался. Воровато оглядываясь на дверь, я быстро напечатал сообщение и выбежал из комнаты. Мобильник мамы валялся на незастеленной кровати. На осуществление плана у меня ушло несколько секунд.

– Куда идешь? – Я поймал Алису у двери.

Если она уже и прочитала сообщение, то не подавала виду. Я надеялся, что Алиса воспримет его как знак к примирению. Из кухни доносился звук льющейся из крана воды: мама мыла посуду. Это значило, что она еще не видела сообщения, якобы написанного Алисой. Когда мама прочтет его, то решит, что оно было отправлено, пока Алиса собиралась на прогулку. Алиса же может подумать так: мама отправила сообщение в тот момент, когда отлучилась от завтрака.

– Не твое дело. – Она держала телефон в руках, и я нервничал.

– Хм. – Я выгнул бровь, изображая притворное недовольство. – Кажется, ты сама недавно жаловалась, что я тебе ничего не рассказываю.

– Это разные вещи.

Алиса нагнулась, чтобы зашнуровать кеды.

– По-моему, одно и то же.

– Зазнайка.

Она выпрямилась и вновь взяла телефон.

– Так куда?

Я покрутил в пальцах яблоко, перекатывая его с одной ладони на другую. Алиса скептически поглядела на меня и поправила прическу. Я чувствовал ее раздражение, но не собирался отступать.

– К Жеке.

– Вот так бы сразу. – Я улыбнулся. – Ты почти ничего не съела.

– Извини, мамочка, но я нормально поела.

– Размазать еду по тарелке не выглядит как нормально поесть. Держи. – Я быстро бросил ей яблоко. – В яблоках содержится витамин С.

Реакция сработала быстрее, чем Алиса могла сообразить. Она выронила телефон и поймала яблоко. Я тут же подскочил к ней, поднимая мобильник, и сунул его в боковой карман рюкзака Алисы.

– Вот гад! – Алиса улыбнулась, кидая яблоко мне в живот, и сделала шаг вперед. – А теперь посторонись, если не хочешь быть убитым. – Она сложила ладонь в форме пистолета и направила на меня «заряженные» пальцы. – Никаких шуток, Джонни.

– Джонни?

– Так часто зовут преступников в фильмах. – Она закатила глаза и вновь направила на меня пистолет из пальцев. – Проваливай с моего пути, грязный Джонни.

С улыбкой я поднял руки, сдаваясь, отошел в сторону и приоткрыл дверь, подобно учтивому швейцару. Алиса быстро прошмыгнула мимо меня. Когда она обернулась, стоя на каменной тропинке, я изобразил вежливый поклон. Алиса показала мне средний палец и зашагала к калитке, а я уже отсчитывал минуты до претворения плана в жизнь. Я собирался вернуться в дом, но Алиса окликнула меня.

– Эй, Джонни! Ты кое-что забыл!

Я вопросительно приподнял брови.

– Пулю!

Она выстрелила в меня из «заряженных» пальцев, и я изобразил пулевое ранение в плечо, схватившись ладонью за дверной косяк.

– И пусть каждый в этом городе знает, что со мной лучше не связываться! – крикнула она, закрывая калитку.

Через несколько секунд ее силуэт исчез в зелени деревьев. Прежде чем войти в дом, я поднял взгляд и увидел в окне второго этажа маму. Она, скрестив руки на груди, наблюдала, как Алиса спускалась по холму. Мама стояла неподвижно, подобно манекену в витрине магазина. О чем она думала?

Я закрыл дверь и вернулся в дом.

Вчерашний разговор повлиял на мои представления о жизни. У нас есть только здесь и сейчас и совсем нет времени на бессмысленные ссоры. Я покормил Горация под его довольное урчание и выбежал на улицу: ночью прошел дождь, но утреннее солнце уже практически уничтожило его следы. Я заправил медное перо под рубашку, сел на велосипед и поехал в парк.

Наверняка Алиса и мама уже увидели сообщения.

Если бы я предложила лично, ты бы отказалась. Нужно поговорить. У фонтана в 12:00.

Я удалил отправленные сообщения с их телефонов, чтобы они ничего не заподозрили. Я надеялся, что они воспримут это как шаги навстречу друг другу.

В детстве мы часто гуляли в парке, и это место показалось мне самым подходящим вариантом. Общие воспоминания должны послужить катализатором для примирения. Может быть, они наконец вспомнят, что мы семья. Порой из-за упрямства и гордости стирались кровные узы.

Я бросил велосипед в траву и сел поодаль от фонтана на скамейку, затерянную среди кустов сирени. Шумела вода. Брусчатка вокруг фонтана пестрела темными пятнами от брызг. Я нервно взглянул на время: 12:15.

Первой появилась Алиса. Она остановилась у фонтана, подставляя лицо холодным брызгам. Светлые волосы, зачесанные назад, тут же намокли. Алиса сделала несколько шагов в сторону и огляделась. Она нервничала. Теребила браслет на руке и беспокойно кусала красный ноготь на большом пальце. Я нервничал вместе с ней. Пока Алиса не догадывалась о том, что я узнал о мамином мистере N, и я не представлял, как ей об этом рассказать. Я обязательно все расскажу, и мы вместе во всем разберемся. Как раньше.

Алиса поднесла телефон к уху, и мой мобильник завибрировал в кармане.

– Привет, – прошептала Алиса.

– Привет, – ответил я, отодвигая ветки сирени и глядя на Алису. – Думал, ты с Жекой. Или занята ловлей преступников.

Она тихо засмеялась.

– Появились неотложные дела, Джонни. Ты дома?

Алиса нервно огляделась, и я невольно огляделся вместе с ней.

– Ага. А что?

– Мама тоже дома?

– Не знаю, я в своей комнате. Спуститься поискать?

– Все в порядке?

– Если все, что происходит в нашей жизни, считается порядком, то да.

– Придурок, – фыркнула Алиса. – Не надо никого искать, – рассеянно сказала она и прикусила губу. – Ладно, потом поговорим. Пока.

Алиса сунула телефон в карман, и я повторил за ней. По аллее неуверенным шагом шла мама. Их взгляды встретились, и я ощутил напряжение, витавшее между ними. Скрещенные руки, прямые спины и настороженные взгляды. Они вели себя так, будто являлись друг для друга незнакомцами, нечаянно столкнувшимися в парке.

Сейчас они все поймут. Я рисковал, но жизнь стоила того, чтобы рисковать.

Алиса и мама держались отстраненно. Я не слышал, о чем они говорили, но видел напускное равнодушие в глазах каждой из них. Гордость по-прежнему мешала им признать ошибки, но в этом и заключалась суть семьи: иногда, чтобы не потерять друг друга, приходится идти на уступки. Любить не за что-то, а вопреки, любить просто потому, что ты существуешь в этом огромном мире. Алиса махнула рукой и недовольно нахмурилась: наверняка она уже догадалась и прямо сейчас проклинала меня. Я затаил дыхание, словно короткий вдох мог спугнуть надежду на примирение.

Опустив голову, Алиса зашагала по тенистой аллее мимо мамы, будто та была ничего не значащей тенью. Я разочарованно выдохнул и покачал головой. Мама окликнула Алису, и та замерла. Мама приблизилась к ней и, помедлив, неловко обняла за плечи.

Я улыбнулся. Сел на велосипед и незаметно уехал: теперь Алиса и мама могли сами разобраться со всеми претензиями друг к другу.

Вечером мы с Алисой планировали съездить на пустырь: по пятницам там часто собирались старшеклассники разных школ, чтобы выпить пива, узнать все сплетни и просто интересно провести время.

До вечера оставалось много времени, и я написал сообщение Жеке.

Вернувшись домой, я бросил велосипед во дворе и направился к Жеке. Я ждал ее у подъезда, поглядывая на темные окна. Нам необходимо было поговорить, но я не знал, как начать разговор, поэтому ходил вдоль клумбы. Когда я в очередной раз повернулся, огибая клумбу, кнопка домофона запищала, и я поднял взгляд. Жека, распахнув дверь, вынырнула из темной прохлады подъезда.

– Привет, Матвей.

– Привет.

Жека выглядела как человек, который утратил все краски: тусклые глаза, тени усталости на лице и поникшие плечи. Она, словно предрассветное небо, теряла сияние собственных звезд, искрящихся в серых радужках. Жека – яркая вспышка в наших жизнях. Мне было больно видеть ее такой. Я мигом забыл все, что собирался сказать.

– Что случилось?

Мы бездумно брели по аллее.

– У меня никогда ничего не случается. Все отлично. – Она улыбнулась, но серые глаза остались неподвижными.

Теперь волосы Жеки были светло-розовыми.

– Неправда. У всех людей что-то случается. Разве что ты не человек.

Жека улыбнулась.

– Нет, я оружие массового поражения. По крайней мере, так считает мой папаша.

– И он прав?

– Решать не мне.

Жека хмыкнула, и мы свернули за угол дома. Свежесть ветра проникала под полосатую рубашку. Я опустил закатанные рукава и посмотрел на Жеку. Я молча ждал, когда она будет готова все рассказать.

– Маме хуже. Врачи говорят, что осталось совсем недолго. – Жека замерла и внимательно взглянула на меня. – На самом деле это и ежу понятно было, но, когда тебе говорят об этом вот так в лоб… – Она замолчала, закусывая губу, и нервно отбросила прядь розовых волос с лица. – К этому нельзя подготовиться. И смириться с этим нельзя.

Я молчал. Мне всегда казалось, что для Жеки не существовало ничего, что могло бы испортить ей настроение. Она всегда выглядела веселой. Сейчас я понимал, как ошибался. Каждый в этом мире справлялся с проблемами по-своему, и Жека выбрала смех вместо грусти.

– Мне жаль.

Никакие слова не могли выразить то, что я чувствовал.

– Я могу чем-то помочь?

– Если только ты умеешь останавливать время. – Она улыбнулась. – Или лечить рак. Все в порядке, правда. Не парься. Рано или поздно это должно было случиться.

– Не думаю, что это вообще должно с кем-то случаться.

– Знаешь, какой бы говнюк ни сотворил рак, ему абсолютно плевать на то, что ты думаешь.

Мы вышли на городскую площадь. Вдоль аллей росли высокие сосны, отбрасывая тени на брусчатку. В центре площади толпились люди: я видел разложенные палатки и сувениры в них.

– Ярмарка? – Я посмотрел на Жеку.

– Ярмарка, – подтвердила она. – Пройдемся?

Я кивнул, и мы зашагали в гущу толпы. Продавались цветные ракушки, браслеты и ожерелья – тоже из ракушек, самодельные ловцы снов и деревянные разукрашенные ложки. Игрушки, кольца, шкатулки.

– Самое паршивое, что папаша, скорее всего, женится на этой сучке сразу после смерти мамы и мы уедем отсюда.

– Куда?

– Куда пожелает та стерва! – Жека дернула плечом и задела локтем проходившую женщину. Та собралась возмутиться, но увидев взгляд Жеки, молча прошла мимо.

– Может, она хорошая?

– Не будь таким наивным. Ты видел хороших людей с такими сиськами? Клянусь, однажды она ворвется в мою комнату и задушит меня ими.

Я улыбнулся.

– С тобой бесполезно спорить, да?

– Хорошо, что ты понял это сейчас и не будешь зря тратить время.

– Может, буду.

– Нет.

– Да!

– Тогда ты проиграешь. Кстати, куда Алиса убежала так быстро?

– Исправлять ошибки прошлого.

– Ну-ну. – Жека ухмыльнулась.

Мы замерли перед брезентовой палаткой, стоя за спинами любопытных людей. Где-то рядом с нами играла музыка, а в толпе я ощущал стойкий запах пота, духов и дезодоранта.

– Смотри, какой красивый.

Я проследил за направлением пальца Жеки.

– Кто?

– Ну вот же. – Она вновь указала пальцем. – Ловец снов.

Связанный ловец снов венчался пушистыми перьями и бусинками. Он представлял собой нежное переплетение розового и белого цветов.

– Красивый, – подтвердил я.

– Давай украдем его?

– Мы можем его купить, – возразил я.

– Можем. Но не станем. В этом вся суть.

– В обмане?

– В адреналине. Никто не подумает на девчонку со сломанной рукой. Да ладно, просто подыграй мне. – Жека ткнула меня локтем в бок и протиснулась сквозь толпу ближе к палатке, не оставляя мне возможности не согласиться.

Жека осмотрелась. Я медленно подошел к палатке, разглядывая пестрые сувениры. Продавец отсчитывал сдачу полному мужчине, который сжимал красными от загара руками разрисованную шкатулку. Жека прикусила губу, сунула ловец снов под футболку и побежала. Когда она потянулась к ловцу снов, то задела локтем деревянную фигурку кота. Та со стуком упала на брусчатку. Все произошло слишком быстро.

Продавец перевел взгляд с меня на Жеку и выбежал из палатки. Он растолкал столпившихся людей и ткнул пальцем в сторону убегающей Жеки.

– Воровка! Держите эту тварь…

Не думая, я сорвался с места и вскоре догнал ее. Мы бежали, а крики за спиной становились все тише. Мы петляли одинаковыми дворами. Горло пересохло от жары.

Когда я остановился внизу улицы под вывеской магазина, я понял, что мы находились недалеко от заброшенного дома Эллы. На самом деле он вовсе не был заброшенным, но в моих мыслях все время всплывало именно это слово. Прежде чем заговорить, Жека отдышалась.

– Вот видишь, как это легко! Он не обеднеет, уж поверь.

Я кивнул. Мне пришлось сохранить тайну: перед тем как побежать за Жекой, я оставил деньги в монетнице.

– Да уж, – ответил я, смахивая со лба пот. – Мы рядом с домом Эллы. Может, заглянем?

– Серьезно? – Жека уставилась на меня. – К сумасшедшей Элле?

– Не такая уж она и сумасшедшая.

– Ты перегрелся, что ли, пока бежал? – Жека прищурилась и прижала ладонь к моему лбу. – Или адреналин в голову ударил?

– Может, я всегда был таким? – Я улыбнулся. – Ну так что?

– Пошли уже.

Жека потянула меня за рукав рубашки. К дому Эллы мы приближались в молчании, пока Жека первая не нарушила тишину.

– Так о чем ты хотел поговорить?

Она ловко перепрыгнула бордюр и обернулась.

– С чего ты взяла, что я хотел с тобой поговорить?

На самом деле я хотел, только не знал о чем: о нашем поцелуе? Или о поцелуе с Киром?

– У тебя на лице все написано.

Жека широко улыбнулась. Мы прошли через калитку, которая теперь была открыта, и остановились, оглядываясь. Заросший сад навевал уныние, и я поежился, растирая плечи руками.

– И что же там написано? – Я скептически выгнул бровь.

– Там написано… Сейчас, секундочку… – Жека подошла ближе ко мне и коснулась пальцем щеки. – Там написано: я, Матвей, влюбленный дурак… – Она выводила невидимые буквы по моей коже.

– Что? – Я отпрянул резче, чем следовало, и Жека засмеялась.

– В точку?

– Не понимаю, о чем ты говоришь.

– Пра-авда? – Жека вновь приблизилась ко мне, и я попятился, пока не врезался в дерево. – А вот Кир…

– Он что, тебе всё рассказал?

Я отреагировал слишком быстро и агрессивно: теперь она точно все поняла. Если Кир обо всем рассказал Жеке, то я мог считать его настоящим предателем. Волнение сменилось злостью, и я сжал кулаки.

– Что рассказал?

– Тогда при чем тут Кир… – Я метнул рассерженный взгляд на Жеку, и злость на лице сменилась озарением. – Так ты это специально?

– Ага. И ты попался. Ничего он не рассказывал. Но как будто по тебе ничего не видно… Слепой заметит.

– Я… Мы просто друзья, вот и все.

Я зашагал по дорожке к входной двери, сунув руки в карманы джинсов.

– Просто друзья уже целовались? – Жека поравнялась со мной и опустила руку на плечо, замедляя мой шаг. – И как, тебе понравилось?

Я промолчал, чувствуя, как кровь приливала к лицу. Дернул плечом и сбросил ее ладонь.

– У вас уже что-то было? Ну, ты же понимаешь, о чем я… Давай, ну, я жажду самых грязных подробностей!

Я поднял руку, чтобы постучать в дверь, и замер. Сердце, казалось, билось так быстро, что задевало ребра. Я выдохнул и повернулся к Жеке, прикрывая ладонью глаза от солнца.

– Даже если бы у нас что-то было, ты бы узнала все последней, поверь. Сама знаешь, что случилось с любопытной Варварой. – Я постарался уверенно улыбнуться.

– Фу, какой невоспитанный! Секс – неотъемлемая часть отношений, – будничным тоном заметила Жека.

Мое терпение заканчивалось.

– Мозги – неотъемлемая часть человека. Но некоторые, по всей видимости, как-то живут и без них. – Я усмехнулся.

– Это намек?

– Это факт. Как ты поняла?

– Как будто я не замечала ваших переглядок.

Я недоверчиво прищурился.

– Же… ты ведь специально тогда поцеловала меня в парке, да? Ты ведь знала, что Кир придет и увидит. Зачем?

– Мне было интересно, что будет.

– Серьезно?

– Серьезно. – Она невинно улыбнулась. – Алиса знает про вас? Что ты влюблен?

– Влюблен? Никто не знает… – Я покачал головой. – Господи, да нечего знать, хватит! Толком ничего не произошло, ясно? Я не знаю! И я не влюблен.

Я то злился, то волновался. Я чувствовал себя маятником, мечущимся между двумя краями пропасти.

– Тогда почему краснеешь? Влюблен, но, похоже, пока сам этого не знаешь…

Я собрался возмутиться, но дверь передо мной резко распахнулась, и Жека отшатнулась на ступеньку вниз.

– Кричите так, будто кого-то режут… – В дверном проеме появилась Элла. – Либо заходите внутрь, либо не стойте на пороге и уходите.

Она вновь нырнула в темноту, а мы с Жекой остались на бетонном крыльце.

– Между прочим… – начала говорить Жека, но я остановил ее жестом, предупредительно подняв палец.

– Ненавижу тебя.

– Вообще-то…

– Еще одно слово, и я… – Я покачал головой.

– Что?

Я вспомнил разговор с Алисой.

– И я тебя застрелю. – Я сложил ладонь в виде пистолета и поднес пальцы ко лбу Жеки. – Усекла?

– Я слишком молода, чтобы умирать.

Жека приподняла руки, сдаваясь, и протиснулась мимо меня в коридор. Я зарядил пистолет из пальцев и выстрелил ей в затылок. Мне стало легче.

Мы сидели на кухне и ждали, пока Элла сварит кофе. Она решила, что в такую погоду непременно нужно пить крепкий кофе, а мы не возражали, поглощенные собственными мыслями. Когда у Жеки завибрировал телефон, она улыбнулась и развернула его дисплеем ко мне. Звонил Кир. Я сделал вид, что перезаряжаю пистолет из пальцев. Жека сбросила вызов и нахально поиграла бровями.

Элла поставила перед нами вазочку с твердым овсяным печеньем с шоколадной крошкой.

– Вам помочь? – Прямо сейчас я хотел отвлечься от мыслей и рассчитывал на положительный ответ.

– Можешь поставить чашки на стол. И вон те конфеты.

Я встал под пристальным взглядом Жеки и подошел к кухонной тумбе. Взяв две чашки с горячим кофе, я поставил их на стол и вернулся за третьей. Я принес конфеты и искренне надеялся, что моя помощь понадобится вновь. Желательно – за пределами этого дома, подальше от Жеки и ее многозначительного взгляда. Когда Элла отодвинула стул и грациозно опустилась на него, разгладив перед собой морщинистыми руками ажурную салфетку, я понял, что обречен.

– У вас все же уютно. – Жека обхватила чашку двумя руками и поднесла ее к губам. – Красивая кухня.

В воздухе витал терпкий аромат кофе. У меня заурчало в животе.

– Мы обустраивали дом вместе с мужем. Это он все придумал.

– А вы?

Я медленно пил кофе и кусал губы. Я смотрел то на Жеку, то на Эллу: они увлеченно разговаривали об интерьере, и меня полностью устраивала эта тема. Интерьер – что может быть безобиднее?

– А я помогала ему. Мне казалось, я ничего такого не сделала, но он всегда говорил, что без меня бы не справился.

Надкусив печенье, я взглянул на Эллу – печальный призрак собственного дома, в каждом сантиметре которого заключены воспоминания о погибшей дочери. Не просто погибшей, а по собственной воле решившей расстаться с жизнью. Я не понимал, почему Элла каждое лето возвращалась сюда.

– Как поиски? – Темные глаза Эллы, еще не утратившие блеска, посмотрели на меня.

– Поиски чего? – Я отложил печенье и сделал большой глоток кофе.

– Поиски того самого человека. – Она по-матерински улыбнулась мне.

Я бросил взгляд на Жеку, который значил только одно: «Вы что, сегодня сговорились все?» Она закрыла лицо руками, и я услышал тихий смешок.

– Я никого не искал.

– Но ты хотел понять, что значит тот самый человек. Каково это.

– Это разные вещи.

– Разве?

Я снова посмотрел на Жеку: она усиленно мешала несуществующий сахар в кофе, чтобы не засмеяться. Если бы я знал, чем обернется сегодняшний день, я бы не вышел из дома. Никогда.

– Ты изменился.

– Вам кажется. Я все такой же.

– Удивительно, как любовь меняет человека… – мечтательно протянула Жека, глядя на меня с хитрой ухмылкой. – Правда, Элла? Вот я хочу влюбиться, а не в кого…

– Интерьер у вас и правда очень красивый, – со всей серьезностью сказал я, стараясь держать лицо. – Это ламинат или паркет? – кивком я указал на пол.

Элла и Жека одновременно засмеялись. Я улыбнулся.

– Правильно. – Элла кивнула и погладила пальцами край ажурной салфетки. – О любви не нужно говорить, ведь ее так легко спугнуть.

Мы разговаривали с Эллой около часа, а после помогли ей вымыть посуду и убраться. Мне показалось, что Жека больше не считала ее сумасшедшей. Возможно, она смогла понять Эллу.

Когда мы вышли из заброшенного дома, тучи заслонили солнце. Воздух ощутимо остыл, и я чувствовал холодное прикосновение ветра к шее.

– Вечером всё в силе? – Жека достала ловец снов из кармана и покрутила его в пальцах, держа за колечко. – Идем на пустырь? Там будет весело!

– Да. Но я не хочу, чтобы Кир знал о сегодняшнем разговоре, а иначе…

– Ты меня застрелишь, – серьезно добавила Жека.

– Застрелю. И мне будет не жаль.

– Совсем нисколько?

– Совсем-совсем.

– Вот говнюк.

Я улыбнулся.

– Таким меня сделало общество… – Я притворно с усталостью вздохнул и оглянулся на окна Эллы.

– Ну прямо Печорин двадцать первого века.

– Я думал, что нравлюсь тебе.

– Я тоже так думала.

Мы замолчали.

– Тебя проводить?

– Нет, у меня еще кое-какие дела. – Жека покачала головой. – И вот что еще, знаешь… По большому секрету. Понятия не имею, что творится в твоей башке, но с Киром мне все ясно. Разобьешь ему сердце, и тогда стрелять буду я.

Она направила на меня пистолет из пальцев и невинно улыбнулась. Я промолчал, провожая Жеку задумчивым взглядом. Стоял неподвижно, пока она не свернула за угол дома, и только тогда двинулся с места.

В эту секунду я чувствовал слишком много, чтобы говорить. Я надел наушники и медленно побрел к дому на Черепаховой горе, надеясь, что мама с Алисой давно помирились.

Глава XIII

Близкие далекие люди

На город медленно опускался первый сумрак. Зажигались фонари и окна домов. Стрекот сверчков поглощал тишину, а витрины магазинов отражали рыжие отблески. В воздухе ощущалось неминуемое приближение осени. Совсем недавно мне казалось, что лето длится бесконечно, но сейчас я чувствовал, будто оно заканчивалось слишком быстро.

– Знаешь, я тебя ненавижу. – Алиса повернулась ко мне и покачала головой. – Ненавижу и горжусь одновременно – такое возможно вообще? Вообще-то я сразу раскусила твой план! Слишком загадочным ты был…

Я с улыбкой выгнул бровь.

– Неправда. Ничего ты не раскусила.

– Раскусила и решила подыграть. Мне надоело молчать.

– И когда же ты раскусила меня?

– Когда ты сунул мой телефон в карман рюкзака. С чего бы тебе так делать, а? Я прочитала эсэмэску и сначала действительно подумала, что это мама, но потом… Ты себя выдал. Но я и сама собиралась с ней заговорить. Только не хотела делать первый шаг. Ты сделал его за меня.

Я не знал, говорила Алиса правду или нет, догадалась ли она о моем плане гораздо раньше, чем вошла в парк, или поняла это только при встрече с мамой.

– Вы помирились.

– Не будь так уверен. Это не отменяет того, что мама была неправа. Я все помню.

– Она во многом не права, но она наша мама. Сегодня она впервые погладила Горация, если хочешь знать.

– Вообще-то не впервые, – возразила Алиса. – Однажды она гладила Гора на кухне. Я случайно увидела.

Несколько минут мы брели в тишине. Я накинул на плечи джинсовку и застегнул воротничок рубашки. Вместе с темнотой в город просачивался холодок – первое дыхание надвигающейся осени.

– Слушай, Матвей. – Алиса машинально накрутила на палец белокурый локон и пнула мыском кед камень у бордюра. – Вы ведь с Киром друзья?

Я ощутимо напрягся. Алиса не смотрела на меня. Поглощенная мыслями, она глядела вперед, кусая губу. Может быть, Жека ей все рассказала?

– Ты чего молчишь?

– Да, наверное. Друзья.

– Он случайно не говорил, какие девушки ему нравятся?

– Что? – Я резко замер.

Алиса сделала несколько шагов вперед, прежде чем остановиться. Она удивленно посмотрела на меня. Мы, как призраки, стояли в желтом пятне фонаря.

– Ну, мальчикам нравятся девочки, девочкам нравятся мальчики, понимаешь? – Она усмехнулась. – Господи, ты такой истукан, это же элементарные вещи! Ты вообще что-нибудь чувствуешь? Надеюсь, когда-нибудь ты поймешь меня.

Я молчал.

– Ну так что? Не говорил?

– Нет, не говорил.

– Думаю, сегодня у нас с Киром все случится… – Алиса мечтательно прикрыла глаза. Я отвернулся и быстро зашагал вперед, сунув руки в карманы.

– Случится что?

Я и так знал ответ. Это же Алиса.

– То, что обычно случается между мальчиками и девочками. Думаю, я ему нравлюсь. Ты видел, как он на меня смотрит?

– Как-то не обращал внимания.

– Ты ничего не замечаешь.

– Мне бы твою внимательность, – безрадостно усмехнулся я.

Я не понимал, почему из всех парней Алиса выбрала именно Кира. Я не мог ей ничего рассказать: думал, что могу, но это оказалось не так. Признаться в чем-то, в чем я и сам не был уверен, слишком сложно. Я чувствовал, будто стоял на краю обрыва, а передо мной разверзалась пропасть – неизвестность. Что случится, когда я в нее прыгну?

Мы молча свернули на аллею, ведущую в парк. Мимо нас оживленно ходили люди; казалось, мы попали в разворошенный улей. Как только тень ложилась на город, тот просыпался.

– Эй, ты чего такой странный? – Алиса с беспокойством тронула меня за плечо. – Не хочешь идти на пустырь? Я знаю, что ты не очень любишь проводить время среди людей, это же не твои любимые книги, да? – Она улыбнулась по-доброму. – Но, может быть, тебе будет весело. И прости. Ты совсем не истукан.

– Все в порядке.

Я не чувствовал злости. Только растерянность и вину. Я догадывался, что Кир нравился Алисе, но думал, что это было для нее мимолетным увлечением. Ведь Алисе нравились все. Любой, кто проявлял к ней чуть больше внимания. Сердце застучало быстрее, пуская по венам отравляющую вину.

– Хочешь, мы тебя с кем-нибудь познакомим?

Алиса ободряюще улыбнулась мне, когда мы углубились в парк.

– Ты знаешь мой ответ.

– Конечно же, нет. Матвей всегда говорит «нет»!

– Тогда зачем спрашиваешь?

– Думаю, тебе нужно с кем-нибудь поцеловаться. И не только.

Я повернулся к ней и вопросительно приподнял брови. Наш разговор все больше повергал меня в неловкость. Если днем после слов Же я считал, что не может быть ничего хуже, сейчас я понял, как ошибался. Слово «хуже» с каждой фразой Алисы становилось все ощутимее.

– Ты ведь не хочешь умереть девственником. – Алиса с улыбкой обняла меня за плечи, и мы оказались на вытоптанной тропинке.

В подсохшей грязи виднелись следы от колес велосипеда. Неподалеку слышались веселые голоса.

– Не думаю, что это должно волновать мою сестру. – Я постарался непринужденно улыбнуться.

– Кто еще об этом будет волноваться, если не я?

– Надеюсь, что не ты.

Я усмехнулся.

– Не бойся, я не буду этого представлять. – Она засмеялась.

Мы шли по тропинке прямо к пустырю. К оврагу. Здесь мы и познакомились с Киром. Шрам на коленке вдруг неприятно заныл. Я вспомнил летнюю жару того дня, зеленку и фисташковое мороженое.

– Уж постарайся.

Чем ближе мы подходили к пустырю, тем громче становились голоса. Я видел силуэты, мелькавшие за деревьями. Где-то среди них были Жека и Кир.

Теперь Алиса шла впереди меня. Похоже, ей не терпелось попасть на пустырь. Она всегда стремилась к вниманию. Я же, напротив, замедлил шаг и нехотя плелся за ней. Раньше я пытался представить себе, что скажу Алисе, но сейчас во мне не осталось слов.

Я смотрел в спину Алисы. Светлые, слегка завитые волосы локонами спускались на спину. Алиса шла с гордо расправленными плечами навстречу своей цели. Я шел, опустив голову.

Когда мы подошли к пустырю, я окликнул Алису. Что я мог ей сказать?

«Знаешь, я целовался с тем, кто тебе нравится».

«Произошло недоразумение. Я недавно поцеловался с Киром, а сегодня узнал, что он тебе нравится».

«Может быть, он тоже мне нравится».

В последнем я отказывался признаваться даже себе. В любом случае ситуация получалась абсурдной.

– Ну, что завис? – Алиса вопросительно посмотрела на меня. – Ты чего хотел, а?

– Тебе действительно нравится Кир? – Я сделал шаг вперед и незаметно сжал кулаки в карманах джинсов. – В смысле не так, как другие, как раньше, а по-настоящему?

– Думаю, он кто-то особенный для меня…

Я промолчал. Ее ответа для меня было достаточно. Я кивнул и, обойдя Алису, пошел вперед.

На пустыре оказалось гораздо больше людей, чем я представлял. Кто-то катался на велосипедах, перепрыгивая через импровизированные трамплины, кто-то сидел на поваленном бревне и пил пиво. Кто-то курил, столпившись у кустов, кто-то громко разговаривал. На мгновение я растерялся.

– И почему мы раньше пропускали это веселье? – Алиса догнала меня и опустила руку на плечо.

– Пока не вижу здесь ничего веселого, – флегматично ответил я. – Веселье начнется, когда все станут блевать.

– Так! – Алиса предупреждающе подняла палец у меня перед носом. – Даже не думай занудничать, понял? Расслабься и получай удовольствие, как все нормальные люди.

Я огляделся.

– Видишь Же или Кира? Они уже должны быть тут. – Алиса покрутилась вокруг себя, разглядывая собравшихся.

Широкие рукава светлой блузки напоминали крылья бабочки.

– Нет, не вижу. Может, они опаздывают?

– Пойду поищу их. – Алиса повернулась ко мне. – А ты веди себя хорошо.

Такое наставление подошло бы Алисе гораздо больше, чем мне, но я не стал озвучивать это вслух.

Алиса, следуя за шумом, как мотылек за светом, скрылась в толпе. Я снова растерянно огляделся. Слишком много людей, слишком много голосов, слишком много улыбок. Я чувствовал сладковатый запах сигарет. В толпе я заметил знакомое лицо: оно принадлежало парню, которого мы нашли на озере в кустах. В прошлый раз он выглядел гораздо хуже. Вспомнит ли он меня? Как мне казалось, мое лицо, бледное и непримечательное, не оставалось в памяти ни у кого, кто смотрел на меня. Все же после разговора с Эллой теперь и я хотел быть тем самым. Может быть, это важно – оставаться не только в памяти, но и в сердце.

Я зашагал вперед, аккуратно протискиваясь через пьяных подростков.

– Привет, – сказал я, когда расстояние между нами сократилось до нескольких шагов.

– Ну привет. – Он небрежно кивнул. Любопытство в карих глазах сменилось узнаванием. Он несколько секунд оглядывал меня, словно пытался убедиться, что это не иллюзия. – Так это ты… тот самый, кто…

– Да, в тот вечер я помог тебе…

Он схватил меня за плечо и быстро вывел из тесного круга друзей. От него пахло пивом и сигаретами.

– Эй, чувак, полегче. Никто не знает, что…

Я вопросительно посмотрел в карие глаза. Они блестели от алкоголя.

– Вообще-то все думают, что я героически спас девушку от бешеной псины. – Он задрал рукав рубашки и показал свежие рубцы. – Усек? Пусть и дальше так думают.

Улыбнувшись, я кивнул. Руку от локтя до запястья рассекали розовые шрамы, ярко выделяющиеся на загорелой коже. Теперь эта метка останется на всю жизнь.

«Как и мой шрам на коленке, – подумал я. – На всю жизнь».

– Я усек. Ты герой, – с легкой усмешкой сказал я.

– Вон, видишь ее? – Я развернулся и проследил за его взглядом. В толпе стояла красивая блондинка. – Она считает меня героем.

– А как же та…

– Мы расстались.

– Понял.

– И – да, спасибо. – Он перевел взгляд на меня. – Я серьезно. Не знаю, что было бы, если бы вы меня не нашли.

Я кивнул.

– Если в следующий раз понадобится дотащить твой голый зад до больницы – обращайся, – отстраненно ответил я, ища взглядом в толпе знакомые лица. Я не видел ни Кира, ни Алису, ни Же. Это меня беспокоило. Прямо сейчас я попытался представить, как Алиса в привычной манере накручивала белокурый локон на палец и пыталась обворожить Кира.

Я напрягся и снова обвел взглядом пустырь.

Парень рассмеялся.

– А ты смешной. Хочешь сигарету? – Он щелкнул зажигалкой. В полумраке вспыхнул маленький огонек.

– Да, давай.

Он протянул мне сигарету, и я сделал первую затяжку. Вдохнул совсем неглубоко, чтобы не закашляться, и выпустил дым в прохладный воздух.

– Пойдем, познакомлю тебя с друзьями. – Он кивнул и повернулся ко мне спиной.

– Может быть, чуть позже. Мне нужно кое-кого найти. – Я взглянул на него. – Как тебя зовут?

– Серьезно? Хочешь сказать, что тебе это реально интересно? – Он вновь рассмеялся. – Судя по тому, как ты занят своими мыслями, ты забудешь мое имя через пять минут.

Смутившись, я ничего не ответил и сделал новую затяжку. Это действительно было вопросом вежливости.

– Извини.

– Но я хочу знать, как зовут тебя. Ведь ты помог мне.

– Матвей, – рассеянно ответил я и сделал новую затяжку. – Матвей Гранин.

– Что ж, рад знакомству, Матвей Гранин. Кто-то должен в этом мире спасать такие неуклюжие задницы, как моя.

Он с ухмылкой пожал мне руку и направился к друзьям. Я вновь остался один. Щелчком выбросил сигарету, растоптал ее и зашагал в сторону сосен. Я хотел отдохнуть от шума и придумать выход из ситуации. Что вообще можно сделать, когда твоей сестре нравится тот, кто нравится тебе? Этого я не мог представить и в кошмарных снах. С Алисой мы всегда были слишком разными даже в мелочах. Нам нравились разная музыка, разная погода, разная еда… К тому же я не подозревал, что мне может понравиться парень. «Мальчикам нравятся девочки, девочкам нравятся мальчики», – говорила Алиса. Значило ли это, что я неправильный?

Когда голоса за спиной наконец стали тише, я успокоился. Чья-то рука дернула меня в сторону, и я едва не упал. Спустя мгновение я оказался у дерева, а мои губы прижались к чужим губам. Это был Кир. От него всегда пахло летом: пылью дороги и свежескошенной травой. Этот запах напоминал мне запах Того-кто-должен-был-стать-мне-отцом.

В груди неприятно защемило: люди всегда уходят. Может быть, мама была права и миг полета не стоит вечности падения? Рано или поздно Икаровы крылья опалит солнце.

– Ого, ты курил? – Кир улыбнулся.

– Да, немного, – быстро ответил я и тут же перешел в наступление: – Ты рехнулся, что ли? А если нас кто-нибудь увидит?! Здесь столько людей!

Моя тирада не возымела никакого действия. Кир, усмехаясь, цокнул языком, принюхиваясь к вороту джинсовой куртки.

– Тебе говорили, что курение приводит к раку легких?

– Очень смешно, – съязвил я.

– Нет, рак – это не смешно.

– Тебе совсем все равно?

– Все равно на что?

Кир держал меня за ворот джинсовой куртки. Я уперся ладонями в его плечи. Говорить оказалось гораздо сложнее, когда Кир стоял так близко, что я мог разглядеть каждую веснушку на его лице.

– На все! На то, что нас может кто-то увидеть.

– А что такого случится, если нас кто-то увидит?

Он выгнул бровь. Я дернул плечом, но Кир не ослабил хватку. Мы, словно неприкаянные тени, стояли неподвижно. Вокруг нас стрекотали сверчки. Порыв ветра обжег кожу холодом, и только тогда я понял, что все происходящее с нами – реальность.

– Серьезно? Тебе рассказать, что случается с такими, как…

– Какими? – Голубые глаза сверкнули злостью. – Педиками?

– Нет, я… я… – Прикусив губу, я покачал головой, избегая пристального взгляда. – Просто не хочу, чтобы Алиса увидела нас.

Я привык быть изгоем для общества, но не для Алисы. Она доверила мне свои чувства, и я не мог предать их.

– Ты можешь ей рассказать.

– Нет, теперь не могу.

– Серьезно, расслабься. Никто не увидит. Никому нет дела. Большинство ребят здесь настолько пьяны, что завтра с трудом вспомнят, как их зовут. Прекрати уже. – Кир перебирал пальцами воздух, словно играл на невидимых клавишах фортепиано. Его холодные пальцы провели линию по шее над воротничком моей рубашки и скользнули чуть выше – к кадыку. В местах соприкосновения с кожей оставались мурашки. Мне хотелось, чтобы он коснулся меня снова.

– Прекратить что?

– Защищаться. Ты всегда защищаешься. Мир не такой уж и плохой…

Кир потянулся ко мне, но я, по-прежнему избегая взгляда, увернулся. Губы Кира ткнулись мне в подбородок. Кир снова поцеловал меня, и я поддался. Я решил, что один поцелуй ничего не значит. На мгновение мир сузился до ощущения теплых губ.

– Что не так? – Спокойный тон сменился волнением.

– Все нормально.

– Я не слепой.

– Все в порядке, – заверил его я.

– Серьезно? Давай проверим. – Он снова потянулся ко мне, и я отвернул голову.

– Я не могу…

– Недавно мог.

– А сейчас не могу. – Я опустил ладонь ему на шею, сомневаясь, то ли оттолкнуть, то ли погладить загорелую кожу.

– Ты жалеешь, да? – Он отстранился и заглянул мне в глаза. – Стыдишься? Может быть, тебе противно? Ну, имей мужество сказать мне правду. – Кир тряхнул меня за плечо, подгоняя мысли.

– Нет, я не жалею. – Я покачал головой, разглядывая клетку на рубашке Кира. – Я не могу, потому что ты нравишься Алисе.

Кир рассмеялся.

– Так в этом все дело? Я думал, ей много кто нравится.

– Ты нравишься ей по-особенному. – Я посмотрел ему в глаза.

– А кто нравится тебе?

Я промолчал.

– Я не предатель. Я не могу так поступить с Алисой. Она… похоже, ты и правда ей нравишься. Неважно, кто нравится мне.

– Не предатель? – повторил Кир с ухмылкой.

– Она моя сестра, и она верит мне. Мы семья.

Я надавил Киру на плечи, и он отшатнулся. Я верил, что поступаю правильно.

– Извини, – коротко бросил я и зашагал в сторону гудящей толпы.

– Трýсы не носят орлиные перья.

Я резко остановился и замер спиной к Киру. Под ребрами больно кольнуло, словно в кожу вонзилась ржавая иголка. Я молча снял с шеи подвеску на кожаном шнурке, вложил ее в ладонь Киру и быстро зашагал к толпе, не оборачиваясь.

Оставаться на пустыре я не собирался. К тому же мне не хотелось говорить ни с Алисой, ни с Жекой, ни с Киром. Кир и сам теперь вряд ли захочет говорить со мной. Алиса на моем месте поступила бы точно так же. Я шагал сквозь толпу, но голоса людей доносились до меня отдаленно – я был поглощен мыслями.

На секунду я остановился, когда увидел Жеку. Она сидела на поваленном бревне с каким-то парнем. Тот положил ей руку на бедро и медленно вел пальцами вверх к талии. Жека прихлопнула его руку ладонью: похоже, ей нравилась эта игра. Надеясь проскользнуть незаметной тенью, я зашагал вперед.

– Эй, Гранин! – окрикнула меня Жека. – Если ты решил записаться в невидимки, то знай: я тебя вижу!

Она подбежала ко мне, слишком веселая и слишком возбужденная. Потрясла меня за плечи, широко улыбаясь, и выдохнула сладковатый дым в лицо. В ее пальцах я заметил косяк.

– Развлекаешься?

– А ты сюда разве не за этим пришел? – Она снова улыбнулась. – Эй! А где Кир? Я думала, он с тобой.

Я огляделся, словно Кир был где-то поблизости.

– Я не знаю, где Кир. Он не со мной. Кстати… – Я кивнул на косяк в ее руке. – Я сюда не за этим пришел. И тебе не советую.

Жека нахмурилась. Я невольно приложил ладонь к груди – туда, где медное перо недавно грело кожу.

– А ты чего такой поникший?

– Давай забудем о нашем сегодняшнем разговоре, ладно?

Мы посмотрели по сторонам, когда раздался громкий смех.

– Нет, не ладно. Я жажду подробностей. Если не грязных, то хотя бы самых обыкновенных. – Жека схватила меня за руку и вновь потащила к толпе. Пальцами загипсованной руки она держала косяк.

– Просто мы с Киром… просто ничего не может быть, вот и все. Тут не о чем говорить, понимаешь?

Я высвободил руку и с надеждой взглянул на Жеку. Я хотел увидеть в серых глазах понимание.

– И что же случилось?

Она сделала затяжку и выдохнула бело-серое кольцо дыма в воздух, задрав голову.

– Ничего. Все изначально было ошибкой.

Жека прищурилась.

– Я предупреждала.

– О чем?

– Что буду стрелять. – Она ткнула пальцем мне в грудь.

Я вновь огляделся. Я и сам не знал, что хотел увидеть.

– Кир нравится Алисе. Она тебе об этом не говорила?

– Ты первый, кто мне это сказал. Но я догадывалась.

– Значит, теперь ты понимаешь.

– Нет, не понимаю.

– Она моя сестра.

– И поэтому ты должен с ней поговорить.

– Ей лучше ничего не знать. Она очень вспыльчива.

– Но ведь не тебе решать, знать ей или нет. Я могу с ней поговорить.

– Даже не думай об этом! Почему всем так не терпится все решить за меня? То Алиса пытается меня с кем-то познакомить, то ты хочешь поговорить за меня. Нет…

– У меня есть рот. И иногда я даже им разговариваю…

– Все равно нет. И я все-таки пойду. Как там твоя мама?

– Все так же больна раком, если ты об этом.

Я покачал головой. Жека улыбнулась кому-то за моим плечом. Я обернулся и встретился взглядом с незнакомцем. Я машинально помахал ему и вновь повернулся к Же.

– Мне пора. Еще увидимся.

Быстро кивнув, я развернулся и зашагал к тропинке, петлявшей между сосен. Когда я обернулся, Жека уже исчезла. Я медленно брел сквозь толпу; голоса людей казались неразборчивым шумом. Все смеялись, пили и наслаждались жизнью. Я ускорил шаг, но, когда увидел знакомое лицо, остановился.

Вокруг большого плоского пня сидело несколько ребят. Одним из них был рыжий парень со взъерошенными волосами и в смешных очках с толстыми линзами. Парень с дис-лек-си-ей. Сын мистера N. Из любопытства я подошел ближе, чтобы расслышать, о чем они говорили. Парень выглядел растерянным.

– Да ладно тебе, не ссы… – убеждал один из компании ребят.

– Просто закрой глаза, – подначивал второй.

– Ты же не ссыкло, ну!

Я пригляделся. У одного из парней в руках блеснул нож.

– Не собираюсь я резать твои пальцы, чего боишься! Ты ведь хочешь доказать, что смелый, да? – Он схватил рыжего парня за запястье под довольные взгляды своих друзей и положил его ладонь на плоский пень. – Хочешь, чтобы тебя уважали? Готов?

Я вспомнил, как мистер N сжимал плечо мамы. Вспомнил, как мама чисто гипотетически расспрашивала меня о всяком. Возможно, сейчас я должен был злиться.

«В мире и так слишком много дерьма, – говорил Тот-кто-должен-был-стать-мне-отцом. – Кто-то должен быть добрым».

Его я тоже не мог вспоминать без злости, ведь он бросил нас, бросил и своего мертвого сына. Сейчас я злился на весь мир. Я решительно подошел к ребятам и широко улыбнулся. Парень с дис-лек-си-ей сразу узнал меня. В его глазах мелькнуло удивление вперемешку с испугом.

– Привет. – Я помахал рукой всем сразу. – А вы тут веселитесь, да?

– Лучше вали, если собираешься нам мешать. А если хочешь посмотреть, сядь и заткнись.

Я сел на траву напротив рыжего парня и взглянул на того, у кого был нож.

– А можно мне?

– Чего?

Я молча положил ладонь тыльной стороной вверх на плоский пень и расставил пальцы.

– Я вместо него. Вам ведь все равно?

Они просто издевались над парнем, который не вписывался в их компанию. Я знал, каково это. Я хотел доказать себе, что не трус. Пусть Кир считал иначе, пусть, по его мнению, я не был достоин носить орлиное перо.

Я вспомнил рассказ Кира. Вспомнил сладковатый аромат яблока и лезвие, разделившее его пополам. Мурашки рассыпались по затылку. Я покачал головой, прогоняя липкий страх, и с вызовом посмотрел на парня с ножом.

– Зачем тебе это?

– Хочу убедиться, что не трус.

– Может быть, ты просто псих? – сказал один из парней, и все засмеялись.

– Может быть. Ну так что?

– Закрой глаза.

В темноте блеснуло лезвие.

– Нет. Я не хочу закрывать глаза.

Если вдруг он отрубит мне палец, я хочу это видеть.

– Смотри сам. Знаешь, говорят, это игра фортуны.

Раздался первый стук ножа о дерево. Лезвие вонзилось между большим и указательным пальцем, оставив вмятину в древесине. Я затаил дыхание. Второй стук, третий, четвертый… Лезвие плавно стучало по дереву. Я не отрывал от него взгляда, словно привороженный, а сам повторял про себя мантру: я не трус, я не трус, я не трус…

После нескольких ударов скорость увеличилась. Лезвие прыгало между пальцев, и я видел в воздухе только смазанный блеск стали. Похоже, этот парень делал подобное не впервые. Он выглядел ловким и внимательным, и вскоре я перестал бояться за свои пальцы. Страх отступил, но часть его тягостно сдавливала сердце каждый раз, когда раздавался глухой стук. Вот сейчас, казалось мне, вот сейчас точно не повезет. Я не собирался убирать руку, потому что должен был убедиться: я не трус.

Чувство опасности покалывало кожу. Адреналин разливался в груди. Легкий страх вперемешку с адреналином оттеснил мысли, очистив разум. Сейчас я был сосредоточен только на лезвии, которое скользило между пальцев.

Внезапно кто-то выдернул меня с места. Я невольно убрал руку. Лезвие оцарапало ладонь, но я не почувствовал боли.

– Совсем рехнулся? – Кир оттащил меня за рукав джинсовки. – Хочешь без пальцев остаться, умник?

– Предатель! – Я не сразу понял, что другой голос обращался ко мне. – Ты предатель!

Алиса оттолкнула Кира и стремительно приблизилась ко мне, как ураган, который оставляет после себя только обломки. Она ударила меня. Щека горела от удара, и я невольно приложил холодную ладонь к коже, чтобы притушить ощущение жара.

За спиной Алисы стояла Жека. Она виновато смотрела на меня.

– Я хотела как лучше… – прошептала Же. – Но она обо всем догадалась.

– Знаешь, кто ты? – Алиса отшатнулась от меня, словно от прокаженного. – Как ты вообще мог? Ты… ты… ты…

Она ткнула пальцем в воздух.

– Алиса, я…

– Что – ты? Что – ты, Матвей?

Я обернулся. Ребята ушли, остался только рыжий парень, который стоял чуть поодаль от нас.

– А ты чего пялишься, а? – Алиса метнула на него рассерженный взгляд. – Проваливай, пока не влетело!

– Это сын мистера N. И наш гипотетический брат.

– Что? – Алиса уставилась на меня. – И откуда ты вообще знаешь?

– Я следил за ним. За мистером N.

– И ничего не сказал мне? Я не думала, что ты постоянно врешь. Прямо как наша мама.

Раз уж Алиса узнала тайну, я решил рассказать обо всем: уже не могло быть хуже. Я рассказал ей о разговоре с мамой в саду, о возможном брате и о возможном переезде. Я выпалил все на одном дыхании, быстро и не останавливаясь, чтобы она не могла перебить меня.

– Похоже, нам лучше уйти. – Жека ткнула Кира локтем под бок, но тот не двинулся с места.

Алиса перевела взгляд с него на меня.

– Я не думала, что ты такой, Матвей. Я думала, что мы самые близкие друг у друга люди.

– Это так, – подтвердил я, понимая бесполезность собственных слов.

– Близкие не врут друг другу!

– Дай мне все объяснить. Давай уйдем отсюда и спокойно поговорим.

– Я никуда не пойду с тобой. И я не хочу с тобой говорить.

Алиса подошла настолько близко, что между нами оставался всего шаг. Ее щеки покраснели от злости.

– Алиса…

– Мне противно разговаривать с тобой, – прошептала она едва слышно. – Противно видеть тебя. Противно, что ты такой.

Она резко развернулась и побежала к тропе, уходящей в темноту парка. Жека бросилась за Алисой. Я, ошеломленный услышанным, так и стоял, прижав ладонь к щеке.

– У тебя кровь. – Кир взял мою ладонь. – Дай посмотрю.

Я почувствовал, что к глазам подступали слезы от слов, которые ранили больнее самых острых ножей. Пренебрежение Алисы и внимательность Кира сбивали с толку. От контраста эмоций я чувствовал, как перехватывало дыхание.

– Все будет в порядке, – тихо сказал Кир, ведя пальцем вдоль пореза.

– Нет, – машинально ответил я. – Уже ничего не будет в порядке.

– Она злится, и это нормально. Ей нужно время.

– В этом нет ничего нормального! – Я выдернул руку из ладони Кира и ощутил боль содранной кожей. – Нет ничего нормального ни в нас, ни в том, что Алисе противно. Это все ненормально! Я не такой… Не такой, как ты.

Я развернулся и быстро зашагал к тропе. Когда я оказался вдали от шума голосов, я вытер рукавом злые слезы и остановился. Все это было неправдой. Алиса не могла так сказать, ведь мы семья.

В темноте стрекотали сверчки, едва нарушая хрупкую тишину. Она накрыла меня непроницаемым куполом. За спиной раздались шаги, и я обернулся.

– Я не хочу тебя видеть! Убирайся…

Я толкнул Кира в грудь, но тот только легонько качнулся – и резко обнял меня.

– Если бы не ты, ничего бы не было… – прошептал я, но Кир ничего не ответил. – Если бы не ты, Алиса бы не ненавидела меня.

Я крепко зажмурился, и из глаз потекли слезы. Рубашка Кира под моей щекой потемнела. Мы неподвижно стояли в тишине, как статуи в доме на Черепаховой горе, – только статуи, в отличие от нас, ничего не чувствовали. Теперь я сомневался, что у меня остался дом. Возможно, Алиса уже все рассказала маме. Я попытался представить ее реакцию и прикусил губу. Больше ничего не будет как прежде.

Кир гладил меня по спине, но я чувствовал: как только руки разомкнутся, наше общение закончится. С Киром, с Же, с Алисой… Все изменилось. Я хотел извиниться перед Киром, но любые слова сейчас были бессмысленны. Руку жгло от пореза, а сердце – от слов. От всех сказанных и еще не произнесенных слов.

Мы по-прежнему стояли молча. Я чувствовал тепло Кира, чувствовал щекой биение сердца. Чувствовал ли он мое тепло? Мне казалось, что от меня исходил холод, а тело било дрожью. Я дрожал от холода.

Я обнял Кира. Слегка отстранился, чтобы посмотреть на него. Я рассчитывал увидеть в его глазах злость или разочарование, но увидел нечто совсем иное. Я закрыл глаза и поцеловал его. Губы были сухими и теплыми. Мы целовались медленно, с привкусом горечи и обиды, вкладывая в поцелуй то, что не могли сказать. Я ощутил пальцы, перебирающие волосы на затылке, и шумно выдохнул.

Кир отстранился первым. Мы встретились взглядами. Если жизнь была циклична, повторяясь круг за кругом, все должно закончиться здесь. Здесь мы познакомились, здесь мы и расстанемся. Прохладный ветер пощекотал шею. Я вспоминал нашу первую встречу.

Мы зашагали по тропе к выходу из парка. Пальцы Кира едва касались моих пальцев. Я не смотрел по сторонам, только под ноги – на рыхлую землю, изрезанную колесами велосипедов.

Когда тропинка закончилась, а перед глазами появилась тротуарная плитка, мы молча остановились. Я кивнул Киру. Он коротко кивнул в ответ.

– Догадайся, что со мной случилась беда, – донесся до меня тихий голос Кира. – Приди, приди, приди…

Я сразу узнал эти строки из романа Булгакова. Вспомнил, как Кир забрал у меня книгу и прочел отрывок вслух. Мы лежали на траве в парке, а Себа бегал вокруг нас. Тогда мы совсем не знали друг друга. Может быть, мы не знали друг друга и сейчас.

Кир протянул мне черный шнурок с медным пером. Я покачал головой, глядя на перо, блестевшее в свете фонаря.

– Думаю, храбрым вождям не нужно подтверждение в их силе.

– Ты прав. Они знают это и без доказательств.

Кир выбросил шнурок в урну. Раздался короткий звук удара о металлическое дно. Мы молча разошлись в противоположные стороны, оставляя доказательство нашей связи в мусорке.

Остановившись перед развилкой дорог, я свернул на тротуар, ведущий к заброшенному дому Эллы.

Только она могла понять меня.

Глава XIV

Возвращение блудного сына

Я проснулся с головной болью, лежа на продавленном диване. Чтобы поместиться, я поджимал ноги. Ночью я решил не стучаться: осторожно толкнул дверь, и та оказалась не заперта. В доме обитали только духи прошлого. Я шагнул в темный прямоугольник и по памяти отыскал гостиную, в которой стоял старый диван с подушками в вылинявших чехлах.

Сейчас Элла сидела рядом со мной, словно совсем не была удивлена моему ночному визиту. Ощутив прилив боли, я поднял ладонь и увидел бинт, пропитанный кровью. Я закрыл глаза рукой и протяжно выдохнул: воспоминания о прошедшем вечере разом обрушились на меня. Как дальше жить? Семья была моей единственной гаванью в этом шторме жизни.

Сквозь зашторенное окно слабо проникал свет. В его полоске кружилась пыль. Я сосредоточился на тонком луче, будто от этого зависела моя жизнь. Случившееся ночью казалось кошмаром. Мне почти удалось убедить себя, что это был сон, но забинтованная рука не давала забыть о боли.

Элла с беспокойством разглядывала меня, слегка покачиваясь в кресле. Мои пальцы подрагивали, словно я долго держал их под ледяной водой.

– Сколько сейчас времени?

Я прищурился, чувствуя болезненную пульсацию в висках, и приподнялся на локтях. Мышцы затекли от неудобного положения. Ментальная боль превращалась в физическую, словно собиралась разрушить организм изнутри до каждой клетки. Что сейчас чувствовал Кир? О чем думала Алиса с разбитым сердцем? Я до сих пор не понимал, как одно решение могло повлиять на несколько жизней, которые не должны были пересечься. Любой повстречавшийся на пути изменял нас. От кого-то мы приобретали любовь к зеленому чаю, от кого-то – пристрастие к черно-белым хичкоковским фильмам, а от кого-то оставались только шрамы на сердце.

– Восемь утра.

– Восемь утра, – бесцветным голосом повторил я.

Время ничего не значило.

Жизнь напоминала лабиринт Минотавра. Если войти в него, уже нельзя вернуться обратно. За каждым поворотом могла поджидать смерть, разочарование или любовь. Темные коридоры таили неизвестность, и к ней нельзя подготовиться. Мы следуем за нитью Ариадны, шаг за шагом создавая собственную жизнь. Мы не можем предугадать будущее, не можем изменить прошлое, но мы можем жить настоящим, жить здесь и сейчас, не оглядываясь на пройденный путь.

Мне никто не звонил, потому что я отключил телефон. Возможно, мне никто не звонил вовсе не поэтому. Я взъерошил спутанные волосы и опустил ноги на пол.

– Пойдем завтракать.

Элла поднялась из кресла, разгладив складки на платье морщинистыми руками, и медленно, словно сломанная кукла, зашагала в сторону кухни.

– Вы даже не спросите, что я здесь делаю?

– А тебе так не терпится рассказать?

Я промолчал. Встал и пошел вслед за Эллой. В тишине мы позавтракали; ела только Элла. Я выпил крепкий кофе, есть мне совсем не хотелось. Когда рушится жизнь, еда – это последнее, о чем думают люди.

Мы поднялись на второй этаж, и Элла достала из ящика железную коробку со старыми фотографиями. Я лежал на полу и разглядывал черно-белые фотокарточки. Элла сидела в кресле и курила. Руки, пораженные артритом, слегка дрожали, но Элла старалась твердо держать сигарету меж пальцев. Я раскладывал фотографии вокруг себя, чувствуя под пальцами ворсинки ковра.

– Почему вы каждый раз возвращаетесь сюда? Разве воспоминания не делают вам больно? По-моему, проще навсегда забыть это место.

– Здесь я провела почти всю жизнь. – Элла грустно улыбнулась. – Здесь бы я хотела умереть. Знаешь, если что-то за гранью жизни все-таки существует, мы с Лизой обязательно встретимся. Может быть, ее призрак до сих пор бродит по дому…

Я огляделся, словно мог увидеть ее прямо сейчас.

– Воспоминания делают меня живым человеком. – Элла стряхнула пепел в глиняную пепельницу. – Воспоминания причиняют боль, но в то же время возвращают в счастливые мгновения жизни. Нет любви без боли, света без тьмы, понимаешь? Я никогда не откажусь от воспоминаний. А ты никогда не откажешься от своих, даже если сейчас хочешь ничего не чувствовать.

Я и правда хотел ничего не чувствовать. Может, мама была права: от души следовало избавиться как можно раньше. Счастье рано или поздно сменялось болью, а боль заполняла нутро. Хорошие воспоминания ранили куда сильнее: в них мы счастливы, и это мгновение может больше никогда не повториться.

– Воспоминания не дают жить настоящим, – возразил я, разглядывая бинт на ладони.

– Воспоминания не дают забыть, кем ты являешься. Не пренебрегай ими.

Я хмыкнул и сложил фотографии в железную коробку из-под печенья.

– Почему Лиза так поступила с вами? – Отчего-то я нисколько не сомневался, что Элла – замечательная мать.

– Возможно, моей любви ей было мало. Может, мы с мужем вовремя не заметили, что Лизе нужна помощь. Что она нуждается в нас. Всю жизнь я корю себя за это. Всю жизнь меня преследует чувство вины, я постоянно думаю: «А что, если бы…» Мой муж умер десять лет назад. Инсульт. На самом деле мне кажется, он не мог жить с этим чувством…

– Думаю, вы лучшая мама на свете. – Я грустно улыбнулся и взглянул на Эллу через плечо. – И у вас есть Виктор, вы не одиноки.

Та молчала, обдумывая мои слова.

– Если тот самый человек оказывается совсем не тем, кем ты предполагал?

Я снова поднял взгляд на Эллу. Она курила с закрытыми глазами.

– Разве такое можно предположить?

– Не знаю. Если два человека встречают друг друга, но не могут быть вместе, что тогда?

– Знаешь, если это предназначено судьбой, они найдут дорогу друг к другу, даже если им перестанут светить все звезды.

– Вам бы книги писать…

Спокойный голос Эллы утешал меня. Я почти перестал представлять, как возвращаюсь в дом, люди в котором мне стали чужими.

– Мне уже поздно, а вот тебе самое время, мой мальчик. Пиши, пока твое сердце горит. Главное, не будь равнодушным.

– Может быть, чтобы написать что-то великое, нужно быть одиноким?

– Вложи в произведение душу, и оно обретет величие.

Я хмыкнул с сомнением.

– И как же определить наличие души в произведении? – Я сел на пол, прислонившись спиной к креслу, и взглянул на Эллу снизу вверх. – Это слишком сложно… Одних книга тронет, а других – нет. По-моему, очень сложно уловить душу в строках… Точнее, мне кажется, многие видят одну и ту же книгу совершенно по-разному. Все зависит от нашего восприятия, да?

Элла запустила морщинистые пальцы мне в волосы, и я почувствовал приятное тепло. Я закрыл глаза руками, позволяя себе на время раствориться в темноте и звуках тихого голоса. Боль подкрадывалась незаметно, и я не мог с ней совладать. Я прикусил указательный палец и сморгнул слезы.

Щека до сих пор ощущала удар Алисы. Кожей все еще чувствовался взгляд Кира, в котором читался немой упрек. Я всех подвел.

– Если ты чувствуешь, что твоя душа откликается на написанные строки, значит, у автора все получилось. Значит, ваши души соприкоснулись.

Я кивнул, вновь представляя возвращение домой.

– Вы говорили, любовь бывает разная.

– У любви нет стандартов.

– А если она приносит боль? Не только тебе, но и другим.

Элла потушила сигарету о дно пепельницы и выпустила остатки дыма изо рта. Я положил голову ей на колени. Когда пальцы коснулись моих волос, глаза защипало. Меня трогала ее доброта.

– Любовь не бывает исключительно счастливой. У луны ведь тоже две стороны, понимаешь? Светлая и темная, которую мы не видим. Вот и у любви две стороны.

– И что же делать с темной стороной?

– То же, что и со светлой. Принимать ее. Боль помогает нам острее чувствовать счастье.

Элла была права. Может, Тот-кто-должен-был-стать-мне-отцом ушел, потому что не смог принять темную сторону мамы. Может, они все не смогли. Иногда и мне это давалось с трудом, но все же я любил все ее стороны.

Я не мог прятаться и делать вид, что ничего не произошло. Мне необходимо вернуться домой, даже если там меня никто не ждет. Один подвиг – одно перо. Я не трус.

– Спасибо. – Я встал и улыбнулся Элле. – Мне стало легче.

– Мне тоже. – Элла улыбнулась. – Двери этого дома всегда открыты для тебя.

Я кивнул с благодарностью и обнял Эллу, чувствуя терпкий дым.

Чем ближе становился дом на Черепаховой горе, тем тяжелее были мои шаги. Я замер перед калиткой, помедлив, просунул руку сквозь щель и отодвинул щеколду. Во дворе поселилась тишина. В окнах не горел свет. Никто меня не искал.

Я выдохнул и растер лицо холодными руками. К глазам вновь подступили слезы. Я поднял взгляд к небу, дожидаясь, когда чувства внутри меня стихнут, и зашагал к крыльцу. Я бесшумно вставил ключ в замочную скважину и сделал два поворота. Мне нужно всего лишь два раза повернуть ключ, чтобы оказаться дома, но теперь это превратилось в почти невыполнимую задачу.

Дверь со скрипом отворилась. Я вошел внутрь.

– Матвей, где тебя носило всю ночь? – Мама стремительно вышла из кухни и перекрыла мне путь наверх. – Тебе шестнадцать лет, черт возьми!

Я промолчал. Расшнуровал кеды и бросил их у порога. Ругаться не было сил. Под мамиными глазами вырисовывались синяки от бессонницы. Руки дрожали.

– Алиса мне все рассказала!

Сердце пропустило глухой удар, и на мгновение я перестал ощущать себя в мире. Липкий страх опутал меня.

Мама с силой тряхнула меня за плечи, как тряпичную куклу, порывисто прижала к груди, сдавливая в объятиях, и тут же оттолкнула. Я пошатнулся и отступил к двери.

Подняв взгляд, я заметил Алису, сидевшую на верхней ступеньке лестницы. Она смотрела поверх моего плеча красными заплаканными глазами. Мне не нужно было ничего спрашивать, чтобы понять: я был для нее пустым местом. Она игнорировала меня даже взглядом.

– Я все знаю… – Мама по-прежнему преграждала мне путь. – У тебя кровь! Что с твоей рукой?

Мама взяла мое запястье, касаясь пальцами бинта.

Неужели она и правда все знала?

– Я просто упал.

– Алиса рассказала, что ты напился и отказался идти домой. Это правда?

Я бросил непонимающий взгляд на Алису. Та по-прежнему не смотрела на меня, игнорируя любое мое движение. Почему она не сказала правды?

– Извини, – безразличным тоном бросил я и обошел маму, на ходу скидывая джинсовку.

Я поднимался на второй этаж, а мама, словно тень, шла за мной. Я слышал тяжесть шагов на скрипучей лестнице.

– Извини? Матвей, это на тебя не похоже… Где ты был всю ночь? А ну отвечай!

Гораций, пробегавший мимо, с мурчанием потерся о мои ноги и свернулся клубком на ступеньке.

– Я гулял.

– Тебе шестнадцать лет!

– От того, что ты это повторяешь, ничего не изменится.

– Как ты со мной разговариваешь! Ты шлялся пьяный где-то всю ночь! Что о нас подумают люди… Алиса убедила меня не искать тебя и немного подождать до утра. Сказала, что ты сам вернешься… Сказала, что ты с друзьями, что беспокоиться нечего. Я как на иголках всю ночь не спала, сидела в саду и ждала тебя, а ты… Кого я вырастила? – Она посмотрела на меня покрасневшими глазами.

Я остановился перед дверью своей комнаты, бросив взгляд через плечо.

– Твоего сына не было всю ночь, а тебя беспокоит только то, что подумают какие-то люди? Научись уже быть нашей матерью.

Я шагнул в комнату и захлопнул дверь перед ее лицом. Сегодня ей не удастся опустошить меня, сделать уязвимым и вытащить все чувства наружу, потому что вытаскивать было нечего. Я чувствовал себя пустым сосудом. Безразличным ко всему миру. Равнодушие хуже ненависти. Ненависть – это чувство, которое гонит вперед. Ненависть – это движение. Равнодушие – пустота.

Зашторив окно, я завалился в кровать прямо в одежде и накрыл голову подушкой. От наволочки пахло свежим кондиционером с лавандовым ароматом. Кровь пульсировала в висках, а голова болела так, словно в нее вбивали гвозди.

Воспоминания не давали мне забыть, кем я являлся. Кем являлись мы. Я вспоминал Того-кто-должен-был-стать-мне-отцом. Я вспоминал день, когда он ушел от нас. Мы столько пережили вместе и все равно заставляли друг друга чувствовать себя одинокими.

Когда он ушел, светило солнце. В доме было солнечно и тепло, но каждый из нас все еще ежился от внутреннего холода. Память о смерти брата была слишком свежа. Мы не могли простить себе его потерю. Мы не могли жить, зная, что он лежит в сырой земле.

В тот день я застал маму на втором этаже: дрожащими руками она пыталась открыть окно.

– Очень хочется подышать свежим воздухом, – сказала она, заметив меня в дверном проеме. Большие голубые глаза блестели, будто стеклянные. На мгновение мне показалось, что в них совсем не осталось чувств живого человека. Может быть, мама оставила свою душу в земле вместе с сыном. – Я замерзаю. Нужно впустить теплый воздух.

В горле, прямо под нёбом, защекотало от неприятного предчувствия. Я невольно напрягся. Каждое движение мамы сквозило болью. Она повернула голову, как сломанная шарнирная кукла, и я закусил щеку.

– Но в доме прохладно…

Я подошел ближе и с удивлением посмотрел на маму.

– Здесь не осталось воздуха. Здесь нет воздуха для меня. – Она вновь потянулась к окну. Ее тело содрогалось мелкой дрожью. Каждая мышца была напряжена. Мама хватала ртом воздух, будто задыхалась, и я действительно испугался за ее жизнь. Грудь мамы быстро поднималась и опускалась.

Я так и стоял, не понимая, что случилось. Когда мама надавила на оконную раму, я быстро перехватил ее руку.

– Прекрати!

– Я умираю! – закричала мама, и я вздрогнул от оглушительного крика. Она молотила руками по тонкому стеклу. Старое окно едва выдерживало натиск: белая линялая краска осыпалась чешуйками на подоконник.

– У тебя истерика.

– Пожалуйста, Матвей, открой окно, мне нужно сделать только вдох!

У ножки табуретки я заметил полупустую бутылку водки. Мама, захлебываясь рыданиями, вцепилась в оконную раму. Я обхватил ее за талию и постарался оттащить: ее длинные ногти со скрежетом царапнули по деревянной раме, соскабливая краску. Неприятный звук резанул по ушам.

На крики прибежала испуганная Алиса. Увидев нас, она замерла, разглядывая темные силуэты на фоне окна.

– Что происходит?

– Мне нечем дышать!

Мама ударила кулаком в окно, и стекло взорвалось. За секунду оно разлетелось блестящими осколками по полу. Рука мамы окрасилась в красный цвет. Темные капли падали в щель между половиц. Осколок оцарапал мне ухо. Я чувствовал теплую кровь.

Мы схватили маму и потащили ее в коридор. Она плакала и умоляла нас открыть окно. Мы с трудом отвели ее в ванную комнату: мама оседала на пол, и нам приходилось поднимать ее. Иногда она вырывалась и вновь пыталась добраться до окна, следуя за солнечным светом. Я включил душ, и холодный поток воды обрушился на маму.

В ту ночь никто из нас так и не смог заснуть. Мы слышали фантомные крики матери: открой окно, открой окно! Мне нечем дышать…

На мгновение мне показалось, будто воздух в легких закончился. Воспоминание о том дне исчезло, и я сделал глубокий вдох. Мне не хватало воздуха. Встав, я сбросил подушку на пол, сдвинул шторы и настежь распахнул окно.

Я засыпал под шум ветра и стук дождя о подоконник.

Глава XV

Беда не приходит одна

Лето подходило к концу; я перестал считать минуты до окончания теплых дней. Я сидел на полу в спальне с распахнутым окном, прижимаясь спиной к холодной стене, и читал Керуака. Отличной мыслью казалось разжечь костер, медленно вырвать страницу за страницей и бросить их в огонь, наблюдая, как буквы рассыпаются пеплом.

Каждый раз я думал, что именно сегодня сожгу книгу, и каждый раз бережно возвращал ее на полку. «Я совершил сделку с твоей совестью» – острые буквы на форзаце, торопливо выведенные рукой Кира. Чайное пятно на тринадцатой странице, нечаянно оставленное мной. Самодельная закладка, наполовину торчащая из книги. Царапина на глянцевом корешке. Любая отметина – маленькое воспоминание. Маленькое воспоминание – память о Кире.

Я мог сжечь книгу, но не мог выбросить воспоминания из головы. Я коснулся ладонью груди, где когда-то висело медное перо, и выглянул в окно. Несколько раз я набирал сообщение и тут же стирал его. Может быть, Кир делал точно так же, а быть может, он уже давно забыл обо мне.

Медленно я возвращался к прежнему себе: сидел в комнате и читал с утра до ночи. Мерилом моего времени стали рассветы и закаты. Вымышленные миры не приносили прежнего удовлетворения: теперь я знал, каков был настоящий мир. Легче не иметь воспоминаний вовсе, чем вспоминать то, что уже не повторится.

Иногда я поднимался на чердак с блокнотом, зажигал свечу и долго писал в приятной сырой прохладе. В маленьком окошке я видел мертвые звезды, и их свет озарял дощатый пол. Слова не заканчивались. История, рассказанная пустоте, заполняла листы в блокноте и опустошала мою голову. С каждой страницей воспоминания становились тусклее: они превращались в буквы между линованных белых строк. Я выводил слова черной пастой, зачеркивал их и подбирал другие, чтобы они не казались обезличенными наборами символов.

Порой ко мне присоединялся Гораций: он ложился на ящик у меня за спиной, клал голову на плечо, и я чувствовал шеей черные усы. Возможно, он наконец признал меня.

Я все еще любил гулять с Себой. Мы вместе ходили в парк, Себа был таким же непослушным и энергичным. Он носился за мячиком так быстро, словно от набранной скорости зависела его жизнь. Себа прыгал на меня, пачкая лапами футболку, и валил в скошенную траву. Я уворачивался от шершавого языка и убегал, пока пес снова не настигал меня.

– Красивый собака…

Пока Себа гонялся за хвостом, я не заметил, как к нам подошла девочка лет четырех.

– Может быть, красивый пес? – Я улыбнулся, прикрывая книгу.

Карие глаза девочки смотрели на меня с нескрываемым любопытством. Она помолчала, обдумывая мои слова.

– Нет, – сердито возразила она. – Очень красивый собака.

Она ткнула пальцем в бок Себы, и тот сразу довольно завилял хвостом. Я не стал разубеждать маленькую незнакомку. На ней были надеты джинсовые шорты, ярко-салатовая футболка и кепка с длинным козырьком. Тень от козырька закрывала половину лица.

– Как ее зовут?

Девочка сделала шаг в сторону и пристально оглядела нас. Под внимательным взглядом мне стало неуютно, но Себа был рад компании. Он завалился на спину и подставил пузо маленьким ладошкам.

– Себа. Себастьян.

– Как краба из мультика?

– Да, как краба.

Незнакомка деловито коснулась пальчиками черного влажного носа.

– Но у краба клешни. А еще он разговаривает.

– Себа не краб. Он собака.

Пес заскулил.

– Красивый собака.

– Красивый пес.

– Красивый нос. – Незнакомка коснулась ладошкой моего носа. – Красивый волосы. – Она дотронулась до моих волос. – Красивый футболка. И красивый собака.

Теперь я понял, что у незнакомки все определялось словом «красивый». Я улыбнулся и кивнул.

– Лиля. – Она протянула мне худую ладошку.

– Матвей. – Я пожал ее руку с легкой улыбкой.

– Красивый имя.

К нам подошла молодая женщина, взяла Лилю за руку и смерила ее строгим взглядом.

– Извините за беспокойство. – Она неловко улыбнулась мне и повела Лилю назад.

Лиля, делая маленькие шажки, быстро оборачивалась и махала мне, словно мы за мгновение стали лучшими друзьями и теперь были вынуждены расстаться навсегда. Я помахал ей в ответ. Темноволосая женщина старалась перехватить ладошку удобнее, но Лиля выворачивалась и смотрела на нас с Себой, пока ее не увели с лужайки.

Каждый раз, заходя в парк, я думал, что сейчас увижу Жеку или Кира. Каждый раз мои ожидания обманывались.

Только однажды я поднялся туда, где впервые почувствовал себя свободным. Я вспоминал, как мы курили косяк, словно трубку мира, и играли в бутылочку. Город лежал перед нами как на ладони. Мы были так высоко, что никто не мог до нас дотянуться.

Я медленно шел к обрыву, чувствуя усталость, пока не заметил силуэт, сидевший на длинном нагретом камне. Я задумчиво остановился. Под подошвой треснула ветка. Жека обернулась, как только услышала хруст. Серые глаза взглянули на меня с легкой грустью.

– Не думала тебя здесь увидеть.

– А я не думал увидеть тебя.

Я сел рядом с ней на край камня. Только сейчас я понял, что у Жеки больше не было гипса. Гипс исчез вместе с рисунком Алисы и с нашими крохотными подписями. Память о нас медленно растворялась в уходящем лете.

– Как ощущения?

– Теперь у меня две руки. – Жека выставила некогда сломанную руку. – Смотри, как похудела. Врач сказал, мышцы атрофировались от долгой неподвижности. Надо разрабатывать.

Я кивнул.

– Ты неплохо смотрелась с гипсом. Гораздо привычнее, чем сейчас. – Я постарался улыбнуться. – Как насчет еще одного перелома?

– Непременно подумаю над этим предложением.

Мы вновь замолчали. Теперь слова давались нам с трудом. Я повернул голову, остановив взгляд на глади блестящего маленького озера, которое просматривалось сквозь кусты. Воспоминания нарисовали образы четырех друзей, плещущихся в воде. Я отвернулся и тихо хмыкнул.

– Как дела?

– Паршиво. – Жека постучала ногтями по камню. – Папаша планирует переезд в начале осени.

Это значило лишь одно: мама Жеки не доживет до осени. Я сочувственно положил ладонь ей на плечо.

– А ты?

– Ему плевать на мои слова. – Жека отвернулась, глядя на раскинувшийся перед нами город. Черепичные крыши после дождя блестели, словно глазурь. – Думаю свалить из дома и податься в бродячие артисты. Как смотришь на эту идею? Рванем вместе! Или будем грабить банки…

– Как Бонни и Клайд?

– Как Бонни и Клайд. – Жека быстро закивала и улыбнулась.

– Они убивали, если ты не забыла.

– А кто сказал, что я против? Ничто так не сближает людей, как убийство.

– А еще они получили пули в головы…

– Ничто так не сближает людей, как смерть в один день.

– У меня больше нет аргументов против. – Я тоже улыбнулся.

– Значит, завтра же начинаем преступную карьеру!

Мы разговаривали, чтобы заполнить пустоту. Я повернулся к Жеке, собираясь задать вопрос, но передумал и просто взглянул в чистое небо.

– Кир в порядке, – ответила Жека на мой незаданный вопрос. – Но вам лучше не видеться.

Я кивнул.

– Как Алиса?

Пожав плечами, я взглянул на Жеку.

– Мы не общаемся.

– Совсем-совсем?

– Ага.

– Живете под одной крышей и не говорите?

– Примерно так.

Жека посмотрела мне в лицо, и я отвел взгляд.

– Она рассказала маме?

– Нет. Но мама запретила мне вечерами выходить из дома.

– Думаю, ты не виноват в том, что случилось. – Жека пожала плечами. – Никто не виноват, наверное. Разве только общество, которое вынуждает нас жить по правилам… Я не виню тебя в твоем решении, но Кир – мой лучший друг, понимаешь? Не думаю, что нам следует общаться как раньше.

– Может быть, нам и вовсе не стоило знакомиться, – грустно улыбнулся я.

– Мы всегда можем сделать вид, что незнакомы.

– И обмануть память?

Жека встала и похлопала меня по плечу.

– Нет, с воспоминаниями придется жить до последних наших дней.

Я не оборачивался, вглядываясь в голубое небо, и слушал тихие шаги за спиной. Вскоре тишину нарушал только ветер, играющий с листьями на ветках деревьев.

Последний раз взглянув на озеро, чтобы запечатлеть его в памяти, я поднялся и зашагал к вытоптанной тропе, поросшей чертополохом. Мой путь лежал к дому Эллы. Земля под ногами сменилась нагретым асфальтом. Солнце горело высоко в небе, и казалось, будто воздух плавился над асфальтовым покрытием. Синоптики обещали, что последние дни лета будут жаркими. Я привычно вошел через калитку и, не постучавшись, толкнул дверь. К моему удивлению, дверь не распахнулась. Я толкнул снова, но запертая дверь не открывалась.

Я постучался.

Ответом была тишина. Я постучался громче и прижал ухо к двери. Казалось, тишина поглощала все звуки, создавая внутри дома вакуум. Я постучался в третий раз.

Когда тишина повторилась, я заволновался. Вдруг Элле стало плохо, а никто об этом не знает? Воображение рисовало в голове образы: вот Элла встает с кровати, хватается за сердце и падает, задевая тумбочку и нечаянно стягивая излюбленную ажурную салфетку в попытке удержаться на ногах. Вот Элла варит кофе, ей становится плохо, и она роняет на себя джезву с горячей пузырящейся жижей. Вот Элла курит, сердце прихватывает, и она выпускает сигарету из пальцев.

Воображение нарисовало образ Эллы, лежащей на полу среди любимых воспоминаний-фотографий из железной банки для печенья. Я представил, как призраки Эллы и ее дочери берутся за руки и исчезают.

Я быстро обогнул дом и отыскал окошко в подвал. Разбитое Киром стекло было прикрыто листом картона. Я отодвинул его и спрыгнул вниз; сердце бешено колотилось в груди, гоняя кровь. Я ощущал жар и липкий страх за Эллу. По памяти пробежав через темный подвал, я оказался в доме.

Тишина пугала меня.

– Элла, вы тут?

В воцарившейся тишине вопрос звучал слишком громко. Не став тратить время на разговор с пустотой, я стал обегать комнату за комнатой. Перед каждой дверью сердце замирало от волнения. Поворачивая резные ручки, я боялся увидеть Эллу, лежавшую на полу. Я боялся не увидеть ее вовсе.

Когда осталась последняя комната с воспоминаниями-фотографиями, я на мгновение замер в темном коридоре, словно превращаясь в одного из призраков этого дома. Я помедлил, не желая мириться с реальностью, и наконец повернул дверную ручку вниз.

Я шагнул в тишину комнаты, которая тут же поглотила меня, и огляделся. Эллы здесь не было. Ее не было нигде: она не варила кофе на кухне, не курила в кресле и не перебирала фотографии-воспоминания.

Захлопнув за собой дверь, я лег в центр комнаты и закрыл лицо руками. По всей видимости, Элла уехала до следующего лета. Я стукнул кулаком по полу и сел, оглядываясь. На стене, подвешенный колечком за гвоздь, болтался ловец снов. Я резко встал и взял его в руки: он принадлежал Жеке. Возможно, после прошлого раза Жека тоже заходила к Элле.

Между розовых перьев болтался браслет из черных бусинок, который Жека забрала у призрака Лизы, когда мы впервые оказались в заброшенном доме. Я испытал облегчение от того, что Жека отдала его Элле.

Я вернул ловец снов на место и огляделся. Дом стал одиноким, как и прежде. Взявшись за дверную ручку, я напоследок обвел пустую комнату взглядом, чтобы оставить ей место в памяти.

Помедлив, я присел на пол и выдвинул ящик с железной коробкой. Я открыл крышку и взглянул на стопку старых фотографий. Они были обмотаны канцелярской резинкой. Сверху лежал клочок бумаги. Я перевернул его и увидел неровный, едва читаемый почерк.

«Не обесценивай воспоминания. Однажды для кого-нибудь ты станешь тем самым человеком. Однажды тот самый найдет тебя».

Я кивнул, словно Элла могла меня видеть, сунул записку в карман и положил коробку в ящик.

Уходя, я оглядывался на дом, который смотрел на меня пустыми черными окнами. На мгновение мне показалось, будто в окне второго этажа я увидел призрак дочери Эллы. Размытый силуэт, держась тонкими пальцами за штору, следил за мной с тоской и немым укором. «Не покидай меня, – говорил взгляд силуэта. – Останься».

Я быстро заморгал. Никакого силуэта за окном не было – его придумало воображение, чтобы заполнить давящую пустоту дома.

Возвращаясь, я брел по тротуару в тени деревьев и перебирал пальцами в кармане джинсов записку. Лето, подарившее мне друзей, медленно отнимало их. Оно заново выстраивало сбившийся баланс в мире. Ведь мир Граниных и иной мир, как я всегда думал, никогда не пересекались. Если такое происходило, как в случае с нашим отчимом, мир забирал вдвойне.

«Чтобы что-то получить, нужно что-то отдать», – вспомнил я любимые слова мамы. Сейчас для меня это звучало так: «Чтобы что-то получить, нужно отдать свое сердце: его искромсают и вернут обратно».

Может, это было справедливо. Может, все люди отдают кому-то сердца и ходят пустыми оболочками, играя в чувства.

Дорога до дома на Черепаховой горе заняла чуть больше времени, чем обычно. Я брел по аллее с наушниками в ушах и разглядывал людей вокруг себя. Они торопились по делам, не спеша прогуливались и разговаривали с улыбками. Все они – те самые люди для кого-то. Все они – центр маленькой вселенной.

Когда я подходил к дому, то заметил черное пятно на обочине у резкого поворота. Я спрятал наушники в карман и зашагал к черному пятну. С очередным шагом я осознал, что это Гораций. Неподвижный Гораций.

Я подбежал к нему и прижал руки к шерсти: ладони почернели от теплой крови. Маленькая бордовая лужица скопилась у мордочки с полузакрытыми глазами. Я в ужасе отдернул руки.

За спиной раздались шаги.

– Вот урод! – крикнул звонкий голос. – Я видела, как он его сбил! Ублюдок… – Алиса упала на колени и нависла над Горацием. – Гор, маленький, давай, очнись же, ну…

Мне показалось, что Гораций не дышал. Этого не может быть.

Алиса ласково погладила его между ушей. Шерсть на боку слиплась от крови, а передняя лапа неестественно выгнулась.

Я не слышал дыхания. Не видел, как поднималась его грудная клетка. Алиса гладила шерсть, все больше пачкаясь в крови. Я замер в оцепенении, а в голове билась только одна мысль: Этого не может быть. Этого не может быть. Этого не может быть.

– Гор, тебе нужно домой. – Алиса нежно провела грязными пальцами по холке и потянула кота к себе.

Я резко отдернул ее руку.

– Если он умрет, ты будешь виноват! Если бы не ты, ничего бы…

– Тише! – шикнул на нее я. – Тише!

Алиса замолчала. Мы услышали слабое дыхание Горация.

– Неси коробку или что-то, куда можно его положить. И деньги. Повезем его в ветклинику.

Молча кивнув, Алиса не шелохнулась, и я с силой тряхнул ее за плечи, возвращая в реальность.

– Давай, скорее! Я схожу за великом.

Когда я крутил педали велосипеда, а Алиса сидела сзади меня на багажнике, крепко держа коробку в руках, я думал только об одном.

Он не может умереть.

Глава XVI

Рисунки любви

Когда мы оказались в длинной очереди, уставшие люди, увидев Алису с коробкой в руках, запачканных в крови, пропустили нас. Возможно, в этот момент мы выглядели как два испуганных ребенка. На указательном пальце засох сгусток, похожий на глубокую рану. На бледных щеках осталось несколько темных пятен – отпечатки грязных пальцев. Алиса испуганно озиралась: в голубых глазах плескался страх за Горация. Два широких зрачка напоминали бездны.

Люди с сочувствующими взглядами расступились перед нами.

В небольшом помещении, отделанном светлым кафелем, нетерпеливо сидели хозяева и их домашние любимцы: собаки, коты и даже морская свинка. Пес корги, спрятавшийся у ног хозяина, дружелюбно поглядывал на меня и вилял хвостом. В воздухе витало напряжение: большинству людей не терпелось вернуться домой, некоторые же из них переживали за своих питомцев. В углу, на мягкой скамейке, я заметил пожилую женщину, прижимавшую белую кошку к груди. Она гладила ее по холке и приговаривала: ну-ну, моя хорошая, все будет хорошо.

«Все будет хорошо», – повторил я.

Алиса вручила коробку с Горацием ветеринару в белом халате. Когда молодой мужчина с тенями усталости под глазами коснулся ладонями блестящих боков коробки, Алиса недоверчиво сжала пальцы на картоне и потянула ее к себе. Несколько секунд она стояла неподвижно, будто оценивая мужчину, и кивнула. Я разглядывал его синие хирургические перчатки, чтобы отвлечься от дурных мыслей. Он бережно взял коробку.

– Он не может умереть, – сказал я, останавливаясь взглядом на бейджике, прикрепленном к халату мужчины. Я вглядывался в черные аккуратные буквы, и это меня успокаивало. – Он не может…

Смерть Горация положила бы конец всем надеждам. Его смерть навсегда бы разделила нас с Алисой. В последние дни между нами разверзлась пропасть, огромная и невидимая. Любые слова, сказанные мной, не долетали до сестры: их поглощала эта пропасть. Я говорил с ней. Я чувствовал ледяное касание ветра, поднимавшееся с черного дна бездны.

Я стоял на краю пропасти.

Алиса говорила с ветеринаром, но я не слышал голосов. Их рты открывались беззвучно: они напоминали декоративных рыбок за толстым стеклом аквариума. Горация отнесли в светлую операционную комнату. Из операционной вели две бежевые двери с табличкой «Вход только для персонала». На черную лапу Горация ставили катетер. Пушистый бок со слипшейся шерстью медленно поднимался и опускался.

«Борись, друг, – мысленно просил его я. – Не умирай».

Я сел на скамейку с мягкими подушками, находящуюся под плакатом о поиске клещей в шерсти животных. Молодой парень, сидевший на краю скамейки, встал и пересел в противоположный конец, ближе к ресепшену.

Длинная стойка, за которой стояла приветливая девушка, переходила в витрину, сделанную в виде буквы «Г». Глянцевый плакат с пушистым котом на половину стены рекомендовал приобрести немецкий корм. Люди в очередях уткнулись в телефоны. Стеклянные витрины пестрили лекарствами, игрушками и кормом. Я заметил напечатанное на бумаге предупреждение крупным шрифтом: «Продажа антибиотиков для животных – только по рецепту врача». Я вслушивался в голоса: они звучали как белый неразборчивый шум.

Прямо сейчас ветеринары боролись за жизнь Горация. Я представил острые скальпели, перепачканные в крови, и железные подносы с инструментами. Когда женщина, сидевшая напротив меня, чихнула, я вздрогнул, словно невидимый скальпель вонзился в мою плоть.

Я закрыл глаза, переводя дыхание, и почувствовал рядом с собой движение. Алиса невесомо, как дуновение ветра, опустилась на скамейку. Мы молчали, нервно поглядывая на время. Алиса сдирала ногтями засохшую кровь с ладоней. Звук соприкосновения ногтей с кожей вызывал неприятные мурашки на затылке. Время тянулось медленно, как жвачка, прилипшая к подошве. Иногда медсестры в белых халатах, безучастные к волнению, витавшему в воздухе, вызывали на прием хозяев с животными, и те быстро возвращались.

«Он не может умереть», – снова повторил я, разглядывая светлую плитку под ногами. В швы между плиток въелась грязь, принесенная сотнями подошвами.

Я стучал пальцами по колену и считал секунды.

– Он не умрет, – тихо сказала Алиса, не поворачиваясь. Она по-прежнему сидела неподвижно, словно восковая фигура, а ее лицо не выражало никаких эмоций. Мне показалось, что Алиса не моргала.

Это выглядело так, будто она обращалась не ко мне, а к пустоте перед собой. Последние дни Алиса не желала со мной разговаривать. Мы отталкивались друг от друга. Внутри нас бились похожие сердца, качая одну и ту же кровь, но мы не могли склеиться, будто два осколка от разных ваз. Мы всегда были разными, но сейчас это ощущалось особенно сильно.

Я помнил: Алисе было противно. Я предал нашу связь.

– Он не умрет. Он не может умереть, это же Гор.

Я кивнул, соглашаясь, и взглянул на Алису. Нижняя губа слегка дрожала, словно Алиса собиралась заплакать. Спутанные волосы, заправленные под водолазку, обрамляли перепачканное лицо.

– Там есть туалет. Прямо и налево, – ответил я. – Можешь сходить умыться. У тебя руки в крови.

– Он не умрет, – повторила Алиса дрожащим голосом.

Сейчас Алиса больше всего напоминала мне маму, и это сходство пугало.

– Он не умрет, – сказал я то, что Алиса хотела услышать. – Идем.

Я встал, собираясь приобнять Алису за плечи, но быстро отдернул руку. Я не знал, как она отреагирует на мое касание, поэтому просто кивнул, и Алиса медленно поднялась. Сейчас она не была похожа на прежнюю себя: заплаканные глаза, бледная кожа и поникшие плечи. От Алисы, любившей находиться в центре внимания, остался только яркий след в виде темно-лиловой помады на губах.

Мы молча дошли до туалета. Алиса бесшумно скользила по кафелю, подобно призраку, не оставляя следов. Я стоял у холодной стены, скрестив руки на груди, пока Алиса умывалась. Она брызгала на лицо ледяную воду и стирала помаду, будто темный слой на губах причинял ей физическую боль. Когда Алиса закончила, кожа вокруг ее рта покраснела.

– Я видела, как его сбили. Просто сбили и уехали. Оставили умирать на дороге…

– С ним все будет в порядке, – быстро успокоил ее я, глядя в отражение в заляпанном зеркале.

– А с нами?

Вопрос повис в воздухе без ответа.

Я молча пожал плечами, и Алиса, не оборачиваясь, посмотрела на меня в отражении. Наши взгляды встретились. В осунувшемся лице и в хрупкой фигуре я неосознанно искал сходства – доказательства, что мы все еще были семьей.

«Все еще», – мысленно повторил я и заметил, что сочетание слов все еще носило оттенок безысходности. Обычно так говорили, когда все хорошее должно закончиться: я все еще тебя люблю, я все еще в тебя верю, я все еще… Каждое все еще неизменно сменялось безразличием. Когда человек произносит все еще, можно начинать отсчитывать секунды до неминуемого конца. Все еще – это бомба замедленного действия, которая обязательно взорвется и ранит тебя осколками.

– Кажется, кто-то говорил, что во время апокалипсиса выживем только мы и тараканы. – Я усмехнулся, но получилось совсем не весело. Уголки рта опустились, будто их тянули вниз железными крючками.

– Ты разговаривал с Киром?

Она сорвала бумажное полотенце и вытерла руки. Я отвел взгляд.

– Нет, не разговаривал.

Алиса тщательно, до красноты вытирала лицо, а я разглядывал трещины в кафельных стенах.

– Я не знала, что ты такой. Ты ничего не говорил.

– Я и сам не знал, кто я. К тому же… – Я замолчал, подбирая слова, но ни одно из них не казалось мне правильным. – Неважно, кто тебе нравится, важно – почему.

Алиса молча кивнула. Я повернул дверную ручку, и мы вновь оказались в светлом помещении. Мы были не самой образцовой семьей, но все же мы ею были. Когда дверь хлопнула, Алиса подскочила с места, словно только и ждала этого звука. К нам подошел ветеринар.

Я отстраненно слушал их разговор. Наркоз, сломанная лапа, внутреннее кровотечение, разбитая мордочка, гематомы и ушибы. Наш Гораций победил смерть. Я ощутил легкость, и вместе с ней на меня навалилась слабость, будто я не спал несколько суток. Будто все последние дни были затянувшимся кошмаром.

Через полчаса мы вернулись домой без Горация: его придется забрать только завтра, когда угроза жизни окончательно отступит. Сейчас он лежал под капельницей. Я верил, что с ним больше не могло случиться ничего плохого. Он вернется домой на Черепаховую гору. Он будет жить.

Когда я перешагнул порог дома, то быстро поднялся к себе, на ходу скидывая кроссовки, и рухнул в кровать. Усталость сковала меня и лишила возможности двигаться. В эту секунду я ощущал себя кем угодно, но только не человеком: бесформенным сгустком, маленькой точкой в огромной Вселенной. Вселенной не было дела до ничтожной точки.

Я проспал несколько долгих часов и проснулся с головной болью. Время снова дало ход. Сердце Горация билось. Я вслушивался в тиканье настенных часов и смотрел в потолок: он являлся преградой к мертвым холодным звездам. Я хотел подняться к ним над черепичной крышей и стать таким же равнодушным и далеким от всего мира. Я хотел наблюдать за миром, но не соприкасаться с ним.

Элла твердила: нельзя жить без надежды. Я верил: у нас все наладится. Всегда налаживалось. Наша семья напоминала мне одинокую лодку без паруса, дрейфующую в море. Ее подбрасывало на волнах, заносило в стороны и сильно качало, но лодка всегда оставалась на плаву. В нашей семье никогда не было абсолютно хорошо или абсолютно плохо.

«Не бывает света без тьмы, – вспомнил я слова Эллы. – И любви без боли».

Может быть, она права.

Утром мы забрали Горация. Белый бинт ярко выделялся на фоне черной шерсти. На стесанном подбородке виднелась тонкая розовая кожа и красно-коричневая корка. Когда Гораций пытался медленно встать на лапу, он тут же падал и шипел, никого не подпуская. Алиса не отходила от него.

Он был нашей надеждой.

Мы решили поужинать вместе. Алиса села напротив меня, и я воспринял это как маленький сигнал, вспыхнувший зеленым светом: она когда-нибудь примет то, что случилось. Может быть, она поймет меня. Сейчас я хотел этого больше всего на свете.

– С Горацием все будет хорошо. – Мама поставила на стол пузатый чайник. За стеклом плавали крупные черные чаинки. Мягкий аромат заполнил кухню. – У всех все будет хорошо.

– Жизнь не бывает справедливой, – повторил я слова мамы и налил себе крепкого чаю в любимую кружку. Я наблюдал, как на черной поверхности расползалась белая пленка. – Нужно привыкать. И трезво смотреть на жизнь. А желательно вообще никогда не подниматься к солнцу, как Икар, и летать только у земли, чтобы не спалить крылья.

Я поднес кружку ко рту и медленно, смакуя каждое движение, подул на ее поверхность.

Мама желала, чтобы я стал человеком без души, и я действительно мог им стать.

Алиса покачала головой, не глядя на меня, и посмотрела на Горация. Тот лежал на цветастой подстилке, не шевелясь. Ветеринар прописал ему антибиотики, перевязки, мазь и полный покой. Мама не хотела признаваться, но она тоже привязалась к коту. Я видел ее обеспокоенный взгляд и напряженные плечи.

После сказанных слов я ждал одобрения мамы, ведь она всегда мечтала, чтобы я мыслил как она.

– Я была не права.

Звякнув вилкой по тарелке, я удивленно уставился на маму. Ее лицо, в отличие от моего, выражало спокойствие. Тонкая морщинка между бровей придала ей строгости. Мама одним движением пригладила каштановые волосы и остановила на мне задумчивый взгляд. Я почувствовал себя прикованным к стулу.

– Я во многом была не права и хочу исправить свои ошибки. Я наблюдала за вами и видела, как вы выросли. Какими большими вы уже стали. – Мама перевела взгляд с меня на Алису. – Часто я была плохой матерью, но я надеюсь, что вы сможете когда-нибудь меня простить.

Я ответил молчанием. Алиса последовала моему примеру.

– Матвей, я вижу, как тебя что-то мучает, но ты не хочешь обсуждать это со мной. Ты мне не доверяешь.

– Есть причины, – коротко ответил я, размазывая салат вилкой по тарелке. Яичница оказалась пересоленной. Алиса оставалась безучастной. – Но есть ли причины тебе доверять?

Теперь молчала мама. Голубые глаза казались стеклянными.

– Почему он ушел?

Мне не нужно было уточнять, о ком именно я говорил, – этот вопрос давно беспокоил нас. Прошло много лет, но мы никогда его не обсуждали.

Я до сих пор помнил тот день: помнил крики мамы, помнил, как нечаянно увидел порезы на бедрах Алисы. Она резала себя, чтобы боль просочилась сквозь раны и улетучилась. Старые шрамы наверняка давно побелели и затянулись, но мы все еще слишком хорошо помнили ощущение пустоты после его ухода.

– Все сложно…

Такой ответ я слышал десятки раз. Не стоило надеяться на откровенность от мамы. Ее слова были пустым звуком. Я встал из-за стола и отодвинул тарелку с едой. Деревянные ножки стула с неприятным скрипом царапнули по полу.

– Матвей, постой!

– Я не собираюсь это слушать! Ты просишь доверия, но сама никогда ничего не рассказываешь… Говоришь заученными фразами, от которых уже тошнит! Хватит, я больше на это не куплюсь.

Я развернулся и немного помедлил, ощущая спиной растерянный взгляд.

– Я изменила ему. После того как наш сын умер… мне трудно объяснить, что я чувствовала.

Я замер. Алиса отставила кружку с чаем.

– Ваш отчим охладел ко мне. Впервые поднял на меня руку за то, что я не приготовила ему ужин. Я не виню его, он переживал потерю сына. Все рушилось на моих глазах, и я ничего не могла с этим сделать. Он винил меня в случившемся. В его смерти. Но главное, я была безразлична ко всему: мне хотелось днями и ночами лежать, не вставая с кровати, и смотреть в потолок.

Отчасти я понимал ее чувства. Я сжал кулаки и обернулся. Бледная мама, словно призрак, легонько качалась из стороны в сторону, перебирая пальцами белую скатерть.

– Я совершила ошибку. Совершила ошибку, и он ушел.

– Значит, это ты виновата, что он бросил нас… – Алиса с вызовом посмотрела на маму.

– Я виновата, – согласилась она, и по ее щекам потекли слезы. – Я во всем виновата.

Я до сих пор помнил крик мамы, помнил разбитое окно и дрожь по всему телу. Помнил обиду на отчима. Я не понимал, почему он ушел. Винил себя. «Наверное, я был плохим сыном, – просыпаясь, повторял я каждое утро. – Наверное, он не захотел быть моим отцом. Я заслужил это».

Я заслужил все самое плохое в мире – с такой установкой я жил годы.

Сейчас я ясно осознавал: никто не заслуживал такой жизни. Любовь вообще не нужно заслуживать: тебя либо любят, либо нет. Дни и недели, проведенные в чувстве вины, были впустую.

– Может, тогда расскажешь, кто твой новый хахаль? – Алиса крепко сжала вилку в руках до побелевших костяшек.

– Что?

– Мы всё знаем. Знаем, что у тебя кто-то есть.

– Был, – с отчаянием ответила мама. По щекам текли слезы, но мама выглядела отстраненной к миру. Казалось, ее взгляд обращен в себя. – После разговора с тобой в саду, Матвей, я долго думала. Я считала, что не умею жить в одиночестве. Что мне кто-то нужен. – Мама прикрыла лицо ладонями и шумно выдохнула. Она беззвучно плакала. Вены на ее ладонях вспухли, просвечивая зеленовато-голубыми линиями на бледной коже. – На самом деле я поняла, что все это время мне нужны были только вы. Я выбрала вас и всегда буду выбирать вас. Мне не нужен мужчина, чтобы быть собой. Нам не нужен.

– Как вы познакомились?

– В продуктовом магазине. У меня порвался пакет, он помог. Все так стремительно завертелось, и я не знала, как вам рассказать, да и не была уверена, что нужно.

– Снова бы поставила перед фактом, когда притащила бы его в дом? – Алиса ехидно улыбнулась.

– Наверное, мы любили друг друга.

– Наверное? – Я вопросительно приподнял брови.

– Я не знаю, что такое любовь.

Мама сгорбилась, словно наши вопросы ложились тяжелой ношей на ее плечи.

– А сейчас? Сейчас вы любите друг друга?

– Может быть. Может быть, я не знаю…

– Тогда почему вы не вместе?

Я вспомнил одинокую Эллу, с нежностью перебирающую старые фотографии. Эти снимки – все, что у нее осталось от любви. Я не хотел, чтобы мама стала такой же, ведь все мы имели право на любовь и на счастливую жизнь.

– Матвей, ты и сам прекрасно понимаешь. Не все в жизни складывается так, как мы хотим. Мы редко бываем с теми, кого любим. Я думала над твоими словами. И не хочу подводить вас снова. Когда я сказала, что нам нужно расстаться, он очень расстроился. – Мама отерла слезы. Я вспомнил, как мистер N сжимал ее плечо – может быть, он пытался ее удержать. – Нам не позволяют обстоятельства, понимаешь?

Я понимал. Алиса, внимательно слушая маму, нахмурилась и посмотрела на меня. Я чувствовал на себе ее цепкий взгляд. Алиса задумчиво, едва слышно стучала железной вилкой по краю тарелки. Тихое постукивание задавало ритм нашему разговору.

– Может быть, любовь сильнее обстоятельств, ма, – отстраненно сказал я. Мои слова на самом деле предназначались Алисе. – Может быть, любовь стоит того, чтобы за нее бороться.

Алиса уставилась в тарелку немигающим взглядом.

– Это звучит сказочно, Матвей.

– Но мы сами решаем, как будет выглядеть наша жизнь.

– Хочешь сказать, что ты не злишься? – Мама подняла на меня заплаканные глаза. Она отерла слезы и постаралась улыбнуться. Бледные дрожащие губы едва выделялись на ее лице.

– Злюсь. Злюсь потому, что не сказала нам. – Я дернул плечом. – Но если ты по-настоящему его любишь, ма. Если ты его действительно любишь… Это твоя жизнь, и не нам решать, с кем тебе быть.

Перед глазами я все еще видел одинокую Эллу. Тусклый призрак.

Полгода назад я ответил бы совсем иначе, но сейчас в моей жизни многое изменилось. Я желал маме счастья. Неважно, от чего или от кого оно зависело.

– Может быть, он тот самый человек, – тихо сказал я. – Тогда нельзя упускать его.

– Ты правда так думаешь? – Мама медленно перевела взгляд на меня. Тушь осыпалась на высокие скулы черными комочками.

– Да, – кивнул я. – Ты спрашивала меня про брата. Почему?

Я догадывался, но хотел услышать подтверждение.

– У него остался сын от первого брака… Я… я рассматривала возможность… может быть, мы когда-нибудь съехались бы. Но я выбрала вас, и мы расстались.

Я не стал говорить, что мы знали о сыне мистера N. О парне с дис-лек-си-ей.

– Ты раздавала свою любовь кому ни попадя, но на самом деле больше всех в твоей любви нуждались мы. – Алиса покачала головой и с упреком взглянула на маму. Теперь и она плакала, закрывая лицо руками. – Все, что от тебя требовалось, – любить нас. Уважать нас. Доверять нам.

– Может, я и не была никогда хорошей матерью, но я всегда любила вас.

– Да? – Алиса усмехнулась. – Помнишь мой первый рисунок, который я принесла из школы в подарок тебе на Восьмое марта? Конечно, не помнишь. Наверняка ты его выкинула и забыла. Я хотела стать художником, а ты разрушила мою мечту. С равнодушием разглядывала мои рисунки, которые я тебе приносила, а для меня это было так важно! Ты не верила в меня, не интересовалась, и однажды я тоже перестала верить в себя как в художника.

Мама вышла из кухни и бесшумной тенью направилась на второй этаж, осторожно ступая по широким ступенькам. Мы молча последовали за ней. Она поднялась в свою спальню и задумчиво остановилась перед комодом. Мы с Алисой стояли в дверном проеме. Я глядел на выцветшую репродукцию картины Караваджо. Кусочки скотча блестели в лучах солнца.

Спальня казалась слишком пустой. Широкая кровать с крепкими ножками, тумбочка, комод и репродукция картины. Несколько цветных подушек, выделявшихся ярким пятном на фоне общего уныния.

Мама, опустившись на колени, открыла нижний ящик комода и поманила нас жестом. Мы, как дикие зверьки, осторожно приблизились, медленно ступая на дощатый пол, будто тот был заминирован. Я встал за спиной мамы, с детским любопытством заглядывая через ее плечо. На деревянном дне ящика лежала толстая стопка листов. Я пригляделся: это были наши детские рисунки.

– Я храню их с тех самых пор, как вы научились держать карандаш.

– Думала, ты все их давно выбросила… – Алиса тихо выдохнула и опустилась на колени. – Боже, что за уродство. – Она улыбнулась, разглядывая детские каракули.

Она достала несколько листов, и я увидел разноцветные линии. «Мама и я», – кривая подпись в углу листа. «Наш дом и мы», «Мама спасает нас от дракона» и «Семья».

– У нас никогда не получалось понимать друг друга, потому что мы были слишком разными. Но это не мешало мне любить вас, а вам – меня. Так почему же мы забыли об этом?

Мама взяла рисунок. На белый лист упала слеза, размывая цветные лепестки нарисованной розы. Алиса обняла маму и теперь заплакала по-настоящему, выпуская застаревшую боль. Плечи ее содрогались от всхлипов.

– Я люблю вас. – Мама посмотрела на меня поверх головы Алисы. Я пытался вспомнить, когда последний раз слышал эти слова. – Я не могу обещать, что все будет хорошо, но мы можем попробовать, правда? Ты дашь мне шанс?

Мама глядела на меня. Я медленно кивнул и осел на пол. Мы все заслуживали второго шанса. Разглядывая рисунки, мы разговаривали до ночи. Алиса смеялась, вспомнив, как я упал с горки и разбил нос, когда хотел красиво съехать на виду у всех. Мама рассказывала, как мы любили слушать сказки и как я все время пытался предугадать конец, придумывая свои истории.

Я чувствовал: мама еще далека от меня. Я злился, винил ее… обижался. Но она сделала первый шаг. И я готов был сделать шаг навстречу.

В углу ящика я заметил вязаные пинетки, которые не пригодились, и сердце болезненно сжалось. С нами жил маленький призрак: из распахнутого окна я ощутил невидимое прикосновение летнего ветра к плечам. Мне хотелось думать, что призрак сейчас был с нами. В тесной спальне мы делили на троих общие воспоминания.

«На четверых, – мысленно поправил себя я. – Нас всегда было четверо. Мама, Алиса, я и наш маленький призрак».

Воспоминания делали нас семьей.

С того вечера прошло несколько дней. Каждый раз я засыпал с мыслями о доме и о семье. Гораций медленно шел на поправку. Алиса ухаживала за ним, и иногда ей помогала мама. Они по-прежнему ругались, но их ссоры быстро затухали, как тлеющие огоньки в костре. Мы снова учились слушать друг друга.

Алиса все еще не разговаривала со мной, но порой я чувствовал на себе ее долгие взгляды, как будто она хотела что-то сказать, но не решалась. Я ждал, позволяя всем мыслям в ее голове окончательно сформироваться.

Я не выпускал из рук блокнота, записывая все слова, зудящие под кожей. Истории, жившие во мне, обретали материю. Они состояли из букв, слов и предложений, но я точно знал, что в них заключалась моя душа. У каждого человека должна быть надежда, и я писал о ней. Писал, надеясь, что и для меня в мире найдется тот самый человек.

Однажды я проснулся от странного шума на первом этаже. Мне показалось, что я услышал голоса. Раннее утро не располагало к гостям. Одинокий дом на Черепаховой горе не любил посторонних. Шум вынудил меня подняться из кровати. Я быстро оделся, почистил зубы и побежал вниз на звук голосов. Алиса наверняка еще спала.

– Не знал, что ты ждешь гостей… – Подняв взгляд, я увидел Кира и резко замолчал.

Сердце пропустило удар. Он сидел с мамой на кухне за одним столом и пил чай из моей любимой кружки с фламинго. Я не знал, что меня удивило больше: Кир в нашем доме на Черепаховой горе или Кир, наливающий маме чай из заварника.

На мгновение я решил, что до сих пор не проснулся и вижу сон. Я протер глаза, смаргивая утреннее наваждение, и прислонился плечом к дверному косяку. Наваждение никуда не исчезло. Напротив, оно стало ухудшаться.

Мама взглянула на меня и жестом пригласила присоединиться. Теперь я считал, будто попал в кошмар и разум моей матери захватила инопланетная дрянь. Я не двинулся с места и инстинктивно коснулся ладонью груди: там когда-то висело медное перо. Этот жест стал привычкой.

За моей спиной раздались шаги. Я обернулся и увидел заспанную Алису, которая терла кулаками глаза и зевала.

– Кого еще принесло в такую рань?

Она заглянула через мое плечо и повторила мои действия: замолчала и удивленно уставилась на Кира, державшего чайник в руках. Мы так и стояли, пока мама не нарушила тишину.

– Похоже, этот молодой человек пришел к вам, – сказала она будничным тоном и поднялась со стула. – Жаль, что вы так рано встали. Я как раз собиралась его обо всем расспросить.

– Надо же, какая удача! – Алиса первая вышла из оцепенения.

– Пойду проверю клумбы в саду…

Мама кивнула Киру и прошла мимо меня в гостиную, коротко коснувшись моего плеча. Через несколько секунд мы остались втроем.

– Отмазки глупее не придумаешь. – Алиса неловко улыбнулась и села за стол. На ней была надета пижама в клетку. Она пригладила волосы и пытливо посмотрела на Кира. – Ты пришел, потому что…

– Мать Же умерла.

Глава XVII

Надежда в сердцах

Солнце заливало сад ярким светом, оставляя позолоту на листьях. Вишневые и яблоневые деревья тянулись ветками к небу. В воздухе чувствовалось приближение осени. Трава под подошвами, не такая зеленая, как прежде, увядала. Уходящее лето позволяло довольствоваться последними теплыми днями. Сейчас тепло для нас ничего не значило. Мы чувствовали ледяное дыхание смерти, которая на этот раз подобралась слишком близко.

Я вспомнил, что забыл взять кое-что важное для Жеки. Я не мог прийти к ней без надежды.

– Я сейчас.

Оставив Алису и Кира наедине, я вернулся в дом и поднялся к себе в комнату, не разуваясь. Я сунул маленький блокнот из крафтовой бумаги в карман джинсов. В коридоре я встретил маму. Она подвела глаза черным карандашом, и теперь они казались бездонными озерами с прозрачной водой. Кожа контрастировала с черным джинсовым сарафаном.

– Это ваш друг?

Она держала в руках тюбик с мазью для Горация.

– Да, наверное. Теперь не знаю. Может быть.

– Не знаешь, друг он вам или нет?

– Совсем не знаю.

Я взъерошил волосы. Мама улыбнулась.

– Тогда тебе придется это узнать. – Я удивленно посмотрел на нее. – Я хотела пригласить вашего друга на обед. Но если он вам не друг…

– Кто вы и куда вы дели нашу маму? – Я коротко улыбнулся и зашагал к двери. – Не думаю, что это хорошая идея… Как будто мы когда-то приглашали друзей.

Я повернул дверную ручку и услышал тихий голос мамы за спиной:

– Когда-нибудь следует начать.

Я вышел во двор. Алиса и Кир о чем-то перешептывались, но, как только дверь распахнулась, они одновременно замолчали. Сейчас их лица, казалось, превратились в маски, не выражающие никаких эмоций. Возможно, я помешал их разговору. Я взглянул на Алису в надежде, что общая кровь в наших жилах подскажет мне, о чем они говорили. Алиса выглядела расстроенной. В уголках чуть раскосых глаз я заметил крупные капли – слезы, задержавшиеся на густых ресницах.

Я кивнул Киру, словно обозначая свое присутствие. Через калитку мы вышли к тропинке, утопающей в зелени.

Думая о Жеке, я теребил блокнот в кармане, касаясь пальцами растрепавшихся уголков. Ощущение бумаги под пальцами успокаивало. Всюду я чувствовал смерть. Я не знал, насколько Же была привязана к матери, но знал, что к смерти нельзя подготовиться.

Мы шли молча, и в нашем молчании угадывалась глубокая задумчивость. Каждый из нас пытался смириться со смертью, осознавая, что у всего есть конец. У деревьев, растущих на холмах у нашего дома, у жучков, у каждой живой души и даже у нас. Особенно у нас. Отчего-то мне всегда казалось, что мы будем жить вечно. Я не помнил себя в младенчестве и чувствовал так, будто всегда существовал в этом мире. Вместе с миром.

Я знал, чего хотел Кир: он желал, чтобы мы поддержали Жеку. Я не мог представить, каково ему давалось общение с нами. Может, он был обижен, может, ему было неприятно. Может, он делал это только ради Жеки. Я гадал, усердно глядя себе под ноги. Гравий сменялся асфальтовой дорогой.

Теплый ветер остужал кожу, а солнечные лучи пробивались сквозь густую крону деревьев. Судьба выбирала для смерти отличные дни, чтобы отравить память о них бессилием. Я догадывался, как сейчас ощущала себя Жека. Пустота, как воронка, поглощала все эмоции, оставляя только распускающуюся в организме черноту.

Мы свернули за угол. Алиса быстрым шагом шла между мной и Киром. Ее лицо было сосредоточенно. Светлые волосы, завязанные в хвост, развевались на ветру. Алиса чуть опережала нас, и я видел гордо расправленные плечи. Она словно каждым движением пыталась оказать сопротивление смерти, пыталась доказать, что та не властна над нами. «Когда тебе семнадцать лет, – думал я, глядя на Алису, – для тебя не существует ничего невозможного. Нет никаких преград».

– Не представляю, каково это – потерять маму. – Единственная фраза, произнесенная Алисой за все время дороги, заставила меня вздрогнуть.

Я вообразил, как исчезала наша мама: клеткой за клеткой растворялась в воздухе.

– Иногда ее можно потерять еще при жизни. Как и любого другого человека, – спокойно ответил Кир, подбрасывая ключи. Он ловко поймал связку и снова подкинул.

В воздухе блеснул металл.

– Это как? – Алиса повернула к нему голову.

– Когда физически она все еще здесь, в мире, но на самом деле ты не помнишь, когда последний раз разговаривал с ней. Или когда она была в состоянии это делать. В такие моменты начинаешь думать, что, может, было бы лучше, если бы она действительно умерла. – Кир тихо хмыкнул. – Один раз оплакать и успокоиться.

Мать Кира любила приложиться к бутылке. Я помнил это, и мне стало не по себе от того, в чем я часто винил собственную маму. Мы были несправедливы друг к другу.

– Думаешь, ничего нельзя исправить? – Алиса посмотрела на Кира.

– Думаю, исправлять уже нечего.

– Без надежды жить нельзя, – возразил я, вспомнив наш разговор на кладбище.

– Иногда с надеждой жить совсем невозможно. Порой только и ждешь, что случится чудо. А чудес не бывает… Мы пришли.

Однажды я здесь был и встречал Жеку у ее подъезда. Мы остановились перед серым многоэтажным домом и взглянули на черные окна. Воображение рисовало образы смерти, сочащейся из тонких трещинок в оконной раме. Сколь ни была разрушительна смерть, сейчас она нас объединила. Связала крепкими невидимыми узлами. Разреза́ть их мне совсем не хотелось.

Я помнил последний разговор с Же, и это воспоминание вселяло в меня неуверенность. Возможно, она не хотела меня видеть. Жека ясно дала понять: короткой летней дружбе пришел конец. Я в нерешительности смотрел в темноту окон, пытаясь разглядеть силуэт Же. Мне не хотелось усугублять ситуацию своим присутствием.

– Она знала, что мы придем? – Алиса остановилась на бетонной ступеньке.

– Нет.

– Напомни номер квартиры. – Решительности в ее голосе нисколько не убавилось. – Я была тут всего раз. Пятьдесят пятая, пятьдесят первая…

– Пятьдесят шестая.

Алиса поднялась к железной двери и набрала номер. Я стоял на ступеньке, прислушиваясь к писку домофона. Сердце в груди замерло, и на миг я забыл, как дышать.

– Не уверен, что Же будет рада моему присутствию… – прошептал я, глядя Алисе в спину. Под тканью проступали острые лопатки.

Кир стоял на одну ступеньку ниже меня. Затылком я чувствовал его дыхание.

– Она всегда рада друзьям.

Возможно, она и правда считала меня другом. Может быть, когда-нибудь мы даже отправимся грабить банки, как Бонни и Клайд, и получим смертельную пулю. Сейчас мне хотелось верить, что дружба никогда не заканчивается.

Слова Кира придали мне уверенности. Обернувшись через плечо, я с благодарностью взглянул на него. Голубые глаза пробудили во мне чувство вины: под ребрами я ощутил болезненный укол совести. Кир кивнул мне, словно еще раз подтверждая сказанные слова.

Алиса открыла железную дверь, и пронзительный сигнал домофона наконец умолк.

– Идемте.

Она решительно шагнула в темноту, будто намеревалась драться с невидимыми тенями. Когда мы поднимались по лестнице в прохладе подъезда, наши с Киром пальцы соприкоснулись. Соприкоснулись только на мгновение, но я почувствовал, словно мне вернули то, что я однажды потерял.

Алиса, помедлив перед входной дверью, нажала на кнопку звонка. Спустя несколько секунд дверь распахнулась, и на грязный кафельный пол упала полоска желтого света. Я сощурился, ощущая себя ослепленным. Цветные пятна появились на веках.

Жека стояла на пороге, словно тень, напоминая человека, лишившегося жизни. Худая, с темными кругами под глазами и впалыми щеками. Серые глаза наполнялись пустотой. Тусклая кожа в искусственном свете посерела и приобрела болезненный оттенок. Жека куталась в клетчатый плед. Алиса молча шагнула в квартиру и обняла ее. Я услышал тихий сдавленный всхлип, и сердце неприятно сжалось.

Через секунду мы обнимали Жеку. Наши руки и пальцы переплелись, и было неясно, где и чья ладонь. Казалось, будто мы превратились в одного человека. Мы делили боль на четверых, уменьшая ее, забирая от Жеки себе. Всюду я чувствовал тепло. Мы стояли в тускло освещенном коридоре с распахнутой дверью, не шевелясь. Шею щекотали волосы Алисы. На плече я чувствовал ладонь Кира. Рука Жеки сжимала мою футболку. Жека беззвучно плакала, и мы обнимали ее, успокаивая. Она прислонилась щекой к плечу Алисы и закрыла глаза.

– Наверное, не очень гостеприимно с моей стороны не предложить вам чаю… – Жека утерла слезы и постаралась улыбнуться.

– Кто-нибудь хочет чаю? – Кир огляделся.

– Нет… – тихо прошептала Алиса. – Ненавижу чай. Терпеть его не могу.

– И я, – коротко отозвался я. – Никто из нас не любит чай.

Жека рассмеялась и прикрыла лицо руками. Ее плечи вздрогнули, и смех превратился в плач.

– Вот видишь, – заключил Кир, обнимая Же за плечи. – Ты отличная хозяйка.

Мы переместились в гостиную. Алиса и Же сели на диван. Несмотря на духоту, стоявшую в квартире, Жека дрожала. Серые большие глаза покраснели и покрылись тонкой капиллярной сеткой. Я и Кир сели чуть поодаль на пол, не мешая разговору. До меня долетали только обрывки фраз.

– …Со дня на день это должно было случиться…

– Мы не оставим тебя, – шепотом говорила Алиса.

– Гребаный папаша, наверное, уже все решил…

Алиса держала Жеку за руку, поглаживая большим пальцем выпирающую косточку на запястье.

– Нет, правда. Со мной все будет в порядке. Я знала, что это случится. Просто нужно привыкнуть.

Я посмотрел на Кира, хотя все еще сосредоточенно слушал разговор. Наши взгляды встретились.

– Же сильная, – тихо сказал я, чтобы нас никто не услышал.

– Сильнее, чем кажется.

Я кивнул. За стеклянной дверцей шкафа я заметил черно-белую фотографию молодой женщины с красивыми серыми глазами. Точно такими же, как у Жеки. Сердце пропустило глухой удар. Все же частица матери Же останется здесь, на земле: она будет жить, пока Жека смотрит на мир ее красивыми глазами.

Кир переплел пальцы в замок, с поддельным интересом изучая короткие ногти. Я наблюдал за ним, нервно постукивая ладонью по полу. Комната погрузилась в неуютную тишину. Я поглядывал на Кира, подбирая слова. Ни одно из них меня не устраивало.

– Я почти дочитал Керуака.

– Правда? – Он посмотрел на меня. В голубых глазах я увидел легкую усмешку.

– Ага. Я хотел сказать…

Кир поднял руку, останавливая меня.

– Давай поговорим позже?

Я кивнул. Почему я сразу не догадался, что Киру больше не нужны мои слова? Я снова кивнул, поднимаясь, и направился к Алисе с Жекой. Кир остановил меня за локоть.

– Я хочу поговорить, но не здесь. И не сейчас.

Заметив пристальный взгляд Алисы, я сел рядом с Жекой и протянул ей блокнот. Она вопросительно посмотрела на меня.

– Однажды это помогло мне справиться со смертью.

Я выбрал свою старую историю про человека с остановившимся сердцем, который попал в Изнанку и продолжил жить, пока близкие люди оплакивали его на Земле. В этой истории была наивная, но такая необходимая надежда.

Жека крепко обняла меня: мне показалось, будто кости сейчас треснут под ее руками.

– Кир, пойдем все же заварим чай. – Жека поднялась и утянула Кира на кухню.

Я встал, разглядывая гостиную. За стеклом шкафчика стояли разные фотографии в позолоченных рамках. Я коснулся пальцами стекла, оставляя мутные отпечатки, и прикусил губу.

– Матвей…

За спиной раздались едва различимые шаги – их звук скрадывали ворсинки ковра. Я обернулся.

– Я должна извиниться. – Алиса подошла ближе и замерла в нескольких сантиметрах от меня. В голубых глазах я видел серые крапинки. Алиса стояла так близко, что я чувствовал ее дыхание. – Я должна извиниться перед всеми вами.

Я молчал, позволяя Алисе сказать все, что ее мучило. На самом деле я давно простил ее. Мы отдалились друг от друга, но все еще могли сделать шаг навстречу. Я ощущал, как мама медленно возвращалась в нашу семью. Я до сих пор злился, но видел ее любовь. Я смогу простить ее.

– Мне не противно. Мне не было противно. Я сказала это специально, чтобы задеть тебя. Мне хотелось, чтобы тебе было больно. Сегодня я увидела… увидела, как Кир смотрел на тебя… – Она смахнула слезы и опустила взгляд. Алиса замолчала, и я посчитал, что сейчас в задумчивости она закончит разговор. – Знаешь, наверное, на меня никто так не смотрел. Думаю, ты не должен терять его.

– И тебе действительно не противно? – Я вопросительно посмотрел на нее.

– Думаю, любовь не выбирает людей. Я просто пособие по недостаткам, но, надеюсь, ты все еще меня любишь. – Она грустно улыбнулась. – Мама – кладезь недостатков. Но мы любим ее. Знаешь, наверное, мы даже до сих пор продолжаем любить его. Нашего отчима. Даже когда он ушел. Даже когда он оставил нас. Быть семьей – значит принимать человека таким, какой он есть. Любить – значит не пытаться переделывать человека под себя.

– И ты готова принимать мои недостатки?

– Только в том случае, если ты готов принимать мои.

– Ты неисправимая эгоистка… – Я, качая головой, усмехнулся.

Алиса улыбнулась. Глаза все еще блестели от слез.

– Прости меня, Матвей. Я была так неправа.

– Да, – тихо ответил я. – Ты была ужасно несправедлива. Если хочешь знать, ты самая отвратительная сестра на свете.

Алиса протянула руку и взглянула на меня с грустью. Я переплел наши пальцы, и мы крепко обнялись. Я ощущал, как на выжженной пустоте внутри меня вновь расцветали чувства.

– Я бы никогда не рассказала маме, пока ты сам этого не захотел. Я бы никогда не сделала ничего такого.

– Я знаю.

На кухне пронзительно засвистел чайник.

После сегодняшнего дня мы четверо практически не расставались. Похороны, организованные отцом Же, прошли достаточно быстро, но Жеку это не волновало. Она выглядела спокойной, и я решил, что так на нее действовал шок.

Когда суета, связанная с похоронами, стихла, Жека кивком позвала меня к себе.

– Я прочитала про Изнанку жизни, и… спасибо, Матвей. Я ни в чем не могла найти утешения. Этот рак, папаша с его девкой, смерть… Все казалось отвратительным. Знаешь, я не смирилась со смертью мамы, но, быть может, мне стало спокойнее. Может, где-то и существует такая Изнанка. Может, однажды мы все окажемся там.

– И отыщем друг друга?

– Обязательно, – согласилась Жека и крепко сжала мою ладонь. – Нельзя жить без надежды.

Я заметил на себе задумчивый взгляд Кира. Мы так и не поговорили о нас. Я не знал, сможет ли он простить меня. Не знал, поставлена ли точка в нашей истории.

Одно я знал наверняка: я не собирался жить без надежды.

Эпилог

Мама суетилась все утро. Когда я собирался в школу, она доставала из холодильника замороженное мясо и пыталась справиться с кастрюлями – они ударялись железными боками и звенели. Мама вздыхала, словно на нее навалились все муки мира, и вновь принималась за войну с кухонной утварью. Я никогда не видел ее такой нервной.

Я бегал по комнате в поиске одинаковых носков под свист чайника. Алисы не было дома, сегодня она ночевала у Же. Скоро Жека уедет вместе с отцом. Она пообещала писать нам как можно чаще. Мы договорились, что наша дружба никогда не закончится, и я верил в это как в самую настоящую истину.

Когда я зашнуровывал ботинки, я заметил тень, возникшую в коридоре. Мама встала рядом со мной, изучая меня задумчивым взглядом. Тонкие морщинки у внешних уголков глаз нисколько не портили ее.

– Матвей! Сегодня очень важный день…

– Да-да, я помню, – сказал я с улыбкой и выпрямился, просовывая руки в лямки рюкзака. – Отлично выглядишь, ма.

Она стояла в фартуке, перепачканная в муке. На щеке остался белый след. Я быстро стер его и покачал головой. Каштановые волосы, небрежно собранные в пучок, тоже пострадали в войне с мукой.

– Матвей, пожалуйста, не опаздывай.

– Разве я могу пропустить все веселье?

– Сегодня ровно в шесть!

– И ни минутой позже.

Сегодня мама намеревалась познакомить нас с мистером N, о котором мы знали чуть больше, чем она предполагала. Она считала, что мы однажды видели их вместе, поэтому узнали о ее тайных отношениях. Мы с Алисой решили не рассказывать, что летом провели маленькое независимое расследование.

Мама слегка улыбнулась. Она каждый день училась быть нашей матерью. Между нами еще оставались обиды, но мы делали шаги навстречу друг другу. Однажды мы встретимся в одной точке.

– Не опаздывай! – повторила она, когда я стоял в дверях. – Можешь позвать своего друга.

Даже если с мистером N ничего не сложится, это не изменит маминого отношения к нам. Это не изменит ее отношения к самой себе. Теперь она поняла, что можно быть цельной без мужчины, – я видел это в ее глазах.

– Я подумаю, ма.

У ее ног крутился Гораций, выпрашивая лакомство. Она погладила его, оставляя белый след муки на спине.

– И не опаздывай!

– Ты не забыла, что ужасно готовишь? – Я усмехнулся.

– Я отвлеклась всего на минуту!

– И чуть не спалила весь дом. – Я коротко хохотнул. – А сковородку с намертво прилипшей едой пришлось выбросить.

Довольный собой, я взглянул на маму.

– Ты отвратительный сын, я не хочу тебя больше видеть. Убирайся в школу. – С улыбкой она разгладила складки на грязном фартуке. – Но все же не опаздывай…

– Будет сделано.

Улица обдала меня свежей прохладой. Я теплее укутался в ветровку и сел на велосипед. Я ехал по опавшим листьям, выпуская ртом белые облачка пара. Осенний холодок медленно просачивался под одежду. Заехав в парк, я остановился и прислонил велосипед к дереву. Рядом стояла скамейка, но я не садился: нервно ходил, подбрасывая мыском ботинка желтые листья. Казалось, нервная дрожь мамы передалась и мне.

Я взглянул на дисплей телефона и сунул его в карман, подув теплым воздухом на замерзшие руки. Похоже, сегодня я собирался пропустить первый урок.

– Привет.

Я обернулся на голос.

– Привет.

– Я скучаю по лету.

– Осень тоже бывает неплохой.

Кир бросил велосипед рядом с моим и остановился передо мной. Веснушки на лице потускнели, а волосы стали чуть темнее. Летний загар по-прежнему держался на его коже.

– Привет, – снова повторил он, протягивая мне руку.

– Привет, Кир. – Я шутливо пожал его холодную ладонь.

– Привет?

– Ты издеваешься?

Я улыбнулся.

– Разве совсем немного…

Он подошел ко мне, и я ощутил на щеке холод его губ.

– Фу, какой холодный, – наигранно скривился я, но не отстранился.

– Может быть, пошлешь меня? Ну, как ты это любишь…

– Может быть, и пошлю, – серьезно сказал я, взъерошивая его светлые волосы. – Мама сегодня организовывает ужин. С мистером N.

– Которому ты разбил окно… – учтиво напомнил Кир.

– И разобью снова, если он обидит маму, но ей лучше этого не знать. Ты хочешь прийти? Вкусный ужин, правда, не обещаю.

– Непременно подумаю над твоим предложением.

– Уже подумал?

– Нет.

– А теперь?

В отражении черных зрачков я видел себя.

– Все еще нет…

– Может быть, сейчас?

Кир выгнул бровь и подпер кулаком подбородок, изображая задумчивость. Я, подловив момент, уронил его в кучу пожухлых листьев. Когда мне почти удалось скрыться с места преступления, Кир поймал меня за щиколотку, и я рухнул на землю. Через мгновение солнце погасло – Кир навис надо мной и заслонил его. Я мягко поцеловал его, ощущая под губами мурашки от прохладного ветра, и опустил пальцы на скулу.

– Ты подумал?

– Да.

– И какой ответ?

– Я уже ответил.

Кир провел холодными пальцами по подбородку к шее, и я вздрогнул от щекотки. Я увернулся, и Кир нахмурился.

– Я кое-что должен тебе.

Кир молчал, глядя на меня с недоверием.

– Закрой глаза.

Он все еще смотрел на меня.

– Пожалуйста, закрой глаза.

Помедлив секунду, он закрыл глаза, и я улыбнулся. Я взял его руку и перевернул ладонью вверх. В сердцевину ладони опустился нагретый металл. Я сжал пальцы вокруг металла, и Кир открыл глаза.

– Привет, – коротко сказал я.

Кир разжал пальцы и увидел орлиное перо на шнурке, высеченное из меди. Мне понадобился месяц, чтобы отыскать в сувенирных магазинах подобное перо. Кир провел рукой по зубьям пера и надел кожаный шнурок на шею.

Медь блеснула у него на груди. Он поцеловал меня, и я почувствовал тепло, так непохожее на осенний холодный ветер.

– Один подвиг – одно перо.

Крепко держась за руль, я не мог перестать думать. Желтые листья шуршали под колесами велосипеда. Это лето кое-чему меня научило: любовь – не просто слово из шести букв. Мы любим отцов и матерей, любим друзей; иногда, в особенно хорошие дни, мы любим всех людей на свете. Порой любовь оставляет невидимые шрамы, но только она способна исцелить наши души, если довериться ей. Любовь, как говорила Элла, бывает разная. Глядя в мутные глаза, затянутые катарактой, я пытался понять ее, но понял только сейчас.

«Дорогуша моя, все мы для кого-то те самые люди, – шептала она, прикуривая сигарету. – Самые лучшие, самые любимые, самые-самые. И жизнь смотрится по-другому, когда мы находим того самого человека. Когда мы становимся теми самыми».

Я чувствовал холодок ветра, бьющего в лицо. Сухие опавшие листья разукрасили землю. Я быстро крутил педали, ощущая приятную щекотку в животе от скорости. Кир ехал рядом со мной.

У любви нет границ и стандартов. У любви нет срока годности или штрихкода: мы не можем узнать, когда она закончится или испортится, как старый глазированный сырок. Когда дело касается любви, мы не можем знать ничего, и в этом кроется вся суть. Доверяясь любви, мы встаем на край пропасти. Бессмысленно прятаться от мира, ведь он все равно тебя найдет.

Я не знал, закончится ли наше общение с Киром завтра или не закончится никогда. Я ничего не знал о любви, и в то же время мне было все о ней известно.

Любовь приходит и уходит, но никогда нельзя забывать о себе. Мама все время пыталась отыскать того самого человека и только ранилась, не заботясь о своей душе. Алиса вручала свое сердце каждому встречному и забирала его с новыми рубцами. Она не думала о себе, прятала чувства и переживала их глубоко внутри, не позволяя им пробраться наружу.

Я все время чувствовал вину. Я не разрешал себе жить по-настоящему.

Только теперь я понимал, чему меня научило это лето. В первую очередь тем самым человеком для себя являешься… ты сам.

Я живу.

Я чувствую.

Я люблю.

Я – тот самый.

Примечания

1

Керуак Дж. В дороге / Дж. Керуак; пер. В. Коган. М.: Азбука, 2015. 384 с.

2

Голдинг У. Повелитель мух / У. Голдинг; пер. Е. Суриц, В. А. Хинкис. М.: АСТ, 2009. 349 с.

Content

Юлия Вереск
Тот самый

Пролог Море в барабане стиральной машины

Глава I Зеленая кожа

Глава II Маленький призрак

Глава III Терра инкогнита, или Темные пятна в душе

Глава IV Призвание апостола Матфея, или Разбитая копилка с мечтами

Глава V Мертвый свет

Глава VI Реинкарнация, или Конфуций-пацифист

Глава VII Милая мегера

Глава VIII Призраки не ходят через двери

Глава IX Чаепитие у Шляпника

Глава X Тревога: красный код

Глава XI Чисто гипотетически

Глава XII Здесь и сейчас, или Изнанка жизни

Глава XIII Близкие далекие люди

Глава XIV Возвращение блудного сына

Глава XV Беда не приходит одна

Глава XVI Рисунки любви

Глава XVII Надежда в сердцах

Эпилог

Примечания