Фишер Саша

Звезда заводской многотиражки

От автора

Прежде, чем мы начнем, хочу рассказать короткую предысторию. О том, откуда вообще появилась эта идея.

Это был 2004 год. Волею всяких там сложившихся обстоятельств я оказался в родном городе, без работы и денег. И в поисках средств к существованию обратился неожиданно для себя не в новомодные рекрутинговые агентства, а в старорежимное бюро по трудоустройству. И направили меня там в многотиражку местного шинного завода. Который как раз в этом году неожиданно воспрял ото сна и запустил снова свои производственные мощности, после долгих лет простоя. Ну и газету там решили восстановить тоже.

Деньги были, прямо скажем, не ахти, но любопытство сильнее. В общем, затянул пояс и пришел. Меня встретил главный редактор, парень примерно моих же лет. И сообщил, что больше никого в нашей редакции не предвидится. Незачем. Еженедельник на четыре полосы мы вполне потянем и вдвоем.

Так я оказался в настоящем заповеднике СССР посреди расцветающего буйным цветом капитализма. Главный редактор появлялся на заводе раз в неделю, чтобы забрать у меня дискету в текстами и выдать новые задания. А основные оперативные обязанности — слушать селекторные совещания, брать интервью, проводить опросы и бегать за информацией в разные подразделения — легли на меня. В моем же распоряжении оказалась и вся редакция. Пять рабочих столов, печатные машинки, стенд для верстки, огромные подшивки газеты за прошлые годы, два массивных дисковых телефона и селектор. Журналы по нормам ГТО и коробки с фотографиями. И множество артефактов в столах — забытые поздравительные открытки, игрушки, записки, заколки, засохший лак для ногтей... Прямо-таки музей, а не офис.

И я работал.

Слушал бесплотным призраком каждое утро, как начальники цехов обсуждают с директором свои текущие дела, ходил на обед в заводскую столовую, носил шоколадки девочкам из отдела кадров. Бродил по длинным галереям, соединяющим цеха. Слушал разговоры рабочих в курилке. И как они поют хором в душе после смены тоже несколько раз слышал. Ссорился с председателем профкома, не помню уж по какому поводу, но он был вообще товарищ довольно склочный.

И все время пытался представить, а как здесь было раньше? Когда все столы в редакции были заняты? Ностальгия по прошлому постоянно сквозила в разговорах старых сотрудников. Ей были пропитаны подшивки старых газет, которые я часто листал. Фотографии с каких-то бесконечных мероприятий, спартакиад, конкурсов самодеятельности и черт знает чего еще.

Было интересно. Потом я уволился и уехал в другой город. Но теплые воспоминания о том, как я полгода работал заводской газетой, у меня остались.

Пока я работал над «Пионерским гамбитом» https://author.today/work/211825, я перелопатил много информации про поздний СССР. И это, ясное дело, всколыхнуло мою память.

И я подумал: «А какого черта?! Я же писатель! Нельзя таким хорошим и теплым воспоминаниям просто так пылиться на задворках памяти!»

Так что, добро пожаловать назад в СССР, в 1980 год, в город Новокиневск.

P.S. Город вымышленный. Это просто собирательный образ нестоличного города где-то на просторах нашей бескрайней родины.

Глава первая. Плановое устаревание

— А за что вас увольняют? — внезапно спросил Сережа, глядя на меня прозрачными незамутненными глазами.

«Не твое собачье дело!» — чуть было не ляпнул я. Уже разболтали, блин. Надеялся по-тихому уйти. Зря. Я посмотрел на Сережу. Неплохой парень наш фотограф, на самом деле. Тупенький такой, жизнерадостный. Как помесь хаски с померанским шпицем, даром, что ростом под два метра. Нелепый, как ветряная мельница на крыше малолитражки.

— Не сошлись характерами с новым начальством, — дипломатично ответил я. Ну да. Он мне сказал на толерантном, что я мамонт, и мои представления о жизни вообще и работе в частности устарели уже лет десять как, а я в сердцах обматерил этого сопляка с художественно выбритыми висками. — Ну где там этот хренов сторож уже?

Я еще раз с силой вдавил пуговку звонка и приложил ухо к двери. Звонок заливался тревожной трелью.

— Может, через забор перелезем? — предложил Сережа. — А удостоверения потом предъявим...

В его словах был резон. Заброшенный новокиневский шинный завод — не ахти какое ценное имущество. Сдается мне, нынешний собственник сторожа сюда посадил, чтобы кого-то из своих престарелых родственников к делу пристроить. Мало ли всяких бодрых пенсионеров, которые не работать не могут, но их богатый жизненный опыт на нынешнем кадровом рынке стоит хрен да маленько. «Вроде тебя», — ехидно подсказал внутренний голос. Стало тоскливо. Это перед Сережей я могу сколько угодно выпячивать челюсть и цыкать зубом. Себя-то не обманешь... Вот закончу я последнюю свою статью для «Молодежной правды», и что потом? Обивать пороги редакций других газет? Унижаться перед сопляками вдвое себя моложе в креслах главных редакторов? Краснеть до ушей, отвечая на вопросы невесомых девочек-эйчаров? Нет, нет, не был, не владею, у меня кнопочный...

За дверью КПП раздались шаркающие шаги.

— Чего надо? — раздался приглушенный голос. — Частная территория, устебывайте отсюда!

— Мы из газеты «Молодежная правда», — сказал я. — Вам должны были звонить из редакции.

— А документы у вас есть? — сварливо буркнула дверь.

— А то, — хмыкнул я. — Удостоверение прессы, задание редакции с печатью, все честь по чести. Вы же Иван Львович?

— Сейчас, погодите минуту, — шаги ушаркали вдаль. Минуты через три вернулись. Скрежетнул ключ в замке, лязгнула щеколда. Заскрипели ржавые петли. Дверь распахнулась. Изнутри пахнуло горячим воздухом, запахом домашнего супа, и было слышно, как бормочет телевизор. Иван Львович явно не ждал никаких гостей. И особенно оказался не готов к тому, что гости будут вежливо стучаться в дверь, размахивать корочками прессы и бланками с печатями. Выглядел он примерно так, как я его себе и представлял. Седые волосенки, майка на босу грудь, треники... Блин, ну вот откуда он в нынешнее время взял такие треники, а? Кто-то до сих пор их производит для таких вот ретроградов, которые желают в домашней обстановке выглядеть как образцовый дворовый обрыган позднебрежневских времен? Нет, я тоже ретроград, но от вида растянутых коленок меня аж зло берет.

Сторож выпятил вперед впалую грудь, приосанился и с подозрительным прищуром оглядел нас с ног до головы.

— Вы что ли журналисты? — спросил он с видом важным, как у гуся-альфача.

«Табличку на лоб забыли приклеить, старый хрен», — подумал я. И вдруг с ужасом понял, что не такой уж он и старый. Выглядит как мешок говна, это да. Но ему еще и шестидесяти нет. «Смотри, вот оно, твое будущее!» — ехидно осклабился внутрненний голос. Я молча, жестом бывалого опера, выхватил удостоверение и предъявил его в развернутом виде. Сторож подслеповато прищурился.

— Колоколников Жан Михайлович, — прочитал он почти по слогам. — Что за имя такое? Ты не русский что ли? На вид вроде нормальный...

— Местный я. У отца чувство юмора было дурацкое, — я хмыкнул. Знал бы он, сколько раз мне приходилось отвечать на этот вопрос. В школе я всерьез даже думал сменить имя на что-то более привычное русскому уху, вроде Евгения или Святослава. Но ноги не дошли, а сейчас какой смысл уже?

— Колокольников... Это не ты, часом, писал про мафию Мельникова в толстушке? — взгляд выцветших глаз сторожа впился в мое лицо. Надо же! Никогда не знаешь, где слава тебя настигнет, а! Я думал, что мои подвиги в девяностые никто и не помнит уже. — А я еще, помнится, думал, что это за инициалы такие — Ж и М.

Сторож глумливо захохотал и отступил от двери, пропуская нас внутрь КПП. Единственного официального входа на территорию бывшего завода. Проходная давно и прочно забита фанерными щитами, над забором — шипастый серпантин колючей проволоки. Свеженькой такой, видно, что подновляют. Правда, судя по фотографиям всяких любителей индустриальной заброшки пробраться на запретные пятьдесят гектаров можно, крысиных нор за долгие годы наделали достаточно. Но мы же не какие-то там маргиналы, у нас официальный допуск!

Внутри бетонной будки рядом с ржавым железным занавесом боковых ворот ничего непредсказуемого не было. Узкий коридор со второй дверью в конце, стеклянная стенка с окошечком и облупленной надписью «предъяви пропуск!». За ней — диванчик, тумбочка с маленьким телевизором, стол. На столе — миска с супом и старенький электрический чайник. На пакете — нарезанный хлеб, половина луковицы и граненый стакан. Наполовину полный прозрачной жидкостью. Обедать собирался наш Иван Львович, а бутылку под стол спрятал, перед тем, как дверь открыть.

— Документики при себе имеются? — Иван Львович шустро пробрался в застекленную каморку, сдвинул миску супа и хлебушек в сторону и достал откуда-то потрепанного вида гроссбух и авторучку с погрызенным колпачком. — Так... Сейчас четырнадцать десять...

— Иван Львович, вы серьезно? — не выдержал я.

— Порядок должен быть! — сторож строго уставился на нас. А потом резко махнул рукой и захлопнул журнал. — Да ладно, кому это нужно уже? Идите себе, бродите сколько угодно, все равно там давно хлам один только остался.

— Приятного аппетита, Иван Львович, — сказал я и прошагал по узкому коридору к внутренней двери, еще в незапамятные времена обитой коричневым дермантином.

— Столько места зря пропадает, жалко, — сказал Сережа, расчехляя свою камеру. Я поежился. После жарко прогретой будки КПП ноябрьский воздух уже не казался таким уж теплым. Ну, то есть, для ноября было тепло, конечно... — Могли бы что ли общественное пространство тут открыть. Или торговый центр хотя бы.

— Для новомодного лофта дореволюционные постройки нужны. Краснокирпичные и с фигурными окнами, вроде спичечной фабрики или того же пакгауза на набережной Киневы, — я хмыкнул, осматривая покрытый трещинами асфальт, посеревшую облицовочную плитку длинного административного корпуса, обвалившуюся галерею, ведущую к бетонной махине одного из цехов... — А тут голимый совок. Скучные коробки, как их ни закрашивай.

— Не скажите, Жан Михайлович, — Сережа несколько раз щелкнул фотоаппаратом, пристреливаясь. — Это как раз и может быть фишкой. Кстати, а почему его забросили? У меня дед здесь работал, судя по его рассказам, все было хорошо. Профилактории какие-то были. Лыжная база, дворец культуры. Куда это все сейчас делось?

— Сережа, ну что ты как ребенок, ей богу? — я задрал голову и приложил ладонь ко лбу. Все-таки вблизи эти цеха производили впечатление, что и говорить. Внутри, наверное, парочка гинденбургов легко разместятся, и еще место останется. — Это же при Советском Союзе было. Тогда у всех было все хорошо. И профилактории, и профсоюзные путевки на море, и прочие семью семь удовольствий.

— Если все было хорошо, то почему развалилось? — Сережа опустился на четвереньки, чтобы снять крупным планом валяющийся на россыпи стеклянных осколков здоровенный болт.

— Я журналист, а не политолог, — буркнул я и торопливо пошагал вдоль бетонной стены. Под ногами хрустела то бетонная крошка, то битое стекло, то сухие стебли травы. Разруха была прямо-таки образцовая, в каждом предмете, в каждой постройке. Растворена в воздухе, размахана ржавчиной по металлическим арматурам, грязными разводами по бетону, расползалась трещинами на асфальте.

А вот и проходная с внутренней стороны. Стекол уже давно нет, вместо них — изрисованная уродскими граффити фанера. И сразу за ней — круглая площадь. Когда-то куча мусора посреди нее была клумбой. А у статуи героического рабочего в середине когда-то были обе руки.

— Шинный завод старший Мельников приватизировал, — сказал я. — Еще в самом начале, когда Союз начал рушиться. Потом выяснилось, что для управления производством его бычье совершенно непригодно, и он продал его москвичам. В две тысячи четвертом завод снова запустили и даже частично модернизировали. Ты уже должен был застать, нет?

— Мне было восемь лет, я не сильно интересовался, — сказал Сережа, подбираясь поближе к статуе. — Но вроде что-то помню. Дед уже тогда был на пенсии, но радовался, что завод снова ожил. А потом что?

— А черт его знает... — я натянул капюшон. С неба начало сыпаться что-то среднее между дождем и снегом. — Сначала там авария случилась с пожаром, потом убили одного из совладельцев, потом раскрыли чуть ли не наркокартель на базе местной поликлиники. Потом вскрылся еще какой-то криминал... В общем, какая работа в таких условиях? Так что всех опять пнули в бессрочный отпуск, производство остановили. И так уже лет десять.

— И что, реально кто-то до сих пор считает, что он в отпуске? — Сережа уставился на меня немигающим взглядом. Глазищи эти его незамутненно-детские. Хвостик на макушке. В ухе серьга с какой-то висюлькой. На шее видно край татухи. Если бы я так выглядел в его возрасте, я бы даже до соседнего квартала бы не дошел. Ой, да фигли я? Другое время, другая мода...

— Пара сотен сотрудников в штате числится, да, — я кивнул. — Пойдем в цех заглянем. В тот, где пожар был...

— Слушайте, а вы не думали ютуб-канал вести, а? — в прозрачных глазах Сережи засветился неподдельный энтузиазм. — Вы же столько всего про город знаете, да еще и внешность у вас фактурная... С монетизацией, конечно, сейчас непросто, но можно бусти завести, да и на донаты народ не скупится. Внешность у вас такая фактурная, только стрижку я бы подправил чуток...

— Снимай давай лучше, — я ускорил шаг. В самое яблочко бьет, филин простодушный. Даже фотограф, вдвое меня моложе, и тот больше думает о моем будущем, чем я сам. Ютуб-канал завести, надо же... Это что-то на молодежном, куда мне?

Хотя не такой уж я дремучий ретроград, каким пытаюсь прикидываться, что уж. Ноут современный, в онлайн-игры играю, да и ютуб за завтраком-ужином поглядываю. Обзоры всякие, стримы. Внешность фактурная? Я всю жизнь работал в газете, перед камерой держаться не умею. Да и что рассказывать, в камеру-то? Про то, как я раскрутил дело развесистого треста Мельникова-младшего, а потом, когда его уже повязали, меня его быки по городу гоняли, чтобы научить не совать свой длинный нос в чужие дела? Или про то, как я пробрался под видом пациента в психушку, чтобы репортаж написать? Или...

Сережа продолжал говорить. Сыпал терминами на современном, размахивал руками, рисуя радужные перспективы. Еще пара минут, и он начнет писать бизнес-план осколком кирпича на темно-сером бетоне. Захотелось выматериться. Сдержался. Он и правда хороший парень, просто время неудачное. Вот сдам материал, вернусь домой, выдохну. Обдумаю все как следует.

— Я даже сначала не поверил, что Лео вас уволил, — сказал Сережа. — Как так-то? Вы же всегда были таким... незыблемым, что ли.

— Ага, — я горько усмехнулся. — По земле еще динозавры бегали, а я уже в газете работал.

— А почему вы не стали главным редактором? — вопрос Сережи отразился от бетонных стен цеха и посыпался битым стеклом прямо мне в душу.

«Журналистом? И какую карьеру ты сделаешь?» — спросила мама, когда мне было шестнадцать.

«Смотри, тут вакансия выпускающего редактора, может позвонишь?» — спросила жена, когда мне было тридцать.

«В сорок лет уже неприлично бегать по заданиям, как студент!» — сказала бывшая жена, когда мне было сорок.

«Вы уволены!» — сказал Лео вчера. Когда мне пятьдесят.

— Смотри, какая конструкция! — я зашагал в сторону ломаного клубка из ржавых арматурин. — О, тут есть лестница. Как думаешь, сверху хорошие кадры получатся?

— Ржавое все, — гладкий лоб Сережи покрылся складками, обозначающими мыслительный процесс. — Давайте я дрона расчехлю. Видос должен отличным получиться.

— Нафига нам видос, мы же газета? — спросил я.

— Так для канала в телеге же, — Сережа раскинул свои длинные руки в стороны. — Наши читатели очень любят бэкстейджи.

Канал в телеге. Фидбэк из соцсетей. Рассылка в мессенджерах.

Рррррр... Я снова почувствовал себя стариком, который ловит блох в свитере. Черт возьми, когда, вот когда мир успел так измениться? Я пришел в «Молодежную правду» сразу после универа, и работал в ней без малого тридцать лет. С небольшим перерывом в девяносто шестом, когда пытался затеять свой бизнес. Я всегда был газетчиком, всегда в гуще событий, всегда держал руку на пульсе! Был всеми руками за, когда у газеты появилась электронная версия. А сейчас... Сейчас вдруг осознал, что безнадежно отстал. Редакция изменилась, ее заполнили новые лица, вертлявые девицы в разноцветными волосами, парни в дредах, пыхающие вейпами. Медиапространство. Инфополе. Целевая аудитория...

— Хочу сам посмотреть, — сказал я и направился к ржавой лестнице.

— Может не надо, Жан Михайлович? — голос Сережи звучал испуганно. — Там такое все хлипкое... Давайте лучше дроном, а?

«Да пошел ты в жопу!» — подумал я. Я был единственным во всей редакции, кого называли на вы. Мамонт, мля. Мастодонт. Ходячее живое ископаемое.

Я взялся за покрытую ржавой слизью ступеньку. Пальцам сразу стало холодно. Да и пофиг. Не холодно же мне было сидеть в засаде за гаражами зимней ночью. Не испугался же я перестрелки на «Сковородке», когда надо было досмотреть до конца разборку между «мельницей» и «сухачами». И сатанистов придурочных не испугался на кладбище. Выследил, когда менты руки умыли уже, чтобы найти, кто это собачек похищает.

Я начал подниматься. Ботинки скользили. Надо было зимние кроссовки надеть, пофиг, что снега до сих пор нет.

— Жан Михайлович, не надо! — крикнул снизу Сережа.

«Надо, Сережа, надо!» — подумал я, выбираясь на первую промежуточную площадку. Эффектно, да. Черная клякса старого пожара была сверху выглядела как след от взрыва. Железный хлам бывших станков и конвейерных лент смотрелся фигурами безумного тетриса. Я посмотрел наверх. Какая тут высота, интересно?

— Спускайтесь, Жан Михайлович! — жалобно запричитал Сережа. Как они выживают вообще, это поколение? Чуть что похожее на опасность — бежать. Чуть настроение качнулось — в аптеку за антидепрессантами. Намек на проблемы — к психотерапевту...

Я принялся штурмовать следующий лестничный пролет. Металлические перекладины опасно поскрипывали, но вроде держались. Со злобой почувствовал, что колени мои протестуют против таких физических упражнений и поскрипывают тоже. В такт ржавым ступенькам. Замерзшие пальцы так уже плоховато гнулись. Какого черта я перчатки не надел? В кармане же лежат, сунул перед выходом...

Вторая площадка. Снизу окна в цехе выглядели узкими полосами под потолком. На деле же каждое из них было выше человеческого роста. В раме застряли серые от грязи осколки стекол. Мерзкий пронзительный ветерок швырнул мне в лицо горсть мокрого снега. Уже тает, начал припорашивать. Напротив окна росло дерево. Все в засохших коричневых листьях, какое-то больное на вид. Как оно вообще здесь оказалось, неужели выросло за то время, пока завод был заброшен? Я посмотрел на цех. Да, разруха... Отличные кадры бы получились, зря Сережа боится сюда залезть.

Последний пролет. Лестница выглядит так себе. Одной ступеньки не хватает, другая явно скоро отвалится. Может, не лезть выше?

— Жан Михайлович? — раздался снизу голос Сережи. Как серпом по яйцам! Что значит, не лезть? Раз начал, то долезу до самой верхотуры! А там и на крышу можно выбраться, вон он люк...

Мне не хватило какого-то сантиметра. Думал, что хватаюсь за поручень на верхней площадке, но пальцы скользнули по ржавой пустоте. Раздался заунывный скрежет, и как в замедленном кино вся эта металлическая конструкция начала складываться.

Гладкие подошвы ботинок соскользнули со ступеней, пару секунд я трепыхался на одной руке, пытаясь найти еще хотя бы одну точку опоры. Но потом вставший на дыбы железный богомол ржавой лестницы стряхнул меня с еще одним натужным скрипом.

Я падал.

Бесконечно долгое мгновение, за которое, по идее, я должен был увидеть всю свою жизнь.

Неужели все, а?

Погибший с мечом в руке викинг попадает в вальгаллу, где его ждут бесконечные пирушки с пышнотелыми валькириями по вечерам, а днем сражаются в свое удовольствие. А куда попадает после смерти журналист, если погиб с пером в руке?

Я громко захохотал, поняв, что в последний момент своей жизни судорожно пытаюсь нащупать в своем кармане авторучку.

Глава вторая. Номер семьсот тридцать четыре

Холодно, блин.

Брр, какая же холодрыга! Не понимаю, какого хрена я лег спать под простынкой... И воняет еще чем-то так гадостно. Что такое могло протухнуть...

Стоп. Я что, все еще жив? Я же падал вместе с ломающейся прямо подо мной железной лестницей, меня должно было в фарш перемолоть на бетонном полу!

Приснилось?

Фух... Реалистичный такой сон, жесть просто.

Я пошевелился, пытаясь поджать под себя ноги и натянуть одеяло. Да что, твою ж мать, так мерзко воняет?!

Я продрал глаза и сбросил с лица тонкую ткань. Надо мной был побеленный потолок. Стена справа до середины покрашена в бледно-зеленой краской. На мою квартиру это ни разу не похоже. Тогда где я? В больнице? Выжил при падении?

Странно.

Шевелиться могу, и даже вроде ничего не болит... Только в правом запястье ощущается какое-то неудобство. Я поднял руку к глазам. На кусочке оранжевой клеенке ручкой было написано «№ 734». А кусочек этот привязан к руке жгутиком из скрученного бинта. Совершенно варварски, будто никто даже не подумал, что от такого обращения рука может и отпасть. Я попытался сначала развязать узел, потом просто перегрыз мешанину из тонких белых ниток зубами.

Попытался сесть.

И у меня это как-то сразу получилось. Пальцы уперлись в холодные борта металлической каталки, на которой мое тело и лежало.

— Эй! — позвал я. Вроде бы, из дальней части коридора раздавались какие-то звуки.

Прислушался. Да, точно. Вроде поет кто-то. Фальшивит.

Я прокашлялся. Подумал, что неплохо бы попить.

Почему, черт возьми, у меня ничего не болит? Даже если я выжил, то должен быть весь поломанный! Шок? Сломан позвоночник, чувствительность отпала? Почему я тогда так свободно двигаюсь? Я подвигал руками, поболтал ногами. Покрутил головой. Натурально, я чувствую себя гораздо лучше, чем когда просыпаюсь в собственной постели каждое утро! Никакой скованности в пояснице, не ноют колени, нет ощущения чего-то застрявшего между лопаток. И во что это я одет?

Брюки были не мои. Джинсы что ли? Какие-то странные только. Ботинки тоже не мои. Коричневые, потертые. Рубашка голубая. Правый рукав расстегнут, наверное, расстегнули, когда бирку привязывали. Неаккуратно расстегнули, пуговицу оторвали.

Бирка... Я снова схватил кусок клеенки с накорябанными авторучкой цифрами.

Огляделся, теперь уже внимательнее. Моя каталка стояла в глухом конце коридора, у стены напротив — еще одна каталка. Весьма заслуженного вида, видно, что тысячу раз перекрашивали, а краска все равно облупилась.

У изголовья моей каталки — дверь, обитая оцинковкой с массивным таким металлическим рычагом. Прямо на двери красной краской аккуратными буквами выведено: «Помещение для хранения тел № 1». А ниже приклеен листочек, на котором размашистым почерком написано: «Дверь закрывать на замок!!!»

Вот оно что.

Я в морге.

Умер, и мое бренное тело забыли поставить в холодильник. Тогда получается, я призрак? Поэтому ничего и не болит?

Я похлопал себя по коленкам. Да нет, вроде пальцы ощущают вполне себе теплую плоть. Только вот что-то как будто не так... Будто ноги худее, что ли... И длиннее... Или мне кажется?

Я спрыгнул на пол. Линолеум. Стремный, побитый жизнью и колесами каталок линолеум. Сначала было как-то боязно отпускаться каталку. Поверить в то, что я могу самостоятельно передвигаться было чертовски сложно. Но не стоять же тут всю ночь, рядом с это каталкой! «Она же двигается, просто с собой ее укати, делов-то!» — ехидно подсказал внутренний голос. «А и действительно!» — подумал я, ухватил каталку покрепче, покатил в сторону источника звука. Интересно, кстати, почему я решил, что сейчас ночь? В коридоре было светло, все матовые «таблетки» светильников, кроме одной, были включены. Окон не видно.

Еще одна дверь, на которой той же красной краской было написано не очень понятное «Секционный зал». Хм, интересно. Вроде голос не оттуда, но мне просто стало любопытно. Никогда раньше не случалось бывать в моргах. Не заперто. Я осторожно заглянул. Комната была совсем небольшой, и под определение «зал» не очень подходила. Стены до самого верха заложены дешевой кафельной плиткой унылой серо-голубой расцветки. На полу — тоже плитка. Коричневая и светлая, выложенная даже каким-то веселеньким узорчиком. Два длинных стола, металлические. В изголовье каждого — мойка с раздельными кранами. В правой — свернутый рыжий шланг. Есть окно, но оно наглухо закрашено краской. На подоконнике стоит железный судок, в котором свалены разные блестящие инструменты. На вид не особенно чистые. У стены три эмалированных ведра. Обычная раковина, тоже с раздельными кранами. Но какой-то умелец присобачил на них смеситель, собранный из синего резинового шланга.

Узкий стол вдоль стены. Какие-то ящики и почему-то весы. Обычные такие, синие треугольные, я сто лет уже таких не видел, как в овощном магазе советского образца.

Шкаф со стеклянными дверцами. Наверное, это для тех инструментов, которые сейчас свалены кучей на подоконнике.

Еще один стол, обычный, письменный. Покрыт такой же оранжевой клеенкой. Блин, неужели ее до сих пор где-то применяют? Я честно считал, что этот ужас остался в далеком прошлом... Хотя я давненько в бесплатных больницах не был. Здесь все было таким, будто с прошлого века не менялось.

Я замер.

Не то, чтобы я такой тугодум, и до меня сразу не дошло. Это комната для разделки трупов. Ну, в смысле, вскрытия. И я, такой, вперся сюда, и чуть ли не хватался за все руками. А я вообще знаю, от чего умерли те, которых потрошили на этих столах?

Я быстро вышел за дверь и снова схватился за каталку.

Ага. То есть, когда мне стало любопытно, что там за дверью, я сразу же забыл о том, что без этой дурацкой каталки я боюсь ходить. Ну так-то можно было ее и внутрь закатить, дверь на это была вполне рассчитана, порога никакого не было...

«Интересно, а как ты себе представляешь морг, двери которого НЕ рассчитаны на каталку? — мысленно спросил я сам себя. — Подвозят каталку к двери, потом берут тельце нежно за руки и за ноги... Если они есть вообще...»

— Шизгара! Ебейба шизгара! — раздалось из дальнего конца коридора. Там заскрипела и хлопнула дверь, потом еще раз. Раздалось журчание. Потом зашумел смывной бачок. Снова хлопнула дверь.

— Эй! — крикнул я и покатил каталку вперед. Коридор поворачивал под прямым углом, поэтому мне не было видно того, кто только что ходил отлить. А кто вообще в морге работает? Дежурный врач? Или санитар?

Почему я за всю свою долгую журналистскую карьеру ни разу не писал про морг? Как на другой планете нахожусь, право слово.

Каталка ударилась в стену, не вписавшись в поворот. Краска в этом месте была уже облуплена, видимо, не я один такой. Надо просто взяться поудобнее, за ручки, а не за борт. Тогда она будет более управляемой.

Так, стоп!

Нафига я вообще тащу эту каталку за собой? Я отлично могу ходить и без нее!

Я зашагал вперед. Пора уже было сообщить местному аборигену, что я выжил. И вещи свои тоже неплохо бы получить. Такси вызвать, поехать домой и залезть в ванну. Запах этот смыть с себя жуткий.

Я потянул носом. Пахло не только формалином. Отчетливо тянуло табачным дымом. Он прямо здесь курит? Что за дичь?!

После короткой экскурсии в секционный зал, я перестал хвататься за ручки дверей. И образ домашней ванной начал надо мной прямо-таки доминировать. Да, точно. Ванну. Почти кипяток. И оттереться мочалкой, а потом щеткой. И шмотки эти непонятные выкинуть... Откуда они вообще на мне взялись? Кто и нафига меня переодел? Грабители какие-то? Ну да, конечно. Сережа испугался и сбежал вместе со своим фотоаппаратом, а в цех пробрались какие-то маргиналы с тюком старой одежды. Увидели меня посреди ржавых железных арматурин, стянули с меня мои ботинки, брюки и толстовку. И куртку. Потом поняли, что голый труп будет смотреться более подозрительно, чем одетый. Натянули на меня эти дешевые джинсы и рубашку...

Боже, какой бред лезет мне в голову!

Я приоткрыл дверь из-за которой слышался голос.

Ага. А вот, собственно, и хозяин голоса. Молодой парень с не очень опрятной гривой, закрывающей шею. Рубаха в каких-то ярких узорах и расклешенные брюки, как будто он сам их сшил из двух других пар брюк. Поверх этого — белый халат. Рукава закатаны до локтя. В одной руке плоская коробка размером с альбомный лист. А другой он колдует над лицом лежащего на столе тела старушки. Гримирует он ее что ли?

В зубах зажата дымящаяся беломорина.

— Прошу прощения... — тихо сказал я и кашлянул.

На несколько секунд парень замер каменной статуей. Потом медленно, очень медленно разогнулся и повернул голову ко мне.

— Аааааа! — заорал он. И не сказать, чтобы я его осуждал за такую реакцию. Плоская коробка выпала из его руки и грохнулась на кафельный пол.

— Тихо, тихо, — снова заговорил я. — Я не кусаюсь!

«Я бы вот так не разбрасывался обещаниями, кстати, — ехидно заметил внутренний голос. — Ты же не можешь быть стопроцентно уверен, что ты не зомби».

— Уф... — парень схватился сначала за сердце, потом за задницу. — Ну нельзя же вот так врываться... Я чуть в штаны не наложил...

— Не наложил? — усмехнулся я.

— Вроде нет, — мой собеседник криво улыбнулся. Над его верхней губой были дурацкие усишки. И целиком весь он выглядел так, будто подражает кому-то из «Битлз». — Подожди... Ты семьсот тридцать четвертый, да?

— Эээ... Если ты про бирку на руке, то да, — сказал я.

— Вот дубина, я же забыл тебя в холодильник поставить! — парень хлопнул себя ладошкой по лбу. — Ой, что я несу, ты же ожил... А если бы я тебя в холодильник сунул, то ты бы там и замерз насмерть. Ааа! Мне же никто не поверит... Хотя как не поверит, вот же он ты?

— Да не нервничай ты так, — сказал я и шагнул вперед. — Это морг какой больницы?

— Вторая городская, — парень присел рядом с грохнувшейся на пол коробкой. — Вот дубина, грим расколотил... Надежда Павловна мне завтра все волосы повыдирает. Она его по блату достала...

Он бережно поднял расколовшуюся на две части коробку с пола. Да, точно, театральный грим. У него пальцы даже до сих пор измазаны. Указательный в красном, а на среднем — светло-голубой. Устраивал старушке посмертный макияж что ли?

— А зачем грим? — спросил я.

— Что значит, зачем? — мой собеседник выпучил глаза. — Чтобы вид был приличный. Похожий на себя при жизни. Или даже лучше. Они, знаешь ли, всякими к нам приезжают. И с перекошенными рожами, рот раззявлен, глаза открыты. Трупные пятна, опять же. А им скоро на выход. Думаешь, им было бы приятно лежать перед всеми таким некрасивым? Вот я и занимаюсь... Коробку вот из-за тебя разбил. Может, заклеить как-нибудь можно? Знаешь, как удобно с этим гримом? Где новую-то взять?

— Да заказать на озоне, делов-то, — сказал я. Парень похлопал глазами, на лице его отразилось полное и абсолютное непонимание. Но он тут же овладел собой, рассмеялся, махнул рукой жестом: «Ну да, точно, как я сразу не догадался!»

— Кстати, а как тебя зовут? — спросил он. — Тебя без документов привезли, так что ты пока только под номером проходишь. Но не назвать же тебя семьсот тридцать четвертым.

— Жан, — ответил я.

— Серьезно? Жан? Прямо так в паспорте и записано? — и такой неподдельный восторг в голосе.

— Ну да, Жан Михайлович Колокольников, — я утвердительно кивнул.

— Шутник был твой папаня, — криво усмехнулся он. — Мне бы такого... А я Веник. Ну, в смысле, Вениамин.

— Очень приятно, — я вежливо кивнул, но руку протягивать не стал. Во-первых, его пальцы до сих пор были в гриме. А во вторых — он трогал труп без перчаток! Чтобы не обдумывать эту мысль долго, я спросил. — Вторая городская — это же рядом с Площадью Труда.

— Не, — он помотал не очень чистыми патлами. Разве им не полагается носить головные уборы? С другой стороны, курить им тоже должно быть запрещено... Нда. Привозят, значит, бабушку в гробу хоронить, а от нее табачищем и алкоголем разит. Будто она перед похоронами решила оторваться по полной. — Это на Куйбышева, за Дунькиной рощей. Рядом с площадью Труда — третья.

— Понятно, — кивнул я. Кажется, с тем же выражением лица, что и этот парень минуту назад. Когда ничего не понял, но не хочется это показывать. Куйбышева? Дунькина роща? Это где вообще? В пригороде? Или вообще не в Новокиневске?

— Слушай, а как ты вообще выжил? — вдруг спохватился Веник. — Ты же с восьмого этажа упал!

— С какого еще этажа? — я потер лоб. — Я же на шинном заводе разбился!

— Да нет! Воха и Юрилой тебя с Новых Черемушек привезли, завод вообще в другой стороне! — Веник схватил грязноватое вафельное полотенце и принялся оттирать пальцы от грима. — Я тебя зарегистрировал, но мне сказали поставить как есть в холодильник, утром милиция с экспертом придет... Расследование, и все такое. А я почему не довез? — на его лице отразилась мучительная работа мысли. Потом глаза засветились пониманием. — А! Я понял! Потом телефон в регистратуре зазвонил, я побежал брать трубку, а потом забыл. Уф... Но на самом деле хорошо, что так получилось! Ты вообще... это... как себя чувствуешь? Ты же закоченевший был уже!

— Нормально, — я снова помахал руками, покрутил головой. Потоптался на месте. Подпрыгнул. — Даже, можно сказать, хорошо.

Я прошелся из стороны в сторону, стараясь не смотреть на бабульку на гранитной плите стола. Было как-то... неуютно что ли. На похоронах мне случалось бывать, а вот чтобы трупы так просто рядом лежали, а мы весело болтали о своих делах — как-то не было. Новый опыт.

— Я вроде недавно читал новость про ожившего покойника где-то в Нижнем Новгороде что ли, — задумчиво сказал я. И снова Веник странно захлопал глазами, словно хотел о чем-то спросить, но не стал. — А ты давно уже работаешь здесь?

— Восемь лет, — с гордостью заявил он, выпрямив спину. — Но пока ни разу не оживали. Ты первый. Поэтому я и говорю, что никто мне не поверит...

— Ты же не собираешься меня по этому поводу... того? — я многозначительно чиркнул по горлу большим пальцем.

— Да ты чего? — дернулся Веник. — Ой, слушай, ты же, наверное, сам офигел... Закуришь?

Он схватил квадратную пачку «Беломора», которая лежала на столе рядом с трупом бабульки, и протянул мне.

— Да я бы лучше домой поехал, — сказал я немного смущенно. — Я нормально себя чувствую. Видишь, даже прыгать могу!

— Ты это брось! — строго сказал он. — Какое еще домой? А вдруг ты окочуришься по дороге? Мало ли, какие у тебя внутренние повреждения! Да и автобусы не ходят. Ты далеко живешь?

— В «Новокиневской Чайке», — сказал я. — Не ближний свет, конечно, но можно такси вызвать. Ой, меня же без вещей привезли. Вызовешь мне тачку?

— У меня рубль с копейками до зарплаты остался, — замялся он. — Слушай, а давай ты тут переночуешь? А утром Надежда Павловна придет, пусть она и решает, можно тебе домой или нет.

— А туалет у вас тут имеется? — спросил я.

— Дверь напротив, — махнул рукой Веник.

Я вышел, преодолев некоторую брезгливость взялся за металлическую ручку. Да уж, похоже, сантехнику тут со времен царя Гороха не меняли. Сливной бачок под потолком, чтобы смыть, надо дернуть за свисающую с него цепочку. Труба покрашена коричневой краской, как и плитка на полу. В явно самодельном фанерном ящичке, прибитом к двери двумя гвоздями, порванная на аккуратные квадраты газета. Газета, Карл! Кто вообще в наше время подтирается газетой?! В какую больницу меня привезли? Туалетная бумага сейчас даже в бесплатных сортирах на улице есть!

Хорошо, что я только отлить... Не хотелось бы совать в нежные места газетную бумагу с типографской краской...

Несколько секунд я помедлил, прежде чем дернуть за цепочку. Потом все же справился с собой, мысленно добавив к списку гигиенических процедур, которые я сделаю сразу же, как вернусь домой, помыть руки с доместосом. Кожа слезет, да и хрен с ней. Подошел к раковине, открутил барашек. Кран чихнул, выплюнул порцию холодной воды, потом полилась нормальная струя. Я сунул под нее пальцы. Бррр. Холодно-то как! Тут и так-то не жарко, еще и вода ледяная!

И мыло хозяйственное.

Хотя я где-то читал, что оно, вроде как, с обеззараживанием справляется чуть ли не лучше, чем всякие там бактерицидные. Я принялся намыливать руки.

А потом поднял голову и встретился взглядом со своим отражением.

И заорал.

Глава третья. Доброе утро, товарищи...

Это кто вообще?! Первым делом я подумал, что это не зеркало, а стеклянное окно, за каким-то хреном установленное над раковиной в туалете морга. Из которого на меня ошалевшим взглядом смотрит незнакомый парень годов, может, двадцати или чуть больше. С внешностью типичного героя советских плакатов. Ну, если не считать некоторой растрепанности светлокудрой шевелюры и комка запекшейся крови на правом виске.

— У тебя там все хорошо? — Веник тревожно побарабанил в дверь. — Помощь не нужна?

— Нормально все, — автоматически ответил я. Помахал отражению рукой. Парень за зеркалом повторил маневр. Я осторожно приблизил руку к зеркалу. Провел полосу, перечеркивая мутные разводы. Похлопал глазами.

Хотел бы я о чем-нибудь подумать, но голова стала похожа на воздушный шар. Пустая и гулкая.

— Ты кто? — прошептал я одними губами. Чтобы Веник меня не услышал и не решил, что я кукушечкой поехал. Что в моей ситуации, в общем-то, вполне логично. Я крепко зажмурился. Сосчитал мысленно до десяти, потом снова открыл глаза. Герой социалистического строительства все еще был за зеркалом. А меня не было.

Хозяйственное мыло выскользнуло из ослабевшей одним махом ладони, брызги холодной воды попали на рубашку и расплылись на голубой ткани темными пятнами.

Я все еще сплю?

Надо же, реалистичный сон какой...

Я посмотрел на свои ладони. Если это и сон, то какой-то очень реалистичный. Обычно, когда во сне пытаешься что-то рассмотреть в деталях, картинка расплывается, появляются какие-то артефакты на боковом зрении. Я быстро поднял глаза обратно к зеркалу.

Ничего не изменилось.

Там все еще был кто-то молодой и красивый. А меня, старого и, как сказал Сережа, фактурного, там не было.

Я тряхнул головой. Положил на место мыло. Оттер руки от его скользких следов под все еще ледяной водой. Почувствовал, как моя кожа покрылась мурашками, а волоски на предплечьях встали дыбом. Посмотрел на висящее на крючке рядом с зеркалом ветхое сероватое вафельное полотенце с влажными пятнами. Стряхнул воду с рук и протер их об штаны.

Открыл шпингалет и вышел в коридор. На деревянных ногах. И голова деревянная. Ни тени мысли. Шоковая пустота.

— Слушай, ты... это... Надо было тебя предупредить про разбитую голову, — затараторил Веник, как только я вышел. — Вообще они сказали, что ты был уже мертв, когда они приехали. Я думал, что череп проломлен, но трогать мне тебя запретили, сказали, чтобы поставил, как есть. Расследование будет, эксперт должен заключение делать, утром приедет. Может, закуришь, все-таки?

— П...Пожалуй, — я медленно кивнул, взял протянутую Веником пачку. Тряхнул легонько, вытянул бумажный цилиндр. Покрутил в руках. На пол посыпалсиь табачные крошки. Как вообще курят папиросы? Вроде как-то сминают сначала. Ну да, логично. Если так оставить, то вместе с дымом получишь полный рот табака.

Веник чиркнул спичкой. Толстенький такой коробок с фиолетовыми стенками. Желто-красная этикетка с надписью «Спички хозяйственные. Цена 2 коп». Бабушку он что ли какую-то ограбил? Моя такие же покупала, когда был пацаном, стаскивал от ее газовой плиты точно такие же коробки. Все равно у нее в шкафу их целая коробка была.

Я затянулся. Дымом обожгло губы, потом продрало до самого желудка. Я закашлялся, на глазах выступили слезы.

— Ох ты ж... — я отдышался. Посмотрел на дымящуюся в пальцах папиросу. Как они курят этот ужас вообще? Или... В голове поплыло так, будто я закурил впервые после очень долгого перерыва. Я затянулся еще раз. Фу, гадость все-таки... Потушил папиросу в металлическом судке, который у Веника явно был пепельницей.

— Сообразим чайку? — предложил Веник. Как-то он напрягся резко, когда я из туалета вышел. Осторожно так стал общаться, будто я сумасшедший или что-то вроде того.

А я не сумасшедший, кстати?

Я покрутил головой, в поисках какой-нибудь отражающей поверхности. Ну, вдруг в туалете просто зеркало испорченное? Мало ли, какой-нибудь хохмач прикрутил туда экран, а чуть выше — глазок камеры. И нейросеть вместо отражения показывает там каких-то других людей. Что-то такое смотрел недавно.

Типа, вас снимает скрытая камера.

Стоп.

Так может это и есть розыгрыш?

Подсыпали что-то на работе в чай, потом мне приснился развесистый сон про завод и увольнение, а меня, тем временем, привезли в морг и положили на каталку. А тут вокруг сплошные камеры стримят. И зрители смотрят, как я офигеваю.

Я снова огляделся, прикидывая, в каких местах можно было спрятать скрытые камеры.

— Пойдем в комнату отдыха, серьезно, — Веня подошел ко мне, бережно ухватил за плечи и начал подталкивать к двери. — У меня там кипятильник есть, вроде печенье осталось еще, Юрила вчера приносил. Чайку попьем... А то ты зеленый совсем. Пойдем, пойдем.

Сопротивляться я не стал.

— Вот сюда, вот сюда... — Веник предупредитель открыл передо мной обшарпанную деревянную дверь, покрытую такой же скучной светло-зеленой краской, что и стены до половины. За ней обнаружился короткий коридорчик. За приоткрытой дверью направо — душевая. Квадратный поддон, кран, гибкий шланг с лейкой. Резиновый коврик. Занавески нет. За дверью налево — крохотная комната. Две деревянные кровати с покрывалами зелено-серого окраса, окно, наглухо закрашенное, сероватая тюлевая занавеска. Тумбочка, на тумбочке стакан с кучей авторучек и обгрызенных карандашей. И почему-то литровая банка. В этой комнате тоже была раковина. Кажется, тут водопроводом оборудовано чуть ли не каждое помещение вообще.

Веник усадил меня на кровать и принялся суетиться. Налил в банку воды из-под крана, сунул в нее кипятильник, воткнул вилку в розетку. Металлические завитки тут же покрылись пузырями. В этом морге что, пунктик на ретро? Электрический чайник не могли купить?

Тем вренем, Веник достал из тумбочки две чайных кружки, на вид тоже будто купленных на блошином рынке. Одна с голубым ободком, другая — с облезшим золотистым. И картонную пачку. «Чай грузинский байховый. Первый сорт».

— Кипятильник от деда что ли остался? — спросил я.

— Почему от деда? — обиделся Веник. — В культиках купил месяц назад только.

«В культиках...»— мысленно повторил я. Мы так в детстве магазин «Культтовары» называли, рядом с крытым рынком. За батарейками туда ездили, только там можно было большие квадратные батарейки купить... Неужели до сих пор работает? Я думал, что там уже давно что-то другое... Может, какой-то двинутый на ностальгии бизнесмен выкупил и открыл там комиссионку, чтобы как раньше все было?

— А тебе не страшно в морге работать? — спросил я, чтобы как-то заполнить неловкую паузу.

— Да не, — Веник поматал патлами. — Сначала было противно, но быстро привыкаешь. А марафет на жмуров наводить мне даже нравится. Все-таки, последний раз на выход. Пусть их красивыми запоминают.

— А свет почему везде включен? — спросил я. Вода в банке, тем временем, закипела. Веник выключил кипятильник, вытащил его из воды и щедро сыпанул в кипяток чая. Моя мама называла такой чай «с дровами». В общем-то, понятно почему. В воде плавали какие-то палочки и веточки. Чаинки медленно опускались на дно, вода вокруг них становилась желто-коричневой... Ну точно тут какой-то бзик на винтаже. Это же еще найти сейчас такой чай где-то надо!

Я глубоко вздохнул. Вроде общая деревянность начала отпускать. Я протер ладонью вспотевший лоб. Ну мало ли, приглючилось что-то. Я все-таки башкой треснулся, глупо надеяться, что вообще без последствий такое дело обошлось. Но, наверное, Веник прав насчет того, что надо подождать врачей и не торопиться домой.

— Слушай, это... — Веник прихватил банку полой халата и разлил чай по кружкам. Немного коричневой жидкости с чайнками выплеснулось на тумбочку. И на халат тоже. Веник зашипел, поставил наполовину опустевшую банку обратно на тумбочку. Снова открыл дверцу. — Наврал я тебе про печенье, я его еще час назад сожрал.

— Да ладно, ничего, я не голодный, — сказал я и отхлебнул из кружки. Чай обжег губы и небо, я втянул в себя воздух. Язык свело от «деревянного» вкуса чая. Не то, чтобы он был прямо совсем дрянной. Но привкус опилок там определенно имелся.

Наверное, все-таки не сплю. Чтобы во сне так четко ощущались запахи и ощущения...

Или сплю?

Я легонько ущипнул себя за запястье.

— Слушай, это... — Веник поставил кружку на тумбочку. — Давай ты приляжешь тут, поспишь... У меня еще дел сегодня прорва просто. Я свет выключу, если мешает.

— А почему, кстати, он везде включен? — спросил я. — Ты же говоришь, что не страшно?

— Ну это... у меня привычка просто такая, — нашелся Веник. — Я даже дома свет на ночь не выключаю.

— Я сам выключу, иди работай, — великодушно согласился я. — Чай допью и лягу.

— Ну это вообще отлично! — Веник вскочил. Схватил с тумбочки свою кружку и вышел за дверь.

Я шумно выдохнул. Еще раз посмотрел на свои руки. Так, спокойно, Жан. Давай без лишних телодвижений. Не кипишуй!

Я поднял руки к лицу и ощупал его.

Хрен его знает, что я собирался таким образом понять. Не представляю себе, как слепые отличают наощупь одни лица от других. Вот нос, вот подбородок. Щетинка пробивается, хоть и реденькая пока. Лоб... Пальцы уперлись в спутанный комок волос с чем-то твердым.

И я снова чуть не заорал. Больно, кстати, не было нисколечко. Но касания при этом я ощущал нормально.

Да все было нормально, твою мать! Даже более нормально, чем всегда!

Я посмотрел на чашку недопитого чая. Потрогал языком обожженное небо и передумал допивать.

Короче, надо правда попробовать поспать.

Я вытянулся на неудобной кровати. Снимать покрывало не стал. Раздеваться тоже.

Закрыл глаза.

Как, интересно, я смогу заснуть в такой ситуации? Раз овечка, два овечка, три овеч...

Что-то вырвало меня из сладкой неги сна. Какой-то ненужный посторонний звук... Когда я засыпал, его не было. Сквозь сон я даже опознал, что за мелодия играет — хор воодушевленных голосов торжественно пел гимн. Я наполовину проснулся, чтобы найти этот источник звука и вырубить его.

— ...Нас к торжеству коммунизма ведет! — допел хор. Потом вступил чеканный голос дикторши. — Доброе утро, товарищи! В эфире первая программа всесоюзного радио».

Ага, вот эта штука на окне... Бело-зеленый радиоприемник. Я сполз с кровати, подобрался к розетке, в которую он был воткнут, выдернул вилку. Сквозь сон успел подумать, что какая-то она маленькая, но заострить на этом внимание моего сонного мозга не хватило, конечно. На настенных часах — шесть утра.

И свет я так и не выключил... Хотя и хрен с ним.

Я снова рухнул на кровать и провалился в сон.

— Веник, ну какой еще оживший труп, что ты мне голову морочишь?! Опять собутыльника притащил, а выпроводить не успел, и теперь сказки сочиняешь? — проснулся я чуть раньше, чем женщина заговорила. Разбудили меня шаги, хлопающие двери и всякий прочий шум. А эти слова просто были сказаны прямо за дверью. Голос был пронзительный, как будто говорила героиня мультфильма.

— Надежда Павловна, что вы такое говорите! — возмущался Веник.

— Фу, накурил опять! — сказала женщина. — Фрамугу открой!

Дверь распахнулась. На пороге стояла миниатюрная женщина в белом халате и в белой шапочке. На лице — старомодные очки в толстой оправе. В руках — картонная папка. Не только голос у нее был мультяшным, сама она тоже была какая-то мультяшная.

— Так, молодой человек... — сказала она и строго посмотрела на меня. Я поймал себя на желании вскочить и вытянуться по стойке смирно. Ну или хотя бы сложить руки на парте перед собой.

— Здрасьте, — сказал я и кивнул.

— Так... — повторила она, оглядела меня с ног до головы, потом повернулась к маячащему за спиной Венику. — Веник, ты вообще обнаглел?! Что вы тут такое устроили?!

— Надежда Павловна, да он правда ожил! — заныл Веник. — Я в журнале все зарегистрировал, номер семьсот тридцать четыре, сами проверьте!

— И от чего же он умер? — врачиха вошла в комнату, впечатывая широкие каблуки своих туфель в обшарпанный линолеум. — Кто радио выключил?!

— Эээ... — я втянул голову в плечи. Женщина воткнула вилку в розетку. Бело-зеленый радиоприемник тут же ожил.

— Сообщение со всесоюзной ударной стройки чебоксарской ГЭС, — заговорил бархатный голос диктора. — Многотысячный коллектив строителей начал подготовку к перекрытию Волги...

— Так... — Надежда Павловна снова посмотрела на меня. Мне на секунду показалось, что если бы не очки, ее взгляд прожег бы во мне дыру. — Значит так, одевайтесь и выметайтесь немедленно, пока я добрая. А что насчет тебя, Веник... На ближайшем собрании я поставлю вопрос о твоем увольнении! Так больше продолжаться не может!

— Да его вот так прямо и привезли! — Веник всплеснул руками и ударился пальцами правой руки об косяк. Зашипел. — У него нет никаких вещей, сейчас милиция приедет, будут экспертизу делать...

— Какую еще экспертизу, что ты мелешь?! — заорала Надежда Павловна. — Притащил какого-то своего дружка и выдумывает тут!

— Надежда Павловна, да ни один из моих дружков никогда «Рилу» не наденет! — в голосе Веника звучало прямо-таки неподдельное возмущение.

— Я слышать об этом ничего не хочу! — Надежда Павловна топнула ногой. Так сильно, что стеклянная банка с почти почерневшим чаем на тумбочке задребезжала. — Мало того, что сам одеваешься как обезьяна, так еще и... Немедленно выметайтесь, а то я милицию вызову!

— Милиция сама сейчас приедет! Экспертизу проводить... — протестовал Веник. — У него даже пальто нет, он там продрогнет на улице, снег вчера шел!

— Какую экспертизу? — Надежда Павловна схватила меня за плечо и попыталась поднять.

— Судебно-медицинскую, — втолковывал Веник. — Расследование будет, вроде как, убили его.

— Кого убили? — Надежда Павловна свела брови, между ними пролегла строгая складка.

— Вот его, — Веник ткнул в меня пальцем. — Номер семьсот тридцать четыре, по журналу проверье.

— А почему тогда он живой? — спросила она и снова посмотрела на меня.

— Так я же с этого начал, — на лице Веника отразилось вселенское страдание. Вид он имел бледный, но это понятно, все-таки работал всю ночь человек.

— Хабаровской краевой комсомольской организации вручено переходящее красное знамя ЦК ВЛКСМ за успехи в коммунистическом воспитании молодежи, — сказало радио все тем же бархатным голосом диктора.

«Нельзя так со мной спросонок... — подумал я, чувствуя, как снова начинаю деревенеть. — Они тут сумасшедшие все какие-то...»

— А можно позвонить? — спросил я, чтобы хоть как-то установить связь с реальностью. А то у меня было ощущение, что вокруг какое-то кино.

— Телефон в регистратуре, — сказал Веник. — Выйдешь, потом по коридору налево, потом снова налево.

— Так... — сказала Надежда Павловна, уперла руки в бока и встала грудью на защиту дверного проема. — Вы кто такой вообще?

— Жан Михайлович Колокольников, — отозвался я.

— Час от часу не легче! Что еще за Жан? Какая-то ваша кличка опять?! — волна гнева врачихи снова покатилась почему-то на Веника.

— Да Надежда Павловна, я его только сегодня впервые увидел! — простонал Веник и закатил глаза. — Его труповозка привезла, там Воха с Юрилой, у них смена скоро закончится, вот у них и спросите!

— Да что за цирк вы мне тут устроили?! — врачиха снова топнула ногой.

— У меня, кстати, тот же вопрос, — сказал я. — Я вообще-то с высоты упал, можно мне нормального врача, а не патологоанатома?

Врачиха несколько раз молча открыла и закрыла рот. Кажется, просто не нашлась, что сказать. Я поморщился. Не люблю таких теток. Ничего не проверила, и давай сразу разборки устраивать.

Я подмигнул Венику, пока ее взгляд искал еще какой-нибудь повод для возмущения. Тот в ответ развел руками и пожал плечами.

Тут в коридоре зацокали еще чьи-то каблуки.

— Надежда Павловна, вы здесь? — в комнату заглянула девушка в белой шапочке с бесцветным рыбьим лицом. — Там милиция приехала...

Глава четвертая. Диссоциативная фуга

Женщина выскочила из комнаты отдыха, в Веник остался. Он уселся на кровать напротив и достал из кармана халата пачку папирос. Протянул мне.

— Будешь?

Меня замутило только от одного взгляда на пачку с легендарной картинкой, которую советские летчики якобы успешно использовали как полетную карту. Радиоприемник бормотал что-то про напряженность между Ираном и Ираком и агрессивную политику НАТО.

— Судмедэксперт, наверное, приехал, сейчас цирк начнется... — криво ухмыльнулся веник, зажав зубами папиросу. — О, слышишь? Уже началось!

Верик чуть привстал с кровати и толкнул дверь. Петли скрипнули, и из коридора донесся недовольный, как у циркулярной пилы, напоровшейся на гвоздь в доске, голос Надежды Павловны.

— ...уже писала жалобы и заявления! А вы все равно возите и возите! А у нас мест нет! И трубы во второй секционной протекают! Закрыли у нас лабораторию, за-кры-ли! В шинниках новый морг, там места как на стадионе! Чего вы их ко мне возите?

Слова собеседника было не слышно, только низкое бу-бу-бу мужского голоса.

— Вот каждый раз вы так говорите! — Надежда Павловна слегка сбавила обороты. — А мне что прикажете делать?

— Бу-бу-бу... секционную, Надежда Павловна... бу-бу-бу... последний раз, — ответил мужской голос.

— Ножом вы меня просто режете, вы же понимаете?! — отчеканила Надежда Павловна. — Но-жом! Скаль-пе-лем! И пользуетесь моей добротой. Ну какой там труп вам нужен?

Веник дымил папиросой с весьма философским видом. Его брови шевелились, а левой рукой он жестикулировал, будто мысленно озвучивал разговор, который нам сейчас было не слышно. Из коридора доносились какие-то звуки — шаги, металлический лязг, скрежет, потом вроде что-то упало и покатилось. Потом снова шаги, теперь уже более торопливые.

— А вот сейчас... — он со значением поднял вверх указательный палец.

— Веник! — раздался вопль Надежды Павловны. — Вениамин! Немедленно иди сюда!

— Я же говорил, будет цирк! — он бросил окурок в стакан с недопитым чаем, поднялся и расхлябанной походкой вышел из комнаты отдыха. Я тоже встал и подошел к двери, чтобы лучше слышать, что там происходит.

— Веник, да что ж это такое? — напустилась на патлатого санитара Надежда Павловна. — Согласно журналу, ты принял ночью труп номер семьсот тридцать четыре, но в холодильнике тела нет. Куда ты его дел? Опять решил, что ему надо проветриться и выкатил на улицу?

— Я же вам говорил, Надежда Павловна, — со вздохом проговорил Веник.

— Ну вот опять, снова-здорово! Я тебя спрашиваю, где тело?!

— Да живой он, я же говорю! Я старушке грим накладывал, а он сам пришел, я чуть в штаны не наложил...

— Кто живой? Что ты мне голову морочишь?!

— Да труп этот, семьсот тридцать четвертый...

— Что значит, труп пришел?!

— Гражданочка, не могли бы вы...

— Да подождите вы, Веник, объясни толком, куда ты дел труп?!

— Никуда я его не девал, чаем напоил и уложил спать в комнате отдыха.

— Так это тот что ли... Так и что теперь делать? Секционная-то готова?

— Надежда Павловна, какая секционная? Вы живого человека собрались там вскрывать?

Тут я понял, что не могу больше по-тупому слушать этот разговор. Все-таки, про меня речь идет, это же я на своем запястье обнаружил клеенку с означенным номером. Я решительно вышел из комнаты отдыха и направился в сторону голосов.

Прошел мимо того зала, где Веник гримировал старушку, потом коридор повернул, и я чуть не уронил три прислоненных к стене крышки гроба, обитых красным ситчиком с черными оборочками.

В конце концов я оказался в тесной каморке, одна стена которой была стеклянной с окошечком, а другая с пола до потолка занята стеллажом. Над стеклянным окошечком с той стороны было написано «РЕГИСТРАТУРА», а с этой за столом сидела та самая девушка с блеклым лицом снулой рыбы. Подперев оное лицо кулаком. За стеклом маячили два человека — лысенький упитанный товарищ в сером пальто с каракулевым воротником. Вид он имел как будто извиняющийся, в руках крутил каракулевую же шапку, а гладкую лысину обрамляли седые венчики волос. Второй был моложе, лет, наверное, тридцати. Тоже в пальто, но в черном. Без шапки, на шею намотан длинный серый шарф.

Стол покрыт стеклом, под стеклом — какие-то бумажки с записями, черно-белое фото мужика с героическим профилем, смутно знакомого, актер что ли какой-то? На столе — дремуче-древний дисковый телефонный аппарат. Траурно-черного цвета. Впрочем, я же в морге, логично...

Сбоку от стола, между стеклом и стеллажом, висела картонка с отрывным календарем. Надо же, кто-то ведь еще ими пользуется. Вот только...

— А вы что здесь делаете?! — Надежда Павловна повернулась ко мне и уперла руки в бока.

— Так это же я труп номер семьсот тридцать четыре, — ответил я. — Ну, в смысле, был трупом.

— Что вы имеете в виду? — грозно спросил мужчина помоложе.

Только я открыл рот, как траурный телефон издал пронзительную трель. На рыбьем лице девушки за столом на секунду появился немой вопрос: «Кто здесь?!», потом она вспомнила, что это ее работа, и сняла трубку.

— Морг, — сказала она таким же бесцветным, как и ее лицо, голосом.

— Девушка, милая! — женский голос из трубки было слышно даже мне. — У меня муж пропал, Куцый Михаил Григорьевич. Вы бы не могли проверить, к вам его не привозили?

— Так, гражданин, что вы там говорили про труп?

— Меня привезли ночью, но, видимо, поторопились.

— А он с паспортом вместе пропал? Если с паспортом, то у нас такого не значится.

— Не знаю, девушка, может посмотрите глазами? Он у меня такой щупленький, в синем свитере...

Я снова зацепился взглядом за календарь. На верхнем листочке было 23 ноября 1980 года, воскресенье. Удивительная последовательность, конечно. Прямо, детальная реконструкция эпохи. Что за бзик у местного руководства? Корпоративнвя культура такая? Или это такой своеобразный протест? Мол, смотрите, у нас ремонт не делали с прошлого века, и пока не сделают, мы календарь не поменяем.

— Так, давайте пройдем в мой кабинет, — Надежда Павловна притопнула каблуком. — Я так чувствую, что спокойно поговорить у нас здесь не получится.

— Сейчас проверю... Он точно сегодня ночью пропал? У нас вчера два неопознанных мужских трупа привезли.

— Вчера он еще дома был...

Надежда Павловна открыла дверь и впустила двоих мужчин внутрь, а сама зашагала по коридору, показывая дорогу. Еще за одной боковой дверью обнаружился небольшой отнорок, на три двери. На одной было написано «ЛАБОРАТОРИЯ», на второй «ЗАВЕДУЮЩИЙ МОРГОМ», а на третьей висел значок с черепом и костями. И грозная надпись «НЕ ВХОДИТЬ!»

Кабинет заведующей был не то, чтобы большой, но все-таки просторнее, чем клетушка регистратуры. Стены здесь, как и везде, до середины были покрашены в бледно-зеленый, а выше — побелены. На подоконнике стояли горшки с цветами, рядом с дверью — тоже цветы. В такой гнутой металлической штуке с раскраской под березку. В детстве помню много у кого такие стояли. Письменный стол, на столе — тоже стекло. И такой же допотопный дисковый телефон, как и в регистратуре, и перекидной календарь. Дермантиновая кушетка, пара стульев, шкаф-стеллаж, настенные часы. Бормочущий радиоприемник, воткнутый прямо в розетку. Вездесущая раковина. Шкаф для одежды, полированный такой гроб на ножках двухстворчатый.

Ну такой себе интерьер, в общем. Соответствующий остальной корпоративной культуре.

Надежда Павловна села за стол и широким жестом предложила нам всем последовать ее примеру. Я и Веник заняли кушетку, а неизвестные пока граждане в штатском — стулья.

— Так... — сказала Надежда Павловна и оглядела всех собравшихся. — Кто-нибудь мне объяснит уже, что здесь происходит?

— Надежда Павловна, мы всего лишь хотели провести вскрытие тела... —

— Да говорю же вам, труп привезли, сдали, а он ожил! Вот он тут сидит!

— Но у нас написано, что от многочисленных травм он скончался еще до приезда скорой... Вы точно ничего не перепутали?

— На скорой, значит, не перепутали, а мы перепутали!

— Ну мало ли, всякое бывает...

— Я вообще-то здесь, осмотрите меня, если хотите, — сказал я. — Только можно как-нибудь без вскрытия?

После моих слов все как-то расслабились. Молодой мужик откинулся на спинку стула, старик положил шапку себе на колено, Надежда Павловна подперла подбородок кулаком. Веник похлопал по карману, видимо задумав достать папиросы, но вовремя остановился.

— Бывает же такое, — хохотнул молодой.

— Вы позволите, молодой человек? — сказал старый и подошел ко мне. Осторожно потрогал пальцами то место на голове, где у меня был ком запекшейся крови. Заглянул в глаза. — На первый взгляд, с вами все в порядке.

— Я нормально себя чувствую, — кивнул я. Но в этот момент бросил взгляд на полированную поверхность дверцы шкафа. Отражение было, конечно, не зеркальным, но было четко видно, что отражаюсь там не я. А все тот же молодой парень с незнакомым лицом героя советских плакатов. Мне как-то опять резко поплохело, но виду я подавать не стал.

— И что мне теперь писать в протоколе? — молодой задумчиво запустил в волосы пятерню. — Нас утром отправили с напутствием, что тут, возможно, убийство, парня с многоэтажки сбросили, а вы говорите, что он здоров. Сумку с вещами, кстати, еще ночью нашли, в помойку кто-то выбросил. Кстати, секундочку...

Он полез во внутренний карман пальто и извлек оттуда красную книжечку с золотым гербом СССР. Открыл ее, приблизил к моему лицу.

— Похож, — задумчиво проговорил он. — Значит вы — Иван Александрович Мельников?

Я открыл рот, чтобы возразить, но вовремя одернул себя.

Что-то было не явно не так. Я сколько угодно могу себя убеждать, что вокруг меня придурки, двинутые на ретро, а под видом зеркала замаскирован монитор, показывающий мне чье-то чужое лицо. Но что-то для шоу со скрытой камерой шутка явно затянулась.

— Подождите, вы же говорили, что вас зовут... — Надежда Павловна нахмурила лоб. — Как-то еще странно так, я не запомнила...

В глазах лысенького судмедэксперта, до этого вроде бы потерявшего ко мне всякий интерес, зажглись огоньки охотничьего азарта.

Моя бабушка, вдруг вспомнил я. Мне было десять или что-то около того. Она была дамочкой с закидонами, любила выпить, иной раз даже весьма крепко, и на старушку у подъезда была ну никак не похожа. Однажды она пропала. Как раз в восьмидесятом. Неделю ее безрезультатно искали, а потом нашли. В психушке Закорска. Только она уверяла, что зовут ее вовсе не Наталья Ивановна, а Елизавета Андреевна. Никого из нас она не помнила, лезла на стены, требовала ее немедленно выпустить, а через неделю умерла. Врачи психушки долго думать не стали, поставили диагноз «белая горячка», отправили тело в морг, и на этом тему закрыли. Уже много позже я узнал, что это явление называется "диссоциативная фуга". Это когда человек внезапно забывает о себе все, зато в его голове откуда-то берется другое имя и другая биография.

— Эй, гражданин? — мужик наклонился ко мне и пощелкал пальцами перед лицом. — Вы заснули? Вы Иван Александрович Мельников?

— А, простите, — я тряхнул головой. — Да, это я, конечно же! Немного торможу, все-таки не каждый день в морге просыпаешься... Вы говорите, что нашли мои вещи?

— Не спешите, гражданин, — он отдернул руку с паспортом. — Это надо в отделение проехать...

— Дима, ну что ты суетишься, какое отделение? — вмешался вдруг старик. — Тебе писанины что ли мало? Дело уже завели?

— Нет еще... — ответил тот.

— Молодой человек, вы помните, что с вами произошло? — внимательные глаза эксперта вцепились в мое лицо. Так, историю с заброшенным заводом рассказывать нельзя. Если начну гнуть свою линию, они быстренько вызовут бригаду со смирительной рубашкой, накачают меня галоперидолом, и... Ну что ж, буду импровизировать на ходу, не в первый раз.

— Я себя плохо чувствовал вчера вечером, помню, что вроде бы дошел до подъезда, но, кажется, на скамейку сесть не успел и упал в обморок, — сказал я, задумчиво потирая лоб.

— На вас кто-нибудь нападал? — спросил лысый.

— Я был без сознания, так что не помню, — ответил я.

— У вас это в порядке вещей, вот так просто посреди улицы падать?

— У меня вегето-сосудистая дистония, — доверительно сообщил я. — Когда устаю или волнуюсь, такое случается.

— Ну вот видишь, Дима... — лысый покачал сочувственно головой. — Какое может быть дело об убийстве, когда он жив, и на него даже не нападал никто?

— А вещи как на мусорке оказались? — молодой подозрительно прищурился.

— Прохожий какой-нибудь выкинул, — пожал плечами эксперт. — Или ты непременно хочешь завести дело о сумке в мусорном ящике? Сумку как вещдок все равно еще не оформили, она в машине валяется. Отдай парню его вещи, и пусть уже идет по своим делам.

В дверь постучали, а потом, не дожидаясь ответа, в кабинет заглянула бледная девица из регистратуры.

— Надежда Павловна, там Смирновы за телом приехали... — сказала она.

— Пусть подождут! — раздраженно бросила заведущая.

— Так это... — рыбьи глаза сделались большими, как бы намекая на что-то важное.

— Ах да... — Надежда Павловна резко отодвинула стул, ножки противно скрипнули по линолеуму. — Граждане, у вас как, долго еще?

— Дима? — лысый повернулся к своему молодому коллеге.

— Что-то здесь все-таки нечисто... — пробормотал бдительный Дима. — Я бы все-таки отвез его в участок...

— Охохонюшки, — лысый опять покачал головой. — Ну раз такое дело...

— Я не понял, а зачем в участок-то? — спросил я. — У меня вообще-то другие дела еще есть...

— Правила такие, — с сомнением в голосе проговорил молодой.

— А что, есть какие-то специальные правила, как поступать с ожившими мертвецами? — с интересом спросил я. — Инструкция, там, протокол...Между прочим, вы мне документы не предъявляли, а формы на вас никакой нет.

— Куда вы направлялись вчера вечером? — строго спросил Дима.

— В гости шел к одной барышне, — сказал я. — Фамилию не скажу, чтобы не компрометировать.

— Дамочка замужем? — с понимающим прищуром спросил лысый.

— Законом не запрещено... — пожал плечами я. Проверено, если уж врать что-то, то лучше приплетать личную жизнь. Проще снискать понимание.

— А если это ее муж на вас напал? — снова сделал стойку Дима.

— Да не нападал на меня никто говорю же! — я развел руками. — А муж ее в командировке, это совершенно точно!

— А кровь у вас откуда? — Дима ткнул пальцем в сторону моей головы.

— Я же упал, поцарапался, наверное, — я пожал плечами.

— Так, граждане, если вы хотите продолжать допрос, то делайте это в милиции, — заявила Надежда Павловна, притопнув от нетерпения каблуком. — А мне надо работать!

— Да ладно, Юрий Леонидович прав, — Дима поднялся и протянул мне паспорт. — Мы на машине, давайте мы вас подвезем. По какому адресу вас доставить? Вы уже устроились в общежитие?

— Спасибо, я прогуляюсь, — ответил я, стараясь придать себе максимально уверенный вид.

— Ну смотрите, вообще-то не ближний свет, — он с сомнением покачал головой. — Тогда не будем задерживать Надежду Павловну.

Мы поднялись и гуськом вышли в коридор. Сначала лысый, потом Дима, потом я, а за мной молчаливый Веник. Последней вышла Надежда Павловна и заперла кабинет на ключ.

— Где вы оставили верхнюю одежду? — спросила Надежда Павловна.

— Что, простите? — я нахмурился.

— Ну, пальто или куртка, или в чем вас там привезли?! — она снова нетерпеливо потопала каблуком. — На дворе ноябрь, не в рубашке же вы по улице прогуливались до своей этой шаболды!

Черт его знает, почему именно этот вопрос выбил меня из колеи. Я почувствовал, как пол под ногами качнулся. Бдительный Дима, который вроде уже расслабился, снова насторожился и с интересом посмотрел на меня. Если бы он был собакой, то в этот момент у него точно бы уши встали торчком.

— Его без верхней одежды доставили? — спросил Дима и посмотрел на Веника.

Глава пятая. Старое и новое

— Так его же... — начал Веник, но потом глянул на меня и закашлялся. — А, я же его спать уложил, а вещи в шкаф убрал. Момент!

Веник сорвался с места и ускакал по коридору. Надежда Павловна тоже нас оставила и почти бегом унеслась туда, где ее ожидали некие Смирновы, явившиеся за телом. Бдительный Дима снова потерял ко мне интерес, полез во внутренний карман, достал записную книжку и принялся ее листать с озабоченным видом.

В коридоре снова загрохотали шаги Веника. Он уже был без белого халата и застегивал на ходу коричневую куртку. А на руке висело пальто из болотно-зеленого драпа с меховым овечьим воротником, чуть траченным молью.

— Вот, надевай! — он кинул это кошмарное творение портновского искусства. Оно вообще мужское? Выглядело так, будто раньше его носила дородная пенсионерка.

Но выбирать особенно было не из чего, так что я с невозмутимым видом натянул на плечи эту парадно-выходную мантию кокетливой шпалоукладчицы. По лицу Димы было заметно, что у него есть на счет этого пальто не то, чтобы вопросики, а скорее замечания. Но мне повезло. Решение он принял, так что ограничился многозначительным хмыканьем.

Теперь у морге было не так тихо, как ночью. Где-то разговаривали, где-то топали шаги и поскрипывали колесики каталок. Кто-то причитал и всхлипывал.

— ...да, только что поступил, — говорила рыба в телефонную трубку. — Куцый Михаил Григорьевич...

— Так он у вас?! — заголосила трубка. — Ну слава богу! А то я его уже обыскалась, места себе не нахожу...

— Она нормальная вообще? — прикрыв трубку руками спросила рыба и сделала круглые глаза.

Дослушивать разговор мы не стали и вышли все вчетвером на улицу.

Да уж, не май месяц, это точно... Вчера, когда мы с Сережей бродили по заброшенному шинному, снега еще никакого не было. Ну так, какая-то невнятная крупа, переходящая в дождь. А сегодня лежали уверенные такие сугробы. В принципе, может за ночь нападать снега так, что дома с крышами вместе завалит. Но эти сугробы явно были несвежие, как минимум неделю уже лежат.

Сквозь голые деревья было видно серое кирпичное здание больницы. Угрюмая трехэтажка сложной конфигурации, вроде там дальше еще одно строение виднеется. Морг, на крыльце которого мы топтались, стоял в отдалении, рядом с железной решеткой забора. Куда, черт возьми, меня занесло? На той стороне улицы — кирпичные дома сталинской постройки, машин почти нет.

А перед крыльцом — две машины. Серая «буханка» труповозки и желто-синий уазик с надписью «милиция» на борту. За рулем скучал молодой паренек в синей форме. Увидев нас, он явно оживился.

Мне захотелось зажмуриться и потрясти головой. «Так, спокойно, Жан, спокойно! — мысленно сказал я себе. — Пусть дяденьки-милиционеры отдадут вещи и уедут, психанешь потом!»

Дима деловито подошел к машине и открыл заднюю дверцу.

— Вот ваши вещи, Иван Александрович, — он протянул мне средних размеров спортивную сумку с буквами «СССР».

— Ага, спасибо! Очень выручили! — сказал я, оскалившись в как можно более приветливой улыбке. Закинул сумку на плечо и повернулся к Венику. Как, должно быть, по-дурацки я смотрюсь со стороны, а! В старушачьем пальто и со спортивной сумкой...

— Я его провожу, — быстро сказал Веник, ухватил меня за рукав и повлек в сторону угрюмой трехэтажки больницы. — Прослежу, чтобы он в обморок снова не грохнулся!

— Хорошего дня! — сказал я и помахал рукой.

Скользко-то как, твою мать! Я пытался одновременно не отставать от широко и целеустремленно шагавшего Веника и не обрушиться всем собой на «зимний асфальт» плотно укатанного снега. Что за ботинки такие дурацкие? Кроме того, было здорово холодно, и уши без шапки уже начали подмерзать. Я поднял меховой воротник и поморщился от нафталинового запаха. Ну или не от нафталинового, а формалинового. Когда мы вышли из морга на свежий воздух, я снова остро ощутил, как мерзко воняет эта одежда. Внутри это было не так заметно.

— Фух, кажется, пронесло, — сказал Веник, когда милицейская машина обогнала нас и укатила к центральным воротам. — Ты как вообще?

— Да как-то... — я неопределенно покрутил рукой и снова чуть не поскользнулся.

— А я смотрю, у тебя глаза стеклянные стали, подумал, что надо выручать тебя срочно! — Веник подхватил меня под руку. — Наша милиция нас бережет, конечно, но лучше им не попадаться. Тебе куда надо-то?

— Честно? — я замер и потер руками уши. — Я ни черта не помню...

— Ясно, — кивнул Веник, натягивая поглубже вязаную шапочку с задорным помпоном. — Тогда пойдем пока ко мне, я тут недалеко живу. Позавтракаем, придешь в себя и все вспомнишь, лады?

Мы пропустили скорую и вышли за больничные ворота. Если бы мне не требовалось все время следить за равновесием и шагать аккуратно, я бы обалдело крутил головой. Сразу за воротами начинался какой-то не то парк, не то роща. Веник свернул с центральной аллеи на узенькую тропинку, потом мы миновали небольшую засыпанную снегом эстраду с круглой площадкой перед ней, а потом роща закончилась, и мы оказались перед фонтаном, по зимнему времени не работающим. Круглая чаша, выложенная мозаикой всех оттенков синего, а в центре — композиция из двух дельфинов. А еще чуть дальше — обширная площадь. В центре, как водится, статуя Ленина, простирающего руку в сторону светлого будущего. Справа — скучный куб трехэтажный куб из стекла и серой облицовочной плитки. Над его фасадом — красные буквы «ЦУМ». Слева — весьма приметное здание, ни с чем не перепутаешь. Семиэтажное, с колоннами и башней в духе сталинского ампира.

Нет-нет, не может быть...

Это явно Новокиневск, причем самый его центр, Площадь Советов. Вот проспект Ленина, в центре него — аллея, засаженная яблонями и липами. Слева — университет, вот только его уже много лет как красят в бледно-желтый, а тут он серый, как...

Как на старых фотографиях времен СССР.

Какой там год был на отрывном календаре в регистратуре?

— Ты только маме моей не говори, что ты труп оживший, — сказал Веник, когда мы остановились перед светофором. Машин на центральной улице было чуть побольше, но все равно далеко не поток. Мимо нас, масляно блестя новенькими бортами, прокатила черная волга. Следом за ней дребезжа всеми своими запчастями, телепался серый москвич.

Ни одной иномарки. Только суровый советский автопром. «Диссоциативная фуга, — снова подумал я. — Все переживали тогда, куда делся разум бабушки, но никому не пришло в голову уточнить, откуда взялся тот, который пришел ему на смену...»

— Ты только сильно не удивляйся, маман у меня немного с приветом, — вещал Веник, размахивая руками. Загорелся зеленый, перед пешеходным переходом притормозил грязно-желтый ЛиАЗ. Номер десять. Речной вокзал — Олешкино. Ну хоть еще что-то знакомое. На «десятке» я накатал многие часы, когда в старших классах ездил в центр, в английскую школу. И такие, конечно же, тоже застал.

Я слушал, как Веник рассказывает мне про закидоны матери, про обязательные гигиенические процедуры по приходу, про то, что совсем-совсем нельзя говорить при ней про смерть и болезни, что нельзя трогать фортепиано и заходить в уличной обуви дальше придверного коврика. Порядок такой — нужно снять ботинки и чинно проследовать на цыпочках в ванну. Помыть ботинки в раковине, потом сполоснуть саму раковину, поставить обувь на решетку и помыть руки. А во время еды...

И параллельно крутил головой, подмечая знакомое и незнакомое. За статуей Ленина стояли величественные темно-зеленые елки. Здоровенные и старые. Их спилили, когда я в универ поступал, и высадили липы. Сразу за ними стояло белокаменное здание областной управы. Только сейчас над ним был вовсе не российский триколор, а вовсе даже однотонный красный. Ну да, логично... Сразу за цумом — приметный жилой дом, со шпилем на башне. Раньше тут селили разных деятелей культуры, науки и искусства, а в девяностые его выкупил старший Мельников, облицевал розовым гранитом и надстроил сверху три зеленых купола. Из-за чего он стал похож то ли на церковь, то ли вообще на черт знает что... Но сейчас ничего этого еще не было, дом выглядел просто весьма внушительно. А вдоль карниза ярко алели буквы, которые я даже смутно помнил с детства. «Новокиневск — город орденоносный». И рядом два изображения советских орденов.

И вот эту монументальную штуку я тоже помню. Слева от управы — широкая лестница. А вдоль нее — серая ступенчатая доска почета с массивными барельефными буквами «Ими гордится Новокиневск». И черно-белые портреты совершенно одинаковых пожилых дядек. Подписанные, разумеется, но внимательно разглядывать буквы, когда поднимаешься по обледенелой лестнице — такая себе идея.

А дальше должен быть фонтан и дворец спорта... Упс. Ни дворца, ни спортивного комплекса «Кинева». Но фонтан есть, да. А вот за ним — небольшой холм, и заросшее заброшенное здание этажей, эдак, пяти. И впритык, на месте будущего спорткомплекса с бассейном, бетонный забор с торчащими из-за него подъемными кранами.

Веник свернул на Социалистический проспект, параллельный проспекту Ленина, а потом сразу во двор. А, ну, в принципе, даже понятно, почему Веник так беспокоится насчет закидонов мамы. Этот дом — тоже не просто дом. Правда, в мое время его отремонтировали и богато декорировали, а сейчас он был просто массивной серой громадой. Художественный музей на первом этаже впоследствии купит один ушлый тип и откроет там магазин. И долгие годы обитатели элитной колыбели искусств будут пытаться вернуть в это помещение картины и скульптуры, но у них так ничего и не выйдет. Так эта стекляшка и останется супермаркетом, правда, названия несколько раз сменит.

— Все запомнил? — спросил он, останавливаясь у двери в подъезд.

— Если честно, нет, — ответил я и развел руками.

— Лады, тогда повторяй за мной и не высовывайся, понял?

Веник взялся за ручку и открыл дверь подъезда. Никаких тебе кодовых замков и домофонов. Вообще никакого замка, что уж...

А вот ремонт в подъезде был скучноватый для цитадели художников, могли бы и подсуетиться, работники кисточки и палитры... Все та же краска до середины стен, а выше — побелка. Только здесь краска не бледно-зеленая, как в морге, а ярко-синяя. Потолки высоченные зато. Двери массивные. Лифта нет, топайте пешочком, господа художники. Хотя, эй, что это я? Какие еще господа? Советский союз на дворе. Никаких господ и дам! Только товарищи и... товарищи.

На третьем этаже Веник наконец-то загремел ключами. На лестничной клетке было четыре двери, «наша» — наискосок от лестницы, в углу. Деревянная, массивная, покрытая ровным слоем темно-коричневой краски и с латунной циферкой «6». Дверь напротив была обита чем-то вроде потертой клеенки, уже изрядно потрепанной и даже в паре мест порезанной. Двери, примыкающие к лестнице выглядели одинаково — были покрашены такой же синей краской, как и стены подъезда. Прямо не просто покрашены, а как будто залиты. Даже ручки были синего цвета.

Наконец замок щелкнул, и дверь распахнулась, впустив нас в темноватую прихожую. Из-за плотно прикрытой двустворчатой двери раздавались звуки игры на фортепиано. Когда замок щелкнул, закрываясь, музыка смолкла.

— Вениамин? — раздался высокий манерный голос. — Это ты?

— Уи, маман! — ответил он.

— Завтрак на столе, — сказала дама.

— Требьян, маман! — отозвался Веник, потом повернулся ко мне и зашептал. — Снимай ботинки и иди за мной...

— Ты что, не один? — за дверью раздались легкие шаги, потом створки распахнулись, явив прямо-таки божественное видение. Статная мадам с уложенными в высокую прическу светлыми волосами, в которых уже явно серебрилась седина. Но в сочетании с чеканными чертами лица они выглядели скорее благородным серебром... Я натурально застыл соляным столбом от восторга.

— Доброе утро, сударыня, — сказал я, моментально забыв про дурацкое пальто, которое я все еще держал в руках. Хотел сделать шаг вперед, но Веник ухватил меня за рубашку и зашипел:

— Куда в ботиках, идиот?!

— Ох... Прошу прощения, — я виновато улыбнулся и развел руками. Грозное лик сурового божества смягчился.

— Меня зовут Екатерина Семеновна, — сказала она. — А как ваше имя, молодой человек?

— Жан... — начал я. Но тут же поправился. — То есть, Иван. Я сражен и очарован. Очень приятно познакомиться.

— Да замолчи ты уже... — зашипел мне на ухо Веник.

— Надо же, первый раз вижу среди друзей Вениамина вежливого и воспитанного человека, — почти проворковала Екатерина Семеновна. — Завтрак на столе, молоко в холодильнике. Вениамин, через четверть часа мне нужно уходить. Будь любезен, когда проснешься, сходи гастроном, забери мой заказ.

— Уи, маман, — со вздохом ответил Веник, и его божественная маман, похожая на звезду старого Голливуда, снова скрылась за дверью.

Мы дисциплинированно сняли ботинки на коврике и в одних носках дошли до ванной, которая оказалась весьма просторной и неожиданно в черных тонах с редкими вкраплениями зеркальных плиток, в которых я то и дело натыкался на свое отражение.

Идиотское ощущение. Будто рядом со мной все время ходит какой-то незнакомый мужик.

— Ты это пальто с трупа что ли какого-то снял? — спросил я, сунув голову под кран, чтобы оттереть с волос запекшуюся кровь.

— Ну мы некоторые вещи оставляем, которые поприличнее, — меланхолично ответил Веник и зевнул. — Ну и вот, пригодилось.

Я выпрямился и снова посмотрел на себя в зеркало. Вздрогнул. Закрыл глаза. Несколько раз глубоко вдохнул-выдохнул.

Интересно, это у меня надолго вообще? Если да, то мне надо бы привыкнуть к своему новому отражению.

— Чего застыл? Себя в зеркале не узнаешь? — хохотнул Веник.

«Ты не поверишь, насколько ты прав, парень...» — подумал я и взял у него из рук протянутое полотенце. Протер мокрые волосы, бросил еще один косой взгляд на свое отражение. Так-то, можно сказать, что мне весьма даже повезло с лицом... Мог бы оказаться в трупе запойного бомжа, которого вытащили из теплотрассы.

Кухня тоже была в темных тонах. Совсем какой-то несоветский интерьер был у этой квартиры. Впрочем, раз они живут в доме Союза Художников, значит или мать Веника, или его отец — весьма обласканные государством деятели искусства. А это, в свою очередь, означает совсем другие возможности, простым советским смертным недоступные.

Кухня казалась тесноватой из-за чересчур массивной мебели. Круглый стол на тяжелых ножках, табуреты с атласной обивкой, полочки с множеством вазочек, статуэток, фарфоровых чашечек и чайничков. Темно-красные шторы с бахромой из таких помпончиков-шариков. И из такой же ткани абажур.

На столе, накрытый салфеткой, стоял наш завтрак. Точнее, конечно же, завтрак Веника, но вряд ли он будет его один жрать, а меня заставит на это зрелище смотреть.

— Ага, оладушки... Еще даже теплые, — Веник включил газ и чиркнул спичкой. Водрузил на плиту эмалированный чайник, красный с темными узорами. Открыл холодильник и внимательно изучил его содержимое. — Тэээкс... Ага, колбаска!

Веник выставил на стол масленку со стеклянной крышкой, тарелку с нарезанной вареной колбасой с круглыми жиринками. «Была докторская, станет любительская», — вспомнил я. И хрустальную мисочку с клубничным вареньем.

Вода в чайнике зашумела. Из деревянной хлебницы Веник достал половинку батона, напластал ее толстыми кусками и потянулся за чашками.

— Ты сладкое любишь? — спросил он. — Есть еще вафли, но сам я их не ем, поэтому и спрашиваю.

В животе у меня заурчало, но от вафель я отказался. Я и в детстве не особенно любил это сомнительное лакомство, да и сейчас колбаса вызывала во мне гораздо больше эмоций.

Чайник закипел, Веник снял тряпичную куклу с пузатенького заварника с мясистым цветком на боку.

— В общем, кушать подано, жри, что видишь, сильвупле, как говорится, — сказал Веник, плюхнулся на стул, открыл масленку и принялся отколупывать ножом тонкие стружки сливочного масла. Я просто положил кусок колбасы на батон, перевернул, как в детстве, колбасой вниз и жадно отхватил сразу половину.

Чай в этот раз был без всякого дровяного привкуса. Нормальный черный чай, аромантный, хорошо заваренный, хотя я бы предпочел покрепче, заварки Веник плеснул совсем немного.

Хлопнула входная дверь, и из Веника тут же как будто выдернули лом. Он сразу как-то расслабился, откинулся на спинку стула, ноги расставил на всю кухню.

— Вот так и живем... — вздохнул он.

— А она у тебя кто? — спросил я, бросив взгляд на дверь.

— Искусствовед, — пережевывая один из последних оладьев, ответил Веник. — Профессор, доктор наук.

— А отец где? — нетактично спросил я.

— В командировке, — пожал плечами Веник. — И, предвосхищая твой следующий вопрос — он художник. А на мне вот природа отдохнула, так что я просто санитар в морге.

Я допил остатки чая из своей чашки и отодвинулся от стола. Веник посмотрел на наручные часы.

— Слушай, Жан... Я только что с суток, мне надо покемарить хотя бы пару часиков, — сказал он.

— Давай я хоть посуду помою? — предложил я.

— Не надо, ты же не знаешь, как что должно стоять, — он махнул рукой. — Проснусь и помою, Маман все равно вернется только к полуночи. Поскучаешь без общества, лады?

— Да без проблем, — ответил я.

Комната Веника была самой дальней из всех. Судя по его наряду, я ожидал там увидеть что-нибудь «стиляжное» — коллекцию зарубежных пластинок, там. Постеры во всю стену... Но комната оказалась весьма минималистичной, там даже проигрывателя не было. Широкая тахта, встроенный в стену шкаф, кресло и торшер рядом с ним. Веник без всяких дополнительных слов завалился на кровать и вырубился.

Я замер.

Закрыл глаза, сосчитал до десяти.

На цыпочках вернулся в коридор и снял с вешалки сумку с буквами «СССР». Вернулся в комнату, устроился в кресле и расстегнул молнию.

Глава шестая. Я достаю из широких штанин...

Итак, для начала разберемся, кто я все-таки такой. Я посмотрел на открытую сумку, потом вспомнил про паспорт. «Ваши документики!» — строго сказал внутренний голос. Что там у нас?

Краснокожая паспортина, заполненная от руки, ностальгия такая... Просто сейчас всплакну, ага.

Иван Алексеевич Мельников, родился десятого октября одна тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года. Раз сейчас у нас ноябрь восьмидесятого, значит мне, как несложно сосчитать, двадцать два года. Недурно, недурно. Неплохой возраст.

Национальность — русский. Родился в городе Петропавловск-Камчатский. Ни фига себе, ближний свет... А вот паспорт выдан в Москве, двадцатого июня этого года. Первый я что ли потерял? Вроде в СССР в шестнадцать паспорта выдавали, а не в двадцать один. Мда, помотало тебя, батенька. Учитывая, что сейчас я в Новокиневске...

К военной службе негоден. Написано слитно. Чем-то болею что ли? Вроде на вид здоров, как молодой олень. Или взятку дал кому надо?

Штамп о группе крови. Первая положительная.

Остальные страницы девственно чисты, прописки нет. Упс, это получается, что я в СССР без прописки? Непорядок...

Ладно, смотрим, что у нас в сумке.

Я запустил руку в ее мягкое чрево и первым делом нащупал плотный бумажный пакет. Толстенький такой, размером с альбом.

Новенький синий диплом. Несколько фотографий разного размера, бумаги.

Отлично. О, надо же, а диплом-то у меня не хухры-мухры, а Московского Государственного Университета имени Ломоносова по специальности «журналистика».

Успеваемость... Нда, не очень прилежный я был студент, отлично только по истории КПСС.

Выдан тридцатого июня восьмидесятого года. А сейчас ноябрь. И где я таскался, интересно, все предыдущее время?

Так, бумажка... Удостоверение номер семь-три-четыре, ха, очень смешно.

А, я понял, что это! Это распределение! Как дипломированного молодого специалиста меня направили в распоряжение редакции газеты «Новокиневский шинник». В должности согласно штатному расписанию и обеспечением жильем, правда, не уточнено, каким именно. Это где же я так нагрешил, что меня после МГУ сослали в заводскую многотиражку, а? Вот почему Дима спрашивал про общежитие... Они же наверняка содержимое сумки внимательно изучили.

Фотографии. Три групповых черно-белых фото. Фотокарточка явно из туристического похода. Вот он я, бравый, в штормовке и в обнимку с еще двумя парнями. Фотография в строгом костюме с претензией на какую-то даже художественность. Взгляд с решительным прищуром, на заднем плане — книжный шкаф.

Зеленая книжечка свидетельства о рождении. Зеленая же книжечка школьного аттестата... Ха, тоже интересно. Школу я закончил вообще в Свердловске. Что за семья такая у нас была?

Стоп.

Я снова открыл свой паспорт. Мельников Иван Алексеевич.

Знавал я парочку Мельниковых... В девяностые они заправляли всей теневой частью Новокиневска. Владельцы, так сказать, заводов-газет-пароходов. Я когда писал про их деятельность серию статей, то биографию обоих прямо-таки под лупой изучал. И отца двух братьев звали как раз Алексей. Военный, много переезжал. А братьям сейчас должно быть... эээ... Игорю двадцать восемь, Илье — двадцать пять.

И в Новокиневск они приехали в семьдесят восьмом, то есть, два года назад. Как раз когда я грыз гранит науки в столице.

Еще у них была сестра, но когда я занимался своим расследованием, она уже упорхнула за океан. И звали ее Ирина. В восьмидесятом ей должно быть восемнадцать.

Был ли там третий брат?

А ведь да, было какое-то упоминание о погибшем. Просто без имен и подробностей.

Иван? Имя тоже на букву «И», как и у остальных птенцов гнезда Мельниковых.

Может ли это быть тело третьего брата глав местной Коза-Ностры?

Которой, по идее, еще даже в проекте нет, восьмидесятый год на дворе, какие бандиты?

Я сложил все документы и фотокарточки в стопку и аккуратно засунул обратно в конверт. Встал, подошел к зеркалу на двери шкафа. Еще раз внимательно себя осмотрел.

Похож?

А хрен его знает, вот честно! Мельниковы к моменту, когда я их персонами заинтересовался, выглядели мордатыми бегемотами. Мое же отражение показывало мне юного красавца, которого впору на обложки советских журналов размещать. Как эталонного строителя коммунизма.

Ладно, что там у нас дальше в сумке?

Я вернулся в кресло и осторожно выложил все содержимое, раскладывая по тематическим кучкам.

Из интересного и необычного были трое трусов производства Финляндии и блокнот с заметками. Я открыл, полистал, но тут же закрыл. Это предмет для более вдумчивого изучения, отложу пока. Также имелась новенькая футболка с олимпийским мишкой, полотенце бело-желтое, большое, тоже посвященное олимпиаде, три пары носков, зубная щетка и паста в пластмассовой коробочке. Паста — поморин. Жестяная коробочка леденцов «Монпансье». Армейская фляжка... Открутил крышечку, понюхал. Ох ты ж... Портвейн? Или сквермут какой-нибудь? Наполовину полная. Видимо, в поезд взял, чтобы ехать было нескучно.

Сунул руку в боковой карман, который смотрелся пустым. Ага. Билет.

Розовенькая бумажка, сообщающая, что приехал я в Новокиневск из Москвы вчера, в плацкартном вагоне на семнадцатом месте. Эх, были же времена! Паспорт еще не требовался, чтобы билет на поезд купить.

Ну что ж, подобьем итог.

Я Иван Мельников, закончил МГУ летом этого года. Лето провел фиг знает где, если бы я был на месте этого Ивана, то из Москвы бы постарался не уехать. Олимпиада же! Событие мирового масштаба! Вот и он, наверное, так решил.

Ну и либо в процессе оной олимпиады как-то накосячил, либо просто был выпускником, не особо подающим надежды, так что ему сунули в зубы распределение в Новокиневскую заводскую газету. И паспорт еще поменял зачем-то. Значит прошлый либо потерял, либо... либо в нем появились порочащие отметки, показывать которые в приличном обществе вредно для карьеры или здоровья.

В общем, юноша купил билет и приехал в Новокиневск.

Где его сбросили с девятиэтажного дома без верхней одежды.

Никакого бумажника в сумке не оказалось, так что из денег у меня был один только пятак одна тысяча девятьсот шестьдесят первого года выпуска, который я обнаружил в заднем кармане своих штанов. Как раз в том самом, на котором красовались крупные буквы «Рила».

И еще — вещей было как-то маловато. Точнее, какой-то бестолковый набор. Выглядело так, будто кроме этой сумки где-то еще должен быть чемодан. Где-то же должна быть еще какая-то одежда, кроме этих вот псевдоджинсов и рубашки. Хотя может я просто плохо помню жизнь и быт советских человеков. Может, три пары финских трусов и полфляжки портвейна — это более, чем достаточно для счастливой и безбедной жизни.

Я сложил вещи обратно в сумку, застегнул молнию и откинулся на спинку кресла.

Посмотрел на безмятежно дрыхнущего Веника.

«Спасибо, парень! — подумал я. — Если бы не ты, то сидел бы я сейчас в ментовке и путался в показаниях».

Или за мной уже приехала бы бригада крепких парней с Полевой. Дурдом на Кирпичном еще не построили потому что...

Я тихонько встал, ощутив необходимость размяться. Потрогал голову в том месте, где был ком запекшейся крови. Никакой болезненности и припухлости, будто кровь там взялась вообще непонятно откуда.

Тут меня по голове как пыльным мешком ударило.

Восьмидесятый в Новокиневске.

Это значит, что где-то здесь есть я сам! Жан Колокольников, ученик третьего класса шестьдесят девятой школы! Ну да, мы как раз в этом году получили новенькую трешку на Спортивной. Вокруг сплошные пустыри. Это сейчас там спальные районы до горизонта, а в восьмидесятом еще ничего не было. Помню, когда Брежнева хоронили, все заводы включили гудок, я вышел на балкон девятого этажа его послушать, и вид был на заросший сухими кустами пустырь. На котором потом возведут кондитерскую фабрику.

Значит, пока я тут в гостях у непутевого сынка обласканных советской властью родителей, другой я сижу за партой, сложив руки перед собой.

Хотя нет, сегодня же воскресенье.

Завтракаю, значит. Чтобы потом одеться потеплее и укатить к бабушке на Черемушки.

Как делал почти каждое воскресенье. До того момента, как с бабушкой приключилось...

Кстати, а когда это было?

Я напряг память.

Это точно была зима, почти под новый год. Я отчетливо помню, что пришел с городской елки во Дворце Пионеров, открыл дверь своим ключом, и услышал разговор родителей. Отец как раз рассказывал маме, что бабушка нашлась в психушке Законска, только назвалась чужим именем и его не узнала. А хоронили ее уже после Нового года. На зимних каникулах.

Перед глазами встали страницы школьного дневника. На развороте не было расписания уроков, вместо них наискосок накорябаны крупные буквы «КАНИКУЛЫ». Правая страница, верхний угол. Я нарисовал там череп с костями.

Ну давай, какой это был год?!

Восемьдесят первый, точно.

Восьмое января восемьдесят первого года. То есть, сейчас она еще жива, и с ней все пока что в порядке.

Ну, насколько может быть в порядке у дамочки с проблемами с алкоголем и характером, как водевильной профурсетки.

Но бабушку я всегда любил. Пирожки она жарить не умела, но с ней никогда не было скучно. Чем она выгодно отличалась от всех других-прочих бабушек моих одноклассников. Которые в основном проводили время, сидя на лавочках возле подъезда.

Кстати, интересно... Вряд ли здесь в восьмидесятом неугодных прохожих награждают, в зависимости от пола, ярлыками «наркоман» и «проститутка». Наркоманов с Союзе вроде как официально не существовало, да и проституция была чисто заграничным явлением. Ну, в теории, конечно. На практике и те, и другие были, конечно. Просто вряд ли про них много и активно говорили вслух.

Впрочем, я-то СССР помню только ребенком...

Веник заворочался, зевнул, потянулся и открыл глаза.

— О, ты все еще здесь! — сказал он и сел. — А я уж думал, что мне вся эта катавасия с ожившим жмуром приснилась. Не сильно скучал? Прости, надо было тебе что ли хоть телевизор включить.

— Не шалил, фортепиано не трогал, — отрапортовал я. Беспечный парень этот Веник. Привел в дом незнакомого человека и спать завалился. Я за это время мог уже полквартиры вынести.

— Надо бы кофейку сообразить, — Веник поднялся и пошел к двери. — Ты как вообще? Как голова?

— Нормально, — я покрутил рукой и скривился. — Могло быть и лучше.

— Вспомнил что-нибудь? — спросил Веник через плечо.

— В целом да, — сказал я. — Меня на ваш шинный завод распределили.

— Молодой специалист? Инженер? — Веник открыл дверцу одного из кухонных шкафов и извлек оттуда тускло поблескивающую гейзерную кофеварку советского образка. Многогранную такую, с черной ручкой. У моих родителей тоже такая была.

— Журналист в заводскую газету, — хмыкнул я.

— А учился где? В Горьковском? — Веник извлек из кофеварки «начинку» из потемневшего фильтра и трубочки.

— В МГУ, — вздохнул я, усаживаясь на мягкий стул.

— Так ты из столицы приехал, получается? — Веник даже отвлекся от таинства приготовления кофе. — Неужели не смог там нормальными джинсами разжиться? Там же на олимпиаде полно фирмачей было!

Я вздохнул и развел руками. Мол, сорян, так получилось...

— У кого на жопе «Рила», тот похож на крокодила, — хохотнул он и зажег газ. — Знакомые есть?

— Неа, — я покачал головой. — Жильем завод должен обеспечить.

— Ну сегодня воскресенье, отдел кадров не работает, — сказал Веник, водружая кофеварку на плиту. — Можем прошвырнуться до «Петушка», там наши собираются. А утром поедешь на свой завод.

— Заметано, — согласился я.

«Петушок»... Легендарное место, даже я его застал во студенчестве. Изначально это было кафе-мороженое рядом с кинотеатром, но вместо детей его оккупировала альтернативно настроенная молодежь. Именно тут зародился и вырос будущий костяк новокиневского рок-клуба. В девяностых кафешка скинула маску детского кафе и превратилось в бар. И получило неофициальное название «Яйца». А советскую вывеску с него сняли уже в двухтысячных, когда новый хозяин помещения решил разогнать бездельников, привыкших тусоваться в козырном месте, и открыл там итальянский ресторан.

— А вчера что случилось, вспомнил? — спросил Веник, разливая кофе по маленьким фарфоровым чашечкам.

— Увы, — я развел руками. — Понятия не имею, где мое пальто. Да и кошелек тоже. Так что у меня из денег только счастливый пятак.

— Нда, надо бы что-то придумать с твоим пальто... — Веник задумчиво почесал в затылке, разлохмачивая и без того растрепанную шевелюру. — Сейчас кофе попьем, гляну, что у нас есть на антресолях.

— Случшай, я же тебе так до сих пор спасибо не сказал, — я осторожно взял чашечку за тонюсенькую дужку. — Ты же меня спас, можно сказать.

— Да ладно, не о чем говорить, — Веник махнул рукой и смущенно улыбнулся. Даже слегка покраснел. — Все люди братья и должны помогать друг другу.

— Вообще-вообще ничего не помнишь? — спросил Веник. — Ты же говорил что-то про завод...

— Слушай, я тогда только очнулся и был немного... эээ... не в себе, — я поморщился.

— Но зачем ты на Новые Черемушки поехал помнишь, хоть? — Веник отпил одним глотком половину своей порции кофе.

«Новые Черемушки» — это где вообще?! А, кажется, вспомнил. Это народное название пяти «цветочных» улиц — Сиреневой, Тюльпановой и прочих трех. В восьмидесятом, должно быть, вообще выселки с голыми коробками новостроек. Рядом с автобарахолкой. Это место так и не стало респектабельным, как ему ни пытались придать лоск. Даже когда вместо стихийного рынка построили стеклянный торговый центр, возвели всякие там школы, больницы, стадион и прочие удобства, там так и остался «цветной» квартал, куда приличному человеку лучше не соваться.

— Веришь-нет, не помню, — я развел руками. — Помню, как с поезда вечером сошел, а дальше — как в тумане. Очнулся уже в морге.

— Наверное, тебе адрес на вокзале бабка какая-нибудь дала, — задумчиво проговорил Веник. — Они постоянно там приезжих караулят, а в Новые Черемушки всю Нахаловку переселили из бараков. Ну и там тебе по башке кто-то и стукнул.

— Наверное так и было, — согласился я. Хороший человек Веник. Но я пока что не готов делиться с ним откровением, что я пришелец из будущего, вселившийся в тело младшего брата двух парней, которые через лет пятнадцать утопят Новокиневск в кровище своими разборками.

— Это тебе еще повезло, что сумку нашли и документы, — разглагольствовал Веник. — Могли запросто все растащить.

— Факт, — покивал я. А сам подумал, что если меня все-таки не случайно сбросили с высотки, то надо быть осторожнее. Те, кто это сделал, вполне могут пожелать закончить начатое, узнав, что я чудесным образом воскрес. Надо осторожнее... Хотя я плохо себе представлял, как именно мне надо проявить эту самую осторожность. Соцсетей для отслеживания активности здесь нет. Банковскую карту тоже не отследишь, как и мобильник. Разве что мой гипотетический убийца может столкнуться со мной нос к носу.

Веня вскочил и принялся наводить на кухне порядок. Помыл чашки из-под утреннего чая, тарелку от колбасы и кофейные чашечки. Расставил все по местам в шкафчиках. Вытер крошки со стола, оглядел кухню еще раз, нахмурился на кофеварку, потом махнул рукой.

— Потом помою, пойдем-ка проведем ревизию антресолей!

Через полчаса я уже был при параде. Антресоли в коридоре оказались прямо-таки пещерой Али-Бабы по части всякого старого и не очень хлама. Стопки отрезов ткани, старые простыни и пододеяльники. Пачки журналов, коробки с обувью и даже детские игрушки. Хотя единственному ребенку было уже далеко за двадцать. Веник откопал среди этого всего неплохо сохранившееся югославское коричневое пальто. Оно несколько слежалось, конечно, но выглядело в любом случае лучше, чем одежка фрекен Бок, в которой я шел от морга. Оттуда же появилась кофта на пуговицах и черная ушанка из кролика.

— Пальто, правда, осеннее, но в кофте не замерзнешь, — нахлобучивая мне на голову шапку, сказал Веник. — Тут недалеко идти.

«Я знаю!» — чуть не ляпнул я, но вовремя остановился. Я приезжий. В городе первый раз. Никого не знаю.

«Почувствуй себя на месте шпиона, Жан!» — сказал я мысленно сам себе, разглядывая свое отражение в зеркале. Пальто было чуть великовато, но не особо критично. Смотрелся этот «ансамбль», конечно, лучше предыдущего. Но на Джеймса Бонда я ну никак не тянул.

На улице еще не стемнело, но уже висели серые сумерки. С низкого пасмурного неба летел мелкий снежочек, кое-где уже включили фонари. Машины ехали, не включая фар. Я уже отвык, что так бывает. И, черт, как же мало машин! Более или менее уверенный поток только по улице Ленина. Переулки пустые. Никакого ряда припаркованных одним колесом на тротуаре автомобилей. Мы снова вышли к ЦУМу. В будущем он станет на пару этажей выше и обзаведется стеклянной облицовкой и здоровенным экраном. Сейчас на серой коробке главного магазина Новокиневска были электронные часы, которые показывали без двадцати пять.

До кафе «Петушок» нам надо было пройти пару кварталов вниз по центральному проспекту, миновать «Грампластинку» — круглую площадь напротив института культуры. И почти дойти до кинотеатра «Россия». Который перестал существовать как кинотеатр еще в самом начале девяностых.

Эту версию вывески я видел только на старых фотографиях — округлые светящиеся буквы и силуэт леденцового петушка, который по задумке тоже должен был светиться, но, видимо, что-то там перегорело, а чинить его никто не торопился.

Кафе занимало весь первый этаж. Та его часть, которая выходила на улицу, была полностью стеклянной, как витрина. Другая покрыта резными деревянными квадратами и ростовыми портретами всяких сказочных героев, которых рисовал художник весьма сомнительного таланта. Буратино так вообще превратился в культовые локальный мем по мотивам «А если найду?»

Обстановка была детской, а вот публика — не очень. За круглыми столиками сидели парни с патлами, как у Веника, в джинсах или клешах. И девчонки в коротких юбках и с облаками химических кудрей на головах.

Венику помахали сразу с двух столиков, он тоже помахал. Мы вошли под неодобрительный взгляд тетенек с раздачи.

— Так, ты пока усаживайся, я пойду возьму нам тару, — сказал Веник и направился к витрине с мороженым.

— Ваня? — вдруг сказала одна из девушек, блондинка с симпатичной родинкой над верхней губой. — Ваня Мельников?

Глава седьмая. Чужие грехи

— Эээ... привет! — сказал я на всякий случай, чтобы не тупо пялиться на.

— Надо же, какие люди! — девушка встала из-за стола. Прическа дурацкая. Да и одежда тоже. Короткое платье сидело как-то криво, явно, как и венины клеши, не было продуктом зарубежного фабричного производства, каким пыталось казаться. Явно было сшито по картинке из какого-то каталога. Впрочем, девушка от всего этого не перестала быть миловидной. И я ее, разумеется, совершенно не помнил.

— Да, занесло вот попутным ветром, — сказал я и принялся расстегивать пальто.

— Что это на тебе надето? — девушка презрительно оттопырила губу, оглядывая меня с ног до головы.

«Далась им всем эта „Рила“, — подумал я. — Не было в Союзе культа вещей, ага, как же...»

— Чуваки, я сейчас вам такую историю расскажу, сдохнуть можно! — к столу широкими шагами приблизился Веник, держа в руках две чайных кружки, белых в красный горох. — Лизавета, что у тебя с лицом?

— Это ты у него спроси, — девушка с родинкой гордо вздернула подбородок, шапка светлых химических кудряшек затряслась.

— О, так вы знакомы! — Веник раздвинул двоих таких же патлатых, как и он сам, приятелей, водрузил кружки на стол и с грохотом придвинул два стула от соседнего столика. — Жаныч, садись! Короче, вы представляете, у меня сегодня на работе труп ожил!

— Ой, да брось, опять эти твои байки! — манерно протянула другая девушка, брюнетка, с морковного цвета губами и длинными красными ногтями.

— В этот раз никаких баек, бейба, — Веник придвинулся ближе к столу. — Прикиньте, приезжает ночью труповозка, пьяный Юрила сует мне в нос бумажку от участкового, мол принимай жмура. И на словах сообщает, чтобы я ничего на нем не трогал, утром эксперт будет вскрытие делать и все такое.

— А ты что? — спросил один из парней.

— А я что? — Веня раскинул в стороны руки, задев по уху одного из своих соседей. — И принял, запиал, номер привязал, а в холодильник не поставил. Телефон зазвонил, какая-то истеричная дамочка мужа своего загулявшего искала.

Веник взял со стола чашку и отпил. Компания молча ждала продолжения. Блондинка Лизавета продолжала сверлить меня непонятным взглядом. Плотоядным таким. Недобрым. У нее явно были ко мне какие-то счеты, и вряд ли они были связаны с несчастными штанами болгарского производства. Вторая девушка, брюнетка с оранжевыми губами, изо всех сил старалась изобразить на лице величественное высокомерие. По бокам от нее сидели явно двое ее обожателей — один с рубашке и вязаной жилетке, второй — в рубашке и куцем пиджаке цвета печального баклажана. Тот, что в жилетке, отдаленно смахивал на блондинистого мужика из «Аббы». Третья девушка была отчетливо монголоидной внешности, а больше в ней ничего примечательного не было. Сидела тихо и молча. И были еще два парня, одного я мысленно окрестил Бобром, за явное сходство с этим трудолюбивым животным. Передние зубы выпирали, а усы под носом делали лицо еще более смешным. Второй косил под Леннона, правда вместо круглых очков на нем были обычные ботанские, с черной оправой. Других достать, видимо, не удалось. Интересно. Почему-то в отрочестве я не замечал, как дешево смотрятся натянутые попытки выглядеть дорого и по-заграничному. Миловидные юные мордашки девчонок страдали от всех этих ухищрений. Лизавета сидела ко мне боком, и возле ее уха я отчетливо видел разводы тональника. В котором ее кожа пока еще ни капельки не нуждалась, разумеетя.

Я мысленно фыркнул. Ну да, я сейчас как те бабки на скамейке — рассмотрел внимательно рассевшуюся за столиком в кафе молодежь и мысленно наклеил им на лбы стикеры «наркоманов» и «проституток».

— Веник, а дальше-то что? — Бобер пошевелил усиками. Голос Дроздова в моей голове прокомментировал, что, очевидно, представители этого биологического вида таким образом выражают крайнюю степень любопытства.

— А у меня там старушка-божий одуванчик лежала, — Веник поставил наполовину опустевшую чашку на стол. — Я пошел ей лицо рисовать и про жмура совершенно забыл. И тут он заходит!

— Кто заходит? — черненькая растягивала каждую гласную. — Труп?

— Ну да, я же говорю! — Веник снова взмахнул руками, на этот раз чуть не опрокинув вазочку с остатками растаявшего мороженого. — Я чуть не поседел! Тыщу раз слышал истории о летаргическом сне, когда в гробах просыпались, но чтобы сам видел!

— И что потом? — нетерпеливо спросил Бобер, потому что Веник снова взялся за чашку.

— Напоил чаем уложил спать, — сказал Веник, потом хлопнул меня по плечу. — К вам вот привел. Видели когда-нибудь ожившего трупа?

— Ничего себе... — тихонько, едва слышно сказала монголоидная девушка.

— Ой, да кому вы верите? — черненькая «морковка» взяла свою кружку и сделала глоток. Цвет напитка отличался от нашего чая. Красноватый такой. Не припомню, чтобы в меню советских кафе-мороженое подавали каркаде. Значит...

— Жаныч, ты чай-то пей, освобождай тару! — Веник снова похлопал меня по плечу. — Евген, начислишь мне?

Веник опустил кружку под стол, парень из «Аббы» бдительно огляделся и потянул из сумки бутылку со светло-коричневой этикеткой. «Портвейн молдавский розовый». И жизнерадостный мужик в шляпе. Под столом раздалось отчетливое буль-буль-буль.

— А тебя правда зовут Жан? — спросила брюнетка.

— Уи, сударыня, — я снял с головы воображаемую шляпу. — Меня так непременно звали бы. В Бургундии, Нормандии, Шампани или Провансе. А здесь я просто Ваня, увы!

— Да говорю же, Веник опять все выдумал! — брюнетка сложила губы куриной гузкой. — Сам задрал уже со своим французским, и еще одного притащил. Веник, скажи правду, он тебе кто? Какой-нибудь двоюродный брат из Закорска?

— Да зуб даю, только сегодня ночью в морге познакомились! — Веник отхлебнул из своей кружки. — О, Лизавета! Ты вроде его тоже знаешь! Ну скажи, что он никакой мне не брат, а?

— Он, конечно, тоже козел, но точно не твой брат! — Лизавета стрельнула в меня глазами. Опять-таки довольно зло. Было заметно, что ее прямо-таки распирает от желания устроить скандал, но что-то мешает. Либо хорошее воспитание, либо ей предмет разговора перед публикой светить не хочется.

Я тоже взял чашку и сделал глоток. Фу, сладкий чай! Отвык как-то от этого сочетания, даже в голову не приходило, что где-то меня могут вообще не спросить, нужен ли мне в чае сахар. А может тут сахар сразу в котел с чаем насыпают, фиг его знает...

Треп с моей персоны свернул в сторону обсуждения каких-то сплетен. Обсуждаемых людей я не знал, но на всякий случай запомнил, что Лилька забеременела от женатого хахаля, Витька родители устроили на работу в исполком, а он согласился, позорник. А у Наташки мать собирается на закупки в Москву ехать на той неделе, можно что-нибудь успеть заказать, если денег найти.

На самом деле мне было довольно интересно. Как тому самому Дроздову в его познавательных экспедициях, где он за зверюшками наблюдает. Вот сейчас, например, мне удалось оказаться в естественной среде обитания молодежи, куда в прежнем виде меня бы никто не пустил. Точнее, может они и пустили бы, но вот разговоры бы вели какие-нибудь другие.

— Ванечка, тебе не кажется, что нам надо поговорить... — раздался над моим ухом шепот. — Выйдем, покурим?

— Конечно, дорогая, — сказал я и поднялся. Момент был выбран удачно, все как раз горячо спорили о том, какие джинсы лучше — левис или монтана. Очень важный спор, учитывая, что ни кого здесь, насколько я успел заметить, настоящих джинсов не было. Но в любом случае, все были заняты, и наш с Лизаветой уход практически не заметили.

— Ты зачем приехал? — зло прошипела Лизавета, как только мы вышли за дверь кафе.

— Хотел тебя найти, конечно, — ответил я со всей искренностью. С одной стороны, я не знал, что там между нами произошло, с другой — сейчас она начнет скандалить и выложит все сама.

— Кому ты врешь? Я тебя насквозь вижу! — глаза Лизаветы сверкали, ну прямо тигрица.

— И в мыслях не было, милая! — я взял ее за руку и заглянул в глаза. — Посмотри на меня! Ну разве я похож на обманщика?

— Тысячу раз похож! — она вырвала свою руку из моей. — В прошлый раз ты мне что говорил, а? Что?

— А что я такого говорил? — спросил я.

— Что у тебя московская прописка, что ты на мне женишься, — начала перечислять Лизавета. — Хоромы свои показывал на Котельнической набережной. Говорил, что твой отец и мать дипломаты, и что они хотели, чтобы ты тоже пошел в МГИМО, а ты выбрал МГУ, чтобы всего добиться своими силами. Это что, правда, по-твоему?

— А почему ты решила, что нет? — я пожал плечами. — По-твоему, я не мог за пределы МКАДа выехать что ли?

— Да при чем тут это вообще?! — взвизгнула Лизавета. — Я была в той квартире еще раз, ясно тебе? Приехала с чемоданом через неделю, после того, как в театральное не поступила. Боже, какая я дура была... Знаешь, кого я там увидела?

— Подозреваю... — сказал я и поднял глаза вверх. Ну, технически, все было понятно. Ванечка Мельников встретил девушку, навешал ей на уши три тонны спагетти, привел в роскошную квартиру, пообещал звезду с неба, духи шанель номер пять и московскую прописку. И от этих радужных перспектив у юной Лизаветы в зобу, как говорится, дыханье сперло. И, похоже, она отдалась мне, в смысле, Ивану прямо на широкой дубовой кровати хозяина квартиры в знаменитой сталинской высотке, куда простому смертному попасть почти невозможно.

— Я думала это твоя мать, если что! — голос Лизаветы снова перешел на визг. Она даже забыла растягивать гласные, как в их компании было принято. — Я сказала, что я твоя невеста, а она... она... Не врал он, как же!

— Дорогая, ты была так прекрасна, а я так хотел тебя очаровать... — сказал я.

— Ах ты козел драный! — Лизавета размахнулась с явным намерением залепить мне пощечину. Но я перехватил ее руку, обнял и прижал к себе.

— Ну-ну, милая, я же приехал, — я погладил ее по жесткой шапке химических кудрей. — Я понял, что жить без тебя не могу, бросил Москву и приехал в Новокиневск в надежде, что мне удастся тебя найти.

«Что ты делаешь, старый козел?! — возмутился мой внутренний голос. — Тебе мало что ли в прошлой жизни было проблем с женщинами?!» Но меня уже понесло.

— Лизонька, мне было очень стыдно, что я тебя тогда обманул, — зашептал я ей на ухо. — Я страдал от этого ты не представляешь как. Я хотел сразу же за тобой поехать, но боялся, что ты не примешь меня без московской прописки и всего прочего. Но в конце концов решил, что мне все равно, что я должен тебя увидеть, даже если ты расцарапаешь мне лицо и прогонишь!

Плечи девушки задрожали.

— Ты не представляешь, — всхлипнула она. — Это был такой позор... Я же всем сказала, что выхожу замуж. А вместо этого... Вместо этого...

— А у меня вместо «монтаны» на жопе «Рила», да? — я чуть отстранил ее и заглянул ей в лицо. От слез тушь слиплась и размазалась. — Милая, тут холодно. Пойдем обратно в кафе, а?

— Совсем обнаглели, — буркнула проходящая мимо тетка в черной шубе и норковой шарообразной шапке. — Уже прямо на улице обжимаются! Бесстыжая!

Похоже, что осуждала тетка исключительно Лизавету. На меня ее праведный гнев не распространялся.

— Ничего не можем поделать, у нас любовь — сказал я.

Тетка фыркнула и ускорила шаг. Лизавета на слове «любовь» вздрогнула и прижалась ко мне крепче.

— А куда делись все твои вещи? — спросила Лизавета, когда мы уже почти дошли до стола.

— Я же умер вчера ночью, ты забыла? — сказал я. — Чемодан где-то и потерялся.

Я приземлился на свой стул рядом с Веником и обнаружил, что кто-то уже помог мне справиться со сладким чаем и наполнил кружку другой жидкостью, красного цвета. Я сделал пару глотков, мысленно содрогаясь от предвкушения несусветной гадости. Но на самом деле все оказалось не так уж и плохо. Молдавский портвейн с мужиком в шляпе на этикетке на вкус оказался совсем даже не шмурдяк вроде трех топоров или агдама какого-нибудь. Не массандра, конечно, но реально вполне съедобно.

Народу в кафе прибавилось. Теперь уже все столики были заняты, и ни за одним не было детей, для которых это заведение изначально и предполагалось. Металлических вазочек для мороженого был минимум, все больше кружки. Которые наполняли из разномастных бутылок, уже не особенно даже скрываясь. Скучающие дамочки в белых халатах и кружевных колпаках смотрели на все это дело с философским наплевательством. Причину я не сразу понял. Но в какой-то момент вдруг заметил, как один из патлатых завсегдатаев подошел к стеклянной витрине с ванночками с мороженым и что-то тетке за стойкой. Та с невозмутимым видом вынула из под прилавка свернутую трубкой газету с явно чем-то тяжелым внутри. Потом произошел обмен товара на деньги, и патлатый переросток с победным видом вернулся за свой столик.

Ах вот почему именно «Петушок» стал местом притяжения альтернативно настроенной молодежи! Из какого-нибудь кафе «Сказка» на площади октября за распитие спиртных напитков их бы погнали ссаными тряпками. А здесь вот с пониманием отнеслись...

— Ты же с нами, Жаныч? — Веник хлопнул меня по плечу, и я понял, что часть разговора, похоже, прпустил.

— А мы куда-то собираемся? — спросил я, изображая энтузиазм.

— Ты чем слушал, Жаныч? — Веник постучал мне по лбу согнутым пальцем. — «Петушок» скоро закрывается, а ребята хотят продолжения банкета. Тут неподалеку живет Элис, мы думаем к ней завалиться. Ты с нами?

— Конечно, — я покивал. Можно подумать, у меня был какой-то особенный выбор. Вещи мои все равно лежали у Веника в комнате. Впрочем, в голове от портвейна немного шумело, чувствовал я себя таким бодрым, каким уже много лет не. Так что я и впрямь был не против продолжения. Даже несмотря на завтрашнее собеседование.

Вся наша шумная и уже не очень трезвая компания дисциплинированно составила кружки на стол под надписью «У нас порядок такой — поел, убери за собой». Вместе с кружками там же оказалось и изрядное количество пустых бутылок.

А ведь кто-то прикрывает этот «Петушок». «Крышует» можно сказать. Такая вот неприкрытая нелегальщина возможна только в одном случае — все уверены, что им это сойдет с рук. Что никакая проверка в неподходящее время не нагрянет и не возьмет за жопу. Мало того, что тут распитие спиртных напитков в детском заведении, так тут еще и продажа их же. А значит проверка ОБХСС их не пугает. Значит либо они дают взятки кому надо, либо где-то наверху сидит тот, кто с ними в доле. И в нужный момент снимет трубку и сообщит, чтобы немедленно навели марафет, чтобы перед проверяющими предстало идеальное детское кафе — с мороженками, молочным коктейлем и песнями из мультиков в качестве саунд-трека.

Тьфу ты, блин, профдеформация! Увидел непорядок, тут же делаю стойку. А что, отличная бы получилась статья для советской газеты...

Хотя нет, ее же не напечатали бы. В советской прессе писали про хорошее, про плохое стало принято только в постсоветской. А до постсоветской еще как минимум несколько лет.

Почему-то в легком подпитии тротуар уже не казался таким уж невероятно скользким как раньше. В тот момент, когда мы обходили краснокирпичный кинотеатр «Россия», в нем открылись боковые двери, и наружу высыпала толпа оживленно болтающих зрителей, только что посмотревших, судя по всему" французских «Трех мушкетеров».

Дом этой самой Элис, к которой мы шли, находился почти сразу же за кинотеатром. Это было хорошо. Потому что с темнотой похолодало еще больше, а пальто у меня было осеннее. И даже с кофтой было, мягко говоря, не жарко.

Но дом был без лифта, а лезть нужно был на пятый этаж. Забавно. Идем к какой-то Элис. Так и хотелось запеть песню «Кто такая Элис?», еле сдерживался.

А когда открылась дверь, я понял, что задать этот вопрос все-таки стоило...

Глава восьмая. Кто такая Элис?

Эту девушку я знал. Не лично, лично никогда не встречались, разумеется. Но на фотографиях видел много. Конечно же, ее звали не Элис. И даже не Алиса, это имя еще не вошло в Советском Союзе в моду.

Ее звали Ирина. Ирина Мельникова.

Это потом она станет стройной дамочкой, бодро раздающей советы по правильному питанию и выходу из зоны комфорта. Буквально пару лет назад писал статейку о том, как живут семьи авторитетов девяностых. Так вот в свои почти пятьдесят Ирина выглядит значительно лучше, чем в свои восемнадцать.

Я бы не узнал, если бы фотографий не видел. Причем найти их было не так уж и просто — она постаралась вычистить сеть от своего прошлого. И у нее это почти получилось.

Но времена ее гламурного блеска еще впереди. Сейчас в дверях стояла даже не полноватая, а вполне такая толстенькая невысокая девушка в уродующих лицо очках и с длинными волосами с выстриженной челкой. Под Марину Влади.

Сердце ухнуло об грудную клетку и как будто свалилось куда-то вниз. Возникло сиюминутное желание по-тихому сбежать, пока она меня не заметила. Я, конечно, не был уверен на все сто, что Иван Мельников происходит из той же семьи, что и будущие мафиози, но...

Кроме того, кто-то же меня убил. И пока я не узнаю, кто именно, а главное — почему, довольно опасно встречаться со всякой там родней и старыми знакомыми.

Я даже почти сделал шаг вниз по лестнице.

«А ну стой, Жан Михалыч! — язвительно сказал мой внутренний голос. — Будешь прятать голову в задницу — никогда ничего не узнаешь!»

Я взял себя в руки.

Сбежать — это тупое решение. Ну вот, допустим, я сейчас потихоньку выскочу на улицу, пока все не заметили. Спрячусь где-нибудь под лестницей возле батареи, потому что на улице я окочурюсь. Ну или можно поступить как цивилизованный человек, дотопать до вокзала и обосноваться в зале ожидания. Времена рамок, тотальной проверки билетов и прочие закрученные гайки еще далеко, так что никто меня не выгонит. Наверное.

Наша компашка постепенно втягивалась в дверь, и когда подошла моя очередь протискиваться в узком коридоре между стеной и хозяйкой, взгляд ее наконец-то уперся в мое лицо.

Ну, момент истины. Тот самый я Иван или все-таки какой-то другой?

Светлые щеточки бровей Ирины-Элис сначала сошлись на переносице, потом удивленно взлетели вверх.

— Ивааан? — протянула она удивленно. — А ты разве не в Москве?

— До вчерашнего дня так и было, — я наклонился и галантно поцеловал сестре руку. — А я и не знал, что ты Элис.

— Ну здрааасьте! — она уперла руки в бока и выставила вперед подбородок. Как же все-таки оне невероятно не похожа на себя из будущего! Снять бы ее на видео сейчас! — Это же ты мне прозвище придумал!

— Разве? — я сделал удивленное лицо. — А, ну да... так это когда было-то!

— Давноооо, — протянула она. — А надолго ты сюда?

— Ну что там за затор в дверях?! — Веник, который шел сразу за мной, подтолкнул меня в плечо. — Давай шустрее проходи, потом пообщаетесь!

Квартира Ирины была эпицентром понятия «бабушкин ремонт». Здесь были все атрибуты, начиная от серванта, в котором как на витрине за стеклом была расставлена сразу вся лучшая посуда, и заканчивая ковром на стене. С таким же точно узором, по которому я в детстве водил пальцем, когда долго не мог уснуть. Кажется, в каждом доме был такой ковер. На полу — полосатая дорожка. Старый продавленный диван, накрытый покрывалом, на котором кто-то начал вышивать цветы, но потом либо нитки закончились, либо энтузиазм. Две кресла с деревянными подлокотниками. Цвет обивки как и у дивана, когда-то явно был комплект. Унылый такой цвет, нечто среднее между зеленым и серым.

На окне — штора в цветочек, а под ней — посеревшая от времени тюль. Металлическая гардина с большими кольцами и крокодильчиками. На окне — герань, ванька-мокрый и живое дерево. Раздвижной полированный стол, в середине его лежит вязаная кружевная салфетка, в середине — вазочка. Телевизора нет. Зато есть радиола на ножках. Новенькая и блестящая, в отличие от всего остального.

Компашка, судя по всему, была в этой квартире далеко не в первый раз. Девицы уверенно приземлились на диване, Бобер полез в нижнее отделение серванта за пластинками. Вазочку со стола сразу же переставили на подоконник в общество горшков с цветами.

На кухне гулко зашумел кран, судя по всему, кто-то наполнял чайник.

Щелкнул замок на входной двери, значит вся вереница желающих продолжения втянулась внутрь. Ирина вернулась в комнату, полезла в сервант за рюмками.

На первый взгляд, она не имеет никакого отношения к тому, что со мной случилось прошлой ночью. Она была явно удивлена тому, что я появился у нее на пороге, но вовсе не шокирована. Будь она причастна или хотя бы просто в курсе, то удивление было бы совсем другого уровня.

Какой еще вывод я мог сразу сделать? Мы вроде в неплохих отношениях. Во всяком случае никакого явного неудовольствия по поводу моего появления она не высказала. Ну что, ж... Значит, дальше я только делаю вид, что пью. Формат вечернинки таков, что через часик мы будем сидеть на кухне и вспоминать всякие давно минувшие дни. Точнее — она будет вспоминать, а я слушать, поддакивать и мотать на ус.

Интересно, откуда у нее квартира? Ей же всего восемнадцать. Наследство осталось от какой-нибудь бабушки? Я, конечно, много знал об этом семействе, но восьмидесятый был немного раньше тех времен, которые меня интересовали. Ну и я, конечно, хороший инвестигейтор, но знать все я в любом случае не мог.

Бобер водрузил на проигрыватель черный диск грампластинки. Склонился над сундуком радиолы аки Кощей, аккуратно поставил иголку. Раздалось шуршание винила, и из колонок полилась «космическая электроника».

Да? Я почему-то считал, что «Спейс» более поздняя группа.

Хотя я никогда серьезно музыкой не увлекался. Нет, у меня всегда были какие-то пластинки и какие-то кассеты. Стадию катушечного магнитофона я благополучно пропустил. Но за какой-то особенной музыкой я не гонялся, в шпионские игры с фарцовщиками винилом не играл. Но «Спейс», в общем-то, вроде и не относился к запрещенным редкостям. Я долгое время даже думал, что это советская группа. Много позже уже узнал, что они из Франции.

— Да ты уже достал со своим космосом! — раздраженно протянула брюнетка. Пока Бобер возился с пластинкой, она успела сходить «припудрить носик», и ее морковная помада стала еще более оранжевой. — Нормальной музыки что ли нет?

— Много ты понимаешь... — начал оправдываться он.

Потом они вместе взялись рыться в коробке с пластинками, а я пошел на кухню, где уже вовсю дымили Веник и оба ухажера брюнетки. Кроме сидевших за нашим столиком к Элис пришли еще человек пять с соседних, но мне пока было лень их запоминать. Пока никто не выделился, все они просто были некоей аморфной массой.

Для небольшой квартирки народу было, конечно, очень много. Четыре человека в кухне из которых три курят — и вот там уже можно вешать топор на клубах сизого дыма. Ну и стоишь, как в автобусе.

Клеенка на кухонном столе была заслуженная. По краям закручивалась, в одном месте были явные следы ножа, причем многократные. Раковина, висящая как будто немного косо. И опять два раздельных крана.

Разговаривали, конечно же, о судьбах мира. На самом деле, эта компашка не была какой-то особенно неформальной. Может быть, где-то в Москве в эти годы и были стиляги, яркие как бабочки, которые «шпрехали» на своем стиляжьем языке как в том мюзикле. Но это был Новокиневск, а не Москва. Импортная одежка, как и пластинки, сюда доезжали, конечно, но не в том количестве, чтобы стать чем-то массовым и модным.

А эти ребята... Ну да, клеши, платья какого-то особенного фасона... Хотя мне казалось, что к восьмидесятому клеши уже устарели. С другой стороны, много я вообще в этом понимаю? Эти ребята были не столько неформальной и альтернативной субкультурой, сколько компашкой бездельников, каждый из которых устроился на максимально ненапряжную работу в режиме «сутки через трое» и жил себе одним днем. Рассказывая друг другу под сигаретный дым политические анекдоты и сокрушаясь, что власть в нашем Советском Союзе давно и прочно захватили пенсионеры, которые не пускают никуда таких талантливых и перспективных их.

Такие посиделки-вечеринки, в какие бы времена они не происходили, всегда очень похожи одной важной вещью. Разговоры в процессе кажутся офигенно важными. Но при попытке наутро вспомнить, что за невероятный откровения случились ночью в парах портвейна и под скрипучий звук радиолы, получается какая-то ерунда. Анекдот про Брежнева, шутка про ворону, которая почему-то казалась ужасно смешной, а потом мы еще пели что-то хором. А, еще Веник рассказывал про пятнадцать видов колбас за границей. О, вот что было важного — узнал, что отец Веника не просто художник. Он специалист по монументальной мозаике. И все знаменитые мозаичные панно в нашем городе — на глухой стене дворца культуры шинного завода, на жилом доме рядом с угрюмым серым кубом КГБ, на речном вокзале — его работы. Забавно... В девяностые парочку из его работ в припадке антисоветских настроений безвозвратно разрушили, а к двухтысячным оказалось, что это, оказывается, уникальная городская достопримечательность, эти яркие панно надо ценить и беречь, протирать тряпочкой и вовремя заменять выпавшие стекляшки. Потому что туристы в Новокиневск приезжают чуть ли не только из-за них.

Я оказался на кухне вдвоем с сестрой где-то в районе полуночи. Или даже чуть раньше. Когда из комнаты полился бархатный голос Фрэнка Синатры, компания разбилась на парочки, выключила верхний свет и устроила танцы. Вот тогда мы и прикрыли дверь на кухню, чтобы поболтать уже.

— Так какими судьбами ты здесь? — не успев захлопнуть дверь, зардребезжавшую стеклянными «окошечками» спросила Ирина.

— Распределение, — я скривил недовольную рожу. — Меня направили в местную заводскую газету.

— Да? Я думала у тебя все на мази в Москве... — Ирина придвинула табуретку и села напротив меня.

— Я тоже думал, — я многозначительно хмыкнул и извлек из-за спины бутылочку портвейна, которую незаметно стянул из комнаты. Плеснул по чуть чуть в два стакана. Они, наверное, не очень чистые, но как-то пофиг уже. Не отравимся поди. — Слушай, Ириш, давай про мои заморочки потом как-нибудь поговорим, а? Чес-сло в такой хороший вечер даже думать об этом не хочется. А ты-то как? Совершенно не ожидал тебя тут увидеть.

— Почему? Это же бабушкина квартира, ты же здесь точно был! — Ирина удивленно посмотрела на меня над очками. Пригубила свой напиток.

— Ребята не сказали адрес, когда мы сюда шли, — я засмеялся и сделал вид, что пью. Как бы спросить, куда делась бабушка? Хотя какая мне-то разница? Она или умерла, а квартира досталась внучке, либо в отъезде, а внучка за квартирой присматривает.

— Я тебе писала, но, наверное, письмо не дошло, — сказала Ирина. — Я хотела в Москву поступать летом, но меня отговорили.

Фух. Хорошо. Значит, мы не виделись как минимум несколько месяцев.

— Ничего не получал, — я покивал. — И куда поступила?

— Никуда, — вздохнула она. — В политех проходного балла не хватило, так что я устроилась работать на почту. И буду поступать в следующем году.

— А что наши братцы? — спросил я.

— Я с ними не разговариваю, — буркнула Ирина.

Мы болтали с переменным успехом часа, наверное, два. Нас постоянно прерывали то парни, пришедшие покурить, то девчонки, которым просто хотелось выяснить, чего это мы уединились на кухне и секретничаем. Блондинистая Лизавета, уже изрядно подвыпившая, попыталась устроить что-то вроде сцены ревности даже. Пришлось утаскивать ее в ванну, оттирать расплывшуюся тушь под глазами и втолковывать, что Ирина — моя родная сестра. Причем повторить это пришлось раза три, чтобы до нее дошло. И еще потом сама Ирина-Элис ей вроде тоже это объясняла.

В общем, обходными тропами, через недомолвки, намеки и «ну ты же помнишь, да?!», мне удалось выяснить, что Мельниковы переехали в Новокиневск уже два года как. Отец вышел на пенсию в чине подполковника и получил здесь квартиру. Не случайно, а потому что здесь жила его мать. Хозяйка вот этой самой квартиры. Судя по всему, дама была трындец какая склочная. Она со всеми разругалась-расплевалась, и жила одна как сыч. Но возраст — это такое дело... Понадобился уход, и им-то как раз и занялась Ирина. Которой страшно хотелось сбежать из дома от тотального контроля отца и двух придурков-братьев.

— Если бы ты знал, как я тебе завидовала, — вздохнула она. — Я считала дни, когда школу закончу, чтобы тоже в Москву уехать... Но прошлым летом бабушка сломала бедро, и мне было не до вступительных экзаменов.

В общем, полтора года цирка с конями и склочной не особенно ходячей бабушкой, и к своему совершеннолетию Ирина получает прямо-таки царский подарок — бабушка прописала ее у себя. И померла тихонечко.

И жизнь моей сестры сразу наладилась. Появились друзья, которых раньше не было. И даже какая-то личная жизнь. Вот только с семьей все было не очень хорошо. Оба старших брата были не особо счастливы, что девчонка их обскакала и заполучила квартиру бабки. Старший собирался жениться и был убежден, что семейный совет вернет толстуху-Иришу домой, а его переселит Новых Черемушек в самый центр вместе с суженой.

Но Ирина дралась за свою независимость как лев. Это она выгребала из-под неходячей бабки отходы жизнедеятельности, она выслушивала ежевечерне то нытье о безнадежно продолбанной жизни, то нотации и нравоучения. Она стирала, мыла, кормила с ложечки и таскала сумки. И никто из братьев что-то за эти полтора года даже не подумал ее навестить. А сейчас получается...

Короче, запустить фонтан красноречия на тему жизненных неурядиц гораздо проще, чем потом его заткнуть. Ирина рассказывала о себе много и с подробностями, наверное, в будущем я бы мог немало удивить ее армию подписчиков.

— Слушай, Ириш, — сказал я, доверительно приобняв ее за то место, где в будущем у будет ее тончайшая по ту сторону океана талия. — Не говори, пожалуйста, родне, что я вернулся, ладно?

— И маме не говорить? — Ирина посмотрела на меня странно.

— Никому не говори, — я серьезно посмотрел ей в лицо. — Пусть все думают, что я в Москве, и у меня там все на мази, ладно?

— А ты расскажешь, что тебя за дела? — спросила Ирина.

— Обязательно! — соврал я и благополучно сбежал с кухни.

Домой мы с Веником вернулись поздно. Фонари уже выключили, окна домов уже тоже не светили. И светло было только от снега, пожалуй.

Веник был на удивление хмур и задумчив. Ну то есть он вроде бодрился и даже довольно достоверно изображал пьяную придурь. Но чем ближе мы подходили к дому, тем серьезнее он становился. А когда взялся за ручку подъезда, то глаза стали уже совсем трезвыми.

Мы на цыпочках выполнили полагающийся ритуал входа в квартиру родителей Веника — помыли ботинки и поставили их сушиться на решетку. Прокрались в комнату Веника, тоже как можно тише, чтобы не разбудить маман. Но потом Веник полез за раскладушкой, что-то грохнулось с антресолей и рассыпалось с громким стуком по паркету.

Впрочем, даже если мама и проснулась, то она не подала виду и не показалась из своей комнаты.

Раслкадушка! На толстой алюминиевой раме, из толстой полосатой ткани. Кажется, такая вообще в каждом доме была. У нас, например, стояла сложенная между стеной и шифоньером. Чтобы на ней нормально спалось, на нее было бы неплохо положить матрас. Без матраса на ней было холодно, а с матрасом было непонятно, нафига вообще между матрасом и полом эта скрипучая раскладушка?

Я собирался задать этот вопрос вслух, но Веник меня опередил.

— Слушай, Жаныч... — он повернулся ко мне с таким видом, будто нам надо очень серьезно поговорить.

Глава девятая. Как завещал великий Ленин

— Так Элис что, твоя родная сестра? — спросил он, взмахнув простыней почти как флагом.

— Ага, — ответил я.

— Ты же говорил, что у тебя в Новокиневске нет знакомых, — Веник подозрительно прищурился. — А тут что-то и Лизавета тебя знает, и сестра вот имеется...

— Я даже не подозревал, что она здесь, — абсолютно честно ответил я.

— Ничего так себе совпадение, — Веник хмыкнул.

— Это да, — я поворочался на неудобной раскладушке. Задел запястьем за раму, поморщился. Почти как в детстве. Снится, что тебе на руку змея заползает, просыпаешься чуть ли не в панике, а это просто рука на холодную трубу попала. — Слушай, Веник... А как меня в морг привезли? Может они говорили что-то?

— Так я же все рассказал, — Веник кинул на тахту подушку. Достал из шкафа одеяло в белом пододеяльнике с квадратной дыркой посередине. Изобретение Сатаны же! Ложишься спать чинно так, ровненько накрываешься одеялом, хоть на доску почета примерно спящих советских детей. Просыпаешься — ты весь внутри пододеяльника, а одеяло комом где-то в одном углу!

— Ну может были еще какие-то подробности, — я коснулся того места на голове, где была запекшаяся кровь, когда я очнулся. — Может, что-то сказали... А то у меня такое ощущение, что вспомнил я далеко не все.

— Да что-то я... — Веник уселся на тахту и запустил пальцы в свою растрепанную шевелюру. — Ну, приехали. Показали бумажку от участкового. Выгрузили на каталку. Ты окоченевший уже был, деревянный такой. Что там с твоей головой было, я не рассматривал. Сейчас вот вспоминаю, понимаю, что ничего такого особенного. Видал я альпинистов с расколотыми черепами...

— Ладно, забей, — я зевнул и уронил голову на подушку. — Давай спать, а то мне завтра надо на завод идти, а время уже...

Я закрыл глаза, но заснул, разумеется, далеко не сразу. Веник выключил свет, улегся на тахту, какое-то время возился, принимая удобную позу, потом раздалось его мерное посапывание. За окном прошуршали колеса одинокой машины.

Я мысленно «подбил бабки».

Вроде бы, я пока не накосорезил. Если и ляпнул при Ирине что-то не то, так это пока легко можно списать на опьянение, «я соврал», забыл-закрутился и все такое. Во всяком случае, она не делала круглые глаза и не спрашивала, кто я такой и куда дел ее брата. Ха-ха. Как я себе, интересно, это представляю? Вот приходит ко мне давно знакомый человек. Ну, допустим, как-то странно себя ведет. Не помнит какие-то факты, например. Или наоборот что-то лишнее ляпает. И что? Я сразу же возьмусь подозревать, что в его голове поселился чужой человек, и надо срочно звонить в психиатрическую полицию, которая отловит нелегального квартиранта и вернет в черепушку законного владельца? Еще раз ха-ха. Ну, то есть, понятно, что если бы я взялся кричать «Что здесь происходит, вообще?!» и доказывать ленивым ментам, Венику, Надежде Павловне и патлатым бездельникам из «Петушка», что я пришелец из будущего, что на самом деле Советского Союза уже никакого нет, на дворе давно двадцать первый век, а вы все — плод моего больного воображения, то по мою душу вызвали бы дурку, конечно. Но сейчас у меня маскировка получше, чем у любого шпиона.

Хотя, на самом деле, нет. У меня, конечно, получилось запудрить мозги сестре и Лизавете. Но Лизавета была зациклена на своих переживаниях от неслучившегося брака с московским мажором, а с сестрой мы давно не виделись. Вряд ли у меня получится так же виртуозно обвести вокруг пальца тех, кто недавно и плотно общался с Иваном Мельниковым. А особенно неприятно, конечно же, будет столкнуться нос к носу с убийцами...

Я почти заснул, но тут у меня дернулась нога, я вздрогнул и понял, что не могу пошевелиться. Открыл глаза.

Я больше не лежал на скрипучей раскладушке в комнате с высоким потолком, где на соседней кровати посапывал мой случайный приятель из морга. Руки и ноги мои были притянуты к неудобному металлическому креслу широкими кожаными ремнями. Головой я пошевелить тоже не мог. Серые бетонные стены, одна стена стеклянная. А с той стороны сидит невзрачный человек в белом халате. А за его спиной стоит благообразный дядечка с сосредоточенным лицом и брежневскими дровями.

— Сейчас я буду задавать вам вопросы, а вы отвечайте, не задумываясь, — сказал бровеносец, наклонившись к микрофону. Голос звучал очень плоско, как плохая запись.

— Ну это вряд ли... — пробормотал я, до боли скашивая глаза в сторону. Каморка два на два метра. Я что, на электрическом стуле сижу? Почему-то было не страшно, наверное, из-за нереальности происходящего. Для полноты инфернальности картины не хватало только крючьев на веках, которые не давали бы мне моргать, и здоровенного рубильника на серой бетонной стене.

— Как ваше имя? — спросил мужчина.

— Адмирал Иван Федорович Крузенштерн, человек и пароход, — отчеканил я первое, что пришло в голову. И в тот же момент меня легонько тряхнуло.

— Каждый раз, когда вы будете ошибаться, мой ассистент будет подавать ток на электроды, закрепленные на вашем теле, — объяснил дядечка.

— А, камера пыток, понимаю, — сказал я.

Меня снова тряхнуло, в этот раз вроде бы чуть сильнее. Но больно мне не было, просто я по прежнему не мог шевелиться. Сон. Мне явно снится кошмар.

— Сколько кругов вы видите на карточке? — спросил дядечка, поднося к стеклу картонку с тремя кругами.

— Какие еще круги? Там утка ныряет за рыбой! — сказал я. Попытался дернуться вперед. Было очень похоже, что держали меня не ремни. Я просто не мог шевелиться. Ну, если не считать движением вибрацию после того, как снулый ассистент доктора нажимал что-то на пульте перед собой.

— Ваше имя Иван Мельников? — спросил искаженный микрофоном голос дядечки.

— Хренельников, — бурнул я. — Да пошел ты!

Ассистент доктора занес руку над кнопкой, тут нога у меня снова дернулась, и я проснулся.

Я сидел на полу в темноте. Раскладушка, вместе с которой я упал, валялась рядом на боку. Матрас наполовину сполз на пол.

Веник заворочался, повернулся на другой бок, что-то пробормотал, но не проснулся.

Ну ее нахрен, эту раскладушку, вот что!

Я стянул весь матрас на пол, завернулся в одеяло и заснул. Теперь уже безо всяких сновидений.

Утро никаких сюрпризов не принесло — я проснулся на матрасе на полу, рядом с лежащей на боку раскладушкой. Отлежал правую руку, так что пришлось ее разминать, чтобы она начала слушаться. Веник еще спал, за окном были мутные ноябрьские сумерки, значит время уже не такое уж и раннее. В коридоре раздались торопливые шаги, потом щелкнул замок. Хлопнула входная дверь. Ага, мама Веника ушла на работу.

Я выпутался из-под одеяла, встал и приоткрыл дверь. Тишина. Я вышел в коридор и притворил дверь. Сначала дотопал до самого важного пункта назначения, из-за которого я и проснулся. Когда в отрочестве ходил в походы, это называлось «разбудил гидробудильник». Здесь унитаз тоже был с бачком под потолком, с которого свисала цепочка. В детстве помню, что так туалеты были устроены везде. А потом в какой-то момент вдруг появились бачки с кнопками. Как будто одним махом исчезли. Как тараканы когда-то. Тоже вроде как были всеобщей проблемой, запах дихлофоса был обычным ароматом почти в любом подъезде. А потом вдруг исчезли. И остались только в рассказах приятелей, у которых какой-нибудь двоюродный брат кореша рассказывал, что в их доме тараканы всем просто строем ходят, так что не выдумывай тут теорий заговора на пустом месте.

Я сунул руки под струю воды и посмотрел на себя в зеркало. Как огурчик. Хоть прямо сейчас на фотосессию с серпом и молотом. Никакого тебе опухшего хлебала, красной сетки на глазах и мутности в мозгах. Впрочем, с чего бы мне просыпаться с похмелья? Я вчера предусмотрительно только делал вид, что пью. А то кто его знает, этот молдавский портвейн? Вдруг после пары стаканов я бы полез на табурет, чтобы рассказать всем, что на самом деле меня зовут Жан, и я переместился в чужое тело из две тысячи двадцать второго.

Была и еще одна мысль, о которой я старался не думать. Точнее даже две. Первая — а вдруг на самом деле мое разбитое на кусочки тело чудом выжило, и то, что я сейчас вижу — это галлюцинации угасающего сознания? Но эту мысль я отогнал, плеснув себе в лицо горсть прохладной воды. Слишком уж полным был набор ощущений для галлюцинации. Запахи, звуки, ощущения. Никаких мерцаний и искажений на краю зрения. Но вторая мысль меня заботила куда больше. Все случаи диссоциативной фуги, о которых я читал, были временными. В какой-то момент человек просыпался снова собой, а подменная личность волшебным образом испарялась, не оставив после себя никаких воспоминаний. Надолго ли я здесь? Это тело теперь постоянное мое место жительства, или просто туристическая поездка?

Уф.

Я вытер лицо полотенцем и снова посмотрел на себя в зеркало. И почувствовал острое желание, чтобы это было насовсем. Ну как же! Я такой весь из себя молодой красавец, вокруг — безмятежная советская действительность под управлением многажды героя Союза Леонида Ильича. И никакой тебе пандемии, лихорадочной политики и шокирующих новостей каждый день. Правда, это ненадолго... До прихода «меченого» каких-то пять лет, а потом — привет, девяностые, разгул преступности, пустые полки магазинов и крах великой империи добра. Но зато я точно знаю, что будет и когда.

Вышел в коридор. Подошел к двери комнаты Веника, замешкался и вернулся к прикрытой двери спальни его матери. Любопытство губит кошку, ну да. Но журналиста оно же кормит. Приоткрыл дверь, заглянул. Хм, а это и не спальня вовсе. Комната была много больше, чем у Веника, здесь стояло то самое фортепиано, про которое он меня предупреждал. На полу — пушистый ковер. Электрический камин с настоящей каминной полкой. Два здоровенных фотопортрета хозяйки. На одном фото Екатерина Семеновна была одета в черное вечернее платье са на плечах — пушистое боа. А на втором она в летнем сарафане, смеющаяся и с огромным букетом ромашек. Все-таки, невероятной красоты женщина, прямо настоящая кинозвезда.

— Жаныч, ты где? — раздался голос Веника. Я тихонько выскочил в коридор и прикрыл дверь.

— Туточки, — сказал я, громко шлепая босыми ногами по паркетному полу коридора. — Отлить ходил. Доброе утро!

— Вот я лопух, надо было будильник завести! — сказал Веник, осторожно массируя пальцами веки.

— Да зачем? — я пожал плечами. — Нигде не написано, что в отдел кадров мне нужно явиться к девяти ноль-ноль.

— А, ну да, — простонал Веник. — Черт, как же чан раскалывается... Ты как, нормально?

— Как огурец, — сказал я.

Мы быстренько позавтракали чаем с бутербродами, я оделся, проверил еще раз, не забыл ли случайно чего из вещей из своей сумки.

— А ты дорогу-то знаешь? — спросил Веник, все еще позевывая. — Может тебя проводить?

Явно из вежливости спросил. На его лице не было ну абсолютно никакого энтузиазма натягивать верхнюю одежду и тащиться через весь город на шинный завод.

— Троллейбус номер один? — спросил я. Кажется, этот маршрут в нашем городе такой же неизменный, как памятник Ленину на центральной площади.

— Откуда знаешь? — спросил он немного удивленно.

— В поезде на соседней полке абориген ехал, он и объяснил, на каком транспорте добираться, — выдумал на ходу я.

— Подожди... — Веник подошел к подзеркальной полочке, выгреб оттуда горсть желто-белой мелочи. — У тебя же денег нет. И еще...

Он взял ручку, открыл лежащий рядом с элегантным телефонным аппаратом цвета слоновой кости блокнот. Быстро написал что-то и оторвал часть страницы.

— Позвони, как устроишься, хорошо? — сказал он и протянул бумажку мне. Ммм, пятизначный номер! Когда-то у нас в городе такие были.

Странное это было ощущение — идти по знакомым незнакомым местам. Как будто в мозг подгрузили какое-то прежнее обновление, из детской версии меня. Моя взрослая память дорисовывала будущие изменения, рекламные баннеры, стеклянные остановочные павильоны, зеркальные фасады, замысловатые яркие вывески. А моя детская версия радовалась, узнавая знакомое, которое взрослый я уже давно забыл. В мое время площадь советов переходила в Киневский Бульвар, который по проекту должен был дойти до самой набережной. Чтобы воплотить это в реальность, городские власти вырубили остатки старой Дунькиной Рощи. Это через нее мы шли из больницы. И это в ней мы несколько раз гуляли с бабушкой, которая рассказывала мне, что во время войны здесь по выходным играл оркестр, и устраивали танцы.

Я подошел к остановке. В будущем тут будет современное стеклянное газебо с электронным табло, на котором время от времени даже правильно показали прибытие транспорта. Сейчас там стояла узкая синяя будка с надписью «проездные билеты».

Точно.

Билет надо купить.

Это в автобусах у нас были такие аппараты, куда бросаешь мелочь, выкручиваешь билетик и молодец. А в трамваях и троллейбусах были компостеры. В которые надо было сунуть талончик, клацнуть, чтобы он пробил уникальный и неповторимый набор дырочек, и ехать, сколько нужно. Вот только билетики надо было купить. Сколько там Веня отсыпал мне денег, я не сосчитал, но вроде беленьких монеток там несколько было, значит, должно хватить...

Я подошел к стеклянному окошечку и изучил предложенный ассортимент. Билет на автобус стоил пять копеек, на трамвай — три копейки, на троллейбус — четыре копейки. Единые проездные... Хотя нет, это потом. Книжечка билетов на троллейбус стоила сорок копеек.

Я выгреб из кармана мелочь, выудил один двадцатик, остальное набрал желтой мелочью, высыпал все это богатство в выдвинутый ящик киоска.

— На троллейбус, пожалуйста, — сказал я вежливо.

— На паперти что ли стоял, — недовольно пробурчала хмурая тетка с той стороны. Негромко, но я услышал.

— Извините, сударыня, чем богаты, — сказал я и широко улыбнулся. Но лицо дамочки стало только еще более недовольным. Она поджала губы, бросила в ящик тощую книжечку талончиков и с силой выдвинул обратно.

Синими чернилами на билете было напечатано:

ГОРОДСКОЙ ТРАНСПОРТ.

Билет на одну поездку в троллейбусе.

4 коп.

Без компостера не действителен.

Ну вот, теперь я снаряжен на путешествие к своему будущему месту работы. Можно присоединиться к несколькими приплясывающим от холода пассажирам на остановке.

Кое-где город изменился совершенно до неузнаваемости. Причем и поздняя версия моей памяти из двадцать первого века разглядывала все с некоторым изумлением, так и детская моя память недоумевала. В принципе, понимаю, в чем дело. Скорее всего, в памяти отпечатался Новокиневск времен разрухи девяностых, сплошной раскрошенный асфальт, облезшая краска, зассанные углы. А сейчас был восьмидесятый. Еще вполне благополучный, когда Союз даже не подозревает о надвигающейся на него катастрофе. Мне повезло, и я устроился на самом козырном месте с троллейбусе — на переднем колесе, справа от кабины водителя. Единственное место, где было тепло. И мои ноги, успевшие задеревенеть за несколько минут ожидания, с болью отогревались на горячем полу.

На Октябрьской площади стоял еще один незыблемый символ нашего города — центральный гастроном. В старом здании с двумя высокими башнями с круглым витражом между ними. Неофициальное название — Нотр-Дам. Кажется, его уже и сейчас так называли. Драмтеатр тоже остался почти без изменений — белые колонны, величественное крыльцо. Только я привык к тому, что он бело-желтый, так что нынешний розовый слегка резанул глаз. Посреди клумбы в центре площади — пирамидальная стела с олимпийским мишкой, кольцами и прочей спортивной атрибутикой. После олимпиады не убрали, понятно...

Всю дорогу я мысленно подставлял к тому, что вижу, картинки из своей памяти. Как на модных коллажах «было-стало».

Так увлекся, что наверняка бы пропустил свою остановку. Если бы она не была конечной.

Ледяным ветром меня чуть не сдуло. Кроме меня в салоне никого не осталось. Я вышел на остановку прямо напротив проходной. Той самой, которую видел всего лишь позавчера. Забитой изрисованной уродскими граффити фанерой, с давно отвалившимися буквами. Которые сейчас блестели почти как новенькие над стеклянными дверями.

ШИННЫЙ ЗАВОД.

А чуть выше, на здании сразу за проходной, здоровенный плакат, на котором рядом со светлым ликом Ленина угловатыми буквами запечатлена цитата великого вождя.

«Жить как Ленин, работать как Ленин — вот завет для всех поколений!»

Не знаю, как там жил и работал Ленин, свечку, как говорится, не держал. Так что придется трактовать вольно и работать, как умею.

Я распахнул дверь и зашел в проходную.

Глава десятая. Бюрократия и бытовуха

Кроме меня в просторном холле желающих пройти внутрь не было. Логично, рабочий день начался уже давно. Четыре из пяти «вертушек» были закрыты на клюшку, в загородке рядом с пятой сидел мужичок в серой кепке, сдвинутой на затылок, и читал газету «Новокиневский шинник». Над барьером, преграждающим бесконтрольный вход на звод, висел длинный жизнерадостный транспарант «Ударной рабочей смены, товарищи!»

Я остановился посреди холла. Не то, чтобы как дурак, просто для меня-то это была практически ожившая история. Моя жизнь сложилась так, что попадать на заводы в детстве мне как раз не случалось. Правую стену проходной украшало каменное панно с двумя героического вида рабочими, один из которых держал на вытянутых руках колесо, а второй простирал руку в сторону входа на завод. Левая стена была застекленной, с парой окошечек, за одним из которых маячила высокая копна химических кучеряшек.

Сбоку дверь, над дверью написано «Бюро пропусков». На полу — гранитная плитка, на потолке — длинные лампы, напоминающие рыбий скелет, в школе еще такие были. И в тишине контрольных было слышно только их мерное гудение. За барьером — двери на завод, собственно. А над ними круглые настенные часы, показывающие двадцать минут двенадцатого. И еще один плакат.

«Уважаемые товарищи! Ваше рабочее время начинается и заканчивается не на проходной, а на рабочем месте.

Администрация».

— Пропуск, — не особенно приветливо сказал мужичок из загородки.

— Добрый день, — кивнул я и покосился в сторону бюро пропусков. — Я пока только устраиваюсь.

— Это тебе тогда в отдел кадров надо, — сказал он и снова уткнулся носом в газету.

— И где же я могу найти это замечательное место? — все еще улыбаясь, спросил я.

— Глаза что ли дома забыл? — хмыкнул вахтер. — Из проходной налево, там администрация у нас. Аршинными буквами написано!

— Премного благодарен, — я снова вежливо кивнул, еще раз окинув взглядом помещение проходной. Встретился глазами с портретом Ленина на одной из колонн, помахал выглянувшей в окошечко дамочке.

И вышел обратно в холодный ноябрьский понедельник.

Повернул налево, как завещал великий... тьфу ты... В смысле, как вахтер сказал. Обстановка оказалась такой, что сама собой настраивала на пафосную велеречивость. Следов разрухи и тлена пока что не было никаких. Снег и голые ветки деревьев особой привлекательности месту не добавляли, конечно, но все равно было заметно, что сквер перед заводом оформлен весьма впечатляюще. Напротив здания администрации стоял фонтан, в центре которого была статуя героического рабочего с шиной. Делали явно по тому же эскизу, что и панно на проходной. Имелись фигурные клумбы, стела «Слава КПСС!», деревья и целый лабиринт из стриженых кустов.

Над стеклянными дверями главного входа — козырек, на козырьке — еще один трудовой лозунг. «Мой завод — моя гордость!» И три ордена. Как водится — с колосьями, серпами-молотами, звездами и профилем Ленина.

На самом деле я был приятно удивлен.

Не знаю уж, чего я ждал от своего будущего места работы, оно же место гибели предыдущей версии меня. И вот я стоял посреди заснеженного сквера рядом с неработающим по зимнему времени фонтаном. И чуть ли не в первый раз в жизни фраза «Какую страну про... долбали!» не кажется мне сарказмом и иронией. Красиво же, блин! Ликов Ленина многовато на мой вкус, и музычки героической не хватает... Только подумал про музычку, как взгляд мой наткнулся на квадратные репродукторы, торчащие над проходной. А ведь может и играет тут музыка. Утром, когда смена начинается.

Даже закурить захотелось от внезапного переизбытка чувств.

Но с этим мимолетным желанием я справился за пару секунд и решительно пошагал к крыльцу. Сбоку от которого помимо других букв на табличках имелись и те самые — «отдел кадров».

В светлом фойе здания администрации, живо напомнившем мне старые советские фильмы, было гораздо более многолюдно, чем на проходной. Дамочки разного возраста, одетые по местной деловой моде — в строгие юбки ниже колен, вязаные жилетки и теплые кофты — целеустремленно несли куда-то пачки документов, рядом с информационным стендом топтался юнец, точнее, парень примерно моих лет и хмурил брови, перебирая в руках какие-то бумаги. С левой стороны сквозь стеклянные двери виднелись столы со стульями. Столовая, ага. А справа — вход в коридор, из которого высовывался хвост небольшой очереди. В тот самый отдел кадров, куда мне и было нужно. Стояли в очереди в основном молодые парни.

— Здравствуйте, товарищи! — сказал я, пристраиваясь в хвост очереди. — Это все на работу устраиваться?

— Не видишь что ли, на танцы собрались! — хохотнув, сказал крайний. Тоже в кепочке, сдвинутой на затылок, как и давешний вахтер.

— О, мой формат! — я тоже расплылся в улыбке. — А кто-нибудь знает, там всех за одним столом принимают?

— А ты что, блатной какой-то? — прищурился он же. Остальные сосредоточенно помалкивали. Моей жизнерадостности что-то никто особо не разделял. Да и я сам, признаться, не очень понимал, чему это я так радуюсь. Просто как-то было на душе удивительно хорошо. Много лучше, чем в тот момент, когда я проснулся.

— Я в газету по распределению... — начал, было, объяснять я, потом махнул рукой. «Я только спросить!» — съязвил внутренний голос. В конце концов, я никуда не тороплюсь. Постою уж.

Дело двигалось довольно медленно. Через полчаса у начал с подозрением коситься на табличку «обед с 13 до 14». И чтобы особо не скучать, решил пока познакомиться с товарищами по несчастью.

Через десять минут я узнал, что трое из пятерых пришли из армии и устраиваются учениками, один пришел после школы по направлению бюро трудоустройства и переживал, что ему еще семнадцать, могут и не взять. И еще один думает сменить моторный завод на шинный. Там взял отгул и пришел сюда.

Моя очередь подошла за полчаса до обеда. Я протиснулся мимо выходящего парня и оказался в просторной комнате с множеством столов из светлого дерева.

— Паспорт, — отрывисто сказала дамочка в темно-красной вязаной кофте. Миловидное круглое личико было недовольным, а пушистые волосы, спадающие на плечи, делали ее похожей на пекинеса. — Ну что вы канителитесь? За дверью что ли документы не могли подготовить?

— Ох, прошу прощения! — снова разулыбался я. — Просто вы так очаровательны, что я даже немного замешкался. Вот мой паспорт.

— Надо же слова-то какие знает... — все еще недовольным тоном пробормотала она, но щеки порозовели и уголки губ явно дернулись вверх. — А прописка где?

— Меня выписали из общежития в Москве и сказали, прописаться здесь, сразу по прибытию, — ответил я. Понятия не имею, как тут точно все устроено, но уверенный тон всегда неплохо работает.

— Мест в общежитиях нет, — резко сказала она.

— Ну как же, у меня написано, что жильем меня обеспечат... — я двинул к ней по столу бумажку с распределением. Она прочитала ее, беззвучно шевеля губами. Потом повернулась в сторону. — Таня! Таня, это к тебе! Молодой специалист, в газету! — потом она опять повернулась ко мне и протянула мне паспорт. — Надо было сразу заходить, не стоять в очереди. Ко мне только рабочие и ученики!

Таня оказалась миниатюрной женщиной предпенсионного возраста. Она сидела за столом у самого окна, и кутала хрупкие плечи в пушистый серый платок. Под чириканье кумушек за столами у стены, стрекот печатной машинки и бормотание радиоприемника я пробрался к указанному специалисту.

— Ужасно дует, — вздохнула она и кивнула в сторону окна. — Садитесь, молодой человек. Давайте ваши документы.

Она открыла журнал и принялась переписывать в него мои данные.

— И что, никаких собеседований, чтобы проверить мою квалификацию? — спросил я.

— О чем вы, Иван Алексеевич? — она подняла на меня внимательные глаза. — Вы получили диплом, какие еще могут быть проверки?

— А... — начал я и замолчал, глядя как замерзшие пальцы кадровички выводят ровные буковки. — И я прямо завтра могу приступать к работе?

— Нет, завтра еще не можете, — сказала она, не поднимая глаз. — Сейчас я вам выпишу направление на медосмотр, завтра утром вам надлежит явиться на проходную и получить в бюро пропусков временный пропуск, чтобы пройти обязательный медосмотр. Завтра же... Хотя нет, завтра вы вряд ли успеете... Хотя, если постараетесь, то можете успеть к двум часам на инструктаж по технике безопасности. Это в седьмом кабинете административно-хозяйственного корпуса.

— Это в смысле здесь? — спросил я.

— Нет, вход с территории, — она вздохнула и подышала на пальцы.

— А разве мне обязательно медосмотр и инструктаж проходить? — спросил я. — Я же не на производство...

— Такой порядок, все проходят, — сказала она и взялась писать какие-то бумажки.

— А что насчет жилья? — я вытянул шею, пытаясь разобрать, что она пишет.

Она снова вздохнула, посмотрела на меня и потянулась за еще одним бланком в ящик стола.

Бюрократическая советская волокита, которой меня с детства так много пугали, продлилась как-то совсем недолго. Я получил на руки направление на медосмотр и ордер на получение койко-места в общаге. И бумажку для бюро пропусков еще. Зябнущая Таня попеняла мне на то, что я не захватил с собой военный билет, я пообещал в ближайшее время исправиться, она снова вздохнула и отпустила меня восвояси. Дав напутствие быть повежливее с комендантом, конфеток ей каких-нибудь что ли купить. А то Анна Аркадьевна дама вспыльчивая, и работа у нее нервная...

В общем, понятно. Жилищный вопрос, дело такое.

И будь я обычным пацаном, пожелавшим после армии устроиться на завод рабочим, меня отшили бы, как пить дать. Но статус «молодой специалист» служил неслабым таким щитом. Я должен был отработать в их многотиражке три года. И уволить меня они не имели права без какого-то дополнительного заседания какой-то там специальной комиссии.

Ну что ж.

Добро пожаловать на борт советского завода, Жан Михалыч! Ну и ты, Иван Алексеевич, тоже.

Следующим номером нашей программы будет общага, конечно. В принципе, я мог вернуться к Венику или напроситься на пару дней пожить к своей сестре, но ни того, ни другого мне делать пока что не хотелось. Во-первых, не люблю быть для кого-то обузой, во-вторых, а что тянуть-то? Убедить медблок или инструктора по ТБ сменить расписание ради меня, любимого, я точно не смогу, то вот откладывать заселение точно незачем.

Вот разве что...

Я посмотрел в сторону столовой из которой пахло... ну... едой. Кто как относится к специфическому столовскому запаху, но мне он никогда не внушал никаких отрицательных эмоций. За время моей работы, где и чем мне только не приходилось питаться. И столовки типа школьных и студенческих всегда пользовались среди меня вполне заслуженным успехом. Желудок при мысли о еде радостно заурчал. Мелочи у меня еще немного было, так что на какой-нибудь пирожок с картошкой вполне могу и потратиться.

Я успел проскочить буквально за минуту до того, как загрохотали двери кабинетов, выпуская сотрудников на законный обед. Чтобы не завязнуть в очереди, я выхватил из стопки поднос, заказал тарелку рожек за шесть копеек. Добрая тетечка на раздаче любезно полила их белым соусом от тефтелек. Ухватил пирожок с капустой за пять и стакан чая за три. Высыпал в блюдце перед кассиршей пять трехкопеечных монет, получил копейку сдачи и устроился за столиком возле окна. С видом на фонтан с героическим парнем с покрышкой.

Общежитие шинного завода оказалось, к сожалению, совсем даже не рядом. Пешком прогуляться было можно, будь на улице погода получше, но новокиневский ноябрьский ветерок разгулялся так, что покачивал арматуры, а мои ботиночки были, конечно, неплохие, чешские, вот только подошва подкачала. Кажется, что на ней даже на асфальте можно прокатиться, если оттолкнуться получше.

Так что я снова запрыгнул в троллейбус, благо запасные билетики у меня еще были.

Общага шинного завода, в которую меня отправили, была монументальной. В будущем она поменяет статус на чуть ли не первый в Новокиневске бизнес-центр «для бедных».

Внутри я был уже после этого преображения. Да что там, мне вообще ни разу не случалось бывать в заводских общежитиях раньше. Только в студенческих. Да и то в гостях.

Здание выглядело монументальным. Соседние хрущобы на фоне массивной темной семиэтажки с затейливым бетонным козырьком над входом и большими окнами, смотрелись бедными как-то бедненько. Да что там, эта общага выглядела получше многих гостиниц! Ну что ж, спасибо, Таня, удружила. Могла бы отправить в любой другой из шести клоповников, числящихся в жилом фонде шинного завода. А это прямо достопримечательность, хоть и не видно ее ни с одной из центральных улиц.

На первом этаже — просторный холл, никаких турникетов вроде не видать. Потолки высокие, прямо — широкие многостворчатые двери в столовую. Направо-налево — длинный широкий коридор. Информационный стенд, половину которого занимал плакат, клеймящий аниобщественное поведение и пьянство товарищей Кравцова и Приходько. Еще там было написанное от руки объявление с требованием сдавать книги в библиотеку своевременно.

Откуда-то справа доносились детские голоса. Где-то катили что-то тяжелое. Или тащили. Я поднялся на три ступеньки, чтобы разведать, что там в коридорах и поискать дорогу к коменданту, но тут меня окликнули.

Я покрутил головой, недоумевая, откуда звучит голос. И если бы он не встал, то я бы так его и не заметил.

— Вы к кому, молодой человек? — сварливо проговорил дедок с пронзительным взглядом сотрудника конторы глубокого бурения, не меньше. Одет он был в черный костюм, который болтался на его тщедушной фигуре, и белую рубашку. На костюме имелись наградные планочки, но совсем чуть-чуть.

— К коменданту, — ответил я. — К Анне Аркадьевне, если не ошибаюсь.

— А что за дело у вас в Анне Аркадьевне? — он подозрительно прищурился, опираясь на бортик своей загородки. Строители-отделочники умудрились так вписать эту ширму в интерьер, что разглядеть ее на фоне стены можно было, только если точно знаешь, куда смотреть. Прямо замаскированная огневая точка для вахтера.

— У меня ордер, — сказал я. — Мне надо заселиться.

— Мест нет! — отрезал дедок авторитетно. — И нечего было приходить!

— Вы комендант? — вежливо спросил я.

— Сказано тебе, мест нет! — голос деда стал окреп и стал громче.

— Уважаемый, не знаю, в какой должности вы состоите, но у меня есть ордер и я намерен им воспользоваться, — я шагнул мимо него. Чего я вообще спорю, тут же нет турникета?

— Куда? Куда?! Запрещено! — вахтер живенько выскочил из своей клетушки, встал передо мной, расправил тщедушные плечи и раскинул руки.

— Анна Аркадьевна, борода вам не идет, — хохотнул я и попытался поднырнуть под его рукой. Тот ловко сграбастал меня за кофту.

— А ну быстро покиньте помещение, а то я милицию вызову! — заорал он.

— Да нет, уважаемый, это я вызову милицию, — усмехнулся я. — А заодно еще накатаю жалобу в прокуратуру и ОБХСС.

Я не был уверен, что пугало советской торговли занимается контролем за распределением мест в общежитии, но зато отлично понимал, что нарушений в этой уникальной общаге стопудово будет достаточно, чтобы взять эту Анну Аркадьевну за филейную часть, а вместе с ней и этого чекиста-пенсионера. И при должной настырности даже у недоросля без связей, вроде меня, хватит возможностей, чтобы наделать им здесь проблем выше крыши.

— Ах ты шкет обнаглевший! — дедок шагнул в сторону выхода и потянул меня за кофту. С места я не сдвинулся, трикотаж, разумеется, растянулся, где-то в районе рукавов затрещали нитки. — Ты еще и угрожать вздумал? Ордер у него! Ишь ты, подишь ты! Да ты этим ордером знаешь чего можешь себе подтереть?

— Пусть комендант выдаст мне официальный документ, что она отказывается заселить меня в общежитие, согласно ордеру, и я уйду, — сказал я, безмятежно улыбаясь. Хотелось оттолкнуть вредного деда, или хотя бы пальцы его скрюченные разжать, которыми он уже почти порвал кофту. Не мою, кстати. Но применять силу был неподходящий случай.

— Документ ему, выдумал тоже! — продолжал бушевать дед.

В коридоре слева раздались цокающие размеренные шаги. Через несколько секунд в холл вышла дама настолько шикарных пропорций, что почти ослеп. «Филейные части коменданта, говоришь?» — язвительно хихикнул внутренний голос. Она была очень яркой брюнеткой лет, наверное, тридцати пяти. Волосы уложены в высокую прическу, бордовый трикотажный костюм обтягивал все крутые изгибы ее фигуры, почти не оставляя сомнений, что их обладательница когда-то дала взятку небесной канцелярии за такую внешность.

— Что здесь за шум? — низким глубоким контральто спросила она.

Глава одиннадцатая. Ответ на жилищный вопрос

— Анна Аркадьевна? — спросил я, моментально теряя интерес к прицепившемуся ко мне склочному старикашке.

— Да, — дама величественно кивнула, разглядывая меня с ног до головы.

— Я уже сказал этому нахальному типу, что... — дед снова дернул меня за кофту.

— Я получил ордер на заселение в ваше общежитие, — отчеканил я, глядя на комендантшу восторженным взглядом, ничуть при этом даже не лицемеря. Она и правда была хороша, прямо королева инкогнито. Вся такая упругая, статная, состоящая из божественных изгибов.

— Я уже писала в отчете, что у меня нет возможности...— она поджала губы, в симфонии ее грудного голоса послышались нотки раздражения.

— Может быть, мы все-таки посмотрим, что можно сделать? — я склонил голову на бок и чуть-чуть улыбнулся. Известная история — это не просто общежитие, а очень пристойное на вид. И для коменданта куда выгоднее придержать комнаты и койко-места в его просторных комнатах с большими окнами для тех, кто может и хочет делиться разными материальными благами. А какая польза может быть от простых работяг? Или даже инженеров вкупе с молодыми специалистами. Никаких презентов и прочих благ у меня в кармане не было, не финские же трусы ей предлагать, значит сейчас придется делать вид, льстить, лицемерить и сочинять на ходу что-то правдоподобное.

— Очень жаль, но я вынуждена... — точеный подбородок повелительницы комнат и койко-мест поднялся чуть выше.

— Анна Аркадьевна, а мы могли бы с вами поговорить в каком-нибудь более уединенном месте? — переходя на деловитый тон, сказал я и сделал шаг навстречу комендантше.

— Я кому сказал, стой! — взвился дед. — А будешь угрожать, я твои угрозы тебе знаешь куда запихаю?!

— Не кричите, Лев Ильич, — произнесла Анна Аркадьевна. — Молодой человек...

— Иван, — я вежливо кивнул, не отрывая от нее взгляда. — Иван Мельников.

— Хорошо, Иван, — она тоже кивнула, но пока еще довольно прохладно. Ну да, подозреваю, что нас тут длиннющая очередь из желающих, в которой я, прямо скажем, сильно не первый. — Идите за мной. Но я ничего вам не обещаю!

— Огромное вам спасибо! — сказал я и посмотрел на вахтера, все еще имеющего весьма воинственный вид. — Лев Ильич? Вы позволите?

Я освободил из его цепких пальцев свою кофту и последовал за комендантшей. Не отрывая глаз от завораживающего зрелища ее магнетически-прекрасного зада. Ох...

Она привела меня в клетушку, в которой едва разместился письменный стол с перекидным календарем и стул перед ним. Она протиснулась между стеной и краем стола, и я облегченно выдохнул. Очень уж непросто сосредоточиться, когда все время хочется гладить взглядом ее изумительные округлости. Ну... Пока только взглядом...

— И что же вы хотите мне сказать? — спросила она.

Я молча повесил на спинку деревянного стула пальто, которое держал в руках. Снова загадочно улыбнулся, сел и положил руки на стол. Ну давай, вдохновение, подсказывай...

Я окинул быстрым взглядом ее рабочий кабинет. Так. За ее спиной на стене висит местный «алтарь» — доска с рядами вбитых гвоздиков, на каждом из которых висит ключ с жестяной бирочкой-номером. На узком промежутке между стендом и стеной — несколько наклеенных на стену черно-белых фотокарточек с чеканными лицами актрис. Поименно я их назвать не мог, но лица знакомые, наверняка видел в фильмах. Странно даже, почему актрисы, а не актеры? Хотя...

— Мой отец хотел, чтобы я поступил в ГИТИС, — доверительно сказал я. — Видите ли, моя внешность, с его точки зрения, идеально подходит для профессии актера. И я даже почти согласился, готовился к экзамену, репетировал. Но однажды поздним вечером услышал, как он разговаривает по телефону. Он тихонько просил кого-то проследить, чтобы меня зачислили на курс, вне зависимости от того, как я прочитаю. Я вспылил. Вы же представляете, как это унизительно — понимать, что твой отец совершенно не верит в то, что у тебя достаточно таланта, чтобы справиться самостоятельно?

Анна Аркадьевна внимала, в глазах ее появилось что-то вроде интереса. Правда пока только дежурного. Давай, мол, предлагай свои цветы, конфеты и что там у тебя еще?

— Так вот, — продолжил я. — Мы повздорили, а потом заключили пари. И теперь я должен ему доказать, что смогу добиться всего сам. Без его высокопоставленных знакомых, без заграничных шмоток, без денег на содержание... Без протекции, понимаете?

Она покивала опустила глаза вниз и перелистнула страничку календаря. Так, надо переходить к чему-то более интересному.

— Я все обдумал и решил, что хотел поступать в театральный, только из-за отца, — сказал я. — А сам же я не склонен к мечтам засветиться на голубом экране. Я выбрал журналистику. Поступил безо всякой помощи. А когда меня распределили в Новокиневск, отец снова хотел вмешаться. Потому что считает, что уезжать из Москвы — это безумие какое-то. А я наоборот считаю, что этот жизненный опыт мне необходим. В общем, мы сошлись на том, что я делаю, как считаю нужным, а он приедет проконтролировать, что со мной все в порядке. Я пытался спорить, но без толку. Понимаете теперь, как мне важно показать, что у меня здесь все в порядке? Вы же знаете, что остальные общежития лучше приличным людям не показывать, да? Поэтому для меня так важно жить именно здесь. Потому что вы превратили его почти в настоящий дворец. Подождите, не возражайте! Мой отец приедет через месяц. Может быть, вы все-таки найдете хоть одну захудаленькую кровать, а? А потом, когда я отчитаюсь о том, что у меня все хорошо, то... Понимаете, после смерти матери, он решил, что отвечает за меня гораздо больше, чем мне бы этого хотелось.

Хоп! Высокая прическа дрогнула. В глазах богини ключей от всех дверей не просто загорелся, а прямо-таки вспыхнул нешуточный интерес.

— Со своей стороны я не могу вам пообещать никаких ценных подарков, я пока еще только молодой специалист, — я преданно посмотрел ей в глаза и молитвенно сложил руки. — Но вы можете распоряжаться мной, как пожелаете. Я могу двигать мебель, носить тяжелые вещи, да даже сортиры драить, если вдруг потребуется!

— Хм... — она выдвинула ящик стола и достала толстую конторскую книгу. — Когда, вы говорите, ваш отец приезжает?

— Примерно через месяц, — сказал я. — У него будут натурные съемки на озере Светлом, они начинаются двадцать пятого декабря, и где-то за пару дней он приедет в Новокиневск со своим ассистентом. Чтобы... Ой, ну это рабочие вопросы. Так вы мне поможете?

— Сейчас посмотрим, что мы можем сделать, — задумчиво проговорила она, листая журнал. Безымянный палец ее правой руки украшал только блестящий красным лаком ноготок. — Думаю, что у меня есть один вариант... В виде исключения. Только до Нового года.

— Вы просто ангел, Анна Аркадьевна! — просиял я.

— Давайте ваш паспорт, — она посмотрела на меня. От ее потеплевшего взгляда я сам чуть не растаял. Понятно, что эта страсть предназначалась не мне, а моему загадочному отцу, которого я на ходу выдумал.

— Вот он, пожалуйста! — я положил краснокожую книжечку на стол, а сверху — ордер. Я готовился рассказать еще одну историю, которая объяснит, почему в моем паспорте вместо прописки на какой-нибудь Садовой или, там, улице имени академика Королева имеется только пустая страница, но она ничего об этом не спросила.

— Вот с этой справкой вам нужно будет зайти в паспортный стол на Восточной. Знаете, где это?

— Найду, — покивал я, переводя дух. Если мой профессиональный опыт чему-то и учит, так это навыку выдумывать на ходу всякую затейливую ложь. Конечно, я мог был полностью в своем праве и мог бы надавить на Анну Аркадьевну, пригрозив, что натравлю на нее и ее шалман все разновидности проверок на предмет злоупотребления служебным положением. И она бы, скорее всего, тоже сдалась. Вот только коменданта лучше иметь в друзьях, а не во врагах. Так что шантаж я оставил на самый крайний случай. Которого, к счастью, не произошло.

Следующие полчаса я потратил на общение с кастеляншей на предмет постельного белья и дубликата ключей. Ну и по ходу дела я задавал вопросы о том, как здесь все устроено.

На самом деле, не очень удобно, конечно. Это была общага коридорного типа с двумя туалетами на этаже. А постирочная-помывочная на всех общая, в подвале. Здоровенная темная душевая с множеством леек из потолка. По вторникам, четвергам и субботам принимать душ и стирать дозволялось только женщинам, а по средам, пятницам и воскресеньям — только мужчинам. В понедельник — санитарный день.

Я закрыл дверь и поставил сумку на пол. Огляделся. Никого из моих трех соседей дома не было. Логично, рабочий день же еще. В комнате на четыре кровати царил порядок и бардак одновременно. Три кровати были явно заняты, а на четвертой, поверх матраса, были свалены всякие шмотки. Большой обеденный стол использовался скорее как верстак — в крышке прикручены тиски, а под столом — ящик с инструментами и картонная коробка с каким-то хламом. Длинный шкаф на четыре дверцы был встроен в стену, примыкающую к двери. На книжной полке сиротливо стоял томик Артура Конан Дойля.

Ну что ж... Хоум, свит хоум.

Трогать вещи и лезть в шкаф я пока что не стал, которая кровать моя, было понятно невооруженным взглядом. Я сложил стопку влажноватого постельного белья на один из стульев, прошелся взад-вперед по скудно обставленному жилищу. Штор никаких на окне на было. Четвертый этаж, зачем? С улицы же не заглянешь... Дернул за чертика из капельницы на окне.

Перевел дух. По моим ощущениям было уже часа три-четыре. Значит у меня есть как минимум пара часов в одиночестве. Как раз время на то, чтобы перевести дух и подумать.

Меня ни капельки не волновало то, что я наврал комендантше с три короба. Во-первых, месяц — это довольно много, за это время можно будет или найти более пристойный вариант проживания, или договориться с кем-нибудь, чтобы он изобразил дружественный визит моего отца в новокиневскую рабочую общагу. Или... Я мечтательно улыбнулся и облизнул губы. Представил, как моя рука скользит по обольстительным изгибам тела комендантши...

Так, стоп. Это все, конечно, хорошо и приятно, но есть кое-что, с чем я хотел бы разобраться без лишних глаз.

Я вжикнул молнией сумки, запустил руку в ее мягкое чрево и нашарил там свою записную книжку.

Пролистал страницы для начала бегло. Ага, несколько списков имен и телефонов. По какому принципу — непонятно. Страница, на странице сверху какая-то закорючка, смутно знакомая. А потом без всяких там алфавитных порядков имя и телефон. Всего в блокноте таких списков было шесть. Из одного пара имен были вычеркнуты. Телефоны семизначные, московские. Закорючки... Вроде я видел уже такие где-то. В памяти всплыла картинка какого-то судебного заседания, на котором я скучал и заглядывал через плечо женщины. Которая как раз такими вот закорючками и писала.

А, я понял. Это стенографические знаки! Правда, я знать не знаю, как они расшифровываются, но это нетрудно узнать. Если найти специалиста.

В самом конце был более упорядоченный список имен и телефонов. Вот тут никаких загадок — это явно контакты. Мельниковы — пятизначный номер. Скорее всего, уже новокиневский. Ну или устаревший. Я отыскал в списке еще несколько знакомых фамилий. Вот этого мужика убили в перестрелке на Углах. А вот этих трех посадили в девяносто втором, я был на суде. А вот и адрес сестры... Только записан он еще как бабушкин.

А вот какая-то Лизонька. И рядом нарисован чертик. Телефона нет, есть адрес.

Остальных я не знал. Но новокиневских адресов довольно много при этом. Меньше, чем московских, но все равно сильно больше, чем должно быть у человека, который приехал в какую-то незнакомую дыру по распределению. Готовился явно.

Еще были заметки вроде плана на день. Только странноватые.

Сделать губонь.

Оставить крушпу.

Встретить плюшевого.

Сдать канафельки.

Убрать тугасы

Подобной белиберды набралось не меньше, чем на десяток страниц. Рядом с одними пунктами стоял плюс, рядом с другими — минус.

На первой странице была фраза на английском.

«Wise never sit and wail their loss, but cheerfully seek how to redress their harms.

William Shakespeare».

Что это? Девиз Ивана Мельникова?

Мудрые люди никогда не сидят и не оплакивают свои потери, а бодро ищут пути возмещения ущерба...

Не самая плохая мысль великого драматурга.

Я закрыл книжечку. Что ж, у моего предшественника в этом теле явно были какие-то планы, что вполне логично. И какие-то занятия, что опять-таки, ничему не противоречит. Любопытно, что значат эти списки людей... Тайнопись, опять же... Он чем-то противозаконным занимался? Не факт. Шифр — обычная защита своей частной жизни, необязательно нарушать закон, чтобы им пользоваться. А списки... ну что, списки? Может он любительские экскурсии по Москве водил, кто его знает?

Был бы у меня сейчас интернет, я бы пробил всех этих людей, чтобы понять, в чем они друг с другом связаны. Но интернета нет, только горсправка. Которой, кажется, нужно год рождения предоставлять. Или... Черт, не помню уже! Я пользовался услугами горсправки, когда студентом был. Вроде грошовая услуга была, по кошельку, даже тощему студенческому, с ноги не била. Другое дело, зачем мне узнавать, кто эти люди. Тем более, что они все москвичи.

Список контактов — другое дело. Вот его неплохо бы пробить. Напроситься еще раз в гости к Венику, чтобы телефоном воспользоваться в неограниченном количестве?

Кстати, Веник!

Я встал со скрипнувшего стула и вышел в коридор. Ключ от комнаты был авторитетным таким, тяжелым, с двумя бородками. Я закрыл дверь и спустился на первый этаж. Из своей загородки на меня коршуном уставился Лев Ильич.

— Отец, ты извини, если вдруг нахамил, — примирительно сказал я. — Ты прямо кремень-мужик! За тобой как за каменной стеной, ничего не страшно!

— Ты не больно-то умничай, Мельников! — сварливо, но уже в другой интонации сказал дедок. — Вас тут таких много, а я один!

— Вот и я говорю — уникальный специалист, тебя беречь надо! — я легонько похлопал его по плечу. — А телефон в нашем рабочей обители имеется?

— Автомат за углом, — буркнул он недовольно.

— Ну Лев Ильич... — я беспомощно развел руками. — У меня в поезде кошелек какая-то хитрая сволочь подрезала. Обычный же есть?

— Да ладно уж, — смягчился вахтер. — В комнате отдыха есть, только больше десяти минут не занимать!

— Да я пару слов сказать только, — я широко улыбнулся.

— В том конце коридора, — дед махнул рукой в правую сторону. — Дверь рядом с ленинкой, она никак не подписана.

— Премного благодарен, — я даже слегка поклонился и пошел в указанном направлении. Искомая дверь оказалась предпоследней. Между ленинской комнатой и библиотекой. Внутри стояло три пролавденных дивана, на журнальном столике — пепельница. И стопка разномастных журналов, собственно. Я почему-то думал, что тут будет телевизор, но нет.

Телефон стоял на маленькой полочке рядом с дверью. Зеленый пластмассовый монстр с черным диском.

Я набрал пять цифр телефона веника. Непривычно так крутить пальцем этот диск, отвык совсем, надо же...

В трубке зазвучали длинные гудки.

— Алло? — зазвучал искаженный, но узнаваемый голос моего патлатого приятеля из морга.

— Здорово, Веник! — сказал я. — Это Жан, в смысле Иван. Ну что, можешь меня поздравить, я устроился в самом козырном общежитии...

— О, Жаныч, отлично, что ты позвонил, я уже час как на иголках! — перебил меня Веник весьма взволнованным голосом. — Можешь приехать ко мне сейчас? Или нет, давай лучше встретимся в «Петушке»!

Глава двенадцатая. ...медленно сжимая кольцо.

Веник сидел за столиком почти у самой двери и нервно постукивал ботинком. Перед ним стояла одинокая чайная чашка в красный горох. На этот раз в «Петушке» было не так многолюдно, как вчера. И даже были посетители, более подходящие этому месту — родители с детьми.

— Что ты так долго? — недовольно бросил он, когда я подошел. На меня он не смотрел.

— Троллейбуса долго ждал, все ноги отморозил, — ответил я, шевеля окостеневшими пальцами в ботинках. Те отозвались резкой болью. — Бррр... Ты что такой смурной? Что-то случилось?

— Да уж, случилось... — он сжал губы, на скулах его заходили желваки. — Так ты говоришь, впервые в Новокиневске, да?

Судя по тону его вопроса, это был сарказм. Веник выглядел одновременно раздраженным и напуганным.

— Да объясни толком, что произошло! — сказал я, усаживаясь на стул напротив него.

— Искали тебя сегодня, вот что, — буркнул он. — В морг за твоим трупом приходили и очень удивились, когда не нашли.

— Ты же сегодня не работаешь вроде? — нахмурился я.

— Им Надежда Павловна мой адрес дала, — Веник отхлебнул чая из своей чашки.

— Так, давай по порядку, а? — я наклонился ближе и заглянул ему в лицо.

— Не знаю, Жаныч, что ты там такое крутишь, но... — Веник подозрительно посмотрел на меня.

— Веник, да расскажи ты толком, что произошло! — сказал я чуть громче, чем следовало, и дети через один столик от нас даже отвлеклись от своего мороженого и коктейлей и посмотрели в нашу сторону.

— Сегодня утром в морг явился какой-то тип, — сказал Веник. — И с ним милиционер еще.

— Тот же самый? Дима? — спросил я.

— Нет, другой, — Веник покачал головой. — В форме. Правда он молчал все больше. В общем, они сказали, что пришли забрать твое тело. Прямо с фамилией и именем. Мол, кто-то им позвонил и сказал, что ты в морге. Надежда Павловна сказала, что такого у нас нет. Там сегодня студенты, так что она замоталась и не сразу вспомнила про ночную историю. Но эти двое были настырными и не уходили. Тогда она вспомнила, что случилось утром. И что мы вместе с тобой ушли. Они потребовали мой адрес, а она и дала. Хорошо хоть позвонила и предупредила, а то я бы вообще офонарел от таких гостей.

— И что потом? — нетерпеливо спросил я.

— Они пришли и насели с расспросами, — продолжил Веник. — Хорошо еще маман дома не было, а то она бы мне потом устроила скандал до небес. Она очень не любит все, что связано с трупами и смертью.

— И что ты им сказал? — спросил я, вопреки логике чувствуя прилив азарта.

— Ничего, наврал, что проводил тебя до остановки, и ты уехал, — Веник хмыкнул, губы его скривились в подобии улыбки. — Они мне как-то сразу не понравились. Милиционер был не при исполнении явно, просто приятель. Моральная поддержка или что-то вроде. А этот, второй, сказал, что он твой родной брат.

— Снова-здорово, — пробормотал я.

— Так ты точно ничего не хочешь мне рассказать? — прищурился Веник. — Я все-таки тебя выручил и все такое.

— Очень хочу, — я энергично кивнул. — Но не могу. Потому что я ничего такого не помню. А как выглядели эти двое?

— Тот, который в штатском, высокий такой, — Веник покрутил по столу чашку. — Прямо дылда. Я же совсем не маленького роста, а он надо мной нависал. А второй — обычный. В милицейской форме.

Дылда, значит? Ну, в принципе, под это описание подходил Игорь, он как раз героического роста. Что-то около двух метров.

— Паспорт не показывал? — спросил я.

— С чего бы? — фыркнул Веник. — Удостоверение тоже. Это же они меня допрашивали. В смысле, просто спрашивали, корочками милиционер тоже не размахивал.

— А что они хотели знать? — спросил я.

— Да все! — Веник всплеснул руками. — Как привезли тело, точно ли оно было мертвым. Что было потом. Куда ты собирался пойти. Даже про то, какие вещи при тебе были. Этот длинный хотел явно про что-то конкретное спросить, но милиционер его остановил. Телефон записал свой и сказал, звонить обязательно, если тебя увижу еще раз. Я сказал, что понятия не имею, куда ты пошел и что собираешься делать.

— Позвонишь? — хмыкнул я.

— А ты что скажешь? — Веник выжидающе уставился на меня.

— Эх... — я подпер подбородок кулаком. — Знал бы прикуп, жил бы в Сочи... Понимаешь, Веник, получается, что меня и правда вчера хотели убить. Только вот я не знаю, кто.

— Думаешь, это они были? — насторожился Веник.

— Да фиг их знает, Веник, — вздохнул я. — Говорю же, не помню ничего толком. С момента, как сел в поезд в Москве. Будто тут кто-то другой вместо меня накосорезил, а я потом в морге очнулся.

— Вообще выглядел этот длинный не очень дружелюбно, — задумчиво проговорил Веник. — Цедил вопросы сквозь зубы, кулаком по ладони все время так... стукал.

— Он боксер, ага, — сказал я.

— Так ты все-таки его знаешь? — Веник подался вперед.

— По описанию похож на моего брата, — сказал я. — Только я с ним пять лет не виделся. Еще со Свердловска.

— Вот блин, свалился ты на мою голову... — Веник снова покрутил чашку.

— Да с тебя-то какой спрос? — я пожал плечами. — Не переживай, Веник, я постараюсь сам со всем разобраться. Я слышал раньше, что если по башке получить хорошенько, то память отрубает. Потом восстанавливается. Вспомню все и разберусь.

— Может в милицию пойти? — с сомнением сказал Веник.

— И что я им скажу? — хохотнул я. — Что на меня незнамо кто напал? И незнамо как ударил? Следов-то на мне нет никаких, даже шишки на голове.

— Слушай, Жаныч... — осторожно начал он. — У нас друг семьи есть хороший... Ты только сразу не обижайся, ладно?

— Ммм? — я вопросительно посмотрел на него.

— Он психиатр, — сказал Веник. — Очень хороший дядька, они с моим отцом еще в школе учились. Может тебе с ним поговорить осторожно про твою память, а? Это же как-то ненормально... ну, если ты не врешь, что ничего не помнишь, конечно.

— Не вру, честно, — серьезно сказал я. — И как можно с ним увидеться?

— Ну... Давай я ему позвоню и напрошусь в гости, — сказал Веник. — Где-нибудь к выходным, в пятницу или субботу. Я сутки через трое работаю.

— Это было бы очень круто, Веник, — серьезно сказал я. — Ты прямо мой ангел-хранитель, опять меня выручаешь. А он как вообще, не разболтает никому?

— Он мировой мужик, — заверил меня Веник. — Очень понимающий. К нему даже из Москвы приезжают за консультациями.

— Тогда позвоню тебе ближе к пятнице, — я кивнул. Потом подумал и полез за записной книжкой, которую предусмотрительно сунул в карман перед выходом. Нашел чистую страницу, написал: «Позвонить Венику в четверг вечером». Посмотрел на соседнюю страницу. Интересное дело. Почерк. Он был не похож на тот, которым писал настоящий Иван Мельников. И на мой был тоже не похож. Этакое нечто среднее. Как будто Иван начал при письме использовать мои фишки. Маленькая «в» как печатная, без высокой петельки над строчкой. Буква «з» с завитком. Интересный коктейль из моторной памяти чужого человека и моей.

— Ты-то как устроился? — спросил Веник, слегка расслабившись.

— О, у меня все отлично, — усмехнулся я. — Завтра у меня медосмотр и инструктаж по технике безопасности, без них работать не смогу. А живу я рядом с перекрестком Ленина и Юго-Восточной, во дворах. Соседей пока не видел, они на работе были, когда я пришел.

— Я спросить хотел... — замялся Веник. — У Элис же двухкомнатная квартира, зачем тебе в общаге прозябать? Поселился бы у нее.

— Во-первых, она меня не приглашала, — сказал я. — А во-вторых... — я задумался. На самом деле мне не очень хотелось бы все время находиться бок о бок с человеком, который очень хорошо знал Ивана Мельникова. — А во-вторых, она эту квартиру прямо-таки выстрадала. Жаловалась, что братья пытались у нее жилплощадь отобрать. Так что я не рискнул сразу же напрашиваться.

— Так в квартире-то жить все равно лучше, чем в общаге, хотя бы поговорить бы мог... — сказал Веник, а потом махнул рукой. — Да ладно, дело твое.

— Вот-вот, — покивал я. — Живы будем — не помрем, Веник. Думаю, у тебя тоже много раз спрашивали, почему твои родители тебя на нормальную работу не устроят.

— Эт точно, — Веник засмеялся.

Я вернулся в общежитие, когда было уже темно. Пока мы сидели в «Петушке», на улице пошел снег, зато немного потеплело. Желтый свет фонарей выхватывал из мрака как будто отдельные кусочки реальности, перекрытые белой рябью метели. И если в центре прохожие на улицах еще какие-то были — спешили куда-то, подняв воротники и отворачивая лица от потоков снежного ветра, то на моей остановке город казался уже вымершим. Не было подсветки на домах, яркой рекламы, электронных табло. Только теплый свет окон домов, разноцветный от штор. И неяркие фонари, от которых казалось чуть ли не темнее.

Нет, все было видно, зимой непроглядной темноты, кажется, даже в диком лесу не бывает. Но все равно света было значительно меньше, чем я привык. И прохожих тоже.

А вот в холле общаги ощущение, что город вымер, моментально исчезло. Двери столовой распахнуты, там какие-то люди болтают и смеются, слышно, что где-то кто-то поет хором под фортепиано, стайка детей, громко топая носится по коридору. Не то салочки, не то прятки, не то просто хочется побегать от избытка энергии.

Две девушки в цветных коротких халатиках прилаживали на информационный стенд вместо позорного листка цветную афишу.

«Внимание всем!

29 ноября в столовой состоится вечер художественной самодеятельности!

Начало в 18-00. Явка строго обязательно!

Потом будут танцы!»

Культурная жизнь, надо же.

Я просочился через холл на лестницу. Бдительный Лев Ильич зыркнул на меня из-за загородки, но привязываться не стал. Я поднялся на четвертый этаж и открыл дверь в комнату своим ключом.

— А восемь!

— Мимо! Д десять!

— Попал!

— О, отлично! Д девять!

— Мимо!

— Эээ... Добрый вечер! — я вошел в комнату и остановился на пороге, позволяя своим новым соседям себя рассмотреть. Ну и чтобы их разглядеть тоже.

Их было трое. И они явно были не работягами, очень уж интеллигентно смотрелись. Двое из них валялись на кроватях и резались в морской бой. Один очкарик с растрепанной шевелюрой, в сером свитере с растянутой горловиной и синих тренировочных штанах с лампасами. Второй упитанный, без очков и в треуголке из газеты. Одет в белую майку и закатанные до колен треники. Молодые, лет, наверное, по двадцать пять. А третий постарше, ему явно за сорок. С выправкой бывшего военного и в бело-голубой полосатой пижаме, которая навевала ассоциации с приморскими санаториями.

— А, так это твоя сумка тут? — спросил очкарик, не очень дружелюбно хмурясь.

— Ага, — я кивнул и снял пальто. — Я ваш новый сосед.

— Да что ж такое-то! — очкарик швырнул ручку на кровать. — Почему к нам? Анна Аркадьевна же обещала! Нет, я пойду разбираться!

Он вскочил и двинулся к двери. То есть — прямо на меня.

— Эй-эй, полегче! — сказал я довольно безмятежно. — Я только сегодня приехал. Куда поселили, туда пришел.

— Это безобразие, в самом деле! — продолжал шуметь Очкарик, сменивший траекторию на круговую. — Клочков и Мурзин живут вдвоем, а подселяют к нам!

— Да вы не переживайте так, я ненадолго, — примирительно сказал я. — На месяц всего, не больше.

— Сколько дал? — спросил упитанный. Потом засмеялся беззлобно, встал и протянул мне руку. — Да ладно, ладно, я пошутил же! Не наше дело! Егор.

— Иван, очень приятно, — я пожал ему руку.

— Кирилл Григорьевич тоже говорил, что ненадолго, а живет с нами уже второй год, — сказал очкарик. — Нет-нет, вы не подумайте, что...

— Ну что ж поделаешь, так уж все повернулось, — «полосатая пижама» развел руками. — Вы, юноша, не переживайте, Шурик на самом деле отличный парень...

— Нет, ну вы подумайте только... — Шурик шумно вздохнул. — А я ведь нашей Аннушке в начале месяца коробку «Птичьего молока» принес... И она мне обещала, что никого подселять не будет. Вот прямо так и сказала: «Не волнуйся, Шурик, не буду я покушаться на территорию вашего трио!» Эх!

— Шурик, ну перестань ты стенать, ей-богу! — Егор сдвинул газетную треуголку на бок. — Подумай о хорошем. Например о том, что у кого-то в нашей комнате сегодня новоселье. А это же все-таки праздник! Давайте лучше шмотье свое с кровати уберем, а то человеку спать будет негде.

Шурик все еще бурчал что-то недовольное себе под нос, но как-то беззлобно, как будто собака побрехивающая для проформы на того парня, кого хозяева уже назвали своим. Мои соседи бодренько распихали вещи по полкам шкафа.

— А вещей-то у тебя много? — спросил Егор, доставая из-под кровати завалившийся носок.

— Только эта сумка, — сказал я.

— Значит одной полки тебе хватит, — он принялся перекладывать вещи с одной полки на другую. — А что, Иван, праздновать-то будем?

— Что праздновать? — спросил я, заправляя одеяло в пододеяльник.

— Так новоселье же! — всплеснул руками Егор. — Это девушки на новом месте женихов во сне смотрят, а настоящие мужики новое место обмывают, чтобы слаще спалось!

— Хорошо звучит, я бы проставился, — сказал я, но потом развел руками. — Но увы. Полковник Кудасов нищ, господа!

Мои соседи заулыбались. Явно знали, откуда именно эта цитата. В отличие от большинства моих коллег в прошлой жизни. Цитату из «Короны Российской Империи» в редакции не узнавал никто. Кажется, все считали, что Кудасов — это какой-то мой родственник, которого я время от времени упоминаю.

— Ну, это мы понимаем, сами были молодыми специалистами за восемьдесят рублей, — Егор похлопал себя по животу. — Сейчас сообразим что-нибудь.

— Так магазины уже закрыты, — сказал я.

— Ээээ, дядя Егор знает места! — упитанный шагнул к двери.

— Егор, сегодня же только понедельник, — с укоризной в голосе сказал Кирилл Григорьевич.

— Так мы же чисто символически! По маленькой! — Егор сдвинул пальцы, показывая гипотетическую будущую дозу алкоголя. — Ай, ладно! Давайте хоть чайку сообразим, у меня еще халва где-то оставалась. И сушки.

— Подождите! — вдруг вспомнил я. — У меня же есть! Совсем чуть-чуть, с дороги осталось. Но для соблюдения формальностей и символического празднования новоселья сгодится!

Я откопал в сумке фляжку и побулькал.

Уже через пятнадцать минут я знал, что Шурик работает инженером-технологом, буквально пару месяцев как перестал быть считаться молодым специалистом. Его сюда распределили из горьковского политеха, а он решил, что уезжать никуда не хочет, и Новокиневск ему нравится даже больше. А Егор и Кирилл Григорьевич трудились в отделе снабжения. Егор был старше Шурика на пару лет, окончил эконом в местном университете. А Кирилл Григорьевич и правда оказался бывшим военным. Уволился в чине подполковника, устроился на шинный завод и занялся тем же самым, что и в армии делал. Объяснять подробнее он не стал, а я не полез с расспросами.

Неплохие соседи мне достались. Что-то мне подсказывает, что Анна Аркадьевна не случайно выбрала именно эту комнату. Понятно, что пьют здесь умеренно, не особенно делая из бухла культ. По глоточку вермута из моей фляжки всем хватило, дальше мы пробавлялись чайком, приготовленным по методу Веника в морге — кипятильник в литровой банке.

На меня, разумеется, тоже насели с вопросами. Я рассказал, что буду работать в газете и что завтра утром медосмотр надо пройти. Ужасно хотелось рассказать историю про морг, но я что-то сомневался. Начнут болтать, поползут слухи, и вот я уже не просто какой-то там Иван Мельников, которых в СССР может быть не меньше, чем в Испании Педро, а вполне конкретный Иван Мельников. Чье тело, которое должно было лежать мертвым в холодильнике морга одной из городских больниц, а вместо этого устроилось работать на шинный завод.

Хотя соцсетей здесь нет, так что моментально эта история достоянием общественности не станет. Вряд ли у сплетни в общаге такой же охват, как у какого-нибудь поста в твиттере...

— Так получается, кошелек у тебя украли? — спросил Кирилл Григорьевич, когда я закончил отредактированный немного рассказ своего пробуждения в морге.

— Не помню, я же мертвый был, — засмеялся я.

— Может тебе завтра аванс попросить на заводе? — сказал Шурик. — Его уже выдали, конечно, но в виде исключения... Ты же только устроился.

— А если не дадут, то что ему, с голодухи пухнуть что ли? — Егор задумчиво поскреб затылок, газетная треуголка, про которую он, видимо, забыл, упала на пол. — О, есть идея!

Глава тринадцатая. Ну, здравствуйте, товарищи журналисты!

Егор ухватил меня за рукав и поволок к двери.

— Ты чего удумал, Наполеон? — спросил я.

— Не дрейфь, Ваня, сейчас все будет чики-пуки! — Егор хлопнул меня по плечу. — Не в пустыне живем, поди!

— Эй, только ты про морг сильно-то не распространяйся, — я придержал прущего, как ледокол, Егора, когда понял, что он собирается сделать.

— Да все нормально! — заверил Егор. — Я понял!

Мы спустились на этаж ниже и потопали по бесконечному коридору в сторону мерцающего от света уличного фонаря окна. У одной из дверей он остановился и повернулся ко мне.

— Не имей сто рублей, а имей сто друзей, понял? — он подмигнул. — И тогда если каждый скинется по рублю...

Он без стука завалился в комнату. Когда дверь открылась, то я сначала чуть было не подумал, что там пожар. Накурено было так, что не то, что топор, алебарду можно вешать. Надо же, как все-таки быстро отвыкаешь от прокуренных помещений... А ведь когда курить в помещениях запретили, казалось, что это невозможно, как же так — пить в баре пиво, а курить ходить на улицу? А спустя каких-то пару месяцев входишь во вкус. Одежда не воняет и волосы не покрыты плотным слоем табачного запаха. Но здесь об этом запрете никто еще не знал.

Комната была в точности такая же, как и у нас — просторная и квадратная, с большим окном. Только здесь оно не зияло черным провалом в уличный мрак, а было закрыто синим шерстяным одеялом. Видимо, такой ленивый способ утеплиться от проникающих сквозь щели сквозняков. На тумбочке стоял пузатенький телевизор «Рубин» с выломанной ручкой переключения программ. Не знаю, что там за конструкторский дефект, я, помнится, в детстве работал «пультом дистанционного управления». Какое-то время я азартно щелкал ручкой. Чтобы ее повернуть до щелчка на следующую программу, требовалось немало сил. И я очень гордился собой, когда у меня это первый раз получилось. И ревностно охранял потом свое право переключать программы. А потом внутри ручки что-то хрустнуло, и остался только плоский металлический хвостик. Переключать которым было тоже можно, но нужны были пасатижи.

На кроватях и стульях сидело, наверное, человек пятнадцать мужиков. Все в очень домашнем виде — треники, майки, тельняшки, рубашки с закатанными рукавами. Телевизор бормотал на пониженной громкости, дикторов новостей было не слышно за горячим спором мужиков.

— ...да Дасаев тянул весь матч, пока Буряк...

— Да-да, весь матч, рассказывай! Сколько там Дасаев тянул? Три минуты? На четвертой Буряк уже гол заколотил!

— Ничего, в марте на Кубке СССР «Спартак» отыграется, вот увидишь!

— Да-да, мечтай, мечтать не вредно!

«Отыграются, — подумал я. — В финале Кубка только армейцам проиграют».

Вслух говорить, ясное дело, не стал. Заядлым болельщиком я никогда не был, но за «Спартак» болел мой отец, и почему-то я отчетливо запомнил, как весь двор следил за этим несчастным Кубком весной 1981 года. Чуть ли не траур был дома в День Победы, когда «Спартак» проиграл ростовскому СКА.

— Земляки! — громогласно произнес Егор, положив на живот руку. И стал еще больше похож на Наполеона. — Это Иван, новый журналист в «Шиннике». Прошу любить и жаловать!

Мужики замолчали и воззрились на меня, сквозь клубы табачного дыма. Вполне дружелюбно так воззрились.

— А ты за кого болеешь, Иван? — спросил один, в тельняшке и с уродливым шрамом от ожога во всю щеку. — За «Спартак» или за киевское «Динамо»?

— Ша! — гаркнул Егор. — Не наседай на парня вот так сразу! У него какая-то борзота в поезде кошелек вытащила со всеми подъемными. А получка еще ого-го когда. Да и что там той получки у молодого-то специалиста? Слезки одни! Давайте поможем парню, а? Скинемся по чуть-чуть, а то зачахнет же от голода парень в наших холодах!

На мое удивление, недовольных просьбой Егора оказалось немного. Один что-то пробурчал и уткнулся в газету, сделав вид, что не слышал. Другой отчетливо сказал что-то вроде «ага, счас, самим мало...» А остальные полезли в карманы треников, а четверо поднялись со своих мест, видимо, обитатели этой комнаты.

Егор снял с головы треуголку и обошел комнату. Зазвенела мелочь, несколько щедрых кинули даже по рублю. Егор выгреб собранную сумму из треуголки и вложил мне в руку.

— Ну вот, Ваня, говорил же, что помереть с голоду не дадим! — он похлопал меня по плечу и водрузил свой головной убор на место.

— За «Спартак» я болею! — сказал я и подмигнул «меченому».

— Вот жук, а! — он захохотал. — Знал бы раньше, не стал бы тебе рубль давать!

Мужики поддержали хохот. Беззлобно так. Я почувствовал, что снова начинаю улыбаться, как дурак. Стало удивительно тепло на душе. То ли грели монеты и бумажки в руке, наличие которых спасало меня от необходимости заморачиваться вопросом денег прямо сейчас. То ли просто атмосфера этой сбитой мужской компании, собравшейся после работы посидеть в клубах табачного дыма и потереть о подробностях футбольного матча почти месячной давности на меня так подействовала.

Утро началось как в тумане. Сначала трескучий звонок будильника, потом мы все в полусне натянули на себя одежду, потом был момент, который я хотел бы проспать и пропустить — попытки впихнуться в утренний троллейбус. Получилось с третьей попытки только. Потом сонная дамочка из Бюро пропусков выдала мне бумажку с печатью, дающую мне доступ на территорию завода. А потом я в хвосте почти опоздавших прошел через вертушку.

Поскольку было еще темно, и я был сонный, то разглядывать подробности внутреннего убранства территории и сравнивать их с заброшенными развалинами, из которых я сюда переместился, было как-то не с руки. Я спросил, как пройти в медблок, получил указание «сейчас чуть левее, потом прямо, второй вход и на второй этаж.

Потом было жужжание ламп дневного света, бледные лица моих товарищей по несчастью, топчущихся в очереди в разные кабинеты, острое жало в руках медсестры, кабинет окулиста, кабинет невропатолога (хм, этот врач еще невропатолог называется, позже вроде как они стали неврологами...), кабинет терапевта...

В процессе всего этого бездушного конвейера я успел подумать, что кучеряво устроились работники шинного завода. У них тут своя собственная вполне укомплектованная поликлиника, даже стоматолог имеется.

Полностью проснуться мне удалось уже только к часу, когда я, вопреки пророчествам кадровички, собрал в своем медицинском «бегунке» все нужные подписи и пометки неразборчивым почерком, включая большую круглую печать. До инструктажа по ТБ был еще целый час, так что можно было спокойно и без спешки пообедать.

Еще осталось получить справку от психиатра и дождаться результатов флюорографии, но тетечка в белом халате, которая заполняла мою карточку в регистратуре, сказала, что к работе я могу приступить и так. Тем более, что для меня, как для обитателя административного корпуса, медосмотр скорее формальность. Это к рабочим в цехах требования высокие, туда нездоровым нельзя, зачахнут, вредное производство.

Порции в столовой на территории были прямо-таки запредельные. Правда, какого-то особого выбора не было — рассольник, толченка с котлетой, полстакана сметаны, булка с повидлом, компот. Желающие придать своему обеду пикантность могли взять яйцо под майонезом или селедочный хвост, посыпанный луком и политый маслом. Столовая с внешней стороны была все-таки чуть разнообразнее. Но и порции там были поменьше. Логично. Рабочим требуется выносливость и сила, а персонал контор сидит на попе и чаи гоняет большую часть дня.

Я собирался слушать инструктаж по технике безопасности внимательно. Все-таки, следовало вникать в местный быт и жизнь, подмечать детали и все такое. Но лектор был настолько скучным, что я минуты через три заскучал, отвлекся на откуда-то взявшуюся в ноябре муху, жужжащую под потолком, подмахнул ведомость, когда все закончилось, и вырвался на свободу.

Вышел на крыльцо административного корпуса, вдохнул морозный воздух. С ночи все завалило снегом, но белым на территории завода он уже не был. Там, где прошло множество ног, он был уже цвета асфальта. Нетронутые свежие сугробы уже подернулись серой поволокой сажи. Подышать свежим воздухом, ага. После такой передышки даже курить не надо, чтобы легкие хотелось с мылом помыть...

Вот она, та галерея, которая была почти разрушена в далеком уже будущем, из которого я сюда прибыл. Некоторое время я стоял и слушал обрывки разговоров проходящих мимо людей. Ощущение маленького замкнутого мирка здесь было очень острым. Как будто это такой город в городе.

Ладно, надо дальше осваиваться. По идее, мне надо было сейчас вернуться к Тане в отдел кадров, чтобы она закончила процедуру моего устройства на работу. А можно было заглянуть в редакцию и познакомиться с будущими коллегами. Хотя, почему с будущими? Фактически, я уже принят, и уволить меня теперь отсюда та еще канитель. А до редакции ближе, всего-то на третий этаж подняться.

Ноги сами понесли меня к лестнице, а не к проходной. Вообще-то, пройти в отдел кадров можно было и через корпус, но это коридоры, коридоры, на каком-то этаже переход, на каком-то тупик... Короче, успею к Тане. Не горит.

Я взбежал по бетонной лестнице на третий этаж и зашагал по длинному сумеречному коридору. Окна были только в самом начале и в самом конце. На дверях были таблички. «Профком», «Архив», «Зам по культуре и спорту», «Туалет», «КУИ»... Куи? В смысле? Я даже остановился на секунду перед этой дверью, чтобы поразмышлять над тем, что же это такое зашифровано этими тремя буквами. Комитет интегрального управления? Комиссия инопланетной угрозы?

Я фыркнул и пошел дальше. Следующая дверь оказалась той самой. «Редакция газеты «Новокиневский шинник». И как раз из-за этой двери раздавались громкие голоса и смех, который я слышал последние шагов тридцать.

Я вежливо постучал, но за взрывом хохота меня не услышали. Тогда я просто толкнул дверь и вошел. Остановился на пороге.

— Нет, так писать нельзя, нас всех уволят! — простонала сквозь хохот черноволосая девушка лет двадцати пяти в красном вязаном платье и изящных зимних сапогах на шпильке. Она сидела прямо на столе, рядом с печатной машинкой, уткнувшись в которую лицом сидел парень, а точнее все-таки мужчина лет тридцати-пяти, просто из-за длинных волос и цветастой рубашки мой мысленный каталогизатор автоматически отнес его к группе «молодежь». Третий участник смеющегося хора сидел на стуле прямо в центре и на коленях держал толстую подшивку газеты. И были еще двое, мужчина и женщина. Они сидели каждый за своим столом и тоже смеялись. Меня по этому поводу заметили не сразу. Первой спохватилась девушка в красном платье.

— Ой, — ее тонкие брови удивленно взлетели вверх. — А вы кто?

— Добрый день! — я широко улыбнулся. — Я Иван. Журналист. Буду с вами работать.

Веселье сразу угасло, лица стали серьезными. Парень с подшивкой бросил быстрый взгляд на ничем пока не примечательного мужика за столом.

— Тебя из МГУ прислали? — девушка в красном тоже посмотрела на того мужика, потом на меня. Расстроенной она не выглядела, наоборот, глаза азартно заблестели.

— Ага, — кивнул я и помахал зажатыми в руке бумажками. — Медосмотр вот только что проходил. И инструклаж. Решил заглянуть познакомиться.

— А ты когда приехал? — девушка в красном соскочила со стола и подошла к парню с подшивкой. — Да ты заходи, чего на пороге-то стоишь? Чаю хочешь?

— Только что из столовой, — мотнул головой я и сделал несколько шагов вперед. Столов в комнате было шесть. Расставлены они были в довольно прихотливом порядке, и один явно выделялся. На нем стояло два телефонных аппарата, а за ним — большой шкаф. Ясно, стол главного редактора. Я бегло осмотрел всех присутствующих и пришел к выводу, что никто из них не главный редактор. Все рядовые сотрудники, просто одни старше, другие младше.

— Позавчера, — сказал я, опираясь задом на стол главного редактора. Ну, чтобы просто посмотреть на реакцию. На лице ничем не примечательной женщины появилось возмущение.

— Молодой человек, а вас в университете не учили, что сидеть полагается на стульях? — он грозно свела брови. Тоже тоненькие такие дуги. После широких героических бровей в двадцать втором, это вот «в ниточку» смотрелось так непривычно.

— Квод лицет йови, нон лицет бови, — сказал я и усмехнулся. — Курс хороших манер был факультативным, и я его сменял на коллекцию значков.

— По вам заметно, — сказала женщина и посмотрела на молчаливого мужика, который почему-то стал центром всеобщего внимания, как только я сказал, что приехал сюда работать. Ну так-то конечно... Шесть столов, один редакторский, их пятеро. Плюс я. Кто-то явно лишний, но меня нельзя увольнять в течение трех лет. Раз-два-три-четыре-пять, я иду искать.

— А вы интересный юноша... — протянула девушка в красном, неожиданно перейдя снова на «вы» и бросая на меня игривый взгляд из-под ресниц. — Вы женаты?

— Дашка, ну как тебе не стыдно?! — воскликнул парень за машинкой. — Ты смотри, Иван, осторожнее! А то не успеешь оглянуться, как окольцует, и прощай свобода! Пеленки, садик, всю получку — жене.

«Не дала», — поставил мысленный вердикт я.

— Нет, я не женат, — медленно проговорил я, разглядываю барышню внимательнее. У нее была неплохая изящная фигурка, и вязаное платье ее довольно выгодно подчеркивало. Вообще-то, мою кровь будоражат несколько более пышные формы, но у нее была такая вертлявая походка, что мысли сами собой как-то переключались на игривый лад.

— Ты лучше про прописку у него спроси, — сбила весь романтический настрой женщина из-за стола.

— Это очень по-мещански, Вера Андреевна, все измерять квадратными метрами, — назидательно сказал мужик за машинкой. — А как же любооовь? Верно, Даша?

Даша неожиданно смутилась и потупилась. Похоже, шутка угодила в какое-то больное место.

— Иван, вы лучше сразу привыкайте, что у нас вот так, — мужик за машинкой обвел руками пространство вокруг себя. — Иначе вам у нас тяжело будет.

— Так, я понял, надо уже сразу заводить черненькую книжечку и записывать, кому и сколько надо будет отомстить, — я оттолкнулся от редакторского стола и направился к «печатной машинке». — Давайте я вас первого туда запишу.

— А меня зовут Эдуард, очень приятно! — он привстал и протянул мне руку.

«Это ненадолго», — автоматически подумал я.

— Семен, — представился придавленный подшивкой газет и тоже протянул мне руку. — Я веду спортивную колонку.

— Ясно, так и запишем — болеет за киевское «Динамо», — я пожал протянутую руку.

— Эй, что за инсинуации?! — притворно или не очень возмутился Семен. Он в целом был склонен к этакому переигрыванию, так что пока определить, шутит он или правда возмущен, я еще не мог. — В Союзе нет еще пока команды лучше «Спартака»!

— Так, значит вычеркиваем, — хохотнул я. — По пивку после работы?

— Заметано! — Семен широко улыбнулся, демонстрируя, что он не только пивка любит выпить, но еще и курит много.

— Вера Андреевна, вы уж извините за этот балаган! — я остановился перед столом строгой дамы. — Молодой задор через край, гормоны бушуют и это вот все. Но я твердо стою на пути к исправлению, честно-честно!

— Еще один клоун, — она покачала головой, но уже было понятно, что смягчилась. Она протянула мне руку явно для товарищеского рукопожатия, но я галантно наклонился и коснулся тыльной стороны ее ладони губами.

— А у вас удивительно умные глаза, — сказал я, поднимая на нее взгляд. — Признайтесь, вы же видите меня насквозь и можете прочитать мои мысли, да?

— Ох, — Вера Андреевна покачала головой и заулыбалась.

— Настоящий столичный стиль кавалера из метрополии, — пробормотал тот самый ничем не примечательный мужик из-за соседнего стола, и я повернулся к нему.

__________________________________________

Ну и просто примечание. Мужики в комнате общаги обсуждают матч "Динамо" Киев — "Спартак" Москва, который прошел в Киеве на Республиканском стадионе 31 октября 1980 года. Было холодно, всего +2, до матча шел дождь, а во время матча — мелкий снег. С трибун на все это смотрели сто тысяч болельщиков.

Результат — 2-0.

Болели за футбол в СССР? :)

Глава четырнадцатая. Крестная фея многотиражки

Мужику было лет сорок на вид. И он меньше всех из присутствующих в комнате был похож на сотрудника газеты. Скорее ему бы подошел какой-нибудь плановый отдел или бухгалтерия. Он был одет в скучный серый костюм, светло-серую рубашку и галстук в цвет костюма. И даже кожа у него была какой-то... серой. Будто его вырезали из черно-белой фотографии и вклеили в цветную реальность нашего мира. Даже зацепиться было не за что, чтобы разговор начать.

— Я в восхищении, — сказал я, вытягиваясь по стойке смирно. — Не был, не был, не состоял, в порочащих связях не замечен. Иван Мельников.

— Да слышал уже, можете не утруждаться, — холодно проговорил «серый».

Несколько секунд я выжидал, что он назовет свое имя. Но у него явно были свои планы на наш диалог. Он сделал вид, что меня нет рядом с его столом, взял пухлый ежедневник с множеством вложенных в него бумажек, раскрыл где-то в середине и начал подчеркнуто-внимательно изучать свои заметки. Все остальные как-то тоже напряглись, будто кто-то прикрутил регулятор хорошего настроения на минимум.

— И ваше им не скажете? — тихо полюбопытствовал я.

— А зачем вам мое имя, молодой человек? — «серый» поднял на меня глаза. Этакий внимательный недобрый взгляд сотрудника самых засекреченных органов. Внедренный гэбист? Да ну, фигня какая-то. Слишком вычурно, слишком наиграно. Это примерно как если бы Штирлиц ходил в нацистской форме с расстегнутой ширинкой, через которую трусы с серпом и молотом было видно.

— Чтобы как-то к вам обращаться, конечно, — сказал я. — Не называть же вас все время «товарищ в сером костюме».

— А может я не хочу, чтобы вы ко мне обращались? — сказал он. Ага! Не такой уж он невозмутимый, каким хочет казаться! В голосе явное раздражение и даже какие-то истерические нотки. Нет, мужик, ты не гэбист. Хотя бы потому, что выглядишь именно как карикатурный сотрудник спецслужбы номер один. И коллеги в комнате тебя не боятся, это точно. Чтобы почувствовать такие вещи, не нужно быть эмпатом и даже обладать каким-то серьезным жизненным опытом. Этого мужика жалели, а не боялись.

— Я заинтригован, — я приподнял бровь и присел на краешек его стола. Хотелось еще немного его побесить, пусть взорвется, посмотрим, что скажет. — Видите вы меня в первый раз в жизни, значит личную неприязнь исключаем. Вы что, кандидат на выбывание из этой команды мечты?

Бах! Спинка его стула с грохотом ударилась об стену, когда он вскочил. Чешуйки зеленой краски полетели в сторону. На лице его наконец-то появились цвета — красные пятна гнева.

— Немедленно встаньте с моего стола... — прошипел он, сжимая и разжимая кулаки.

— А то что? — тихо сказал я, не отводя взгляда. Со стола не встал.

Повисла тишина, наполненная шипением ламп дневного света под потолком и скрипом снега под колесами погрузчика за окном. Кажется, все даже дышать перестали. Ах, как мне хотелось сейчас посмотреть на выражения лиц своих коллег! Но отвести взгляд было нельзя. Я смотрел на «серого» иронично и слегка улыбаясь, а он на меня зло. Ноздри его раздувались.

В этой оглушительной тишине звук открывающейся двери прозвучал как пушечный выстрел.

— Товарищи, я хотела вам сказать... — раздался от входа женский голос. — А что здесь происходит? Почему в редакции посторонние?

— Это не посторонний, Антонина Иосифовна, — первой сказала бойкая Даша, еще до того, как я повернулся. — Это Иван, из МГУ. Новый журналист.

— А... — задумчиво протянула женщина. Главный редактор? У дамы были длинные волосы, длинное струящееся платье, темное, с крупными синими цветами, и длинное лицо. Красивой я бы ее не назвал, нос был крупноват, глаза слишком близко посажены, и она слишком худая, даже костлявая. Как будто острые углы повсюду. Но эффектной, вне всякого сомнения. Движения ее были медленными, взгляд долгим и тоже медленным. Она растягивала слова и делала паузы. Заторможенно так говорила и двигалась, в общем. Как будто была под какими-то препаратами, но скорее всего нет. Знавал я в своей жизни людей, которые всегда такие. — Вас же еще не оформили, верно? Зашли познакомиться?

— Все верно, Антонина Иосифовна, — я кивнул. — Медосмотр проходил...

— Я вижу, — протянула она и длинным кивком указала на мою руку, в которой были зажаты бумаги. — Иван... Как вас по отчеству?

— Алексеевич, — ответил я.

— Иван Алексеевич, я очень рада, что вы наконец-то прибыли, — сказала она, и ее прозрачный взгляд повернулся в сторону «серого». — Федор Олегович, вам чаще всего приходится отлучаться из редакции. Вы же не будете против разделить стол с Иваном Алексеевичем?

— Да это черт знает что! — он выбрался из-за стола, зацепив ботинком стул. Он с грохотом рухнул на пол. Поднимать его «серый» не стал, просто стремительным шагом рванул к выходу. Чуть-чуть не толкнув эфирную главную редакторшу плечом.

— Я что-то пропустила, да? — протянула она, и ее бледные губы сложились буквой «О».

Интересное дело. В первую секунду я подумал, что главная редакторша здесь фигура чисто номинальная. Ну, бывает так, что кто-то из начальства садит на этот пост свою любовницу. Всю работу делает команда, а ее задача — просто украшать своим изящным задом кресло и получать зарплату по ведомости. Медленная речь и заторможенный внешний вид как-то подталкивали именно к такому выводу. Но несколько минут спустя, я понял, что ошибся. Не в том, что она чья-то любовница, конечно, этого я пока не знал, но к делу ее личная жизнь не имела никакого отношения.

Угловатая фея моментально переключила внимание сотрудников на себя, подметила все нужные детали, очень элегантно и технично раздала задачи. Причем выглядело это так, будто все сами вызвались сверхурочно поработать, а она только покивала, признавая их право. В ней не было ни грамма королевской величественности, она была такая... подчеркнуто слабая. Ее хотелось накормить и окружить заботой.

Я покрутился в редакции еще примерно час. Послушал рабочие разговоры, пробежал глазами записочки, приколотые к доске, обтянутой синей тканью. Пока не вникая в содержание, успею еще. Выполнил одно важное поручение — сходил до раковины в ближайшем туалете и наполнил электрический чайник. Пузатенький, алюминиевый, с оплавленной с одного края черной ручкой. Не сразу его заметил, потому что «чайное место» было оборудовано на подоконнике и закрыто темно-синей шторой. Эта же штора наполовину закрывала портрет Брежнева, который висел в простенке между двумя окнами. Леонид Ильич как будто выглядывал из-за синей ткани. Напоминал, что бдит в любом случае, чтобы не забывались, если что.

— Иван Алексеевич, а вы рано встаете? — спросила Антонина Иосифовна.

— По будильнику, а что? — ответил я.

— Видите ли, рабочий день нашей редакции начинается с девяти, но кто-то должен послушать селекторное совещание, а значит, явиться к восьми. Обычно там ничего для нас важного не говорят, но мы же редакция газеты, нам нужно быть в курсе...

Она провела рукой по серой коробке с множеством кнопок и телефонной трубкой сбоку. Стояла эта штука на нижней полке шкафа за ее рабочим столом. С боковой решетки аппарата свисала чуть тронутая ржавчиной жестяная бирка с выдавленнами цифрами 20345 и буквами НШЗ.

— С удовольствием, — широко улыбнулся я. — Только...

«Только мне надо доофомить документы и получить пропуск», — мысленно закончил я.

— Вот и прекрасно, — Антонина Иосифовна наградила меня улыбкой своих бледных губ. — Значит, Эдик, вы можете завтра поспать подольше.

— Ох, уже половина пятого! — я посмотрел на висящие на стене часы. — Мне надо успеть сегодня в отдел кадров.

— Приятно было познакомиться, Иван Алексеевич, — улыбка редакторши стала чуть шире.

«А ловко она меня выпроводила!» — думал я грохоча ботинками по лестнице. Теперь мне кровь из носа надо успеть оформить пропуск сегодня.

Из отдела кадров я вышел в половине шестого. Пришлось применить прямо-таки чудеса дипломатии и рассыпать тонну лести, клятвенно пообещать принести все недостающие документы и использовать запрещенный прием — глаза котика из «Шрека». Но теперь у меня в кармане пальто лежало серенькая книжечка пропуска, для которой пришлось пожертвовать одной из моих фотографий, благо я не испытывал по их поводу никаких ностальгических чувств. Благо, требования к фотографиям на пропуске здесь не были драконовскими, никакое фотоателье в восьмидесятом году не напечатало бы мне фотографии за пятнадцать минут.

Я доехал до своей остановки в почти пустом грохочущем троллейбусе и сначала направился, было, в сторону общаги. Но потом остановился. Стараниями Егора я больше не был нищим. А значит можно было пройтись по магазинам и разжиться каким-никаким ужином.

Первый магазин, который попался мне на глаза, назывался «Гастроном номер шесть», и вход его выходил прямо на проспект Ленина. Недолго думая, я зашел туда и огляделся. Это был явно дедушка современных супермаркетов — магазин самообслуживания. Брать тележку я н стал, решив для начала изучить ассортимент. Разница с современными магазинами была, конечно, разительной. Никаких пестрых упаковок и коробок. Да и разнообразие, прямо скажем, не блистало. С правой стороны зала стояли прилавки, заполненные рядами одинаковых консервов в жестяных и стеклянных банках, центральный ряд состоял из холодильников-сундуков без крышек и металлических решетчатых корзин. А вдоль левого ряда были закрытые стеклянные короба, рядом с которыми скучали продавщицы. Килька в томатном соусе, салат из морской капусты дальневосточный, сгущенное молоко, тушеная свинина, гречневая каша с говядиной — это ассортимент жести. В стеклянных банках была солянка и борщ. В холодильниках стояли бутылки, запечатанные крышечками из фольги. Молоко, кефир и снежок. Масло было только бутербродное, а я еще с детства помнил, что это чуть ли не единственное масло в Союзе, которое совершенно невозможно намазать на хлеб. Который, кстати, здесь вообще не продавался. Зато среди продуктов были здоровенные лапы крабов. Я даже глазам своим не поверил сначала. Крабы? Серьезно? Из мяса только соленое сало, заветренные куски, в которых костей больше, чем мякоти, и крабы? Хм...

Изучил прилавок с весовым маслом. Там лежал желтоватый брусок сливочного и коричневый шоколадного.

— Брать что-нибудь будете? — неприветливо сказал продавщица, недовольно оторвавшись от созерцания своего отражения в маленьком круглом зеркальце.

— Пока только смотрю, — сказал я.

— Нечего тут смотреть, не театр! — с еще большим недовольством буркнула она.

«Так и запишем — клиентский сервис восьмидесятого уровня», — подумал я. Взять баночку гречки с говядиной что ли? Нормальный, в принципе, ужин, не хуже любого другого... Я вернулся к «жестяному» прилавку под пристальным взглядом трех продавщиц, постоял в задумчивости. Подумал, что надо бы обзавестись авоськой, потому что пакетов на кассе здесь явно не выдают. И направился к выходу.

Голод пока еще не поджимал, а ничего из лежащего на полках не вызвало у меня повышенного слюноотделения.

Попробуем другой магазин. Вот он как раз, за перекрестков. Квадратная пристройка к жилому дому и надпись «Кулинария».

О, а вот это оказалось куда интереснее! Я пока не особенно задумывался о готовке еды на общажной кухне, прямо-таки отгонял от себя эту мысль. Ведь это же значило, что нужно будет толкаться задницами с какими-то соседями по этажу, занимать очередь к плите, непонятно пока, что там с холодильником, в комнате я его не заметил. Да и посуду тоже надо было откуда-то брать. А в этом магазине имелась вполне готовая и довольно аппетитная на вид еда. На подносах лежали в рядочек пирожки и плюшки, а за стеклом в судках — жареные котлеты и жареный же минтай. Еще был порезанный на щедрые квадраты омлет, картофельные биточки и вареные сосиски. И целый прилавок с пирожными и тортиками. Корзиночки с грибочкками, пузатенькие «Шу», трубочки с кремом, при взгляде на которые сразу вспоминались укоризненые слова мамы: «Опять весь в крошках! Да что же ты ешь у меня как свинюка?!», невкусная обманка песочных пирожных... Ну и всякие коржики, сочни и ореховые кольца тоже были. Когда-то в этом магазине явно стояли столики, и можно было взять еды и поесть, как в кафе. Площадь магазина это позволяла. Но потом, наверное, один стол сломался, другой потерялся, третий оккупировали забулдыги из соседнего двора... В общем, сейчас столов не было, было просто пустое пространство.

Так, этот магазин я явно беру на заметку! Его явно придумали для таких, как я — одиноких обитателей общежития. Своей кухни нет, работа-работа, готовить неохота... В общем, пусть сегодня будут бургеры по-советски. Пара котлет и пара булок.

Потом я не удержался и купил еще стаканчик томатного сока из конуса. Эх, святые времена! Одна на всех алюминиевая чайная ложка, граненый стакан с солью, с застывшими на поверхности оранжевыми комочками. И грозная надпись «Пальцами в солонку не лезть!» «Не лезть» три раза подчеркнуто.

Не стал солить на всякий случай. Несоленый томатный сок я тоже люблю. А предупреждения такого рода пишутся явно не просто так. Как-то сама собой перед глазами появился образ нетрезвого мужика с лицом нашего вахтера, только помоложе. Который сует в стакан свои пальцы, которым до этого он неизвестно где ковырялся.

И не то, чтобы я брезгливый, но...

Но ладно. Сок оказался вкусным и так. Я допил, вернул стакан, постоял перед прилавком с пирожными и тортиками. И решил, что будет хорошим тоном принести сегодня что-нибудь к чаю. Запросил вафельный тортик, заплатил за него пятьдесят копеек, набрав желтыми монетками. На этот раз продавщица не возражала, даже как-то наоборот разулыбалась.

— Это хорошо, у меня как раз мелочи на сдачу мало, — сказала она, ссыпав монетки в кассу. — А сейчас народ с работы пойдет как раз!

Я направился к выходу, подумав на секунду, что продавщицы в кондитерских отделах всегда добрее. Такие же сладкие, как и их товар. Еще не дойдя до выхода, я понял, что мне чертовски повезло на самом деле. Потому что в двери начал ломиться народ, не утруждая себя хорошими манерами. Меня никто не торопился выпустить, все стремились побыстрее занять очередь...

Я как-то выскользнул из внезапно наполнившегося народом магазина и пошагал к дому, сжимая картонную коробку с вафельным тортом «Сюрприз» и бумажный пакет с котлетами и булочками.

— Эк ты с нами, Ваня! — Егор критически осмотрел коробку с тортиков. — Как к девчонкам в гости пришел! Надо было пивка с воблой приносить!

— Так тебя что, вычеркивать? — спросил я, вскрывая картонную упаковку. — Ты торт не будешь?

— Э, нет, Ваня, куда же я теперь денусь с подводной лодки? — он с готовностью придвинул к столу стул. — Придется давиться, но есть эту твою гадость!

— В «Кулинарии» купил? — спросил Кирилл Григорьевич. Я кивнул. — Ты в следующий раз не поленись пройти два квартала, там магазин от нашей кондитерской фабрики недавно открыли, там и тортики свежее, и конфет всегда разных много.

— Это по Ленина? — спросил я.

— По Юго-Восточной, — он махнул рукой куда-то в сторону, видимо, указывая направление. — Дойдешь до перекрестка с Фурманова, а там сам увидишь. Ну и если девушке коробку конфет надо будет купить, то лучше тоже туда идти.

Потом мы хрустели вафельным тортиком. Надо же, как неожиданно вкусно это оказалось! Если котлеты с булками меня не особенно впечатлили, булочки были несвежие, а котлеты... В общем, котлеты были такими, что булочку можно было и не покупать. Хлеба в них было явно больше, чем хотелось бы. То к вафельному тортику претензий у меня не было. Разве что опять крошками весь обсыпался, мама была бы недовольна.

Стук в дверь раздался как раз в тот момент, когда я нацеливался на второй кусок. Шурик, сидевший ближе всех, вскочил и щелкнул собачкой замка.

— Мельников, — сказала стоящая на пороге Анна Аркадьевна в уже совершенно другом трикотажном платье, темно-синем с белыми манжетами и воротником. Но обтягивало оно ее умопомрачительные формы, кажется, еще теснее.

— Хотите тортика, Анна Аркадьевна? — спросил я, обругав себя за то, что не догадался купить коробочку пирожных и занести прекрасной комендантше в благодарность за то, что вошла в мое нелегкое положение.

— Мельников, пойдемте со мной, — сказала она.

_______________________________

Ну и немного магазинной атмосферы Советского Союза.

Конусы с соком:

Кассирша и счеты:

Вкусности кулинарного прилавка.

И на сладкое:

Приятного чаепития! Помните кулинарные магазины? Что любили там покупать?

Глава пятнадцатая. Узелок завяжется, узелок развяжется...

Ее речь звучала так холодно, что, кажется, даже чай у нас в чашках покрылся корочкой льда. Я шел следом за Анной Аркадьевной по коридору и обдумывал, где же я успел накосячить. Узнать достоверно, что про отца я наврал, она не могла — чтобы получить всякие справки из другого города, одного дня недостаточно. Да и не факт, что приедет нужная информация, а не путаница какая-нибудь. Разозленный «серый человек» нажаловался? Тоже вряд ли, я не говорил в редакции, где именно живу и как устроился.

В общем, я терялся в догадках, любуясь по ходу дела зрелищем ее крышесносным афедроном. Все-таки, фантастическая фигура у женщины. Почему она до сих пор не замужем, интересно?

Всю бесконечно долгую дорогу по коридорам и лестницам она ни разу не оглянулась. Она вела меня в комнату на втором этаже, третью слева от центральной лестницы. Она остановилась и зазвенела связкой ключей, выбирая нужный. Ну что ж, момент истины!

— Иван, у меня к тебе будет небольшая просьба... — сказала она, сразу же, как только впустила внутрь и притворила дверь. — Понимаешь, мне по чистой случайности досталась югославская вешалка и два ГДРовских кресла. Я думала, их привезут уже собранными, но они все какими-то частями... А ты как раз предлагал свою помощь.

Комната у Анны Аркадьевны была того же размера, что и у нас. Вот только обставлена была не в пример уютнее. На стенах — обои с крупными цветами, люстра с хрустальными висюльками. Ковер на полу. Ковер на стене. Широкий диван-тахта с множеством подушек в наволочках из вышитого гобелена. У меня так бабушка делала, я с детства помню. Купит какую-нибудь скучную тряпку, потом берет клубочки шерстяных ниток, которых у нее всегда валялось великое множество, и цыганскую иглу. Несколько вечеров, и вот уже вместо унылого серо-зеленого узора на диванной подушке распускаются невиданные цветы, плещется море, сияет яркое солнце... А на ковре в центре — куча наваленных друг на друга плоских картонных коробок.

— Так это инструменты нужны, — сказал я и почесал в затылке. — Одного моего желания помочь для сборки мебели недостаточно.

— А какие инструменты? — живо заинтересовалась комендантша. — Я могу спуститься к Петровичу в мастерскую и принести весь его ящик.

— Может лучше было самого Петровича попросить? — спросил я, оценивая фронт работ. Нет, в принципе, ничего сложного, конечно. Просто логика мне подсказывала, что у общежития должен быть в штате специально обученный человек, который как раз и занимается починкой, сборкой, мелким и крупным ремонтом...

— Иван, — Анна Аркадьевна посмотрела на меня с укоризной. — Во-первых, у него уже закончился рабочий день, а во вторых... — она понизила голос и оглянулась на дверь. — Во-вторых, я подумала, что у нас с тобой уже есть один общий секрет, а значит и в этом я могу на тебя рассчитывать...

«Общий секрет?» — хотел спросить я, но вместо этого понимающе улыбнулся и закивал.

— Если кто-то узнает, что я купила новую мебель, начнут болтать, судачить, — продолжала Анна Аркадьевна. — Некоторые годами ждут в очередях, ночью ходят к мебельной фабрике номер подтвердить, а я... В общем, я очень надеюсь, что ты удержишь язык за зубами.

Она наградила меня теплым взглядом. Ах да, я иногда как-то подзабывал, что нахожусь в теле писаного красавца, хоть и молодого. Впрочем, пока лучше губу не раскатывать, вполне возможно, прекрасная повелительница квадратных метров просто так манипулирует молодым неопытным парнем.

— Ох... — я хлопнул себя по бедрам и с шумно с облегчением выдохнул. — Вы с таким ледяным видом приказали мне следовать за вами, что я испугался, что чем-то вызвал ваш гнев! Конечно же, я помогу! И ни слова никому не скажу даже под пытками!

— Так какие, говоришь, нужны инструменты? — деловито спросила она и притопнула острым каблучком.

Через пару часов, когда узкий придверный шкафчик и два низких кресла с деревянными подлокотниками заняли свои законные места в комнате комендантши, я сложил инструменты в самодельный деревянный ящик.

— Надо картон вынести на помойку, — сказал я.

— Нет-нет, я сама ночью вынесу, а то еще заметит сейчас кто-нибудь, она замахала руками. — Спасибо, Иван. Ты мне очень помог. Будешь чай с конфетами?

— Не откажусь! — я улыбнулся и устроился на одном из новеньких кресел.

Потом мы сидели в новеньких креслах, пили индийский чай из тонких фарфоровых чашечек вприкуску с обвалянными в вафельной крошке «Родными просторами». Она рассказывала мне, как трудно быть комендантом, что никогда нельзя давать слабину, иначе тут же сядут на шею. Что она потому и приглашала меня почти что сквозь зубы, чтобы никому в голову не пришло, что она кому-то из проживающих благоволит. Пусть лучше думают, что я чем-то проштрафился, а то уже завтра к ее кабинету выстроится очередь из желающих улучшить жилищные условия, пожаловаться на соседей или еще с какими бестолковыми просьбами.

Еще через полчаса я знал, что она не замужем, что в Новокиневске у нее родственников нет, и тему своей родни она вообще предпочитает не обсуждать. Как и тему личной жизни. Зато много и с удовольствием рассуждает о киноискусстве. Она говорила, а я с восторгом внимал. Ее грудной голос отзывался вибрацией во всем теле, и вся кровь от мозга, кажется, переместилась совсем в другие участки тела.

Еще через пятнадцать минут мы горячо целовались, переместившись на ее тахту.

— Надо выключить свет, — прошептала она, переведя дыхание.

— Нет-нет, ни в коем случае! — запротестовал я. — Тогда ведь я не смогу тобой любоваться...

В свою комнату я вернулся около полуночи. Прокрался в темноте до кровати и нырнул под одеяло. Чувства были немного смешанные, вот что. Анна Аркадьевна, вне всяких сомнений, восхитительная женщина. В процессе раздевания меня забавляли некоторые моменты — снимаешь платье, а под ним другое платье, скользкое и в кружавчиках. Но вот дальше... Мы в этом нашем двадцать первом веке, оказывается, стали забывать, как выглядит женщина в натуре, так сказать. Без вмешательства лазерной эпиляции, шугаринга и прочих способов удаления волос. В своем «домашнем» времени я много и часто высказывался против идеально-гладкого бикини, мол, женщина должна быть женщиной, а не младенцем только из пеленок. А сейчас вот я уж не был так уверен... Впрочем, это все мелочи. Первый «огневой контакт» меня все равно более, чем устроил, а волосы... Несложно привыкнуть, на самом деле. А вот другой вопрос меня взволновал куда больше. Презервативы! Я помнил смешное «изделие номер два» в почти картонной упаковке. Мы как-то с приятелями нашли ленту этих вот «изделий» в комоде у родителей. Сально хихикали, распотрошили, долго тянули во все стороны, потом налили в один воды, таскались с этим «капитошкой», пока он не лопнул и не залил водой ковер в зале. Насколько я помнил, никаких других средств защититься от подарков Венеры в Советском Союзе не было. Что касается нежелательной беременности, то тут все несложно, я все-таки не подросток уже давно. Но вот как быть с собственной защитой? Меньше всего мне хотелось проверять на себе квалификацию советских венерологов...

Под эти мысли я и заснул.

Я сидел за столом главной редакторши и слушал искаженные динамиком селектора голова директора, начальников цехов и прочих важных шишек завода. Делал пометки на листочке, чтобы, когда все придут, я смог вкратце рассказать, о чем шла речь.

— ...не отвлекайте меня по этим вашим мелочам, товариши! К концу года нам с вами надо прежде всего сконцентрироваться на выполнении плана. Сухов, что там у тебя случилось? Почему простой?

— Никакого простоя, Степан Петрович! Я же уже вчера говорил...

— Ты говоришь одно, а на деле совершенно другое! Ты, Сухов, мне очки не втирай! Конкретно отвечай! Был простой?

— Ну, был...

— Почему?

— Иваныч с Мурзиным что-то нахимичили, ремень у них какой-то сорвался, а запасного нет. И паром горячим Величенко обварило. А потом...

Нет, было даже интересно. Я сидел в пустом помещении редакции газеты, а из динамиков доносилась разговор на производственном. Сейчас я даже легко мог себе представить, что ни в какое другое время я не переместился, на двое — две тысячи двадцать второй. Вне зависимости от эпохи, этот разговор звучал бы для меня такой же тарабарщиной, никогда раньше я не сталкивался с этими темами. Мозг мой заученно включался только на конфликтных вопросах, из которых можно было бы соорудить желтый заголовок. О том, как начальник подготовительного цеха устроил почти истерику, что до нового года не успевают сделать ремонт в его кабинете, например. Или про наезд завсклада на председателя профкома за то, что тот отправил в санаторий совсем не тех, кого нужно.

— Мельников! — раздался голос из селектора. Окрик застал меня врасплох, я заметался, выискивая, где на этом чертовом аппарате кнопка, которую нужно нажать, чтобы собеседники меня услышали. — Игорь Алексеевич, а вы чем порадуете? Я понимаю, что вы у нас первые дни, но какие-то соображения уже есть?

— Конечно, Степан Петрович! — раздался из селектора другой голос. Я медленно убрал руку от кнопок, чтобы случайно на что-нибудь лишнее не нажать. Игорь Алексеевич. Ну конечно. Старший Мельников, а не я. Он же тоже примерно в это время устроился работать на шинный завод. Который в относительно обозримом будущем выкупит.

Ага. Игорь Мельников устроился на работу на должность заместитель главного инженера месяц назад. Хм, вроде молодой для этой должности, разве нет? Ему всего двадцать восемь... А неделю назад с главным инженером случился какой-то несчастный случай, про подробности на совещании не говорили. Он попал в больницу, и все его обязанности легли на плечи юного Мельникова. И судя по его бодрому и уверенному докладу, справлялся он с ними более, чем успешно. Сначала я даже почувствовал охотничий азарт. Ну как же! Получается, я знаю самый конец этой истории, но вот самое начало ее заключалось только в одной строчке биографии «устроился работать на шинный завод в восьмидесятом». А теперь я могу увидеть эту историю с самого начала. Или... Или может быть даже повлиять, а? Эффект бабочки, и все такое... Изменить ход истории так, что в будущем завод не окажется в руинах, и тога я сам не навернусь с той треклятой лестницы, и тогда... И тогда что?

Но потом я вдруг занервничал. И довольно сильно. Сердце ухнуло куда-то в живот, руки похолодели.

Я слушал, как он бодрым голосом предлагает какое-то переоснащение, и думал, почему меня это беспокоит. Довольно сильно, причем, даже руки, вон, задрожали, как у безбилетника, когда контролеры вдруг выходы перекрывают. Этот энтузиаст со свежими идеями в совсем недалеком будущем превратится в настоящего крокодила, который утопит Новокиневск в крови по щиколотку. Что произойдет, когда мы столкнемся лицом к лицу? Я его брат. За телом которого он приезжал в морг. Значит ли это, что он имеет отношение к моему убийству?

Так. Дыши глубже, Жан Михалыч, ты все-таки тоже не пальцем деланный. У тебя есть некоторое преимущество — ты уже прошел мясорубку девяностых и выжил. Даже когда именно этот же Игорь Мельников спустил на тебя своих «адских гончих». А он сейчас в самом начале пути. И его «псарня» еще не построена. Так что не ссы, прорвемся!

Я несколько раз сжал и разжал кулаки. Глубоко вдохнул, задержал дыхание. Шумно выдохнул.

— Ну что ж, совещание на сегодня закончено, — подытожил авторитетный голос диретора завода. Аппарат пискнул и замолчал. Я посмотрел на часы. Они показывали половину девятого. Значит у меня есть примерно полчаса, чтобы полистать старые подшивки. Надо же было получше узнать газету, в которой мне предстоит работать...

Редакторский стол я освободил и устроился за столом «серого».

Это была типичная советская газета. Наверное, если бы я сам учился на факультете журналистики, то я бы даже знал те шаблоны, по которым она строилась. Но в отличие от моего предшественника в этом теле, я получил совсем другое образование — историческое. И когда поступал, то был уверен, что буду заниматься наукой, ездить в археологические экспедиции и писать диссертации о временах далеких и романтических. Но пока учился, все поменялось, а потом...

Так, не отвлекаться на воспоминания! Я снова погрузился в изучение страниц газеты.

Хм. А ведь интересно жили заводы! Отдельный мир какой-то...

«В минувшие выходные на нашей базе состоялась лыжная гонка на первенство завода „Первый снег“. Первое место в общем зачете занял К. Шаповалов из планового отдела, в командном зачете...»

«Во вторник в актовом зале административного корпуса состоится награждение по итогам победителей поэтического конкурса «Наш завод во все времена года»...

«Товарищеский суд постановил объявить Малееву Г.Р. и Макаренко З.Н. из подготовительного цеха строгий выговор...»

Фельетоны высмеивали пороки. Передовицы были бодрыми и вдохновляющими. Лица завода — ответственными и уверенными.

Читаешь — и в груди вскипает гордость, хочется стоять на носу ледокола, уверенно прущего к победе коммунизма сквозь льды непонимания, санкций и капиталистической отравы... Нет, кстати, без дураков, хочется. Даже жаль выныривать из идеального мира газеты в реальность.

К счастью, первой пришла на работу очаровательная Даша. Впорхнула в редакцию, стряхнула подтаявший снег с песцового воротника зимнего пальто.

— Опять там метет, красота! — сказала она. — На селекторе что-то интересное было?

— Я на всякий случай все записал, — я захлопнул толстенный том подшивки, стал из-за стола и вернул его на место, к остальным таким же.

Даша повесила свое пальто на плечики и прошла к своему столу. Чуть пританцовывая, будто в ее голове играла какая-то задорная песенка. Села на стул, щелкнула замком на сумочке, извлекла зеркальце и принялась поправлять макияж.

— Вот блин, тушь размазалась! Надо было здесь накраситься... — она смешно сморщила носик и стала похожа на недовольную белочку. — Фотографию принес?

— Что? — встрепенулся я. Смысл вопроса до меня дошел не сразу, потому что я был занят разглядыванием девушки.

— Фотографию для стенда, — тоном учителя, в третий раз объясняющей примитивные истины тупящим старшеклассникам, сказала она. — Тебе же вроде вчера сказали, разве нет?

— Нет, — я покачал головой. — Да и я бы все равно не успел сфотографироваться.

— Ну может у тебя уже была, наверняка же делали для доски почета в университете, — она пожала изящными плечиками, не отрываясь от своего отражения.

— Дашенька, если бы мое фото висело на доске почета, то вряд ли я бы оказался в Новокиневске, — хохотнул я.

— А мне нравится здесь работать, — заявила она и как будто обиделась. Хотя она права, я бы тоже обиделся. — Если что, наш фотограф, Миша, сейчас в актовом зале. Он будет снимать профком, но пока у него никого нет. Если сбегаешь, то успеешь щелкнуться до начала рабочего дня. Десять минут у тебя есть как раз.

— Актовый зал — это прямо до конца, потом вниз по боковой лестнице? — уточнил я.

— Вот видишь, не успел устроиться, а уже все знаешь, — она посмотрела на меня. — Ну что ты сидишь, беги быстрее!

Ну, надо так надо. Даже если это какой-то розыгрыш-посвящение, мы над новичками в редакции часто шутили, заставляя их тащиться на другой конец города то сделать репортаж с выставки ослов, то встретиться с суперзвездой инкогнито, то еще что-нибудь эдакое. Интересно, здесь есть такие традиции? Начало похожее...

Я спустился на один этаж и вошел в неприметную дверь с какой-то совершенно крохотной табличкой «Актовый зал». Внушительным размерам помещения она ну никак не соответствовала. Даже как-то неожиданно — открываешь простенькую дверь с узкой боковой лестницы, и оказываешься в эпицентре пафосной социалистической торжественности. На сцене, широко расставив ноги, стоял плечистый мужик в клетчатом пиджаке.

— Ниже, ниже опусти! — он махнул рукой куда-то наверх. Потом услышал шаги и повернулся ко мне. — А вы, собственно, кто?

______________________

Кстати, про фотографа... Пока я дописывал сегодняшнюю главу, мой коллега стартовал с новой книгой. Тоже про СССР. Раз вы все еще меня читаете, значит тема вам интересна, так что сдаю для тех, кто еще не увидел старт в других местах. Три главы уже есть.

Прошу, так скзазать, любить и жаловать — Саша Токсик «Стоп. Снято! Фотограф СССР».

https://author.today/work/230374

Наверняка будет круто, так что можно начинать следить.

Глава шестнадцатая. Мишка.

Как там? Смешанные чувства?

Вот именно их я сейчас и испытывал, потому что передо мной стоял совершенно живой, здоровый и молодой Мишка Фаустин. Мы познакомились в девяносто третьем, во время очередных городских беспорядков. Я про них писал, а он, соответственно, снимал. Потом мы вместе прятались в подворотне, стали лучшими друзьями. И были ими до две тысячи третьего, пока его не убили. Квалифицировали как ограбление, но я до сих пор уверен, что это из-за меня. Темная история.

И вот сейчас он стоял передо мной, живой и здоровый, в щегольском клетчатом пиджаке и узких джинсах. С вечной своей козлиной бородкой, которую он наотрез отказывался сбривать.

— Мишка?.. — пробормотал я.

— Мы что, знакомы? — он нахмурился и потрепал эту свою бестолковую бородку.

— А, нет-нет! — я замахал руками. — Просто Даша сказала, что фотографа зовут Миша, а я как раз фотографа и ищу. Мне нужно фото для стенда, я новый журналист. Иван меня зовут.

— Аааа! — лицо его просияло. — Так бы сразу и сказал! Да, я Мишка, только ко мне скоро должна прийти делегация из профкома, так что...

Он резким движением поднял руку и посмотрел на часы на запястье. Каждый его жест был знакомым. Я почувствовал, что у меня даже слезы на глаза навернулись. Заррраза, да я даже если бы с отцом своим нос к носу столкнулся, не был бы в таком шоке! Это же Мишка. Михась. Михуелло. Мишаня. Живой и настоящий.

— Да что ты топчешься, как больной страус? — Мишка подтолкнул меня в сторону стоящего на сцене стула. — Садись давай, нащелкаю по-быстрому, пока никого нет! Эх, на тебя бы каску и робу, такой бы получился героический сталевар, хоть скульптуры ваяй!

Походкой контуженного Буратино я подошел к стулу и сел. В лицо мне ударил луч прожектора. Черт, надо же, какой я оказывается, сентиментальный!

— Прямо на меня смотри! — командовал Мишка. — И лицо посуровее сделай, а то у тебя улыбка глупая.

— А ты штатный заводской фотограф или это шабашка такая? — спросил я.

— Штатный, ага! — сказал он, и его фотоаппарат снова щелкнул. — Летописец-светописец. Я сюда слесарем вообще-то устраивался сразу после армии. Голову не поворачивай! Вот так... А фотографировать еще со школы любил. Сначала просто так снимал все подряд, а потом мои снимки кто-то директору показал. Ну вот с тех пор и... Тебе не рассказывали, как Мордюков из газеты истерику устроил? Нет еще? А, ну значит расскажут еще. У редакции был штатный фотограф, капризный и истеричный, жуть. Больше его нету, теперь для газеты я снимаю. Ну и не только для газеты. Так, подбородок двинь вперед, а то ты на хомяка будешь похож.

Луч прожектора сместился. Я как будто сразу ослеп, перед глазами поплыли темные пятна. Я заморгал.

— К пятнице напечатаю, — сказал Мишка, надевая на объектив крышечку. — И в редакцию занесу.

У входа в актовый зал раздались чьи-то голоса.

— Ладно, бывай, Иван, — Мишка «сделал ручкой». Тоже до боли знакомым жестом. Он точно так же сделал и в тот день. Когда мне пришлось опознавать в морге его тело.

Ну что ж, можно меня поздравить с первым полноценным рабочим днем. Сегодня я составил дайджест из архива газеты о событиях двадцатилетней давности. По заданию Антонины Иосифовны, разумеется. Напомнил, как в шестидесятом году шинный завод был объявлен ударной комсомольской стройкой, и как молодежь всей страны, в едином порыве, превратила долгострой, тянущийся еще с тридцатых годов, в процветающее и передовое предприятие. Зубы немного вязли в карамельном героизме, но сейчас меня это даже радовало. Ну и честно работал, как самый молодой, на должности «принеси-подай-сходи за чаем». Молодой на побегушках — это святое. Даже качать права и упрекать в дискриминации не хотелось.

Мо-ло-дой.

Мог ли я представить, что мне случится пережить такое еще раз?

Я вышел из троллейбуса на остановку раньше. Окрестности надо было исследовать, для долгих прогулок у меня не было подходящей одежды и обуви, приходилось идти на сделку с самим собой. Зато добычей стал отличный хлебный магазин, в котором я даже не поленился отстоять очередь, чтобы купить полбулки серого за восемь копеек и рогалик за пять копеек. Милота такая. Батоны, буханки, сайки и круглые лежали на деревянных полках. И их можно было тыкать двузубой вилкой, болтавшейся на гвозде на веревочке. Рогалик сунул в карман, а от серого отгрыз по дороге корочку. Мама за такое всегда ругала, но теперь же я взрослый! И могу позволить себе грызть хлеб, сколько хочу.

До кулинарии за перекрестком я не пошел, решил, что пожрать я могу и в столовой в общаге. Не уверен, что моей зарплаты хватит, чтобы все время так питаться, но сегодня можно. Первый рабочий день все-таки. Почти на самом подходе к общаге обнаружился еще один продуктовый магазин. Маленький, на два прилавка. Молочный и все остальное. Ассортимент был, как ни странно, чуть ли не лучше, чем в том супермаркете, который я посетил самым первым. Во всяком случае, все необходимое здесь было — макароны, крупы, пакетики с сухими супами, трехлитровые банки соков и солений. Мяса не было. Зато продавалось молоко в треугольных пакетах. Я так умилился на эту упаковку, что чуть было не купил один. Правда, молоко я не люблю. И не пил его толком уже несколько лет, даже в кофе не добавлял.

«Кстати, вот интересно... — думал я, стараясь не поскользнуться на ступенях крыльца общаги. — А вот вкусовые пристрастия — они вообще у нас где? Если, например, я, Жан Михалыч, молоко терпеть не могу и никогда не любил, признавал только как необходимое зло, если кофе ну совсем уж тошнотно-кислый, то значит ли это, что Ивану Алексеичу, в чьем теле я нахожусь, оно тоже будет невкусным?»

Устроить себе гастротур и сравнить ожидание-реальность?

Я шагнул в теплый холл общаги, и первое, что услышал, был голос Анны Аркадьевны, делающей внушение тщедушному мужичку.

— Добрый вечер, Анна Аркадьевна, — сказал я, проходя мимо. Она прохладно кивнула, не удостоив меня даже взгляда. Логично. Ноблесс оближ, и все такое. Ну, немного кольнуло, конечно. На мимолетный игривый взгляд могла бы и расщедриться. На радостный крик «Ваня, я ваша навеки!» я даже и не рассчитывал...

На следующий день шефство надо мной взял Эдик, который для начала устроил мне экскурсию по заводу, чтобы я вник в детали производства шин. Правда, больше всего он говорил о себе. Даже когда рассказывал про передовые лучшие в мире шины МИ-166 с металлокордным брекером, большую часть своей пламенной речи он посвятил новенькой и блестящей «пятерке», которую только-только начали выпускать, и о том, как горячо он о ней мечтает. Впрочем, прогулку по цехам завода это все равно не испортило. Так даже было интереснее. Я разглядывал здоровенные бобины корда, слушая трескотню Эдика про то, как ему повезло участвовать в сеансе одновременной игры с самим Анатолием Карповым. Он, конечно же, проиграл в рекордные десять ходов, но каков штрих в биографии, а? Девушки млеют, мужчины жмут руку. Иногда в его речи проскальзывали «шинные» термины, но я, признаться, не особо утруждал себя их запоминанием. Профессиональная привычка — не забивать себе голову лишними подробностями. Если потребуется, то расскажут мне об этом настоящие профессионалы своего дела, а я все запишу и переведу на человеческий язык. Так что смотрел я, в основном, на лица тех, кто стоял за конвейерами, колдовал над пультами станков, смолил беломор в курилках в галереях. Лица были всякие разные — гладкие и юные, покрытые следами прожитых лет, мужские и женские. Они были перемазаны сажей и машинным маслом, чему-то радующиеся и от чего-то грустящие. Они спорили, смеялись, молча сопели и сосредоточенно хмурились.

Временами на меня даже накатывало ощущение, что я попал в какой-то советский пропагандный ролик, настолько все окружающее было похоже на фильм о радостях тяжелого труда на благо Родины. Хорошо поставленного голоса диктора не хватало, вздорный тенорок Эдика как-то не подходил суровому счастью заводских будней.

«Серый» Федор Олегович задирать меня больше не пытался. Вел себя тише воды, ниже травы. Застав меня за своим столом, даже глазом не моргнул. Ну, то есть, он дернулся, конечно. Спину гордо выпрямил, прошел на прямых ногах к столу Антонины Иосифовны, положил на него бумаги и вышел. Следом за ним выбежала Вера Андреевна. Я уже знал, что она корректор, и по совместительству пишет статьи о культуре. У Эдика не было конкретного направления, он был на все темы мастер, а Даша была спецом по интервью.

Вообще, конечно, работа — не бей лежачего. Четыре полосы «Новокиневского шинника» делались силами редакции прямо-таки астрономического размера. Мы в таком составе выпускали газету в семь раз толще. Ну ладно, в те годы там еще была программа передач и частные объявления, надо было как-то выживать.

В принципе, за неделю я мог один написать абсолютно все материалы. Даже с учетом, что набирать их мне придется на грохочущей печатной машинке «Москва». Портативная, да. Ее можно носить в прилагающемся чемоданчике, правда весит она целую тонну, не меньше. Ну ладно, я преувеличил, килограмм пять всего. Я мысленно представил себя, притащившего этот гроб в тот же «Петушок». Это тебе не с невесомым макбуком по кофейням таскаться. Это... Это... Картина так меня захватила, что я начал думать, как бы вынести с завода на денек печатную машинку. Только лишь для того, чтобы почувствовать себя советским хипстером.

Но болтающаяся на каретке жестянка инвентарного номера намекала, что никак я ее не вынесу. Разве что озабочусь дополнительным заработком и куплю себе свою. Сто двадцать рублей, если повезет. При моей зарплате в восемьдесят.

А в пятницу в редакцию явился Мишка. В том же самом клетчатом пиджаке. Кажется, он даже в девяностые его таскал, какой-то совершенно неубивамый импортный фасончик оказался.

— Иван, здорово, — сказал он как-то виновато. — Слушай, тут такое дело... То ли с пленкой что-то не так, то ли проявитель попался бракованный. Или пленка с дефектом. Сам посмотри...

Я взял из его рук рулончик черно-белой пленки и растянул и повернулся в сторону окна. Ну да, вот он я, сначала в кофте, а потом в одной рубахе. Только вместо лица у меня мутная засветка с серыми разводами.

— Ты извини, что так вышло, — он развел руками. — Давай я сейчас тебя прямо на рабочем месте сниму. И напечатаю в понедельнику, лады?

— Бывает, что уж, — я развел руками. — Валяй, снимай.

Мишка с некоторой суетливостью принялся извлекать фотоаппарат из чехла. У него даже руки дрожали. Да уж, он всегда очень нервно относился к своим неудачам. Бывало даже впадал в депрессию, запирался в своей квартире и не выходил трое суток. Блин, засада какая! Даже обидно, что испортил ему настроение. Ну, то есть, я не виноват был, конечно, какой-то технический сбой... Или?

Я посмотрел на Мишку. Тот крутил настройки фотоаппарата. «А ведь стопудово опять не получится!» — подумал я. На всех восьми кадрах одинаковый дефект. На лице. Как будто фотоаппарат Мишки знал, что внутри этого «героического сталевара» вовсе не Иван Мельников.

— Мишка, подожди! — сказал я и вскочил. — А можешь напечатать эти кадры?

— Зачем? Лица же не видно все равно! — он вцепился пальцами в бороду.

— Зато можно будет рассмотреть получше, что там вместо лица! — с энтузиазмом заявил я. — Я недавно статью читал о том, что фотоаппараты могут иногда снимать то, чего человеческому глазу не видно, Ученые пока не нашли ответа, что это такое, но вдруг это тот самый случай, а? Сделаешь?

— А фотография для стенда? — спросил Мишка.

— Я из дома принесу, у меня есть, — махнул рукой я. — Какая надо, прямо академик от журналистики на фоне книжного шкафа. А потом еще поснимаешь, при случае. А?

— А где читал? — заинтересовался Мишка.

— Не помню, в «Технике — молодежи», кажется, — я пожал плечами. — Но это не точно. А что ты после работы сегодня делаешь? Может по пивку?

Пивной бар назывался «Колос», и это был настоящий филиал ада на земле. Во всяком случае, именно так я подумал, как только мы вошли. Общительный Мишка в пятницу вечером, разумеется, вовсе не собирался прозябать в одиночестве, они с парнями уже запланировали культурную программу, так что я мне пришлось бесцеремонно напрашиваться с ними. Апеллируя к тому, что я бедненький, никого здесь не знаю, а мне же надо как-то вести здоровую социальную жизнь. В общем, Мишка мялся не долго и предложил приходить в этот самый бар «Колос». От завода недалеко, пешком можно дойти.

Так вот, бар. В детстве своем я подобных заведений не помню. Отец мой пару раз таскал меня с собой в пивбар, но он был другой, приличный. С деревянными столами и лавками. И даже с какой-то немного вычурной эстетикой. «Колос» же был помещением с низким потолком, стены доверху выложены кафельной плиткой грязно-голубого цвета, пол — тоже плиткой, только коричневой. Такая бывает в больницах и общественных туалетах. За высокими столиками стояли посетители. Ну, наверное, если к ним присмотреться, то нормальные это мужики. Но сквозь клубы табачного дыма и запах прокисшего пива они казались сплошь какими-то жабами-дегенератами. Вообще, конечно, в подобной организации питейного заведения было рациональное зерно. Зачем тратиться на эстетическое оформление, когда вот этим вообще все равно, где именно закидывать в себя свое пойло кружку за кружкой. Зато когда они все расползутся по своим норам, можно будет взять шланг, подключить его к крану и помыть это помещение от пола до потолка.

Я чуть сразу не ушел. Но потом увидел Мишку с двумя каким-то хмырями и начал протискиваться сквозь толпу пьющих и дымящих «беломором» и «примой» завсегдатаев.

Хмырь справа, в кожаной кепочке и золотым зубом, отзывался на кличку Вадик. Хмырь слева... Да не, все-таки не хмырь, нормальный парень. Ровесник Мишки примерно, а ему сейчас двадцать три. Одет нормально, джинсы явно настоящие, а не «Рила» пресловутая, как у меня. Лицо такое одухотворенное, словно он сразу родился с читательским абонементом в «Ленинке».

— Гена, — представился он и протянул руку.

Интересное дело — знать будущее. Этого Гену я в глаза никогда не видел. Зато очень много слышал. Через год, в восемьдесят первом, Мишка влюбится до одури. И пожелает создать ячейку общества с очаровательной девушкой. Которая сначала согласится, а перед самой свадьбой скажет: «Прости, Мишенька, но я полюбила твоего лучшего друга Гену, и замуж за тебя не пойду». Драма будет, до небес и обратно. Отношения Миши с женщинами были настолько больной темой, что я все время нашей дружбы старался даже не дышать в сторону тех девушек, на которых обращал внимание мой лучший друг. Хотя, что скрывать, женщин я всегда любил и люблю. Но дружба всегда была дороже.

Так вот, значит, ты какой, Гена-крокодил...

— Эй, ты нормальный вообще? Чего уставился? — хмырь системы «Вадик» ткнул меня в плечо. — Ты пиво-то заказывать будешь?

Возвращался домой я в смешанных чувствах. Пиво было невкусным и разбавленным, к тому же, наливали тут только светлое, без всякого выбора. И чтобы получить свою кружку, приходилось толкаться в очереди к окошечку раздачи.

В разговор я не лез, в основном смотрел. Собственно, весь этот пятничный вечер спасал только Мишка. Тем, что он был молодой, живой и его можно было в любой момент потрогать. Чего я, конечно же, не делал.

Я уже почти подошел к лестнице, когда из своего загончика высунулся Лев Ильич.

— Ты же Мельников, новенький? — спросил он.

— Ну да, вроде того... — покивал я.

— Звонили тебе, вот я тут записал... — вахтер подслеповато прищурился на обрывок бумажки. — Какой-то Веник... Что куда-то тебе завтра утром надо явиться...

— Ох ты черт, — я хлопнул себя по лбу. — Совсем забыл. Спасибо, Лев Ильич.

«Приезжай завтра в десять ко мне. Нас ждут к одиннадцати. Веник».

Глава семнадцатая. У вас есть тараканы?

— Так, вот какое дело... — Веник остановился под козырьком подъезда и потопал, сбивая с ботинок снег. — Феликс мировой мужик, но при первой встрече может немного... эээ... показаться... того.

— Как будто у них кто первый халат надел, тот и доктор? — хохотнул я. — Ладно, заметано. Ничему не удивляюсь и веду себя прилежно.

— Нда, тут вообще неизвестно еще, кто из вас окажется более придурком, — ухмыльнулся Веник и взялся за массивную ручку двери.

Феликс Борисович обитал в доме, выходящем прямо на площадь Советов. Сталинская многоэтажка с башней, аркой и ухоженным внутренним двориком. По случаю выходного местные обитатели занимались заливанием льда в хоккейной коробке — несколько мужиков орудовали лопатами, выравнивая площадку, другие двое тянули шланг от ближайшего подъезда. И толпа разновозрастных детишек радостно носилась вокруг, пытаясь предложить свою помощь.

В подъезде пахло яблочным пирогом и жареной картошкой. Широкая лестница была чистенькой, на подоконниках стояли цветы в кадках.

— Бегу-бегу! — раздался из-за двери высокий мужской голос. — Ох, где же это... Сейчас-сейчас!

Защелкали замки, потом дверь резко распахнулась. На пороге стоял высокий и тощий мужик. Чуть за сорок, седины в темных волосах пока незаметно, круглые очки на кончике длинного носа, борода задорным таким клинышком. Подождите... Так я же его знаю! Видел, правда, всего один раз, но все равно на всю жизнь запомнил. Мне надо было получить справку от психиатра для медкомиссии на права. Первый раз, так что я изрядно робел, когда впервые ступил на порог психдиспансера. Я не очень хорошо себе представлял, что будет на приеме, в голове толкались локтями всяческие предрассудки на тему: «здоровых среди нас нет, есть недообследованные». Я даже мнительно себе представлял, что вот начнет меня врач въедливо расспрашивать, а я ляпну какую-нибудь глупость. И вот уже санитары, смирительная рубашка, галоперидол и грустная жизнь пристегнутым к кровати. В общем, когда подошла моя очередь, я уже так себя накрутил, что готов был с порога во всем сознаться.

Вот только доктор на меня не обратил ровным счетом никакого внимания. Потому что он вещал. Нет, даже не так. Он ВЕЩАЛ! Обращаясь, правда, только к одному зрителю — своей медсестре.

— ...изумительная отрава, Галочка! — чтобы речь его звучала пафоснее, он активно жестикулировал. — Просто изумительная! Вы не представляете, как я устал бороться с этими рыжими паршивцами! Они же у меня просто по голове ходили! До тех пор, пока Сергей Петрович не поделился со мной своим чудо-порошком! Галочка, вы не представляете, какое это счастье! Молодой человек, у вас есть тараканы?

— Эээ... Нет, — ответил я, переминаясь с ноги на ногу.

— Плохо! — опечалился доктор. — То есть, хорошо, что тараканов у вас нет, и плохо, что я не могу с вами поделиться своим счастьем. Вы за справкой? Давайте, я подпишу!

На этом прием был закончен. Больше я его не видел с тех пор. Ну, то есть, вообще-то мы увидимся еще через пятнадцать лет, но он не особенно изменится.

— Жаныч, ты чего застыл? — Веник ткнул меня локтем в бок. — Пальто снимай уже.

Квартира у доктора выглядела... основательно. Панели из темного дерева, одну стену длинного сумрачного коридора занимают сплошные книжные шкафы, прямо как в библиотеке. Рядом с вешалкой даже имеется корзина для зонтов, надо же. Похоже, эту квартиру получил и обставлял еще отец нынешнего хозяина, все здесь какое-то... ретро.

Хозяин провел нас в кабинет — прямо по коридору, третья дверь. За первой была гардеробная, за второй — гостиная. Окно в кабинете закрывали тяжелые бархатные портьера с длинными золотыми кистями. Стены от пола до потолка занимали книги. Вокруг низкого полированного столика с выложенной деревянной мозаикой картой мира — четыре низких же круглых кресла. И старинный глобус на деревянной резной раме. Внутри таких штук обычно хранят бутылки.

— Вы пока присаживайтесь, — хозяин широким жестом предложил выбирать любое из кресел. Потом тронул за плечо Веника. — Вениамин, вы мне не поможете?

Они вышли из комнаты и направились дальше по коридору, очевидно в сторону кухни. По дороге не особенно шептались, так что мне было отлично слышно, что Феликс Борисович интересуется делами мамы Веника и расспрашивает о подробностях какого-то события, про которое я был на в курсе.

Судя по количеству всяких угощений, которые Веник с хозяином квартиры притащили с кухни, сидеть мы собираемся долго. А их изысканность намекала, что закупается Феликс Борисович в каком-то другом магазине, а не в тех, которые я уже видел. Колбаска-балык-сыр аккуратно нарезанные и разложенные по тарелке, фрукты в трехэтажной подставке, коробка эклеров в шоколадной глазури... И пузатый фарфоровый чайник, укутанный в полосатый шарф крупной вязки.

— Ну-с, — Феликс Борисович, наконец-то угомонился с «накрыванием поляны» и уселся в кресло напротив меня. Запахнул полы черного шелкового халата, прикрыв тощие коленки. — Что вас ко мне привело, молодой человек?

— Веник предупредил вас, что я журналист, Феликс Борисович? — спросил я.

— Лучше просто Феликс, — поправил он. — Когда меня называют по имени-отчеству, на моих плечах как будто сразу же отрастает белый халат. А у меня сегодня законный выходной, так что...

— Но вы же не будете против поговорить на ваши профессиональные темы? — уточнил я.

— О, не беспокойтесь, спрашивайте меня, о чем хотите! — Феликс разлил чай по фарфоровым чашечкам. Даже на вид антикварным и наверняка устрашающе дорогим. — Так вы журналист? И в какой же газете вы работаете?

— «Новокиневский шинник», — улыбнулся я. — Но это по распределению. Я хочу расти и развиваться вне зависимости от места моей работы.

— Похвально, похвально... — доктор взял с блюдечка чашечку, оттопырив мизинец. Сделал крохотный глоток.

— Я задумал один материал, — начал вдохновенно врать я. — Но он пока сформирован только в виде идеи. И чтобы она окончательно оформилась, мне нужна ваша профессиональная консультация.

— Ну что ж, я готов внимать! — Феликс гордо выпрямился и положил руки себе на колени.

— В нашем обществе наблюдается некоторая... гм... демонизация психиатрии, — сказал я. — как-то так сложилось, что поход к доктору, который лечит тело — это нормально, а к психиатру — это вроде как пятно на всю жизнь, сломанная судьба, карьера пущена под откос и все такое. И граждане изо всех сил стараются избежать визита в психдиспансер. Даже когда им это необходимо. Потому что — о, ужас! — не дадут права же!

Кустистые брови Феликса сошлись на переносице, он поднял одну руку, видимо, собираясь что-то сказать, но промолчал.

— И такие люди, чтобы получить справку, используют взятки, связи и все что угодно еще, — продолжил я. — Таким образом получается, что из-за предвзятого отношения по одному городу со мной за рулем могут ездить настоящие психи! Мне бы хотелось написать серию просветительских статей, которые бы убедили людей не бояться психиатров. Рассказать, что времена карательной психиатрии давно в прошлом, что в психдиспансере им помогут и вернут душевное здоровье и покой, а вовсе не сломают судьбу, как они вбили себе в голову.

Я перевел дух. Доктор медленно поднял руки с колен и три раза хлопнул в ладоши.

— Вениамин, вы слышали, как невероятно здраво рассуждает ваш молодой товарищ? — сказал он. — Иван, я буду чрезвычайно рад и горд оказать любую посильную помощь в этой, не побоюсь этого слова, миссии, которую вы для себя избрали!

Кажется, идеей этих гипотетических публикаций доктор загорелся гораздо больше, чем я. Впрочем, логично, я-то эту тему придумал только что. Это здесь я начинающий журналист, а там, откуда я пришел, я уже много лет занимался приоткрыванием окон Овертона на разную ширину...

Феликс вдохновенно вещал, как было бы замечательно сделать не просто статьи в газете, а целую отдельную газету, которая бы простым языком доносила до населения простые истины отечественной психиатрии. Мы внимали, пожеывая кобаску.

В конце концов, он выдохся. Подошел к антикварному глобусу и откинул крышку. В бархатном лоне модели нашей планеты, как я предполагал, хранились разномастные бутылки. Феликс извлек одну из них.

— Ради такого случая — настоящий французский коньяк! — провозгласил он, демонстрируя нам этикетку с именем самого известного французского императора.

«До полудня? — подумал я. — Однако...»

Доктор воодушевленно умчался за подходящей для коньяка посудой.

— Ты про себя-то будешь спрашивать или нет? — прошептал мне Веник.

— Не торопи меня, я морально готовлюсь, — я сделал большие глаза.

Феликс вернулся и расставил на столике хрустальные стопки. До коньячных бокалов аристократизм обитателя этой «профессорской» квартиры пока, видимо, не дорос. Плеснул во все три янтарной жидкости.

— Ну что ж, за просвещение! — провозгласил он.

Я сделал вид, что пью, пожалев, что тут нет никакого фикуса, куда можно было бы вылить содержимое рюмки. Не хотелось мне пить пока что. Я не трезвенник, но разговор и в самом деле предстоял сложный. Для меня сложный. Вдохновенная идея снять клеймо демонизации с психиатрии мне только на словах давалась легко. А вот на практике... на практике я все еще робел. Почти как тогда, перед его же кабинетом.

— Ах ты паршивец! — вдруг не своим голосом заорал Феликс, сорвался с места, схватив тапок и одним скачком переместился в другой угол комнаты. — Подумайте только! Раньше на кухне как у себя дома ходили, а теперь и в кабинет прорвались!

Доктор вернулся в свое кресло, руки его заметно дрожали.

— Таракан! — объяснил он. — Ненавижу этих рыжих поганцев! Ничего их не берет! Уверен, что они даже после ядерной войны бы выжили!

Он плеснул себе еще коньяка и посмотрел на нас.

— На чем мы с вами остановились?

— У меня есть еще один вопрос, — сказал я, решив уже ухнуть как в холодную воду. — Личный.

Я кратко изложил суть проблемы — удар по голове, частичная потеря памяти, что делать?

— Иван, вы зря переживаете, ретроградная амнезия после травмы — это обычное дело, — заявил Феликс. И налил себе еще коньяка. — Если травма была не тяжелой, то память сама собой восстановится рано или поздно.

— А ускорить процесс как-то можно? — влез в разговор заскучавший Веник.

— Гарантированного способа нет, — развел руками доктор. — Но если вы непременно горите желанием что-то сделать в этом направлении, то я бы порекомендовал гипноз, — он оживленно встрепенулся. — Да-да, гипноз! У меня есть близкий друг, он изумительный гипнолог, просто изумительный! Если вы хотите, Иван, я могу устроить вам встречу. Конфиденциально, разумеется!

Мы вышли от Феликса, когда уже начало темнеть. По аллее в центре Ленинского проспекта неспешно прогуливались разновозрастные горожане. На горке рядом с останками Дунькиной рощи царил галдеж и балдеж. Кто-то приволок невесть откуда пару коровьих шкур, и теперь парни и девчонки азартно напрыгивали кучей на одну из них и мчались по склону вниз, теряя хохочущих «бойцов» по дороге. Я бы даже принял участие в этой забаве, благо нынешнее тело вполне позволяет физические упражнения подобного толка, но Веник потащил меня в «Петушок». Кто-то там особенный должен был сегодня прийти.

Вечер оказался неплохим, загадочные «особые гости» — патлатыми музыкантами подпольной рок-группы «Фонарь». Забавно, такие юные, почти подростки... Как ни странно, эти смелые ребята, исполняющие неплохие, в общем-то, песни с весьма острыми текстами, совершенно не выдержали испытание свободой. Они много выступали по подвалам и квартирам, когда было нельзя и осуждалось, но когда вдруг стало можно, то конкуренции они не выдрежали, новые песни получались такими себе. Куда делись все остальные, не знаю, а вот лидера их я много раз видел. Он в нашу газету как к себе домой таскался. Толстый, обрюзгший, с немытыми патлами и в футболке с «Металликой». Писал гневные письма, разоблачающие его гонителей, из-за которых он не может свободно заниматься творчеством. И когда их не печатали, приходил разбираться.

Зато сейчас они прямо-таки купались в лучах всеобщего обожания. Даже Лизонька перестала сверлить меня горячими взглядами и переключилась на гитариста «Фонаря».

Я выключил селектор и просмотрел свои заметки. Сам предложил взять на себя эту обязанность, мои соседи все равно поднимаются по будильнику к восьми, так что никакого смысла задерживаться в общаге нет. Так что теперь у меня есть целый час до начала рабочего дня. Минус те пятнадцать-двадцать минут, которые идет совещание.

Свежий номер «Новокиневского шинника» должны привезти сегодня, а значит вечером еще будет летучка по результатам прошлой недели.

Я составил еще парочку дайджестов по датам следующей недели. Занятие несложное, но для работы очень полезное — чтобы нормально здесь работать, мне нужно было сначала «начитать» газету, проникнуться ее духом, стилем и настроением. А уже потом предлагать свои идеи.

— Иван, что с фотографией? — с порога спросила Даша, не успев даже снять пальто.

— Вот она, пожалуйста, — тоном кота Матроскина сказал я и протянул ей карточку, на которой я сидел, весь такой серьезный, на фоне книжных шкафов.

— О, это отлично! — Даша просияла. — То, что надо!

Антонина Иосифовна пришла сегодня раньше обычного. Мельком глянула на заметки по селекторному совещанию, просмотрела мои дайджесты, кивнула, сложила все стопочкой и поместила в лоток для бумаг. Потом подняла на меня свои прозрачные глаза.

— Иван, а напомните мне, вы уже познакомились с Вячеславом Климовичем? — после нескольких секунд молчания сказала она.

— Эээ... Нет, — я помотал головой. — А это у нас кто?

— А это у нас председатель профкома, — вместо главной редакторши ответила Даша. — Он уже на работе, я видела, как он в кабинет заходил.

Деятельность профкома я представлял себе крайне смутно. Вроде, через него нужно вступить в профсоюз, чтобы получить всякие «вкусные» бонусы, вроде коробки с дефицитными продуктами к праздникам или путевки в санатории за бесценок. Или я уже должен состоять в профсоюзе? Еще в вузе? Когда я учился, у нас было два студенческих союза, конкурирующих между собой, но я игнорировал их оба, потому что во студенчестве меня больше интересовали дружеские попойки и отношения с девушками. Блин, какой-то прямо неприятный пробел в образовании, придется как-то выкручиваться, мне же все эти бюрократические мелочи жизни советского человека должны быть хорошо известны. Вроде у меня должен быть какой-то членский билет, а его среди своих документов я не нашел...

Но для обеих дам необходимость моего знакомства с этим парнем была вне всяких сомнений, так что надо это сделать. Идти недалеко, профком на нашем же этаже.

Я поднялся. Но выйти не успел, потому что в дверь уверенно постучали. А потом она распахнулась без всякой паузы на «можно войти?» и прочие вежливые расшаркивания.

Не узнать его я не мог. Несмотря на то, что сейчас он был вдвое стройнее, чем когда я его впервые увидел. И вместо угрюмого ежика «площадкой» голову его окружали задорные вихры. Шея его пока что не сливалась в единую композицию с головой, а про на увлечение боксом намекал только кривоватый нос.

В дверях стоял, цепляясь за косяки широченными плечами, одетый в серый костюм с черной водолазкой совсем еще не похожий на себя будущего Игорь Мельников.

Молодой и талантливый заместитель главного инженера, не менее подходящий в этой своей ипостаси на роль «героического сталевара», чем я.

Мой брат.

Глава восемнадцатая. Брат

— Дашенька, пляши! — радостно заявил с порога, размахивая парочкой бумажек размером с купюру.

— Ты достал, да?! — Даша выпорхнула из-за своего стола и бросилась ему на шею. — Я так мечтала попасть на этот спектакль, спасибо, спасибо!

— Правда, места на балконе только оставались, но это же ничего? — лицо Игоря стало чуть тревожным.

— Да хоть в проходе на табуретке! — Даша радостно завизжала и бросилась ему на шею. Он порывисто и осторожно обнял девушку, словно боялся сломать своими ручищами ее хрупкие косточки. А потом его взгляд упал на меня.

На лице одним махом сменилось множество разных эмоций. Удивление-недоумение-недоверие. И наконец настоящая неподдельная радость.

Он вежливо отстранил девушку, мимоходом вручив ей билеты. И шагнул ко мне навстречу.

Все время, пока они здоровались, я тупо стоял соляным столпом, пытаясь придумать, как же мне себя с ним вести. Но он одним махом разрешил эту мою проблему.

— Ванька! Вот ничего себе! — он облапил меня и хлопнул по спине так, что вышиб весь воздух из легких. — Ты как здесь?! Почему домой не заехал?

Потом он посмотрел на главную редакторшу, меланхолично наблюдающую за нашей встречей.

— Это мой брат родной, Антонина Иосифовна! — радостно заявил он. Надо же, даже светится... Это он так талантливо играет, или правда не имеет отношения к тому, что со мной случилось на Новых Черемушках? — Вернулся из Москвы, а домой не зашел, редиска такой! Ничего, если я его у вас украду в курилку на полчасика?

Игорь тащил меня по коридору как на буксире, ни на секунду не отпуская мой локоть, будто боялся, что я убегу или растворюсь в воздухе. Когда он на меня оглядывался, то выглядел ошарашенным и радостным, но никак не злым или что-то в этом роде. Никакой угрозы от этого человека не исходило, это все в будущем.

Курилка в галерее была пуста, рабочий день начался недавно, так что из цеха никто пока не пришел отлынивать от работы. Мы уселись на облупленную длинную лавочку. Низкую, как в школьных спортзалах.

— Ты даже не представляешь, как нас всех напугал! — Игорь громко хлопнул себя по коленям. — Когда тот тип позвонил нам и сообщил, что ты в морге, чтобы ехали забирать тело, с матерью чуть инфаркт не случился. Давай, рассказывай! Почему ты не приехал домой? Мы тебя ждали неделю назад.

— Я собирался, — хмыкнул я. — С поезда сразу поехал домой. Но очнулся и правда в морге.

— Что ты несешь? В каком еще морге? — Игорь зашевелил бровями от недоумения.

— В обычном таком, — огрызнулся я. — Кто-то двинул мне по башке, скорая сочла меня мертвым и доставила в морг. А я пришел в себя.

— На тебя напали? Кто? — Игорь даже привстал. Похоже, он не удивлен самим фактом нападения.

— Слушай, Игорь, ты только не кипятись... — сказал я. — Но я не видел, кто напал. Я вообще не помню тот вечер до момента, когда в морге очнулся.

— Вечер? — еще больше нахмурился Игорь. — Твой поезд утром приходил!

— А кто сообщил о моем трупе? — спросил я.

— Да хмырь один, — вот тут лицо Игоря стало злым. Сквозь светлый лик советского инженера проступили черты будущей акулы криминального мира. — А потом ты куда поехал? Почему не домой?

— Потому что, — огрызнулся я. — Ты представь себя на моем месте. Идешь ты домой, но не помнишь, дошел или нет, потому что лежишь в холодильнике, а на руке бирка с номером... А из вещей одна сумка с тремя парами трусов и полотенцем. Да и то ее потом менты привезли.

— Кто привез? — переспросил Игорь.

— Милиционеры, — уточнил я. — И я понятия не имею, кто на меня напал и почему. И не просто напал, а убил.

— Блин, Ванька, как же хорошо, что ты жив! — лицо брата снова расплылось в счастливой улыбке. Он снова бросился обниматься. Блин, вот же сюрреализм какой-то! Я сижу в курилке шинного завода и обнимаюсь с человеком, которого я буду пытаться упечь в тюрячку, а он меня — убить и закатать под асфальт.

— Ты знаешь, кто мог меня убить? — напрямик спросил я.

— Что за чушь ты городишь? — возмутился Игорь. — Конечно же нет!

Опа! Взгляд вильнул, голос дрогнул. Возмущение — фальшивое. Что-то он знает. Но говорить не хочет.

— Ты где живешь? — перевел он разговор с опасной темы. — Тебя, поди, стерва-Ирка приютила?

— В общежитии, — сказал я. — Все пучком, соседи отличные.

— Ты давай не выдумывай и возвращайся домой! — сказал он назидательным тоном. — У нас отличная большая квартира, места всем хватит.

— И что, будем спать на соседних кроватях с Ильей, как в школе? — криво усмехнулся я. Понятия не имею, как именно они жили, но вряд ли я тут попаду пальцем в небо. Все братья в какой-то период школьных лет спят на соседних кроватях. Ну, почти.

— А в общаге ты с чужими людьми комнату делишь, это нормально по-твоему? — Игорь прищурился.

— Я привык, — хмыкнул я. Но подумал, что ни черта, конечно же, не привык. И что очень скоро меня начнет раздражать такое положение дел. Вообще-то я привык к гораздо более комфортным бытовым условиям. И продуктовому изобилию еще. Эйфория новизны вперемешку с детской ностальгией пока что не позволяют мне напрягаться на такие мелочи, как храпящий на соседней кровати Семен или звонок будильника со звуком циркулярной пилы... Но если это приключение все-таки надолго, то надо будет в обозримом будущем озаботиться улучшением условий. И жилищных, и кухонных.

Правда, зарплата молодого специалиста такие вещи мне не позволит... — Так я сам себе хозяин, делаю, что хочу, никому не докладываюсь. А дома что? Нужно будет опять ходить строем, отчитываться обо всем... Нет, Игорь, домой я жить не вернусь.

— В очередь на квартиру уже встал? — деловито полюбопытствовал Игорь.

— На квартиру? — переспросил я.

— Постановление же вышло, — он подмигнул. — Что молодых специалистов обязаны обеспечивать отдельными квартирами, а не койко-местом в общежитии. А ты как раз молодой специалист. Слушай, ну мы же уже это в письмах обсуждали, ты и это тоже забыл?

— А, да, точно! — я хлопнул себя по лбу. — Закрутился. Сегодня же разберусь с этим.

— Ладно, мне пора бежать уже, — он посмотрел на наручные часы, потом поднял взгляд на меня, снова расплылся в улыбке и хлопнул меня по плечу. Вот ведь рука-то у человека тяжелая, синяк, наверное, останется... — Жить дома не хочешь, но хоть в гости-то зайдешь?

— Давай на выходных, идет? — я поднялся с лавочки.

— Матери позвони! — крикнул он, убегая по коридору в сторону цеха. — Она уже весь валидол скупила в соседних аптеках!

Сердце стучало в висках, отдаваясь в уши как стук метронома. Вдох-выдох. Кажется, я даже не дышал во время этой нашей встречи. Мне все время казалось, что сейчас он меня разоблачит. Посмотрит внимательно в глаза, прищурится подозрительно, сграбастает в залом, приложит лицом об скамейку и будет пытать, кто я такой и куда дел его брата.

Глупости, конечно. Ну какому нормальному человеку, в здравом уме и трезвой памяти, придет в голову подозревать, что хорошо и с детства знакомый ему человек — это кто-то другой, а? Что сам он куда-то делся, а под его черепной коробкой обосновался какой-то хрен из будущего, которого зовут совсем по-другому. Такое же только во сне бывает. Ну и в книжках всяких фантастических. В реальности, если знакомый человек ведет себя как-то странно, то про подмену в голове подумаешь в последнюю очередь. Если вообще подумаешь...Странно может себя вести человек, у которого вдруг случилась манифестация шизофрении. Или он что-то скрывает. Или... Ну, мало ли. Прошел тренинг личностного роста и начал новую жизнь. Ведет себя, как кусок говна и громко заявляет при любом удобном и неудобном случае, что он просто сбросил оковы ваших токсичных отношений и больше не будет ни под кого подстраиваться. Перечеркнул ветхое прошлое и строит новое будущее. Светлое, разумеется.

Фу, блин. Ладно, вроде пришел в себя.

У меня там вроде какое-то дело было, надо было к кому-то сходить, с кем-то познакомиться...

Ах да. Профком. Вячеслав, Климов сын.

Я не стал заходить в редакцию, сразу направился к двери с табличкой «Профком».

Постучал вежливо. Дождался глухого «Войдите!» из-за двери. Вошел.

Кабинет выглядел как директорский на минималках. Стол буквой «Т», вся заднюю стену занимает шкаф с отвисшими полированными дверцами. На верхней полке шкафа — несколько запыленных спортивных кубков. На стене — здоровенный портрет Леонида Ильича. Плакат с Владимиром Ильичом, указывающим путь. Большое окно занавешено линялыми желтыми шторами. На потолке гудят, иногда потрескивая, лампы дневного света.

Хозяин кабинета сидел во главе стола. Лицо его было длинным и унылым. Казалось, что на него действует какая-то отдельная сила тяжести, которая тянет вниз все — щеки, нос, подбородок, нижние веки. Его лицо было похоже на заскучавший одинокий баклажан. Или кабачок. В общем, что-то в нем было такое, овощное.

Зато девушка, в отличие от него, была просто образцовой. Такая вся бойкая и упругая, как мячик. Глаза сияют, рукава рубашки закатаны до локтя, как будто она готова приняться за любую работу. Волосы уложены «рожками». Пилотки только не хватает, прямо напрашивается на такую голову.

— Вы что-то хотели? — звонким голосом спросила девушка, уставившись на меня сияющими круглыми глазами.

— Представиться хотел, — сказал я, останавливаясь с торца стола. Чтобы им обоим было хорошо меня видно. — Я Иван Мельников, новый журналист.

— Ах да! — лицо девушки засияло еще сильнее. — Меня зовут Галя, я комсорг завода. Скажите, а вы в художественной самодеятельности не участвуете?

— Пока не решил, а что? — я с любопытством склонил голову.

— Мы готовим программу для новогоднего «Голубого огонька» во дворце культуры, и нам не хватает мужских номеров. Может быть, вы народными танцами занимались? Или играете на чем-нибудь?

— Галенька, вы даже не представляете, на какое преступление меня только что чуть не толкнули! — сказал я и покачал головой.

— Что вы такое говорите?! — глаза комсорга стали еще более круглыми.

— Я был почти готов наврать вам, что играю на балалайке, лишь бы вы обрадовались! — я широко улыбнулся. — Но боюсь вас разочаровать. Не танцую. Не играю. Может, я могу быть чем-то еще вам полезен?

— Вы на машинке печатать умеете? — вдруг зашевелились губы сидящего за столом баклажана.

— Разумеется, я же журналист! — с энтузиазмом сказал я.

— Вячеслав Климович, я все напечатаю, мы же договорились! — с еще большим энтузиазмом заявила Галя.

— Слушайте, у меня есть деликатное дело, — заговорческим тоном сказал я. — Почти всю учебу я был не самым прилежным студентом. Получив диплом, пообещал себе стать более организованным и собранным.

Бакалажан слушал, глядя на меня унылым взглядом.

— Похвальное желание, — сказал он.

— Только вот теперь я не знаю, что мне делать, — я развел руками. — Антонина Иосифовна сказала зайти в профком, я зашел. Но у меня ведь здесь должны быть какие-то дела? Надо как-то регистрироваться по месту прибытия или что...

— Подойдете с профсоюзным билетом к секретарю, — уныло сказал Вячеслав Климович. — Она вон там сидит, за столом.

Я оглянулся в ту сторону, куда он показывал. Там был закуток, из которого выглядывала пышная шапка химических кучеряшек.

— А если я, например, хочу занять активную жизненную позицию и участвовать по мере сил и возможностей в жизни завода, мне что нужно делать? — спросил я. — Надо заполнять какой-нибудь заявление или что?

— Вы хотите получить общественную нагрузку? — глаза Гали, на время чуть потухшие, снова засветились. — Это же замечательно, такие люди нам нужны!

— Вы заказ новогодний выкупать будете? — снова скучным тоном спросил Вячеслав Климович.

— Что, простите? — не понял я.

— В этом году небогато, конечно... — он порылся на столе и взял какую-то бумажку. Начал читать. — Финский сервелат — один батон, шпроты — две банки, зеленый горошек — две банки, советское шампанское — две бутылки, конфеты «Птичье молоко» — одна коробка...

— А, понял! — обрадованно воскликнул я. — И сколько стоит эта радость?

— Тридцать два рубля, двадцать две копейки, — озвучил баклажаноголовый председатель и отложил бумажку.

— А после получки можно? — спросил я, прикинув, сколько у меня осталось еще денег. Нет, никак бы не хватило на это роскошество.

— До пятого нужно выкупить, — сказал он.

— Тогда конечно же буду! Никому не отдавайте! — сказал я.

— Подойдите ко мне с билетом, я вас запишу! — раздался пронзительный голос секретарши.

— Ох... А я без документов сегодня... — я растерянно похлопал себя по карманам.

— Тогда завтра приносите, — ну и голос у этой дамочки, прямо по ушам режет! Аж глаз задергался.

— И в ленинскую комнату приходите! — с энтузиазмом сказала Галя. — В четверг в два часа дня у нас заседание комсомольского актива. А вы же сами сказали, что хотите вести активную жизнь.

— Обязательно приду! — заявил я. — А сейчас мне пора бежать, так что откланиваюсь!

Я вышел из кабинета и привалился спиной к стене. Комсомольский билет и профсоюзный билет. Этих двух документов у меня явно не хватает. Наверное, все-таки, у меня были какие-то еще вещи, кроме этой несчастной сумки. Только как их найти?

Хотя...

Может вообще не искать? Признаться, что потерял, написать заявление на восстановление. Заплатить какой-нибудь штраф за ротозейство или, там, выговор на товарищеском суде, не знаю, как тут принято. Не может же быть, чтобы никто никакие документы не терял. А при восстановлении никто не будет заглядывать в душу и выяснять, что на самом деле я никакой не Иван Мельников. Просто восстановят мои ценные книжечки, чтобы я смог и дальше быть ответственным членом общества.

— Иван? А ты чего здесь стоишь? — Эдик, целеустремленно шагавший в сторону туалета с чайником, остановился рядом со мной.

— В профком заходил знакомиться, — я отлип от стены, и дальше мы пошли вместе. — Слушай, вот чисто гипотетически... Если какой-то человек вдруг попадает в передрягу, и у него пропадает комсомольский билет, то этому человеку надо будет заново устав сдавать?

— Ты с луны что ли спрыгнул? — рассмеялся Эдик. — Нет, конечно! Пишешь заявление на имя комсорга, и тебе его восстановят.

Эдик подставил чайник под кран и включил воду. Потом снова посмотрел на меня.

— А в каком районе произошла передряга, изветно? — спросил он. — Ну, я тоже чисто гипотетически спрашиваю.

— На Новых Черемушках, — ответил я. — Гипотетически, разумеется.

— А в Бюро находок уже этот человек обращался? — Эдик слил лишнюю воду через носик и закрыл чайник крышкой. — Обычно когда всякие жулики вещи крадут, то документы выбрасывают. К чему они им? А при любом отделении милиции есть бюро находок.

— Эдик, ты гений! — я всплеснул руками. — Бюро находок, ну конечно же!

— Всегда рад помочь, обращайся!

Вечером мои соседи ушли смотреть какой-то там очередной важный матч, а я не пошел. Хотелось побыть одному и немного переварить сегодняшний день. Покрутить внутри головы мысль про «съездить в гости к родителям». Принять, наконец, решение насчет гипноза... Что-то меня напрягало в этой затее. Под гипнозом же я не смогу контролировать, что болтаю. И, получается, выложу гипнологу всю правду. Которая с его стороны будет звучать как чистейшая шизофрения.

А еще Игорь этот...

Кстати, вот теперь мне стало интересно. Что вообще происходит? Я в настоящем прошлом и мои действия поменяют реальность, которую я помню? Или это какая-то альтернативная вселенная?

Я вспомнил Дока Брауна, который рисует на доске линии времени и объясняет Марти Макфлаю суть пространственно-временных парадоксов. Получается, что Иван Мельников умер двадцать третьего ноября восьмидесятого года. А когда я в него вселился, началось совсем другое будущее. Где Иван жив-здоров и собирается занимать активную жизненную позицию. Это тебе даже не бабочку раздавить...

Надо разбираться, кто и почему убил Ивана, вот что.

Надо разбира...

Мысль оборвалась на середине, и я провалился в сон.

— Не шевелитесь, — раздался из-за стекла искаженный микрофоном голос. — Вы можете себе повредить.

Глава девятнадцатая. Кто подставил начальника цеха?

Снова эта комната за стеклом, и прочные ремни, крепко притягивающие меня к жесткому креслу.

— Сейчас я буду показывать вам карточки, а вы отвечайте, не задумываясь, что на них изображено, — тип в белом халате выпрямился. В руках его была стопка альбомных листков. Я вздохнул. По всем признакам — это кошмар, но мне почему-то не страшно. Обычно с кошмарами все немного иначе — в процессе тебя просто парализует от ужаса, а когда ты просыпаешься и последовательно вспоминаешь, что там такое жуткое происходило, то оказывается, что это ерунда какая-то была. Типа, я что, действительно мог испугаться до икоты лохматой морды мотылька размером с собаку?

Тут все было наоборот. Поняв, что не могу пошевелиться, я почувствовал только раздражение. Мол, вот, блин, сон еще этот смотреть... Лучше бы ничего не снилось, чем этот хмырь.

Тем временем, хмырь наклонился к своему ассистенту и что-то сказал. Меня слегка затрясло. А, понятно. Он мне показал карточку, а я в это время ловил ворон и ничего не сказал.

Он поднял вторую карточку. Я присмотрелся. Черная разлапистая клякса была похожа на бьющуюся в конвульсиях лягушку. Я фыркнул и опять промолчал. Попытался даже отвернуться, но обруч на голове не позволил.

Он поднял следующую карточку. Это была фотография. Моя фотография с черной ленточкой на углу. Я прищурился, пытаясь понять, какой именно «я» на ней — Жан Колокольников или Иван Мельников. Изображение расплывалось, становясь то одним, то другим.

— Что вы видите на этой карточке? — проскрежетал из динамика голос доктора.

— Да пошел ты... — одними губами проговорил я. Меня прошиб холодный пот, я изо всех сил напрягся, чтобы хоть чем-то пошевелить. Нога дернулась, ремень больно резанул по лодыжке, и я проснулся.

Комнату сотрясал молодецкий храп Егора. Я спустил ноги с кровати и поежился. Холодный пол, зараза. Встал и тихонько прокрался к двери. Вышел в коридор. Светились только пара тусклых лампочек в начале и в конце. Ровно столько, чтобы темнота не была непроглядной. Правый туалет ближе. Я шел и думал, что надо купить домашние тапочки. Противный сквознячок превратил крашеные доски пола в лед. Не говоря уже о плитке в туалете.

Я побрызгал в лицо водой, потом поднял голову и посмотрел на себя в зеркало. Как Киану Ривз в каждом своем фильме прямо. Даже не знаю, что я там хотел увидеть. Озарение? Какой-нибудь ответ? Что мое отражение начнет мерцать точно так же как изображение на той карточке во сне?

Ничего такого. Волосы взлохмачены. А в остальном я все так же прекрасен. Как бог социализма просто. Надо почаще смотреть на себя в зеркало, а то что-то подсознание начинает сбоить. Что этот сон значит? У меня кризис самоидентификации что ли?

Я снова сунул руки под воду. Интересно устроен все-таки наш мозг... Я веду себя так, будто ничего необычного со мной не произошло. Хожу на работу. Обсуждаю с соседями по комнате футбол. Даже не спотыкаюсь, когда мне надо имя свое назвать. Будто так и надо. Вроде как, с каждым такая фигня происходит раз в неделю. Подумаешь, очнулся в морге. В чудом теле, в чужое время. А волнует меня при этом очередь в кондитерский магазин. Коробку конфет хочу купить для Анны Аркадьевны, а это ну очень непростая задача. Особенно когда твой рабочий день заканчивается в одно время с остальными, а это значит, что очередь там от дверей и до конца квартала. И не факт, что вожделенное «птичье молоко» тебе вообще достанется...

Я же все еще Жан Колокольников? Это просто ложные воспоминания в воспаленном мозгу Ивана Мельникова? Стукнули по башке, амнезия, свято место пусто не бывает, нейроны коротнули — и вуаля! Готово сознание-паразит, которое считает себя самостоятельной личностью из будущего. В котором уже нет никакого Советского Союза, зато была эпидемия, политическая клоунада и все прочее, про которое сейчас даже думать не хочется.

Крокодил вчера листал вечером, кто-то из ребят на столе оставил. А там опять — НАТО, США, санкции. Как будто и не перемещался никуда... Разве что жить приходится в одной комнате с тремя мужиками.

Тьфу ты, заррраза. Что-то меня растаращило. Это из-за сна этого дурацкого что ли?

Может и правда сходить еще разок к этому психиатру? Конфиденциально, так сказать...

Я вернулся в комнату и забрался обратно под одеяло. Попал ногами в дырку в пододеяльнике, разумеется. Перед тем, как провалиться в сон, успел подумать, что насчет психиатра я еще ничего не решил, но вот про улучшение бытовых условий имеет смысл подумать побыстрее...

Люблю я свою работу, вот что. Атмосферу в редакции, всегда будто слегка накаленную, шуршание бумаги, внезапно на пустом месте вспыхивающие споры и горячие обсуждения острых вопросов. Люблю писать заметки в блокноте, и черновик от руки. И потом чиркать его правками. Компьютер в тысячу, в миллион раз удобнее. Но есть в нем что-то неживое. Как будто таинство рождения текста заменили механической штамповкой. В финальной версии читатель разницы может и не заметить, но процесс, процесс! Это примерно как оргазм. Сам он важен, несомненно, но без процесса практически не имеет смысла. Какой толк от оргазма, если перед ним не было секса? Сел на стул и кончил. Ерунда какая-то...

Я сидел на подоконнике и делал наброски для короткой заметки. Первой, которую мне наконец-то поручили. Про прогульщика Сидорова. Заклеймить, так сказать, позором и высказать общественное порицание. Ерундовое дело на десять минут, но я решил подойти к вопросу по всем правилам. Написал пять вариантов первой фразы и десяток заголовков, а потом отвлекся, потому что Даша полезла под стол за коробкой с фотографиями.

Может, я умер и попал в рай? Нет, ну правда, а? Мы же не знаем, что точно происходит после смерти. Меня уволили, и не просто уволили, а прямо-таки списали в расход, как устаревший элемент изменившейся системы. А потом добрый боженька пожалел меня и отправил сюда. Где волосатый Эдик скрючился над печатной машинкой, азартно стучит по клавишам, а в глазах его прямо-таки демоническое пламя вдохновения. Кого-то он, видимо, лихо припечатывает сейчас. Где строгая и суровая Вера Андреевна, исправляя ошибки и опечатки, отчитывает нас, как школьников. Где вертлявая и элегантная Дашенька, не жалея дефицитных колготок лезет под стол, потому что там, кажется, стоит коробка с фотографиями с позапрошлогоднего открытия лыжного сезона, где начальник цеха вулканизации получился особенно героическим. И Семен еще, немного наивный, карикатурно-театральный, с обезьяньей мимикой стоит напротив пришпиленного к стенду номера газеты и явно разыгрывает внутри своей головы какой-то гневный диалог. Вообще-то он числится на заводе не то слесарем, не то еще кем-то в таком духе. Но однажды он пришел в газету и начал писать о спорте на общественных началах. И теперь почти не уходит отсюда.

И даже мой «серый человек» Федор Олегович, вон он, сидит за своим столом и демонстративно не обращает на меня внимания. Он ничем не занят, просто его нозит, что его, уважаемого человека, который даже был однажды без пяти минут главным редактором, вот так унизили. Подселив к нему за стол желторотого новичка, к тому же еще и клоуна.

Ну и загадочная персона Антонины Иосифовны. Прямо-таки женщина-тайна, на вид — сущий нежный цветочек, такие должны быть поэтессами, писать нежные стихи и падать в обморок при слишком громких звуках. Она вообще не должна быть главным редактором, что за чушь? Это дурак бы так подумал. И перестал воспринимать ее всерьез из-за голоса и манеры общения. А я — не дурак. Ну, я надеюсь...

— Иван Алексеевич, вы же недавно просматривали подшивку за прошлый месяц, да? — сказала наша «фея», будто услышав мои мысли. — Не помните название стихотворения одного? Там было что-то «Та-та-та-та огнем горя, под сенью... та-та... октября».

— Увы, не помню, Антонина Иосифовна, — я виновато развел руками. — Могу еще раз поискать. Надо?

— Да нет, работайте, — медленно проговорила она. — Просто что-то в голове засело и не отпускает. А про открытие нового цеха кто пишет?

— Я! — тут же отозвался Эдик, тряхнув шевелюрой.

— Знаешь что... — редакторша прикусила губу. — Давай мы пока этот материал с тобой... отложим. Хорошо?

— Как так? — Эдик обиженно хлопнул ладонями по столу. — Я уже почти закончил!

— Эдуард, не кипятись, — Антонина Иосифовна встала. — Мы его не снимаем. Мы его откладываем. На неделю или две.

— Что-то случилось? — Даша перестала перебирать старые фотокарточки и подняла голову.

— Тссс! — редакторша приложила палец к губам и направилась к двери. — Я вернусь нескоро, не шалите тут!

Некоторое время царило молчание. Потом Даша вскочила и подбежала к двери. Приоткрыла, выглянула. Снова закрыла.

— Ушла! — вполголоса сообщила она. — Как думаете, что случилось?

— Может травма какая? — обеспокоенно высказалась первой Вера Андреевна. — Как в тот раз, помните? Когда новую линию автоматизированную заграничную закупили, а там в первый день Хромов обварился. Тоже сняли материал.

— Да не, тогда бы она сказала, — уныло проговорил Эдик. — Да что ж такое-то! Я последний абзац только не дописал!

— А что там? — Даша шагнула за спину Эдика и выкрутила из каретки лист. Пробежалась по нему глазами. — Ого, а ты хорош! А что еще за дополнительная проходная?

— Потому что потому, — огрызнулся он. — Сама подумай!

— А ты там был внутри? — глаза Даши азартно заблестели.

— Ну, был, — Эдик вздохнул. — Думаю, дело в начальнике цеха. Только тссс! Он какой-то мутный очень товарищ. И дерганый. Я вопросы задаю, а он почти на каждый верещит, что меня это не касается, и что это не для публикации.

— А кого назначили? — вдруг вступил в разговор «серый человек». — Не Казначеева случайно?

— Ага, его, — Эдик покивал и полез в карман за сигаретами. — Покурить никто не хочет сходить?

— Так Антонина же сказала, что не скоро придет, давай здесь и покурим, — Даша пожала плечиком. — А что Казначеев?

— Да к директору его сегодня привели, — хмыкнул «серый».

— В смысле «привели»? — спросил Эдик. — Он что, пьяный был?

— Да нет, трезвый, — «серый» криво усмехнулся. — Только идти не хотел. Вот его и провожали под белы рученьки.

— Ох... — Даша прикрыла рот ладошкой. — И никто ничего не знает?

— Так пока нечего, — пожал плечами «серый». — Думаю, поэтому Антонина и придержала пока материал. Потому что если его посадят, то тираж с его фамилией изымут все равно.

— Да, дела, — Эдик чиркнул спичкой и выдохнул в потолок струю дыма. Вера Андреевна встала, демонстративно взяла с подоконника большую стеклянную пепельницу и поставила на стол перед Эдиком. И посмотрела выразительно.

— Да понял я, понял, — Эдик виновато втянул голову в плечи. — Пепел стряхивать в пепельницу!

— Кстати! — встрепенулся я. — А кто-нибудь знает, где искать бюро находок на Новых Черемушках?

— В справочную позвони и спроси, — ответила Даша.

Я спрыгнул с подоконника и решительно направился к телефону на столе редактора.

— А номер какой? — спросил я, подняв трубку с аппарата и слушая длинный гудок.

— Ноль-девять, Иван! — Даша сказала мое имя так, что было понятно, что второе слово она опустила из вежливости. Так что дураком мне пришлось обозвать себя мысленно. Я накрутил на диске две самых дальних от начала цифры и принялся ждать ответа.

После не очень продолжительного общения, я узнал, что стол находок есть в каждом районном отделе милиции. Новые Черемушки — это Коммунистический район, значит мне нужно приехать по адресу Закорский тракт сто. Кроме того, есть еще стол находок на Калинина. И там же недалеко есть Бюро находок транспортное.

Я приуныл. Эти три адреса были условно вроде бы недалеко друг от друга, если на дворе лето и получасовая прогулка по району новостроек тебя не очень напрягает. Но на улице было примерно минус пятнадцать и дул легкий ветерок. А после рабочего дня, скорее всего, еще похолодает.

Потом я посмотрел на трубку телефона в своей руке.

— Ничего, если я еще чуть-чуть воспользуюсь служебным телефоном в личных целях? — я обвел всех заговорщическим взглядом.

Даша как раз села за свой стол и принялась подпиливать ногти. «Серый» перестал делать вид, что чем-то жутко занят и разгадывал кроссворд. Вера Андреевна читала книжку. Эдик курил и листал свежий номер «Крокодила». В общем, коллеги всем своим видом показали, что они не против, и я принялся терзать телефон на дальнейшее получение информации.

Через час отфутболиваний, «мужчина, мы такой информации не даем», «позвоните по такому-то телефону, добавочный триста пятнадцать» и вы не туда попали, я наконец выбил бинго.

— Как-как вы говорите фамилия? — усталым но вполне доброжелательным голосом спросила женщина с той стороны телефонной трубки.

— Мельников, Иван Алексеевич, — с готовностью отозвался я.

— И какие документы?

— Комсомольский билет, профсоюзный билет... — начал перечислять я и сделал паузу. Понятия не имею, что там еще могли быть за документы.

— Да, есть такие, — сказала женщина. — Приезжайте до девятнадцати ноль-ноль.

— Сударыня, вы не представляете, как я счастлив это услышать! — я на радостях от успеха после долгих стараний аж подпрыгнул. — Скажите, вы любите шоколад или мороженое?

— Такие вопросы я в рабочее время не обсуждаю, — отозвалась женщина, но было слышно, что она улыбается.

— Тогда скажите, как вас зовут, чтобы я оставил в вас в книге отзывов восторженную оду, — сказал я. — Могу даже в трех частях с прологом и эпилогом.

— Наталья Сидорова, — ответила трубка.

— Я вас обожаю, Наталья Сидорова! До скорой встречи!

Я плюхнул трубку обратно на аппарат и вытер воображаемый пот со лба.

— Так ты после работы едешь на Закорский тракт? — спросла Даша. — Может меня проводишь тогда? А я тебе покажу, где там райотдел.

— Я так счастлив, Дашенька, что готов тебя дотуда на руках донести! — я вернулся на свой подоконник и снова взялся за свою заметку. — Ты в тех краях живешь?

— Нет, мне по делам, — как-то подчеркнуто равнодушно сказала она. — Только мне одной немного боязно. В шесть уже темно, а там стройки сплошные.

— Я уже сказал, что провожу, я покивал и снова погрузился в свой текст.

Глава двадцатая. Ухмылка капитализма

Я, приплясывая, посмотрел на часы. В принципе, до семи вечера еще сорок минут, скорее всего, успеем. Но если бы Даша не догадалась отпроситься у Антонины Иосифовны пораньше, то хрен бы мы вовремя добрались. Все-таки, ехать на другой конец города, еще и с пересадкой. Хитренькая Даша использовала меня как предлог, мол, надо проводить новичка в городе, заблудится еще.

Даша торопилась, но я настоял, что надо заскочить в кулинарию и купить хорошей женщине хотя бы парочку пирожных. Потратил рубль за картонную коробочку с четырьмя корзиночками с грибочками. Эклеров не было, даже жаль. У Феликса были вкусные эклеры, а насчет этих корзиночек я не был на все сто уверен, потому что сам еще пока не попробовал.

Ну а теперь мы стояли на замерзшей остановке и ждали, когда вредный желтый лиаз изволит сдвинуться с места и направиться-таки по своему третьему маршруту. Но водитель не спешил. Видимо, ждал, когда народу на остановке наберется побольше, заррраза такая.

— Слушай, мне надо в одно место зайти, — сказала Даша, тоже притопывая своими изящными сапожками. — Зайдешь со мной, ладно? Просто постой на площадке и ничего не говори, хорошо?

— Договорились, — сказал я, уже слегка постукивая зубами. — Что-то опасное?

— Да нет, что ты... — она махнула рукой. — Просто...

С улицы Пушкина хлынул поток людей. Похоже, приехал трамвай и привез тех, у кого рабочий день закончился. Автобус тут же зафырчал, выплюнул из выхлопной трубы порцию дыма, и подрулил к остановке.

И хотел бы я в этот момент поругать советский транспорт, но увы. Часы пик в любые времена и в любых странах одинаковы. Чтобы забраться в автобус, пришлось пустить в ход локти. Точнее, один. Потому что вторую руку, с коробкой пирожных, приходилось держать над головой, иначе они бы превратились в месиво из крошки и крема.

Успел подумать, что даже странно в чем-то. Здесь везде очереди, в некоторых местах даже с циферками на ладошках, а чтобы попасть в транспорт, приходится биться.

— Далеко на забирайся, а то не выйдем на Спортивной! — сквозь гвалт шума автобуса прокричала Даша.

Тесно было, трындец. Нас прижали к поручням задней площадки так, что кажется, синяк на боку останется. Особенно жутко было наблюдать за теми, кто еще добегал и запихивался в двери уже и так битком набитого салона. Боже, храни ненормированный рабочий день и удаленку...

Они так и висели в открытых дверях, эти последние «везунчики», кто успел запрыгнуть, когда автобус уже тронулся. Держались за воздух, очевидно.

Всю дорогу смотрел в заднее окно. Так мало машин, просто уму непостижимо. И это мы едем по самой активной магистрали Новокиневска — она связывает центр со спальными районами. А было бы неплохо тут за руль сесть, а? Не дороги, а мечта просто! Полтора автомобиля на квадратный километр...

Выбираться из автобуса тоже пришлось с боем. Стояли мы совсем рядом с дверью, но чтобы покинуть автобус, пришлось сначала убедить тех, кто висит, уцепившись за поручень и шубы впереди стоящих, что никакой беды не будет, если они все-таки нас выпустят.

Оххх. Так и хотелось сказать, что я слишком стар для этого дерьма! Аттракцион не для слабонервных, блин!

Стол находок мы нашли со второго раза. Сначала сунулись в райотдел милиции с центрального входа, но строгий дежурный процедил, прикрыв трубку рукой, что нам нужна дверь с торца. И даже помахал в нужную сторону. За стеклом в обезьяннике томились три мужичка хмурой наружности, у одного набухал под глазом здоровенный фофан. Ну да, здесь тоже в каком-то смысле мало что поменялось.

— Красавицы, здравствуйте, — сказал я, заранее расплываясь в виноватой улыбке. Посмотрел на здоровенные часы на стене. Было без десяти семь. — Я звонил вам примерно в обед, и прекрасная Наталья Сидорова сообщила мне, что к вам доставили мои документы.

— Наталья Сидорова — это я, — сказала одна из женщин, помоложе. Вторая, постарше, посмотрела осуждающе и поджала губы. Потом выразительно посмотрела на часы.

— Барышни, я летел, как ветер! — я прижал к груди коробочку с пирожными. — Даже быстрее ветра! Ах да! Надеюсь это немного скрасит вам этот холодный вечер...

— Это же вы Мельников Иван? — бледные щеки Натальи немного порозовели, уголки губ дернулись вверх.

— Все верно! — я жестом фокусника выхватил из кармана паспорт. — Мельников Иван — это я и есть.

Наталья встала и шагнула вглубь помещения. Но женщина постарше ее остановила, взяла у меня паспорт. Долго разглядывала мою фотографию, потом, так же придирчиво, мое лицо. Потом как бы нехотя кивнула.

— Вот, забирайте, — Наталья вернулась и положила на стол немного мятый бумажный конверт, из которого выглядывали две «корочки» и потертую дермантиновую папку, довольно толстенькую наощупь. — Это же тоже ваше? Там везде ваша фамилия.

— Да, конечно! Вы просто ангел! — Я сделал морду тяпкой, как будто так и надо. Не задавать же дурацких вопросов, типа: «А что это такое?»

— Дайте еще раз ваш паспорт, пожалуйста, — попросила Наталья. — Надо зарегистрировать.

Она открыла конторскую книгу и принялась переписывать в нее данные моего паспорта. Я расстегнул молнию на папке и заглянул туда. Бумаги, какие-то вырезки из газеты, несколько плотных листов, наверное почетные грамоты или что-то в этом роде, и еще какие-то более мелкие штуки. Я закрыл замок и незаметно выдохнул. Надо будет обязательно придирчиво все рассмотреть. Но потом, когда я останусь один.

Мы вышли обратно на холод. Даша зябко поежилась и уткнулась носом в пушистый воротник своего пальто.

— Ну что, куда теперь? — бодро спросил я. Новая «добыча» вселила в меня такой оптимизм, что я даже холод не сразу почувствовал.

— Улица Макаренко, дом шестнадцать, — сказала Даша. — Это нужно на ту сторону пустыря, и там такой здоровенный дом прямоугольником.

— Да, я знаю, где это, — кивнул я. — Пойдем тогда, если еще постоим, то у меня ноги отпадут.

— Знаешь? Откуда? — удивленно спросила Даша. — Ты вроде здесь совсем недавно...

— Приятель старый живет по соседству, — не задумываясь, соврал я.

Мы прошли обочиной Закорского тракта метров сто, потом свернули на тропинку через пустырь. В будущем на этом месте будет стоять блестящий зеркальными стеклами и светящийся рекламой торговый центр. От овражка в центре, через который сейчас перекинут хлипкий деревянный мостик, ничего не останется. Приедут бульдозеры и выровняют тут все. Конечно же, я отлично знал этот пустырь. Только переходил его по другой диагонали. От дома по адресу улица Макаренко дом шестнадцать до школы. Мы здесь жили года три. В прошлой жизни. Когда я учился в третьем и в четвертом классах. Так что пустырь этот я знал, как свои пять пальцев. И одинокий фонарь, освещающий то место, где протоптанная множеством ног тропинка вливается в асфальтовый тротуар, и мостик этот... там даже где-то мое имя должно быть вырезано. Или еще будет только? С грязно оранжевая коробка с вывеской «Стимул» на том краю. Сначала я не понял, что это такое. А потом мы с пацанами перетаскали туда довольно много макулатуры...

Даже как-то снова лямки неподъемного школьного ранца на плечах почувствовал, когда пронизывающий ветер этого очень хорошо знакомого мне пустыря начал продувать мое тонкое пальто.

Интересно. Восьмидесятый год. Получается, я сейчас в этом дворе могу встретить самого себя десятилетнего? Конец ноября... Я напряг память. Кажется, мне как раз этой зимой первый раз попал в руки толстый журнал под названием «Календарь школьника», а там было подробное описание постройки снежной крепости. Вместе с устройством для изготовления снежных кирпичей. Я выпросил у бабушки старую коробку от посылки, и мы с пацанами...

— Да говорю же, надо было сначала схему нарисовать!

— Нормально все получается! Жми сильнее...

— Он рассыпается, холодно слишком. Эй, Гошан, сбегай за водой!

— Мама домой загонит...

— Ууу... А ты тихонько! Набери воды в ведерко и шурш!

— Вот сам и набери!

— У нас в подъезде лифт не работает... А мне на восьмой этаж.

— А может растопить можно? У меня спички есть!

— Спрячь, дурак! А то Длинный отберет!

Ох ты, какая милота! У меня даже на глаза слезы навернулись, то ли от умиления, то ли от порыва ветра. Да нет, какой тут может быть ветер? Длинный девятиэтажный дом изгибался незамкнутым прямоугольником. И к одному из торцов дома был пристроен серый куб продуктового магазина. Только увидел вывеску, ноздри сразу же защекотал мерзкий запах овощного отдела. А на девятом этаже ослепительным светом сиял прожектор, который мы всегда называли «лампа-солнце». Его как раз поставили в этом году, чтобы двор, в который настоящее солнце никогда вообще не заглядывает, был освещен хотя бы зимой.

— Иван, ты чего остановился? — Даша подергала меня за рукав. — Пойдем, холодно же! Нам в десятый подъезд!

Я еще раз оглянулся на стайку пацанов, суетящихся вокруг невысокой еще стенки будущей крепости, и не смог с первого взгляда определить, который из них я. Все они были одинаково вываляны в снегу, уши кроличьих шапок болтались развязанными. И шарфы поверх пальто. Колючие, трындец. От них все время подбородок чесался.

Дверь подъезда оглушительно грохнула. Не успел удержать от неожиданности, что пружина окажется такой тугой. Внутри пахло жареной рыбой и немного дихлофосом.

Лифт загудел и поехал откуда-то с верхнего этажа. «Там внутри грозно написано краской «Не курить, не сорить». Причем «не» только одна, общая для двух других слов. У нас в каждом лифте в доме это было намалевано. Помнится, когда я спускался со своего этажа, то подолгу разглядывал эту надпись и прочитывал ее по принципу «казнить нельзя помиловать». Не сорить, курить. Не курить, сорить. Вроде как, сами же провоцируют на безобразие, чего они пожалели еще одну «не»?

— Вот здесь постой, хорошо? — сказала Даша, останавливаясь на площадке между восьмым и девятым этажом. Напротив мусоропровода. — Я поднимусь, поговорю, и мы пойдем. Только не говори ничего, ладно?

— Да я еще тогда понял, — покивал я. — Когда ты первый раз сказала. Это я на вид такой тупой, а так-то я — ого-го! У меня знаешь, какая память? Да я могу в чемпионатах по запоминанию всякой ерунды участвовать без подготовки. И чемпионом стану.

— Клоун! — прыснула она и толкнула меня в плечо.

Ее каблуки зацокали по лестнице вверх. Потом раздалась приглушенная трель дверного звонка.

«У нас тоже такой был, — подумал я. — Но в другой квартире». А еще подумал, что сейчас ужасно не хватает смартфона. Мне нужно просто стоять с непринужденным видом. И что делать? Пялиться в стену? Но на ней даже надписей никаких нет, даже скучно...

Я полез в карман за блокнотом. Из него тут же выпорхнула бумажка и упала на пол. Блин. Телефон Веника чуть не потерял.

Наверху заскрежетал замок. С моего наблюдательного пункта мне было видно спину Даши, приоткрывшуюся дверь и чьи-то ноги в домашних тапках.

— Я принесла деньги! — как-то очень радостно сказала Даша.

— Тихо ты, дура! — зашипел человек, открывший квартиру. Это парень такой толстенький с высоким голосом? Или тетенька средних лет, но с низким? Существо вышло на площадку и прикрыло дверь. — Давай сюда!

— Сначала покажите! — требовательно проговорила Даша.

— Ты с ума что ли сошла? Покажите ей... Я знаешь, чем рискую, доставая такие вещи? — снова зашипело существо. — Тебя не предупредили что ли? Ты мне деньги — я тебе товар.

— Ага, подсунете мне «Рилу» какую-нибудь, — сказала Даша. — А потом скажете, что меня не знаете.

— Да тише ты, дура! — похоже, все-таки тетка. — А это кто еще там?

— Это со мной, не волнуйтесь, — сказала Даша.

— Что значит, со мной?! — голос зазвучал еще тише, почти шепотом. — Мы как договаривались?! Опять это твой боксер?

— Просто парень с работы проводить пришел, — сказала Даша.

— Так, все, — существо уперло руки в бока. — У меня таких желающих пруд пруди. Иди-ка ты отсюда, умная такая.

— Как так? — возмутилась Даша. — Мы же договаривались!

— Как договаривались, так и раздоговоримся, — огрызнулось существо. — Все, топай отсюда. Я тебя впервые вижу. И вообще вы дверью ошиблись, гражданочка!

— Хорошо-хорошо, вот деньги, — Даша завозилась, доставая из кармана кошелек.

— Почему сто пятьдесят? — требовательно спросило существо.

— А сколько надо? — растерянно спросила Даша.

— Двести! Это же настоящий левисы! — существо от возмущения даже сорвалось с шепота на свистящий визг.

— Ну... хорошо... — Даша снова зашелестела бумажками. — Вот еще сорок... пять. Пять потом занесу. Мне сказали сто пятьдесят.

— Да тише ты! — существо снова приоткрыло дверь в квартиру. — Жди здесь, сейчас принесу.

Дверь скрипнула, существо скрылось. Прошла минута тягостного ожидания. Потом потянулась вторая. Раздался нервный стук каблучка Даши. Наконец дверь снова приоткрылась и домашние тапочки, хлопнув пятками, переступили через порог.

— Вот, держи, — раздался хруст сминаемой газеты. — Ой, лифт едет! Прячь быстрее в сумку!

Лифт действительно загудел. Бумага зашуршала активнее, Даша принялась суетливо засовывать покупку в сумку. А существо, тем временем, снова скрылось за зверью и с грохотом ее захлопнуло.

Даша медленно спустилась ко мне на площадку. Даже в тусклом свете было видно, что она бледная. Да уж, вот, оказывается, как здесь добываются фирменные джинсы. Чтобы не «Рила» на жопе.

— Ну что, все прошло нормально? — спросил я.

— Ага, — слабым голосом ответила она. — Спасибо, что проводил.

Мы спустились на первый этаж и вышли из подъезда. Пацаны тащили к своей будущей крепости здоровенную доску. Ага, помню. Я еще тогда об гвоздь руку разодрал и не заметил, и меня мать потащила в травмпункт, ставить прививку от столбняка.

Странно. Я столько раз читал или слышал философский вопрос на тему: «Что бы вы с высоты своих лет сказали себе десятилетнему?» И разные варианты. И вот я оказался в ситуации, когда действительно могу подойти к самому себе и сказать что-то важное.

Вот только что?

Чтобы я в новый год не участвовал в создании самодельного фейерверка, а то у меня бровь выгорит? Да ну, весело было, что уж... Сделать так, чтобы я руку не сломал следующим летом? Так это получается, не ходить в овраг. И тогда я не найду там тяжеленную ужасно старую трехкопеечную монету, что меня на две недели сделало звездой двора. Ходил в гипсе и всем показывал гордо. А гипс потом мне друзья расписали всякими пожеланиями, я даже не хотел его выбрасывать. Или что? Что-то более глобальное?

Акции купить? В приватизации поучаствовать?

Ха-ха, вот прямо так и вижу. Подходит странный дядя, отводит меня в сторонку и начинает рассказывать что-то про акции. Знать бы еще, что. Можно подумать, я в этом сейчас разбираюсь и смогу в трех словах объяснить десятилетнему себе, как поучаствовать в разделе пирога и отхватить себе кусочек какой-нибудь бесхозной собственности. Можно подумать, я в этом что-то понимаю. «Эй, пацан, поступай на эконом, ну ее в жопу эту историю вместе с журналистикой!» — может так сказать?

— Ай, тут гвоздь! Варежку порвал!

— Ой, у тебя кровь, иди домой, надо йодом намазать!

— Да ладно, ерунда, заживет! Давай вот сюда ее перетащим...

Я фыркнул и повернулся к Даше.

— Ну что, куда теперь тебя проводить? — спросил я.

— До Привокзальной, — она поправила натянула пушистые варежки.

— А ты не хочешь посмотреть, что приобрела? — я кивнул в сторону ее сумки.

Глава двадцать первая. Что я делал прошлым летом?

— Вот видишь, все в порядке! — сказала Даша, разворачивая бумагу. — Новенькие, даже упаковка не тронута!

— Покажи, как они целиком выглядят! — попросил я. Про всякие разводки фарцовщиков я и в детстве слышал, да и потом много читал. — Всегда о таких мечтал, хоть посмотреть теперь

Даша посмотрела на меня иронично, с этаким превосходством. Потом аккуратно вскрыла пакет. Осторожненько так, стараясь чтобы полиэтилен особенно не пострадал. Глядя, как она бережно обращается с упаковкой, я вспомнил одну из ненавистных обязанностей своего детства — стирать полиэтиленовые пакеты. Ох, как я это ненавидел! Сколько этих прозрачных сволочей, от которых категорически не хотел отмываться жир, я намеренно испортил, чтобы потом на голубом глазу сообщить маме, что он и был рваный, зачем его мыть? Но мама в своей страсти сохранять все и вся была упорна и настойчива. Какая-то еще более рачительная подруга подсказала ей способ чинить рваный полиэтилен при помощи раскаленной над плитой вязальной спицы. Так что рваные пакеты мне тоже приходилось мыть. А потом развешивать сушиться на веревочке, натянутой через всю кухню...

— Что это?! — Даша держала в руках одну штанину джинсов, а ей под ноги упал какой-то хлам — старые треники, детские ползунки, кусок вообще непонятной тряпки. — Какая гадина!

Даша рванула ручку подъезда, и ее каблуки загрохотали вверх по лестнице. Я пошел следом. Девушка давила на кнопку лифта с такой силой, как будто хотела ее вдавить внутрь стены. Она уже светилась оранжевым, а лифт неспешно гудел откуда-то с верхнего этажа.

— Вот сволочь! Мошенница! — шипела Даша. — Сейчас я ей устрою! Сейчас...

Лифт еще даже двери раскрыть не успел, а Даша уже кинулась между ними протискиваться. Она была бледной, кусала губу и едва не плакала. В руках все еще сжимала джинсовую штанину.

На девятый этаж она бежала, перескакивая через ступеньку. И даже ни разу не споткнулась, несмотря на высокие каблуки.

Звонок залился непрерывной трелью, но за дверью стояла гробовая тишина.

— Открывай, гадина, я знаю, что ты дома! — закричала девушка и принялась колотить в дверь кулаком. Потом этого ей показалось мало, она повернулась к двери спиной и несколько раз стукнула пяткой. — Верни мои деньги, мошенница!

Никто, разумеется, не открыл. Зато раздалось шевеление за дверью напротив. Заскрипели половицы под чьими-то тяжелыми шагами.

— Чего шумишь? — раздался оттуда сварливый голос. — И после работы покоя нет от хулиганов всяких!

— Открывай! — снова закричала Даша, продолжая колошматить несчастную дверь. — Я никуда не уйду, слышишь, ты?!

— Я милицию сейчас позову! — визгиво завопила соседка. — Нет там никого, не слышишь что ли?!

— Давайте, зовите милицию! — Даша всхлипнула. — Покрываете ворюг у себя под боком.

— Ишь ты, какая выискалась! Милиции не боится... — снова раздались шаги.

Так, кажется, пора вмешиваться.

— Даша, — тихо проговорил я Даше на ухо и приобнял ее за плечи. — Ты уверена, что хочешь дожидаться здесь милиции?

— Что? — девушка вздрогнула, потом ослабла и прижалась ко мне спиной. Плечи ее задрожали. — Она же все мои деньги забрала. До получки теперь три рубля осталось...

Потом она снова сжала кулаки и принялась колотить в дверь.

— Сейчас милиция приедет и заберет тебя на пятнадцать суток, хулиганка! — злорадно проскрипела из-за двери соседка.

— Ох... — Даша снова вздрогнула, отстранилась и посмотрела на меня. — Надо уходить. Что я скажу милиции?

— Что мошенница тебя обманула, — ответил я. Вот тут я плоховато себе представлял последствия для Даши. С одной стороны, она всего лишь попалась на уловку хитрого существа, которое сейчас старательно делает вид, что его нет дома. С другой — раз она прямо из дома позволяет себе такие выкрутасы, как впаривать клиентам вместо товара всякие обрезки, значит последствий не особенно-то и боится. И склочная соседка, которая немедленно бежит крутить диск телефона, этот факт скорее подтверждает. А что, схема вполне рабочая... Одна обманывает, другая вызывает ментов, менты приезжают, обманщику доказывают, что это на самом деле он преступник и нарушает покой законопослушнеших гражданок. Потом получают свой честно заработанный червонец, и хрен ты кому что докажешь.

— Пойдем вниз тихонько, — сказал я и подтолкнул девушку к лестнице. Даша торопливо комкала джинсовую штанину, чтобы запихать ее в сумку.

Мы оказались на улице одновременно с подъехавшим желто-синим уазиком. Даша инстинктивно дернулась, чтобы куда-то бежать, но я ее придержал за локоть, вежливо приподнял шапку и придержал дверь, пропуская в подъезд служителей закона. Второй вдруг остановился и внимательно присмотрелся к моему лицу.

— Надо же! Опять ты?! — ошалело проговорил он. — А я думал брешут!

— Мы знакомы? — я удивленно приподнял бровь.

— Сергей, смотри кто у нас тут! — милиционер, пожилой такой дядька, усы седые, вокруг глаз — веер смешливых морщинок. — Помнишь его?

— Да ну, не может быть... — недоверчиво отозвался второй изнутри подъезда. — Повернись-ка ближе к свету, вот так!

— Да что происходит-то? — спросил я в недоумении.

— Парень, это же ты в морге ожил, да? — спросил первый, тот, что с усами.

Теперь уже брови Даши удивленно взлетели и она посмотрела на меня широко открытыми глазами.

— Да, точно он! — согласился второй. — И опять здесь, только живой!

— Ну вот, а ты говорил враки! — старый хлопнул себя по бедрам, потом поправил сползшую на бок шапку. — Везучий ты парень!

Он хлопнул меня по плечу, и оба милиционера скрылись в подъезде.

Конечно, у меня возник сиюминутный порыв заскочить следом за стражами порядка и пристать к ним с расспросами о подробностях того эпизода. Но во-первых, не хотелось бросать Дашу в расстроенных чувствах, во-вторых — еще меньше хотелось посвящать ее в подробности этой истории.

— Ну что, пойдем на остановку? — сказал я. — А то поздно уже.

— А что это за история с моргом? — глаза Даши заблестели от любопытства. Она даже как будто забыла, что с ней только что произошло.

— Да глупая история, даже рассказывать стыдно, — я притворно смутился. — Могу рассказать, если пообещаешь никого на заводе в нее не посвящать.

— Ты теперь про меня такой секрет знаешь, что можешь быть спокоен, — Даша грустно усмехнулась. Милая она девушка все-таки. И умница. Повезло моему брату с ней. Хотя уже через несколько лет никакой такой Даши в его ближайшем окружении не будет.

— Ну ладно, расскажу, — как бы с трудом согласился я. — Только давай буду на ходу говорить, если мы еще чуть-чуть постоим, у меня ноги отвалятся.

Мы двинулись к выходу из почти замкнутого двора в сторону остановки. Напоследок я еще раз оглянулся на самого себя и друзей-приятелей. Мы как раз притащили ведро воды, чтобы кирпичи скреплялись получше. Значит совсем скоро мой тогдашний лучший друг опрокинет воду себе на валенки. И побежит домой переодеваться, но обратно его не отпустят, а потом и меня загонят. И поволокут делать эту дурацкую прививку. Я даже почувствовал во рту вкус снега, совсем как в детстве.

— В общем, в тот день, когда я приехал, мы с приятелями пришли в этот самый дом к кому-то в гости, — начал сочинять я. — Ну и я слегка не рассчитал свои силы. Настолько, что выпал из окна и заснул прямо на снегу.

— Это с какого же этажа ты упал? — ахнула Даша.

— Со второго, — соврал я. — Не ударился даже. Ну и пьян был настолько, что меня сочли мертвым и увезли в морг. А там я проснулся. Вот и вся история. До сих пор стыдно, так что ты уж не рассказывай, пожалуйста, никому, ладно? Не хватало мне, чтобы еще и на заводе про меня анекдоты начали сочинять.

— Не расскажу, честно-честно, — сказала Даша. — Но ты тоже не рассказывай про сегодня, ладно?

Как истинный джентльмен, я заплатил за Дашу в автобусе и проводил до подъезда. Развлекал по дороге болтовней про всякие глупости, как только замечал, что она хмурится. Предлагать зайти в кафе неподалеку от ее дома не стал. Во-первых, шиковать мне был особенно не на что, а во-вторых — она все-таки девушка моего брата, так что не хотелось ставить ее и себя в неловкое положение неким подобием свидание. Хотя вот насчет этой второй причины я, кажется, лукавил. Брат был не то, чтобы настоящий, так-то. Да и личность у брата была, прямо скажем, неоднозначной... В любом случае, судя по сомнениям, для служебного романа с Дашей я пока что не созрел, так что решил остаться в рамках. Пока.

Кроме того, мне прямо-таки жгла бок папка, которую мне отдали в столе находок. Очень уж хотелось побыстрее разобраться, что там внутри. И еще обдумать идею самостоятельно дойти до того же райодела милиции и покалякать между делом с теми, кто нашел мое бездыханное тело. Теперь я, кстати, даже знаю, от какого дома меня привезли. Надо же, как много всего сходится на доме, во дворе которого сейчас бегаю десятилетний я.

Я вышел из троллейбуса на своей остановке и побрел к общаге. Магазины уже закрылись, столовая тоже. Так что я пытался придумать, какое бы такое блюдо соорудить из половины батона. Надо бы завести каких-нибудь запасов на такой случай. Круглосуточные магазины пока еще в далеком будущем.

Дома была ежевечерняя идиллия. Шурик с Егором резались в морской бой, а Кирилл Григорьевич гладил на завтра рубашку. «Ну значит и я могу заняться своими делами», — подумал я и завалился на свою кровать в обнимку с вновь обретенной дермантиновой папкой.

Итак, что у нас тут есть еще...

Все статьи и заметки, вырезанные из газет, были подписаны И.Мельников. Похоже, это мой предшественник собирал резюме таким образом. Статья про донорство. Статья «Один день из жизни работника мебельной фабрики». С фотографией. На фото ослепительно улыбающийся я указываю на какой-то станок. Ага, понятно. Типа, я весь рабочий день стоял над душой какого-то бедолаги и мучил его вопросами о его счастливом настоящем. Заметка о концерте детского хора в доме престарелых. Еще штук пять заметок такого же примерно уровня. Большая развернутая статья об истории гостиницы «Россия», похоже, мой первый материал, на вырезке ручкой приписана дата — 10 февраля 1977 года. Надо же, как я успел-то до пожара! Кажется, он как раз в феврале этого года и случился.

Еще несколько статей про гостиницы. Красивым, но чуть тяжеловатым слогом я писал про высокую ответствиенность, лежащую на плечах работников, про то, как они, не помня себя от рвения, вкладывают все силы, чтобы гостям жилось в их стенах не хуже, чем дома. Как продумывается каждая мелочь, каждый винтик в сложной системе практически маленького города в городе. О, а вот и про гостиницу «Космос», статья уже этого года.

Похоже, на гостиницах у меня какой-то пунктик. А может это я так зарабатывал.

Так, что там у нас дальше...

Почетная грамота за второе место в олимпиаде по французскому языку. Тааак, это надо спрятать куда-нибудь. Французский я знаю только на уровне «Же не манж па сис жур». Грамота за участие в турнире по шашкам. Час от часу не легче... Не просто турнире, а МЕЖДУНАРОДНОМ турнире. По шашкам... Мда. Открытка-благодарность «Спасибо тебе, донор!» А, вот это я понимаю, такую я и у отца видел тоже. Практически все студенты так делали, если здоровье позволяло. Сдаешь кровь, получаешь талончик на один или два бесплатных обеда, и законный повод пропустить занятия. Кстати, вроде даже какую-то денежку за это давали. Хотя, может и нет. В открытке написано «за безвозмездную сдачу крови». А без-воз-мезд-но — значит даром. Эх!

Кстати, спасибо, Иван, за идею в любом случае. Надо бы уточнить, где в Новокиневске станции по переливанию крови. И продолжить практику служить советской медицине. За еду и выходные, ха-ха.

Я встряхнул папку, и мне на ладонь выпала красная капелька значка «Донор СССР». Да, точно, у отца такая была, я пытался ее отжать, когда был пацаном, но он был непреклонен. Мол, заслужи свою и носи.

А это что? Какие-то потертые картонки... Пропуск в гостиницу «Космос». Даты — этим летом, во время олимпиады. На мое имя и еще на какую-то Анну Метельеву. При этом никаких статей про олимпиаду у меня в «портфолио» нет. Чем я там занимался вообще?

Стало даже неуютно. Паспорт недавно поменял, штампа о прописки в нем нет. Ну, в смысле, тогда не было, сейчас стоит прописка в общежитии. Кстати, надо бы сходить в профком и уточнить, что там насчет квартиры. Хотя сначала надо постановление почитать, чтобы во всеоружии требовать, а не просто мямлить, что кажется, мне что-то там полагается...

Но кажется, я про квартиру думаю, чтобы от тревожных мыслей отвлечься. Что я был за человек? В записной книжке — какие-то шифровки. Статьи про гостиницы. Проходки в «Космос». Я связан с каким-то криминалом? Вроде той мымры, которая сегодня Дашу нагрела на двести рублей?

Меня что-то аж затрясло. И не столько потому, что в любой момент за мной могут явиться строгие дяденьки-милиционеры, и отправлюсь я на неудобные нары в казенный дом за преступления, которых даже не совершал. Сколько потому что... Да потому что я ненавижу это, вот почему! Я в Мельниковых вцепился и довел свое расследование до конца, несмотря на постоянные угрозы, потому что считаю, что вор должен сидеть в тюрьме. А не ходить по приемам в малиновом пиджаке от Версаче, посверкивая золотым ролексом и цепью в два пальца толщиной. А что, если я тоже... из этих?

Мои давние расследования показали, что все эти криминальные тузы девяностых — они вовсе не на пустом месте выросли. Были-были честными гражданами, а потом внезапно — хоба! — переобулись в прыжке, и вот они уже бандюганы прожженные. Нет, все началось гораздо раньше. Вот где-то сейчас. Как раз тот самый период, который мой брат Игорь Мельников лучше всего подчистил.

Фух... Я скидал свое портфолио обратно в папку. Вжикнул молнией и решительно направился к двери.

— Вань, ты куда это на ночь глядя? — спросил Егор, кодовавший над кипятильником и литровой банкой.

— Позвонить надо, — сказал я. — Скоро приду.

Я спустился на первый этаж и подошел к закутку, в котором все еще скучал Лев Ильич, медитируя на отгаданный полностью кроссворд. Хотя, кажется, он просто вписал случайные буквы в те клеточки, которые заполнить знанием ответов не получилось. Чтобы со стороны казалось, что он, прямо-таки, чемпион по решению кроссвордов.

— Лев Ильич, позвонить по телефону же еще не поздно? — спросил я.

— Давай бегом! — сварливо отозвался он. — Через пять минут закрою комнату отдыха, так что не рассусоливай там!

— Я по быстрому! — пообещал я. — Буквально пару слов сказать, но очень срочно!

Я открыл дверь в комнату отдыха и столкнулся нос к носу с выходящим из нее смутно знакомым мужиком. Видел на заводе, наверное. Я посторонился, выпустил его и рванул к телефону. Надо звонить, пока я не передумал. Черт его знает, как там сработает этот гипноз, но я должен попробовать как-то приоткрыть туман моего прошлого. Вдруг это поможет?

— Алло, Феликс Борисович? — сказал я. — Добрый вечер, это Иван Мельников. Помните, нас Вениамин познакомил. Мы с вами обсуждали серию статей и...

Тут дверь комнаты скрипнула. Сквозь щель я успел заметить козлиную бороду Льва Ильича. Вот жук, подслушивает!

— ...и еще один вопрос, — закончил я фразу.

— О да, молодой человек! — с воодушевлением и энтузиазмом прокричала мне трубка прямо в ухо. — Конечно же, я вас помню! И даже справлялся у вашего друга, как вас найти! Я очень, очень рад вашему звонку!

— Мы можем встретиться? — спросил я. — Например, завтра после шести вечера?

Глава двадцать вторая. Сеанс гипноза без разоблачения

Феликс Борисович театральным жестом распахнул дверь и сделал шаг назад, приглашая войти. Сегодня он был не в халате, а прямо при полном параде — серый костюм в тонкую полоску, галстук, идеально отглаженная рубашка. Неужели, это он к моему визиту так готовился? Или просто пришел с работы и не успел переодеться?

— Иван, знакомьтесь! — еще один театральный жест. — Ирина Андреевна, специалист по гипнозу, о котором я вам говорил.

— Здравствуйте, Иван, — в низком кресле сидела маленькая круглолицая женщина с элегантной короткой стрижкой. Она улыбнулась, и на ее щеках проступили очаровательные ямочки. Она была такая вся сдобная и уютная, что ее было легко представить скорее пекущей румяные пирожки на идеальной кухне, чем в психиатрической клинике. Она протянула мне руку.

— Чрезвычайно рад познакомиться, — сказал я, склонился к ее кисти и коснулся губами теплой кожи.

— Надо же, какая галантность! — рассмеялась женщина. — Да вы присаживайтесь, присаживайтесь! Хотите чаю? Феликс опять где-то достал неприлично вкусные эклеры, хотя я тысячу раз просила его этого не делать!

Мне стоило невероятных усилий поддерживать непринужденную беседу. Этикет, мать его. Нельзя вот так с порога сразу перейти к своей проблеме, тем более, что я за эту услугу ничего не плачу. Во всяком случае, пока. Это потом, обдумав свой разговор с психиатром, я понял, что, кажется, выдуманная мной на ходу идея для серии статей может немало принести как мне, так и этому эскулапу душ человеческих. И еще неизвестно, кому больше. Вин-вин, как говорится...

— Так что же с вами приключилось, молодой человек? — спросила, наконец, Ирина Андреевна, когда первая коробочка с эклерами на столе закончилась.

— Да вот, знаете ли, обычное дело — упал, очнулся — гипс! — сказал я, всплеснув руками. — То есть, очнулся в морге. А в памяти — сплошные черные дыры. Феликс Борисович говорит, что со временем это восстановится, но мне немного неуютно. Вдруг я забыл что-то действительно важное? Вот я и подумал, что если можно как-то ускорить процесс, то...

— Ну что ж, гипноз, конечно, не гарантирует стопроцентного результата, но попробовать можно, — Ирина Андреевна медленно кивнула. — Чудес не ждите. Гипнотерапия — это вовсе не волшебная палочка, которой можно одним взмахом все исцелить. Возможно, наш сеанс сегодня подтолкнет вашу память, и воспоминания вернутся, но скорее всего потребуется полный курс. А если имела место травма, то есть шанс, что некоторые воспоминания так и останутся для вас, как вы говорите, темным пятном.

— Да, я понимаю, — я сжал подлокотник кресла. Надеюсь, я сейчас не совершаю ошибку. И эти прекрасные люди с добрыми лицами, с которыми мы только что весело болтали, не вызовут бригаду крепких парней со смирительной рубашкой, пока я валяюсь в отключке. Хотя на самом деле я очень смутно себе представлял, что такое сеанс гипноза.

Тем временем, Феликс Борисович спешно убрал со стола остатки нашего чаепития, а сам столик отодвинул к стене.

— Садитесь поудобнее, Иван, — мягким голосом проговорила Ирина Андреевна. — Давайте выберем отправную точку, с которой мы с вами начнем. Лучше для начала не трогать сам момент получения травмы. Давайте сконцентрируемся на предшествующих событиях.

— Да, я понял, — я кивнул, откинулся на спинку кресла и постарался расслабиться. Да уж, ситуация. А если я вообще не помню ничего из прошлой жизни Ивана Мельникова, это вообще сработает? Хотя попытка не пытка. — Пусть это будет поезд. Я приехал в Новокиневск на поезде, но дорогу совершенно не помню.

— Хорошо, тогда закройте глаза и представьте, что вы едете в поезде, — сказала Ирина Андреевна. — Сконцентрируйтесь только на своих ощущениях. Почувствуйте покачивание вагона. Какие запахи вас окружают? Мысленно прикоснитесь к тому, на чем вы сидите...

«Чучух-чучух», — подумал я. И что, это вот так и работает? А что мне мешает отвечать всякую белиберду, которой на самом деле не было?

И тут как будто на несколько мгновений я и правда почувствовал, как меня покачивает, услышал эхо мерного стука колес. И ощутил ноздрями запах жареной курицы и вареных яиц.

— Курица, — сказал я. — Моя соседка ест жареную курицу.

Это было очень странное ощущение. Я не спал и не впадал в оцепенение или что-то подобное. Ирина Геннадьевна задавала мне наводящие вопросы, а в ответ на них приходили воспоминания. Нечеткие, совсем даже не похожие на кино за закрытыми глазами. А как будто короткие уколы в разные органы чувств. Так бывает, когда пытаешься вспомнить очень бурную попойку, а цельной картины не выходит. Только вспышки, как от стробоскопа.

Полупустой плацкартный вагон. Верхние полки нашего купе не заняты.

Нашего.

Я не один. Напротив меня сидит девушка и ест курицу. Она очень знакомо смеется. Вот только лица ее я не вижу. Только чувствую волны тепла, которые обдают меня каждый раз, когда я пытаюсь на нее посмотреть.

Звон ложечки в стакане. Подстаканник горячий.

«Будешь шоколадку? Осталась от вчерашнего банкета...»

Курица, опять этот запах курицы.

Девушка снова смеется. Шоколадка твердая, как камень, очень плохо ломается, крошится.

Сквозь помехи в радио пробивается песня.

«Я вспоминаю,

тебя вспоминаю.

Та радость шальная

Взошла как заря...»

Деревянный вкус остывшего чая на губах.

— Откройте глаза, Иван, — сказала Ирина Андреевна. — Думаю, для первого раза достаточно.

— Как, уже? — я чуть не застонал разочарованно. — Мы же только начали!

— Молодой человек, уже половина одиннадцатого, — раздался за моей спиной голос Феликса Борисовича. — Вы и так неплохо потрудились для первого раза! А сейчас давайте отпустим Ирину Андреевну домой и, если вы не против, конечно, обсудим наши с вами дела.

— Половина одиннадцатого? — я с удивлением посмотрел на резные деревянные часы. — Я думал, что прошло от силы полчаса...

— В гипнотическом состоянии не замечать как бежит время совершенно нормально, — патетически заверил меня Феликс Борисович. — Ирина Андреевна, давайте я вас провожу...

Женщина попрощалась, и они вышли из комнаты. А я снова откинулся на спинку кресла. Снова вспомнился этот всепроникающий запах курицы, в животе заурчало.

Чужие воспоминания толкались в моей голове, как... как резиновые кляксы. Протягивали упругие ложноножки во все стороны, толкались, пытаясь отыскать себе место...

Итак, я приехал в Новокиневск не один, а с какой-то девушкой. Судя по ощущениям, совсем даже не чужой. Может быть, конечно, я в нее в поезде влюбился, и пока мы ехали, успел на ней мысленно жениться, родить троих детей и построить дачу в пригороде. Но вроде нет. Или?..

— Феликс Борисович, — спросил я, как только психиатр вернулся в комнату. — А может быть так, что я под гипнозом просто навыдумывал чего-то себе? Выдал желаемое за действительное?

— Такое действительно случается, — размашисто кивнул Феликс. — Особенно если сеанс ведет неопытный специалист. Но Ирина — мастер своего дела, так что не думаю. Можете смело доверять тому, что к вам вернулось. Как я понимаю, это чуть меньше, чем вы рассчитывали?

— Сначала мне показалось, что да, — задумчиво проговорил я. — Но теперь понимаю, что Ирина Андреевна совершенно права. Боюсь, если бы воспоминаний оказалось больше, то меня просто затопило и смыло бы.

— Вот и славненько! — Феликс потер ручками и направился к глобусу-бару. — Ну что, по коньячку для вдохновения, и приступим к обсуждению плана публикаций?

— Э, нет! — я отрицательно покачал головой, поймав себя на том, что начинаю подражать заразительной театральности интонаций Феликса. — Мы или работаем, или пьем. Кстати, а не позновато? Я же не доберусь до дома...

— Это не беда, — успокоил меня Феликс. — Я уложу вас в гостевой спальне, а утром отвезу до вашего завода на машине.

Вечер, переходящий в ночь, получился хорош, без дураков. Я понял, что соскучился по настоящей вдумчивой работе, а задача, которую я же сам себе и поставил — повернуть психиатрию лицом к народу — оказалась довольно интересной. Даже по стартовым прикидкам у нас с Феликсом получилось как минимум пять полноценных публикаций с поучительными историями из жизни, короткими и длинными интервью, рассказом о современных методах и прочими интересностями, о которых я даже и не подозревал раньше. К двум часам ночи я понял, что глаза у меня уже слипаются, а мысли путаются. И Феликс, который, кажется, только-только вошел в раж, сжалился надо мной и отпустил спать.

Я вытянулся на удобном матрасе гостевой спальни Феликса — маленькой комнатке, примыкающей к гостиной. Посмотрел на электронные цифры в глазах керамической совы на стене. Десять минут третьего. Эх, хорошо все-таки быть молодым! Прежний я даже не отреагировал бы на звонок будильника, если бы лег спать в такое время...

Перед тем, как уснуть, снова подумал о том, что пора бы уже активизироваться в поиске более комфортного места для жизни. Но понаслаждаться тишиной и отсутствием соседей не успел. Потому что отрубился.

Меня ослепил яркий свет лампы-солнца, я понял, что стою во дворе той же самой девятиэтажки, куда бесславно сопровождал Дашу. Знакомой еще по детству.

Сначала подумал, что это подняла голову моя совесть. Никак не помог девушке, которую обманули на моих глазах. Рыцарь, три раза ха-ха.

Но нет, что-то было не так.

Я снова был с девушкой, только это была не Даша. Она шагала впереди и тащила меня за собой. Я держал ее руку в пушистой варежке. Рукав задрался и было видно тонкое изящное запястье с тонким браслетом из бисера. Длинные рыжие волосы слегка спутанными локонами струились из-под вязаной шапочки по меху серой кроличьей шубки. Внутри все сладко обмирало, когда я смотрел на нее даже в шубе. Вот только лицо... Она мчалась вперед, волоча меня на буксире, и не оборачивалась. Зато я видел свою руку. В рукаве коричневой дубленки и черной кожаной перчатке.

— Аня, да подожди ты! — услышал я свой смеющийся голос.

Она тоже засмеялась, опять как-то очень знакомо. Но не обернулась. Ее рука выскользнула из моей, и она скрылась за дверью подъезда.

Вот что это было сейчас? Мнемонические игры сознания, совмещающие старые и новые воспоминания?

Это был тот же самый подъезд. И надпись в лифте та же, хотя они там во всех лифтах в доме одинаковые, я в детстве проверял.

Ну сейчас-то я смогу увидеть ее лицо?

Кто же это? Она кажется такой знакомой и даже родной.

Кто ты, ну?

Тусклая лампа лифта освещала все, кроме ее лица. Густая, слишком густая тень от шапки позволяла увидеть только краешек ее подбородка.

Цифра восемь, намалеванная на стене красной краской. Но каблуки девушки уже грохочут по лестнице наверх.

Неужели?

Знакомо заверещал звонок. Совсем такая же нетерпеливая трель, какую вызвала Даша, когда пыталась либо заполучить свои джинсы, либо вернуть свои деньги. Щелкнул замок.

— Анечка! Вы приехали! — силуэт, напоминающий тумбочку.

В этот момент снова заверещал звонок. «Зачем она продолжает звонить, дверь же уже открыли?» — успел подумать я, но понял, что видение замерло, как изображение на экране, и распалось на осколки. Дверной звонок превратился в мерзкий писк электронного будильника. Цифры в глазах керамической совы показывали пятнадцать минут седьмого.

— Иван, доброе утро! — раздался из-за двери бодрый голос Феликса. — Я вам там повесил в ванной полотенце и положил на раковину зубную щетку. Кофе уже на подходе!

Черт, как же не вовремя зазвонил этот дурацкий будильник! Я же только начал вспоминать тот вечер! Ну как, вспоминать... Подсматривать...

Я сполз с кровати и поплелся в ванную. В голове все еще звучал смутно знакомый смех девушки.

Значит, ее звали Аня. Уж не та ли это Анна Метельева, с которой мы вместе ходили зачем-то в новенькую гостиницу «Космос», построенную специально для гостей московской олимпиады?

Интересно, я вообще могу доверять этим воспоминаниям? Может это просто мое сознание складывает как попало кусочки доступного мне пазла, пытаясь получить из них цельную картину? Просто додумываю недостающее, связываю несвязанное...

— Иван, я набросал список людей, с которыми вам нужно побеседовать, — сказал Феликс, осторожно наливая кофе из турки в крохотные чашечки. Запах головокружительный, конечно. Похоже, кофе психиатр вовсе не в магазине покупает. Я не кофейный гурман, страну-производителя и степень обжарки по запаху не отличаю, но вот плохой кофе или хороший определить вполне в состоянии. Это был явно хороший. Кроме того, на столе стояла большая тарелка с множеством маленьких бутербродов. С сервелатом, с балыком и даже с икрой. И коробка с вездесущими эклерами.

— Вы что, совсем не ложились спать, Феликс Борисович? — спросил я, устраиваясь за круглым столом. Очень уютная кухня. Лампа в тканевом абажуре, мебель из натурального дерева, явно сделанная на заказ, даже и не скажешь, что в Советском Союзе это все находится...

— Не смог уснуть, и решил не тратить зря время, — Феликс приподнял чашечку, будто держал в руках рюмку коньяка. — Сегодня позвоню знакомому из «Молодежной правды», я думаю, это самая подходящая газета для наших с вами публикаций. Ее неформальный стиль подкупает, так что... Сколько времени вам понадобится для написания вступительного материала? Двух недель достаточно?

— Думаю, я справлюсь гораздо быстрее, — я сделал глоток кофе. Если бы я был сонным, то меня бы обязательно проняло. Но проснулся я еще в ванной, пока умывался. Так что сейчас мог просто наслаждаться напитком, а не пить его, как лекарство.

— Это просто вос-хи-ти-тель-но! — Феликс Борисович разве что не захлопал в ладоши. — Надо будет обязательно отправить Вениамину и его очаровательной маме коробочку эклеров. В благодарность за наше знакомство.

Феликс Борисович высадил меня из своей красной «пятерки» рядом с проходной без пяти минут восемь. Вел он довольно нервно, хотя я и не понимал, о чем можно особенно беспокоиться на пустой дороге. Я помахал ему рукой и пристроился в хвост потока рабочих, втягивающихся в проходную. Сейчас у меня будет целый час до того, как на работу придут все остальные, я смогу спокойно, под бормотание селектора, разобрать наши с Феликсом заметки. Мы не обсуждали финансовый вопрос, но, насколько я косвенно помнил, работа внештатных корреспондентов в СССР тоже оплачивалась, кажется, построчно. Так что если Феликс действительно пробьет публикацию нескольких статей в «Молодежной правде», то я получу вполне весомый приработок к своей зарплате. Кстати, даже любопытно, сколько там получится в результате. Сумму оклада я уже слышал, но там же вроде полагаются еще какие-то премии и надбавки... Или мне пока что не полагаются? Нос не дорос?

С этими мыслями я поднялся по лестнице и свернул по коридору к редакции. Замер.

Рядом с нашей дверью на корточках кто-то сидел.

Услышав шаги, загадочный «некто» поднялся и оказался Мишкой. Хмурым и помятым, будто спал в шкафу, а потом его достали и забыли погладить.

— Иван, здорово, — сказал он и сунул мне руку. — Надо поговорить...

— О, конечно, Михась, заходи! — я пожал протянутую руку, отпер дверь редакции и пропустил лучшего друга вперед.

Глава двадцать третья. Анна

Мишка сунул руки в карманы, зашел в редакцию и остановился в центре комнаты. Я деловито устроился в кресле главного редактора, включил селектор и чуть прикрутил громкость. В динамике забормотал директор.

— Слушай, Иван... — смущненно начал Мишка.

— Если ты опять про фотокарточки, то забей, меня просто фотоаппараты не любят, — сказал я.

— Да нет, я про другое хотел спросить, — Мишка насупился и полез за пазуху. Достал оттуда пачку тоненькую пачку фотографий и положил на стол передо мной. — У меня друг из Москвы недавно приехал. Был там во время олимпиады. Вот эту девушку ты же знаешь?

Я всмотрелся в фотографии. На первой было три человека — я, белозубый дядька очень заграничного вида и девушка. Цвет волос на черно-белом фото был непонятен, а вот лицо... Знакомое лицо. И почему-то сразу вспомнился смех. И запах жареной курицы...

На второй фото снова был я и эта девушка, но теперь рядом с нами стояли трое высоких чернокожих парней в спортивной форме. На третьей фотке мы с девушкой стояли сбоку от группы смеющихся товарищей, голова к голове, что-то рассматривали в блокноте.

И так весь десяток фотографий. Герои менялись, но наша парочка оставалась неизменной. Так вот, значит, какая ты — Анна Метельева. Лицо ее мне казалось знакомым. Смутно. Я даже не мог понять, из какой именно жизни. Не то из застрявших где-то между нейронами этого тела воспоминаний Ивана Мельникова, не то я сам, Жан Колокольников, ее откуда-то знал, но подзабыл. Неудивительно, в общем-то. По роду деятельности я общался с таким количеством народа, что мне теперь едва ли не все встреченные лица кажутся знакомыми...

— Ты же ее знаешь, да? — потормошил меня Мишка. — Вы вроде вместе работали, да? На фотографиях часто рядом стоите.

— Дда, — я медленно кивнул. — Это Аня Метельева.

— А у тебя с ней... что-то есть? — осторожно спросил Мишка, глядя в сторону немного стеклянным взглядом. Ах, какое знакомое выражение лица! У него всегда такое было, когда он на девушку западал.

— Да нет, ничего такого, — как можно более равнодушно сказал я.

— Можешь нас познакомить? — бухнул Мишка и замер. Как будто сжался весь, в ожидании атаки или... В общем, мне кажется, я точно так же выгляжу, когда делаю что-то такое, для чего требуется собрать всю волю в кулак.

— Конечно, о чем разговор? — совершенно не подумав, сказал я. Прислушиваясь к тому, что происходило на селекторном совещании. Ничего важного, просто «держал руку на пульсе», а уже потом сообразил, что именно брякнул... — Только я ее контакты потерял, но это ерунда, сейчас восстановим.

Я снял трубку с телефона и набрал ноль-девять. Диск послушно прожужжал дважды, потом раздались длинные гудки.

— Алло, милая барышня, мне нужен телефон Анны Метельевой, адрес... улица Макаренко, дом шестнадцать, — как ни в чем не бывало, сказал я. Номер квартиры честно не помнил. Хотя... Десятый подъезд, девятый этаж, по четыре квартиры на этаже... — Да-да, квартира триста восемнадцать.

— Алла Метельева, вы хотели сказать? — уточнила девушка на том конце провода.

— Ох, ну да, конечно же! — живо согласился я.

— Записывайте! — скомандовала она и продиктовала мне последовательность из пяти цифр.

Я записал телефон карандашом на клочке бумаги, подмигнул Мишке и нажал на кнопку отбоя. Прислушался опять к селектору. Показалось, что там зашла речь про новый цех. Не показалось, но тему эту директор моментально свернул и перевел ее на доклад планового отдела. Опять понеслись какие-то проценты, ударники и неинтересные цифры статистики, которые вполне можно было и не записывать. Эти сводки можно было взять в том же плановом отделе в печатном виде.

Я посмотрел на записанный телефонный номер и внезапно почувствовал азарт.

А чего я, собственно, опасаюсь? Что на той стороне телефона узнают, что я жив, и поспешат завершить начатое? Да лааадно!

Пальцы сами потянулись к диску. Семь-два-пять...

— Да, вас слушают! — раздался с той стороны трубки неприятный голос. Бинго! Привет, существо-тумбочка! Скорее всего, ты и есть Алла Метельева. Сестра? Мама? Тетя?

— Доброе утро, — жизнерадостным голосом диктора с первой программы радио сказал я. — А могу я поговорить с Аней?

— Спит она еще вроде, — сказали на том конце трубки. Недовольно. Причем, недовольство было адресовано скорее не мне, а засоне-Анечке. — Это срочно? Разбудить что ли?

— Очень срочно! — заверил я. — Вопрос жизни и смерти!

— Хорошо, ожидайте, — сказала телефонная трубка. Раздался глухой стук, потом скрип половиц и приглушенный голос человека-тумбочки. — Нюта, хорош дрыхнуть! Тебе тут уже названивают с утра пораньше!

Я еще раз подмигнул побледневшему и взволнованному Мишке. На той стороне трубки слышалась какая-то возня и неразборчивые пререкания. Потом, наконец, снова раздался голос.

— Алло? — недовольный сонный голос. — Это кто?

— Анечка? — нежно пропел я. — Это некто Иван Мельников тебя беспокоит. Есть минутка?

С той стороны трубки ахнули. Потом снова раздался грохот, будто пластмассовый корпус резко стал скользким и выпал из ослабевших пальцев.

— Это что, розыгрыш какой-то? — тихо и уже совсем не сонно проговорила Аня.

— Анечка, о чем ты? — с деланным недоумением спросил я. — Какой еще розыгрыш, у меня же никакого чувства юмора нет в такое время! Дорогая, как ты смотришь на то, чтобы попить вечерком молочных коктейлей? Или может чего-нибудь более горячего или горячительного, а то погоды стоят не самые теплые...

— Вы кто? — почти шепотом спросила Аня, громко дыша в трубку.

— Иван Алексеевич Мельников, год рождения — пятьдесят восьмой, журналист, не был, не был, не состоял, — отчеканил я. — Аня, у меня к тебе чертовски важное дело, давай встретимся. Например, сегодня в семь в «Петушке». Это рядом с кинотеатром «Россия», там еще...

— Я знаю, где «Петушок», — зло перебила меня Аня.

— Тогда буду ждать тебя там сегодня в семь, — сказал я, заполняя возникшую паузу. — В пальто, в печали и в... А, нет, это не из этой оперы. Анечка, ну что с тобой? Или ты не веришь, что это на самом деле я? Тогда приходи, и сама все увидишь.

В трубке раздался не то всхлип, не то вскрик. Потом запищали короткие гудки.

— Не знаю, какая муха ее укусила с утра пораньше, но я сделал все, что мог, — я развел руками и вернул трубку на ее законное место. — Все слышал? Сегодня в семь идем в «Петушок». Навстречу, так сказать, твоей судьбе.

— Вообще-то у меня были планы, хотя... — Мишка вынул руки из карманов. Потом засунул обратно. Потоптался на месте. Потом мотнул головой, будто с чем-то внутри своей головы или категорически согласился, или категорически же не согласился. — А, черт с ними! Встречаемся на проходной?

— Заметано! — я поднялся и протянул лучшему другу руку.

День был суматошный, конечно. Причем, я сам же его таким и сделал. Сначала на летучке нахватал на себя обязательств по собственной же инициативе, потом сбегал в профком, чтобы показать лишний раз лицо квелому баклажану его возглавляющему. И показать секретарю профкома свой профсоюзный билет. Она мне попеняла, что я уже три месяца не плачу взносы, я клятвенно пообещал сегодня же исправиться. Вызнал у ее, где искать комсорга Галю и помчался дальше наматывать круги по длинным коридорам административного корпуса.

Галя мне обрадовалсь, как родному. Особенно когда я ей сообщил, что я активист и энтузиаст и мечтаю приносить пользу родному заводу и родному государству. И вот прямо сейчас могу помочь нарисовать этот плакат или подписать эти открытки. Да, конечно же, я приду на собрание! О нет, петь и плясать не буду, но могу взять на себя половину конферанса. Вот уж что-что, а трепать языком я умею.

Потом мы с Галей пошли вместе обедать, обсуждая, какие замечательные перспективы ждут комсомольскую ячейку шинного завода вместе с моим приходом, и только тут я заметил, что нас не двое, а трое. За нами увязался тихий паренек немного унылого вида.

— Иван, ты просто не представляешь, как я рада твоему появлению! — глаза Гали воодушевленно сияли. — Мне иногда казалось, что я головой об стенку бьюсь, и это все одной мне надо! Но ведь я же для всех стараюсь! Чтобы жизнь на заводе бурлила, чтобы всем было интересно. А все как будто для галочки на собрания приходят. Только чтобы выговор не заработать.

— Галина, выдыхай! — я рассмеялся и приподнял стакан компота. — Давай выпьем этого компота за наш с тобой успех! Они еще будут бегать, как укушенные в зад змеей энтузиазма, вот увидишь!

Бледный юноша, прибившийся к нам, смотрел на меня взглядом побитой собаки. Потом перевел тоскливый взгляд на Галю. Похоже, тут у нас обитатель френд-зоны... Мда, бедный парень...

— Слушай, Иван, — лицо Гали стало собранным и озабоченным. — Мне нужно кровь из носа до конца следующей недели составить план на будущий год, а у меня конь не валялся...

— Галочка, я уже сказал, что можешь на меня рассчитывать, — заговорщически подмигнул я.

Потом я вернулся в редакцию, составил про запас парочку дайджестов, помог Даше составить список вопросов для интервью с нашим знаменитым на весь союз рационализатором Федором Зиминым. Потом снова забежал в профком, принес секретарше из столовой пару ватрушек. Слышал, как она по телефону сокрушалась, что она не может пойти в столовую. Там пахнет тушеной капустой, а у нее токсикоз, и ее мутит только при одной мысли об этом запахе. В благодарность она легким движением руки нашла мне текст того самого постановления, согласно которому завод обязан был предоставить мне изолированную квартиру. Я несколько раз пробежал глазами, запоминая сухие казенные формулировки. И помчал в отдел кадров, чтобы насесть там на замерзшую у окна Таню, специалиста по молодым специалистам. С очень важным вопросом — когда и как мне заполучить полагающееся мне постановлением от тридцатого июля сего года изолированное жилье. Таня отфутболила меня к какому-то первому заместителю второго секретаря парткома, которого на месте не оказалось, так что я просто пришел в партком. Там меня выслушали, поцокали языком и отправили искать Ивашко Дмитрия Валерьевича, который, кажется, сможет дать мне исчерпывающие объяснения политики партии.

Потом я посмотрел на часы и вернулся в редакцию, чтобы поработать. По-быстрому написал короткий фельетон про очередного дебошира, на которого вчера пришел сигнал из милиции. Составил про запас три дайджеста, а потом, наконец-то выдохнул.

Деятельность я развил не просто так. Когда окрыленный будущей встречей с Аней Мишка ушел, я остался в редакции один. И подумал о такой важной вещи, как планы на будущее. Да, возможно, это все мне снится, и я сейчас подергиваю ножкой в глубокой коме в отделении интенсивной терапии «семиэтажки». Да, очень может быть, что моя советская командировка закончится так же внезапно, как и началась. Вот только что это меняет? На дворе восьмидесятый год. Через два года гроб Леонида Ильича под гудок всех советских заводов опустят в яму у кремлевской стены, а еще через три неспешно до этого покачивавшийся поезд СССР покатится под откос, чтобы разломаться на отдельные вагоны. И у меня есть важное преимущество — я об этом знаю. Но есть и минус — это знание мне ни хрена не дает. Потому что я ни хрена не понимаю в большой экономике, и том, каким образом новоявленные акулы капитализма выгрызали у государства особенно вкусные предприятия. Зато я знаю, что на дворе все еще те благословенные времена, когда если пошевелить жопой, то можно заполучить себе особенно вкусную жилплощадь. А то и две жилплощади. И вовсе даже не за деньги, а вполне законным путем — по профсоюзной, комсомольской и партийной линиям. И у меня на это все есть еще лет пять. Ну ладно, семь. Не так уж и мало, если задуматься. А значит надо увлеченно ввязываться во все мероприятия с пометкой «организовано комитетом комсомола» и «профком рекомендует». И пробиваться наверх, расталкивая других желающих воображаемыми локтями.

Вот поэтому я и бегал весь день, как ужаленный в зад той самой змеей энтузиазма. Я пока не знал, как точно это все заполучить. Но был железно уверен, что никто не придет ко мне сам и ничего не даст. Что бы там ни писал классик литературы на эту тему.

За один день я не то, чтобы очень многого достиг. Но успел заметить важное — активность и энтузиазм не очень чтобы в чести. Ну что ж, значит у меня будет меньше конкурентов, когда я разберусь в этой всей системе.

Миша ждал меня на проходной, как мы и договаривались. Он нетерпеливо комкал в руках перчатки, а лицо его выражало то горячую надежду, то вдруг становилось хмурым и опечаленным. Эх, Мишка, всегда ты вот такой был! До поры до времени казался самоуверенной скалой, но как только дело доходило до отношений с девушками, то ты тут же начинал то хамить, то мямлить. Ничему тебя жизнь не учит, Михась!

— Слушай, Иван, я тут подумал, — нерешительно начал он. — Может ты сначала один с ней встретишься и осторожно обо мне поговоришь? Ну, мол, что есть фотограф, которому нужна модель, чтобы сделать несколько портретов... А потом как-нибудь...

— Так, Михась, ты что это, сдал назад уже? — я хлопнул лучшего друга по плечу. — А ну, соберись, тряпка! Это она девушка, существо по определению ветреное и необязательное, и может не прийти. Но ты-то? Ты же мужик, а!

— Да я как-то... у меня на самом деле есть еще одно дело... — Мишка опустил глаза и начал переминаться с ноги на ногу.

— Никаких дел у тебя нет, ты их все отложил, — я легонько взял его под локоток и повлек к выходу. — Ты просто зассал, да, Михась?

— Ничего я не... — Мишка возмущенно покраснел, но прямой взгляд не выдержал и отвел глаза. — Слушай, а почему ты меня так называешь?

— Михась? — переспросил я и пожал плечами. — По привычке, наверное... А что? Не надо?

— Да нет, просто странно, — лицо его стало задумчивым, с легким оттенком ностальгии. — Меня так только дед называет.

В «Петушке» был не то, чтобы аншлаг, но вполне многолюдно. На самом деле, я надеялся, что компания Веника тоже сегодня решит развеяться после работы. По разговору с Анной было понятно, что она была уверена, что позвонить я ей ну никак не мог. А значит была в курсе, что мое бездыханное тело забрала от дома ее родственницы труповозка. Вот только я не был в курсе, насколько она приложила руку к тому, чтобы я стал мертвым. Следовательно, встречу лучше устраивать не в заброшенном доме или, там, на каких-нибудь безлюдных выселках. А в популярном месте. И желательно таком, где меня знают.

Вот только придет ли она на эту встречу, вот в чем вопрос?

Я чмокнул в щеку недовольно насупившуюся при виде меня Лизавету, пожал руки обоим обожателям морковногубой брюнетки, потрепал по плечу Бобра. Полюбопытствовал, где Веник. Мне сообщили, что он на работе сегодня. Так что влезать за их стол я не стал, кивнул Мишке на свободный столик по соседству и направился к предприимчивым дамочкам на раздаче, чтобы разжиться парой молочных коктейлей. Пить сегодня портвейн у меня не было никакого настроения. Хотелось сохранить голову трезвой.

— А если она не придет? — спросил Мишка, в сотый, наверное, раз посмотрев на часы. Время было пять минут восьмого.

— Придет, — уверенно заявил я. А про себя поправился, что я бы точно пришел, если бы вдруг объявился кто-то, кого я считал мертвым. Любопытство бы не позволило проигнорировать такое свидание. А что касается этой Анны...

От двери потянуло холодом — кто-то шагнул на порог. И судя по тому, что лицо Мишки стало похожим на рожу каменного истукана с острова Пасхи, я понял, что мне пора обернуться.

Глава двадцать четвертая. Как ежик в тумане

Даже не знаю, чего я ожидал. Обрушившейся одним махом лавины воспоминаний? Божественного озарения, которое открыло бы мне все, что связывает меня и эту девушку?

Хрен там плавал, как говорится.

Это несомненно была та же самая Анна, что и на фотографиях Мишки. Волосы не такие ярко-рыжие, как в моих воспоминаниях, а, скорее, русые с рыжей искрой. Симпатичная. Подвижное такое лицо, на котором за секунду может поменяться десяток разных выражений. Она относилась к тому типу девушек, который нравится абсолютно всем — парням, потому что живая и непосредственная, девчонкам — потому что не настолько ослепительно красива, чтобы затмить все и вся.

А вот она, увидев меня, в лице поменялась. Побледнела, ахнула, ее пальцы на ручке сумочки разжались, и изящная красная штучка размером чуть больше кошелька выпала из ослабевших рук. По полу веером рассыпались всякие девчачьи мелочи.

Я вскочил и бросился помогать ей все собирать. И мы, ожидаемо, столкнулись лбами.

— Анечка, ну ты чего? — как бы удивленно спросил я. Но вот отреагировала она неожиданно — глупо улыбнулась сквозь брызнувшие из глаз слезы и порывисто меня обняла.

— Ты живой... живой! Как такое возможно?!

— Тссс! — я осторожно сжал ее плечи. — Давай об этом потом, ладно? Сейчас я тебя хочу кое с кем познакомить.

Она всхлипнула, несколько секунд смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Потом быстро-быстро собрала с пола ключи, тушь, помаду, крохотное зеркальце и маленький вышитый бисером кошелек.

— Михаил, это Анна, Анна, это Михаил, — с шутовским полупоклоном сказал я, подводя Аню к нашему столику. — Анечка, не смотри так удивленно. — Миша — отличный фотограф. Он увидел тебя на наших летних фотографиях, был очарован и прямо-таки мечтает с тобой поработать. Верно, Михась?

— Ддда, — от волнения Мишка начал заикаться. Он встал, уронил стул, но успел его поймать до того, как спинка загрохотала по полу. Протянул руку для рукопожатия, потом вдруг отдернул. Оххх... А я еще переживал немного, что ему наша встреча с Аней покажется странной. Да он, кажется, вообще ничего вокруг не способен замечать, кроме больших анютиных глаз.

— Ладно, оставлю вас на пару минут, — я похлопал обалдело пялящегося на Аню Мишку по плечу. — Ань, тебе молочный коктейль или чай? Или мороженое?

— Коктейль, — сказала она, не глядя в мою сторону. Она тоже смотрела на Мишку. Улыбалась. — Клубничный.

Я двинул к раздаче, попутно переводя дух. Ну что ж, встреча на Эльбе состоялась. Анечка явно видела момент моей смерти, вот только не похоже, что была инициатором. Очень уж обрадовалась. Ваши версии, Жан Михалыч? Не в лоб же спрашивать, придется тогда признаваться, что понятия не имеешь, кто эта девица, и что вообще мы делали в том доме, от которого забрали потом мой хладный труп. Столкнула по неосторожности и сидела тише воды, ниже травы? Или вытолкнула меня та дама-тумбочка, а Анечке пригрозила, чтобы помалкивала. Иначе... Вообще, если бы труп остался трупом, то началось бы следствие, и в их квартиру с опросом бы пришли в первую очередь. Раз человек упал и разбился насмерть, то восьмой и девятый этажи будут под прицелом внимания в первую очередь. А имя Анны Метельевой всплыло бы моментально. Из моих же вещей. А хозяйку квартиры зову Алла Метельева. Совпадение? Ну да, ну да.

— Клубничный коктейль, пожалуйста, — сказал я, когда подошла моя очередь. Дамочка в белой кружевной шапочке посмотрела на меня с укоризной. Та же самая дама, которая была здесь в мой первый визит. Сжала губы ниточкой, стрельнула глазами куда-то под прилавок. Ах, ну да. Как я мог забыть... Здесь же принято вечером покупать молдавский портвейн, а вовсе не заставлять ее шевелить руками. Она сняла с агрегата металлический стакан, плюхнула туда пару ложек мороженого, плеснула сиропа, долила молоком и щелчком вставила стакан обратно. Миксер взвыл, взбивая содержимое стакана в сливочно-клубничную пену. Я невольно потянул носом, вдыхая с детства знакомый запах.

— Что-нибудь еще? — с нажимом сказала продавщица.

— Нет, ничего, спасибо, — я покачал головой и бросил на блюдечко десятикопеечную монетку.

Продавщица, не глядя, швырнула монетку в кассу. Повернулась обратно к аппарату, перелила готовый коктейль с граненый стакан и поставила его передо мной.

— Безмерно благодарю, — я забрал стакан и вернулся за столик.

Аня и Михась уже весело щебетали, обсуждая что-то там про фотографии. Зимние прогулки по улице и образы в фотостудии. Ну да, тут он профи, я даже вмешиваться не буду. Просто сидел и слушал. Смотрел то на него, то на нее. Странное это было ощущение, как будто встреча двух миров. Прошлого Жана Колокольникова из будущего, и прошлое Ивана Мельникова. Из прошлого. Я фыркнул. Прошлое из прошлого. Звучит как какой-то бред, конечно.

Теперь надо как-то поговорить с Аней наедине. Улучить момент, когда зов природы заставит Мишку посетить уединенное заведение и задать пару вопросов. Потому что если я отзову ее в сторонку пошептаться, то ревнивый как черт Мишка навыдумывает сразу сорок бочек подозрений.

Ждать, к счастью, пришлось недолго. Мишка виновато извинился, встал и скрылся за дверью с надписью «ТУАЛЕТ».

— Анечка, а теперь расскажи мне по-быстрому, что произошло в тот вечер? — подавшись вперед, спросил я.

— В какой? — растерялась девушка и испуганно посмотрела на меня.

— Не придуривайся, Ань, — поморщился я. — Ты прекрасно знаешь, в какой. После которого я очнулся в морге.

— А ты разве ничего не помнишь? — глаза Ани снова стали круглыми и испуганными.

— Детка, я очнулся в морге, — хмыкнул я. — Последнее, что я помню, это как мы с тобой зашли в подъезд.

— Сначала мы на кухне уговаривали Алку, чтобы она пустила тебя пожить в свободную комнату, — быстрым шепотом проговорила Аня. — А потом пришли те двое ребят, вроде как твои знакомые. Сказали, что вам надо поговорить и вышли на балкон курить. А потом раздался крик и удар. Потом они нам пригрозили, что если мы вякнем хоть слово, то нам тоже не жить. Забрали твои вещи и ушли.

— Как они выглядели? — спросил я, нахмурившись.

— Один постарше, высокий такой, похож на учителя, — голос Ани задрожал. — В пыжиковой шапке и с портфелем. Второй молодой такой, квадратный, с короткой стрижкой. Один глаз косит. Правый. Нет, левый. Он ничего не говорил, только смотрел, набычившись.

— А как их звали? — тупо спросил я. Никаких ассоциативных воспоминаний не всплывало. С другой стороны, теперь я знаю, что выпал не сам, что были какие-то убийцы. Правда, я про эту Анечку ничего не знаю, кроме того, что мой предшественник явно питал к ней какие-то чувства. Безответные, скорее всего. Так что она могла этих двоих прямо сейчас из головы придумать.

— Да не знаю я! — воскликнула она так громко, что с соседних столиков на нас начали оборачиваться. — Это были какие-то твои знакомые, ты кому-то позвонил, потом они пришли. И вел ты себя так, будто отлично их знаешь.

— Что происходит? — почти грозно вопросил вернувшися Мишка.

— Все нормально, Михась! — я поднялся. — Я тут вспомнил, что мне бежать уже пора, так что не скучайте тут.

Я вразвалочку направился к выходу. Еще понятия не имел, куда именно пойду, просто захотелось выйти на воздух. Ну и не мешать Ане и Мишке общаться. Между ними же явно так заискрило...

— Вань, подожди! — за спиной раздался торопливый стук каблуков. — Ваня!

Я обернулся. Спешно наматывая на шею длинный шарф, за мной бежала Лизавета. Она поравнялась со мной и взяла меня под руку.

— Ну что ты так на меня уставился? — вызывающе спросила она, тряхнув копной химических кудряшек, торчащих из-под небрежно натянутой вязаной шапочки. — Ты же сам сказал, что приехал в Новокиневск, чтобы меня найти, и пропал!

Ха, надо же, забыл совсем! Как бы от нее отделаться? Совсем никакого настроения нет общаться с этой дамочкой... Но обижать все равно не хочется. Она же не виновата, что мне ее химический баран на голове не нравится. Мода такая, все понимаю. Но...

Лиза поскользнулась и повисла на моей руке. Я придержал ее за талию.

— А помнишь, как мы тогда от дружинников убегали? — она прильнула ко мне и засмеяалсь. — Я ногу подвернула, и тебе пришлось меня нести. Ох, как я испугалась...

— Ну весело же было, да? — я прижал ее к себе плотнее и заглянул в лицо. Хм. Лизавета... А ведь мы были знакомы в тот период, который для меня сплошное темное пятно в памяти... Пожалуй, не буду пока от тебя отделываться.

— Куда уж веселее! — Лизавета возмущенно задохнулась. — Я думала, что твои друзья нас тоже в машину возьмут, а они газанули и уехали!

— С чего ты взяла, что они мои друзья? — я пожал плечами. — Слушай, а что тебе сказала та женщина? Ну, помнишь...

— Ты опять?! — Лиза отстранилась от меня и сверкнула глазами.

— Милая, не сердись, — ласково пробормотал я. — Ну такой вот я сложный козел! Очень хочу исправиться и начать жизнь заново. Но сначала надо бы с проблемами разобраться...

— Ваааня... — протянула Лиза. — Вот всегда ты тааак! На тебя же невозможно обижаться, даже когда ты себя ведешь как козел. Она меня даже на порог не пустила. Вытолкала на площадку, обозвала лахудрой и шалавой, и чтобы нас обоих духу на ее пороге не было больше. Что ей надоели твои девки, и чтобы я тебе передала, что если ты еще раз появишься, то она тебя с балкона выкинет!

— С балкона, говоришь? — задумчиво пробормотал я.

— А она тебе кто вообще? Твоя любовница, да? — затормошила меня Лизавета.

— Уже никто, милая, — я снова прижал девушку к себе.

Мы вышли к площади Советов. Я с тоской посмотрел на светящиеся окна ресторана «Центральный», мысленно сосчитал финансы в своем кармане и вздохнул.

— А пойдем ко мне? — вдруг предложила Лиза. — У меня родители уехали на неделю в деревню, к родственникам, так что квартира в нашем распоряжении.

— А пойдем! — с неожиданным энтузиазмом согласился я. Да пофиг на химическую завивку, по большому-то счету. Все остальное у Лизы было в полном порядке, а гулять по улице в моих скользких ботинках на тонюсенькой подошве — это то еще удовольствие. А на ресторан у меня денег все равно нет. Кроме того, Лизу явно распирало от желания предаться воспоминаниями о наших с ней отношениях.

Идти до дома Лизы оказалось недалеко, всего пара кварталов, а потом во дворы. Вот только дом у нее оказался без всяких претензий — обычная хрущоба, пять этажей, семь подъездов. Крохотный коридор, заклееный обоями под кирпич, шкафчик для верхней одежды, бордово-зеленая дорожка. Вход в гостиную, он же вход на кухню. И еще две двери — в спальню и в кладовку. Типичная такая хрущовка, у меня аж олдскулы свело. Сервант с раздвижной стеклянной дверцей, разномастный хрусталь, старенький раскладной диван, над диваном на стене — ковер. На полу — пестренький зелено-черный палас. Телевизор на тумбочке. Экран прикрыт вязаной салфеточкой, а сверху — горшок с развесистым кактусом. От радиации защищает, наверное. Полированный стол-книжка. Уютное продавленное кресло и торшер рядом с ним.

— Хочешь чаю? — напряженно спросила Лиза.

— Хочу, — сказал я. — Но потом...

Я прижал девушку к стене и поцеловал. Она обняла меня за шею и прижалась ко мне всем телом. Меховая опушка рукава ее пальто щекотала мне ухо.

Много раз слышал ханжескую критику киношных сцен секса, когда начинают раздеваться прямо с порога. Недоумки! Да это самый лучший способ преодолеть неловкий момент в незнакомом месте же! Оба же понимают, зачем пришли, и если выполнять все эти ритуальные танцы — ах, давайте сначала чаю с пирожными, может быть, хотите посмотреть мою коллекцию наклеек от мандаринов... И оба сидят как на иголках и ждут, кто же первый даст наконец намек на то, что пора бы и потрахаться.

Лучше наоборот. Сразу перейти к делу, а уже потом — чай, наклейки, черт с рогами... Без вот этого вот натянутого и нервного общения, которое как раз и способно сбить с настроя лучше уравнений по высшей математике.

— На самом деле я не такая, — смущенно проговорила Лиза, удобно устроив голову на моем плече. — Не знаю, что на меня нашло, надеюсь, соседи не слышали...

Мы лежали на диване в ее спальне. Здесь тоже был ковер на стене, а к ковру иголочками были приколоты глянцевые постеры заграничных исполнителей. Честно говоря, я понятия не имел, кто это такие. Ни одного знакомого лица. Кажется, это все какие-то певцы итальянской эстрады или вообще кто-то из Прибалтики, просто выглядят подходяще — яркий макияж, вызывающие позы, ослепительные улыбки.

— Пусть завидуют, — хмыкнул я.

— Ты только моим родителям не говори, что у нас было... ну... это... — лицо Лизаветы стало испуганным. — Отец сразу побежит в милицию заявление подавать, что ты меня изнасиловал.

— Разве? — я иронично приподнял бровь. — Мне показалось, что ты была не против...

— Пошляк! — Лиза залилась краской до кончиков ушей.

— Ты что-то вроде говорила насчет чая? — невинно полюбопытствовал я.

— Пойдем на кухню, — Лиза выскользнула из моих объятий, схватила со спинки стула фланелевый домашний халат и укутала в него все свои прелести. Я вздохнул и пошлепал за ней на кухню прямо как был.

Эмалированный чайник шумел на газу, а Лиза хлопотала, накладывая в блюдечки домашнее варенье. Банки с ним, кажется, были вообще везде — на кухонных шкафах сверху, в недовольно ворчащем низеньком холодильнике «Саратов», в шкафу-холодильнике под окном. Милота! Наверное, осенью эта квартира должна превращаться в настоящую фабрику варенья. Кто его столько ест, интересно?

Потом мы непринужденно болтали. Лизавета рассказывала что-то о своей жизни. Я узнал, что она работает администратором в плавательном бассейне, хотя закончила она институт культуры. Но в библиотеке не прижилась, пришлось придумывать что-то другое. Я слушал не очень внимательно, хотя старательно делал вид. Дожидался подходящего момента, когда можно будет свернуть на наши с ней московские приключения.

— А помнишь, как мы познакомились? — спросил я, когда в ее речи появились паузы.

— Не напоминай даже! — засмеялась она.

— Ну почему же, это было довольно мило... — я подмигнул. Ну давай, Лизавета, расскажи мне все! Потому что мне даже наши горячие объятия ничего о тебе не напомнили.

— Ну тебе может и было смешно... — насупилась Лиза. — Но мне вообще ни капельки... Я-то не думала, что на той пластинке Людмила Зыкина записана. Конверт был настоящим... А все так смеялись...

— Зато все закончилось хорошо, — улыбнулся я. Даже любопытно стало, что это за история такая...

По ее эмоциям и сумбурным воспоминаниям я-таки восстановил картину. Понятно. Она приехала в Москву, купила пластинку у какого-то фарцовщика возле магазина «Мелодия», а потом мы оказались в общей компании, где она попыталась своей покупкой козырнуть. Пластинку поставили на проигрыватель, а из динамиков вместо модной зарубежной музыки полилась задорная песня про неподшитые валенки. Все, разумеется, заржали над лохушкой, она выбежала из квартиры. А я ее догнал и успокоил. Ну, как умел...

Теперь еще один тонкий момент. Подтолкнуть ее к разговору о той квартире, где по ее мнению я жил. В лоб не спросишь, придется тогда признаваться, что я не помню ни черта. А история та, судя по ее словам в прошлый раз, не то, чтобы очень приятная. Я привел ее в чужую квартиру и задурил голову. Неплохо бы понять, чья это была квартира. И что я вообще там делал.

— Эх, а хорошо бы и в самом деле жить в том доме на Котельнической набережной, да? — мечтательно сказал я и внимательно посмотрел на Лизавету.

Глава двадцать пятая. Берегите свою кукушечку

На самом деле, пешком от дома Лизаветы до моей общаги не так уж и далеко. В нормальную погоду и по асфальту быстрым шагом где-то за полчаса можно дойти.

Вот только сейчас не было ни нормальной погоды, ни асфальта. Свистящий ветер швырял мне в лицо горсти острой снежной крупы, а каждый шаг приходилось делать с опаской, чтобы не навернуться на скользкой наледи, покрывающей все тротуары. Еще и фонари уже выключили.

Двойственные чувства.

Лизавета предсказуемо выставила меня из квартиры. Это было плохо.

Но, похоже, Иван, Алексеев сын, преступником все-таки не был. Это хорошо.

С самой Лизой я обошелся некрасиво, конечно. Очаровал насквозь мажорным видом, импортными шмотками и роскошной квартирой. А потом благополучно растворился в московском воздухе.

Из нашего разговора я до конца не понял, что именно я делал в этих сталинских хоромах, и почему потом оказался одет совсем иначе. Но теперь у меня появились зацепки для сеанса гипноза. Как я понял по прошлому разу, это должно быть что-то материальное, что можно легко представить и мысленно почувствовать. Со звуком, запахом или особенной текстурой.

Лиза сказала, что у меня была авторучка, которую я практически никогда не выпускал из рук. На ней была девушка в красном платье. А если ее повернуть колпачком вниз, то красное платье исчезало, оставался только крохотный купальник. Вообще она, конечно, много подробностей упомянула. Коньяк «Наполеон», конфеты с вишневым ликером, балдахин над кроватью... Но только эта самая ручка, похоже, была для меня чем-то важным. Талисман или что-то вроде.

А раз так, значит можно попробовать раскачать уснувшую память Ивана и найти некоторые ответы. Важные, на самом деле. Тот, кто меня убил, явно же имел причины это сделать. И может попытаться еще раз. А значит неплохо хотя бы знать, в чем дело. Тогда есть шанс избежать трагического финала и дожить до преклонных лет.

Я шел по темному проспекту Ленина, изредка мимо проезжали мерцающие зеленым глазом такси. Но я пока был не готов тратить деньги. Не успел еще настолько замерзнуть и задолбаться, верил, так сказать, в себя. В конце концов, я двигался, а не стоял. Так что отморозить ноги мне не грозило, не настолько трескучий мороз стоял на улице. Я миновал площадь Советов, с возвышающейся на фоне затянутого облаками ночного неба фигурой вождя мирового пролетариата. Позади остались краснокирпичный куб кинотеатра «Россия» и культовое кафе «Петушок». На гастрономе нотр-дам даже светились фонари, что делало этот архитектурный шедевр Новокиневска немного сюрреалистичным посреди темных улиц и домов. Примерно треть пути пройдена. Но и благополучный центр Новокиневска закончился.

Я начал уставать от постоянной борьбы со льдом под ногами и пронизывающего ветра. И даже начал оглядываться в поисках зеленых огоньков. Хрен с ними, с деньгами. Ноги целее будут. О том, что там в правилах общежития говорится насчет позднего возвращения домой я старался не думать.

Как назло, ни одного такси в доступной окрестности не было. Так что я двинулся дальше, потому что стоять вообще было нельзя, ноги в осенних ботинках моментально леденели.

Чтобы чем-то занять голову, я повторял про себя только что полученные от Лизаветы обрывочные воспоминания о своем пребывании в Москве. Авторучка с девушкой, элегантная дама из квартиры на Котельнической набережной, «Синий-синий иней лег на провода...», конфеты с вишневым ликером...

Я был так занят тем, что следил, чтобы не навернуться на каждом, что не обратил внимания на три вынырнувшие из подворотни тени.

— Закурить не найдется, дядя? — прогнусавил над самым ухом мерзкий голос.

— Не курю и вам не советую, — почти на автомате отозвался я. Уличное ограбление? То самое, которых в Союзе вроде как и не было совсем?

— А я вроде совета твоего и не спрашивал, дядя, — говорящий приблизился почти вплотную, не меня пахнуло табачным перегаром. Расклад был не в мою пользу, конечно. Наглая гнусавая рожа был субтильнее и старше. Зато двое его молчаливых приятелей выглядели более опасными. Да что там, их было трое, ботинки у них явно на льду не разъезжались, зато я еле держался на ногах. Один раз толкни, и вот я уже беспомощно валяюсь на обледенелом тротуаре. Хочешь пинай ногами, хочешь — бери что хочешь.

Ну то есть, побарахтаемся, конечно, вот уж точно не буду совать охамевшей шпане кошелек и мобилу, лишь бы не трогали. Хотя стоп, какую еще мобилу?

От первого удара я уклонился чисто инстинктивно. Бил тот, что справа. Не очень чтобы прицельно и сильно, явно чтобы просто мое шаткое равновесие нарушить.

Но я на ногах устоял, успев согнуть колени и найти одной ногой не очень скользкое место. Все трое двинулись на меня.

Шансов на победу — ноль. Убежать — хрена лысого у меня получится сделать хотя бы десяток шагов и не навернуться. Значит надо сосредоточиться на том, чтобы выйти из ситуации с наименьшими, так сказать, потерями. Читай — живым.

— Вам что надо-то, хлопцы? — сказал я, обшаривая быстрыми взглядами окружающую реальность. Тротуар, бордюр, промерзший павильончик автобусной остановки, крохотная будка билетной кассы. Вдоль дороги — кирпичная хрущоба с темными окнами, только на третьем этаже в окне мерцает тусклый свет ночника.

— Что надо мы и сами возьмем, дядя, — прогнусавил щуплый заводила. Темно еще, блин. Ни хрена не видно, только силуэты и глаза иногда поблескивают.

— А может договоримся как-нибудь? — отступая на чуть согнутых ногах в сторону остановки, спросил я. Еще старался не выпустить из вида второго здоровяка, который принялся неспешно обходить меня слева. Что это такое он достал из-за пазухи? Палка? Кусок трубы?

Что-то все хуже и хуже. Как-то недооценил я опасность, расслабился в ванильных советских реалиях. Им теперь явно не мой кошелек нужен. Ну или скорее не только он.

Хотя очень вряд ли они поджидали тут конкретно меня. Слишком уж непредсказуемым был сегодня вечером мой путь по городу. Разве что следили от самого завода.

Да ну, глупости...

Я увернулся от кулака, летящего в голову, и чуть не навернулся сразу же. Нога потеряла нескользкую опору и поехала куда-то назад.

— Пожар! — заорал я. — Горим! Пожар!

Тупая идея, но вдруг...

Обходивший меня здоровяк пропал из моего поля зрения и напомнил о своем существовании самым неприятным образом — я получил удар чем-то твердым в плечо. Пальто и свитер удар сгладили, так что кость вроде не сломалась.

Я заскользил к павильончику остановки. Не знаю даже, зачем. Наверное, за третьей точкой опоры. И споткнулся, отломав ком снегольда размером с кирпич. И вот тут я на ногах не удержался.

Думать стало вообще некогда. Под руку подвернулся тот самый снежный камень. Обжег мне холодом голые пальцы.

Я замахнулся и со всей дури швырнул его в сторону дома. Молясь только о том, чтобы он не попал тупо в кирпичную стену.

Зазвенело разбитое стекло. И в этот же момент по мне прилетело несколько ударов, один из которых, дубинкой по голове, отправил меня в вязкое небытие...

Сквозь вату я услышал сначала визгливую ругань какой-то тетки на всю улицу. Потом вой милицейской сирены. Потом удаляющийся топот троицы.

Потом все было какими-то отрывками. Кто-то светил мне в лицо фонариком. Чьи-то руки слаженно поднимали мое тело и перекладывали на носилки. Успел подумать саркастично, что вот, мол, теперь и не надо переживать, открыта ночью у нас общага или нет. Потом я еще разок приложился головой в машине скорой помощи. Надеюсь, это все-таки скорая, а не труповозка. А то окажусь опять в дежурство Веника, то-то он обрадуется...

Был момент, когда я даже пытался что-то сказать. Кажется. Не уверен. Может я только думал, что пытаюсь.

Потом машина остановилась, и меня снова куда-то поволокли.

— В травме мест нет! — заявил женский голос.

— А куда его тогда? — пробасил мужской.

— Давай в нервное, там пустых коек полно, — сказала женщина. — Врач утром придет, переведет, если надо будет. Череп же не пробит?

Потом мне снова посветили в глаза фонариком. Голова чуть не раскололась от боли, когда чьи-то пальцы не очень нежно ощупали место удара. Я даже попытался что-то сказать, но провалился во мрак.

Полностью очнулся, когда уже было светло. Или даже скорее проснулся. Кажется, я приходил в себя и раньше. Вроде бы по больничной палате кто-то ходил и перемещал звенящую стеклом тележку. Потом сквозь сон слышал какие-то смутные разговоры.

Но это все было как будто не приходя в сознание.

Живой, уже хорошо. Здоровенная больничная палата, коек на десять. Стены, до половины покрашенные зеленым. Молочно-матовые таблетки плафонов на стенах. Тощенькое одеяло в белом пододеяльнике. Прямо у меня перед глазами на белой ткани печать синими чернилами — «НО. Городская больница шинного завода». Еще было больновато дышать, или сломали ребро, или просто ушиб на боку. Плечо побаливало, но не особенно. Саднили ладони и болело правое колено. Это на него я ночью как раз упал.

Вроде других повреждений не было.

Я приподнялся на локте. Меня замутило. Ага, ясно. Кукушечку стрясли. Может даже сильно, хрен знает. Получается, я несколько часов был в полуотключке. Ну или просто плохо помнил, что происходило.

Хотелось пить, в животе урчало. Кроме меня в палате никого не было. Дверь в коридор была приоткрыта, оттуда тянуло запахом столовки. Пахло подгоревшим молоком почему-то. А, ну да. Завтрак, наверное. Молочная каша или что-то в таком духе. Поэтому и нет никого.

Я спустил ноги с кровати и попытался встать. Голова кружилась и мутило, конечно. Но есть при этом все равно хотелось, несмотря на не особенно аппетитный запах. Я взялся за спинку кровати и все-таки встал. Ладно, не так уж все и плохо. Ноги держат.

Вот только из одежды на мне только трусы и майка. А остальное куда дели? Мои многострадальные джинсы «Рила», кофту, пальто?

Ладно, по ходу дела разберемся.

В коридор-то в чем выйти? В одеяло что ли завернуться?

А, наверное, вот эта тряпка, перекинутая через спинку кровати, и есть больничная одежда. Я стащил с гладкой стальной дуги застиранный фланелевый халат и кое-как натянул. Он был маловат, скорее женский, чем мужской. И короткий. Даже колени не прикрыл. Да синячок ничего так расцвел...

— А ты куда встал, новенький? — дверь распахнулась, на пороге стояла юная прелестница в белом халатике и шапочке. — Ну-ка ложись на место, сначала тебя врач должен посмотреть! Надо утку?

— Да я нормально себя чувствую, — заверил я. Не особо, кстати, кривил душой. Реально, было и похуже. Сотряс, конечно, штука малоприятная, но раз меня из приемного покоя не сунули сразу в реанимацию, значит дела мои не так уж и плохи. А сотряс... Да и что, сотряс? В первый раз что ли? Неделю помутит, потом буду как огурчик.

— Это не тебе решать! — запротестовала девушка. Я не выдержал и засмеялся. Она была хорошенькая, как чертенок. Из-под шапочки торчали две короткие косички, глазки задорные, носик вздернутый, россыпь веснушек на щеках. На вид — еще сущее дите. А интонации — как у побитой жизнью суровой санитарки. Еще и на «ты» обращается. Явно медсестричка только из училища. И просто подражает кому-то, например, старшей сестре. Вот и «тыкает».

— А завтрак как же? — сказал я и направился к двери. Колени подрагивали, но на ногах я нормально держался.

— Принесут завтрак! — на лице медсестрички появилась растерянность. Такая трогательная, просто сил нет!

— А где мои вещи, кстати? — спросил я, завязывая пояс.

— Светочка, ты чего такая испуганная, привидение увидела? — раздался в коридоре игривый мужской голос.

— Да вот новенький ваш... — медсестричка отступила, пропуская в комнату толстого дядьку в полосатом халате.

— О, проснулся, наконец-то! — дядька захохотал, объемное пузо его затряслось. — Ты чего бузишь? Светочка у нас авторитет! Сказала — лечь в кровать, значит надо ложиться!

Но предпринимать силовых воздействий толстяк не стал, прошествовал мимо меня к своей кровати у окна и полез в тумбочку.

— Новенький, ты куришь? — спросил он, встряхивая бело-голубую пачку «Стюардессы».

— Геннадий Ильич, вам же нельзя курить! — воскликнула медсестра.

— Да я только понюхаю, Светочка! — толстяк посмотрел на девушку честными-честными глазами.

— О, а вот и новенький проснулся! — в палату вошел еще один пациент. Сутулый пожилой дядька с длинными залысинами и вислыми усами. В майке и трениках. — Ты бы поспешил, а то без завтрака останешься!

— Ему нельзя вставать! — запротестовала Светочка.

— Так он встал уже, разве нет? — хмыкнул сутулый. — Ильич, сигареткой поделишся? Моя завтра только обещала принести передачку, а уши крутит уже так, что сил нет.

На Светочку было жалко смотреть. Кажется, сейчас девчонка заплачет.

Я подошел к ней, взял за локоток и вывел ее в коридор.

— Света, вы не переживайте, пожалуйста, — доверительно проговорил я. — Я просто головой приложился и кукушечку стряхнул. Бегать и прыгать не буду, обещаю.

— Но врач же еще не... — Светочка всхлипнула.

— У врача наверняка есть более срочные дела, чем у моей постели сидеть, — я подмигнул, но тут же пожалел об этом. Голова тут же заныла, как испорченный духовой оркестр, и замутило так, что я начал судорожно озираться в поисках таблички «туалет».

— Вернитесь, пожалуйста, в палату, — умоляюще сказала девушка. Надо же, уже перешла на «вы».

— Мне надо позвонить, — сказал я, борясь с бунтующими внутренностями, которые как-то очень активно начали проситься наружу. — У меня же были какие-то вещи, с которыми меня привезли. Где они?

— Не знаю, вас же ночью привезли, — пролепетала Света. — В тумбочке, наверное. А верхняя одежда — в хранилище.

— А врач скоро придет? — спросил я.

— Обход в десять, — ответила девушка. Мимо нас в палату прошествовали еще трое мужиков в халатах и пижамах. Раздался смех, потом вышли толстяк и сутулый и деловито направились куда-то по коридору. Сигареты нюхать, судя по всему.

В коридоре запах молочной каши был совсем уж нестерпимым, да и из-за тошноты есть мне расхотелось.

— Спасибо, милая, — сказал я девушке и вернулся в палату. Выдвинул ящик тумбочки. Повезло мне. Паспорт и записная книжка на месте. Открыл паспорт. Деньги тоже на месте. Трешка и два рубля бумажками. Был бы у меня кошелек, наверное успели бы вытащить те парни, что на меня напали. Еще у меня мелочь по всем карманам всякая была рассована, но моей одежды здесь не было. Может, так и осталась в карманах, а может и вытряхнули, когда раздевали.

Надо позвонить.

Вот только кому?

Сообщить на работу, что я в больнице, а не прогуливаю. Венику? Феликсу Борисовичу? Наверное вот ему в первую очередь. Это ночное нападение снова напомнило мне, насколько хрупкая штука — человеческая жизнь. Черт, а ведь еще из милиции ведь должны прийти сегодня. Наверное. Меня же сначала явно милиция нашла, значит будет какое-то следствие. Должно быть.

Я полистал книжечку, наткнулся опять на непонятные записи Ивана. От вида букв меня снова замутило. «Надо завести свою записнуху...» — подумал я и вытащил из книжечки бумажку с телефоном Веника. Прости, приятель. Ты только с суток пришел, я знаю, но Феликс сейчас на работе, а ты точно дома, так что...

Я снова вышел из палаты и направился к сестринскому посту. Но сказать ничего не успел, потому что затрезвонил телефон.

— Нервное отделение, — сказала в трубку медсестра. Другая, не Света. Пожилая дама с уставшим лицом. Я фыркнул. Нервное отделение. Это в смысле «Вы уже все тут нас бесите, что пристали?!»

— Жанчик, осторожнее вези! — раздался за спиной очень знакомый голос. — Тарелки же разобьешь!

Глава двадцать шестая. Часы посещения

Я облокотился на загородку сестринского поста и проводил взглядом насупленного десятилетнего пацана, катившего перед собой громыхающую и бряцающую тележку с грязными тарелками и здоровенным кухонным баком. А следом за всем этим, не особенно торопясь, шла моя бабушка, Наталья Ивановна Колокольникова. В детстве она мне казалась старой, ясен пень. Как же, ей ведь целых сорок пять?.. сорок шесть? Невысокая хрупкая дамочка с завитыми как у актрисы рыжими волосами. Помню и травянистый запах хны, когда она ходила по дому с намотанным на голову мешком, и металлические дырчатые бигуди... О возрасте говорят только расходящиеся лучики смешливых морщинок. Она не была особенно красивой, но от остальных больничных санитарок разительно отличалась. Туфельки-лодочки, яркие платья под халатом, прическа, помада... Я помню, что ее неоднократно ругали за лак на ногтях и заставляли убрать волосы под косынку. Она выслушивала эти увещевания старшей сестры, а потом все равно делала, как считает нужным — блистала, так сказать. По больничному коридору — как по красной ковровой дорожке.

Вот и сейчас она лениво увещевала своего нерадивого внука, который вызвался помочь ей тащить тележку с грязной посудой, а сама в его сторону практически не смотрела. Подбородок гордо поднят, походка от бедра...

Губы сами собой расплылись в улыбке. Маленький я прокатил мимо поста свою тележку, моя бабушка прошла следом и кокетливо мне улыбнулась. Обалдеть. А ведь я, кажется, помню этот день... Родители ушли на работу, а я наныл себе у бабушки записку в школу, а потом она взяла меня с собой на работу. Как раньше, еще до школы. И сейчас напротив лестницы эту чертову тяжеленную тележку занесет, и она врубится в стену. У меня даже на секунду возник порыв в два скачка догнать самого себя и удержать бряцающую конструкцию от крушения. Хотя... Разобьется десяток тарелок, потом бабушка на меня наорет, я обижусь и убегу хлюпать носом в своем «тайном месте» — крохотной каморке с мешками белья. И там меня найдет добрый пенсионер с вытатуированными кольцами на пальцах. И он подарит мне плетеную из капельницы рыбку, которая потом лет на десять станет моим талисманом. «Как захочешь развести сырость, сжимаешь рыбку!» — сказал тогда тот дядька. Научил меня не плакать.

Вот же черт! Какая фигня все-таки с этим изменением истории! Вроде бы, безусловно фиговая ситуация — куча разбитых тарелок, но если ее убрать, то что? Я не убегу в ту комнату, меня не найдет старый зек и не научит справляться со своими слезами. Я останусь плаксой, и тогда...

Бздяммм!

Тележка впечаталась в стену, грязные тарелки со звоном посыпались на пол.

— Ах ты зараза косорукая! — завопила бабушка и бросилась ко мне. В смысле, не ко мне нынешнему, а к десятилетнему Жану. Схватила за ухо и шлепнула со всего маху по заднице. — Я же тебе говорила, осторожнее!

А потом красный как рак Жан вырвался из ее рук и, сломя голову побежал в дальний конец коридора.

— Вы что-то хотели? — спросила медсестра и потормошила меня за плечо. Я очнулся и понял, что она спрашивает уже не в первый раз.

— Ой, простите, — я виновато улыбнулся. — Меня ночью привезли без сознания, можно мне позвонить?

— Это внутренний телефон, — сказала медсестра и потеряла ко мне интерес.

— А как я могу сообщить родственникам, что в больнице? — нахмурился я. Блин, как мы жили до мобильных телефонов вообще?

— Автомат на первом этаже, — не глядя на меня сообщила медсестра и принялась писать что-то в своем журнале.

В тяжелой черной трубке телефона-автомата раздавались длинные равнодушные гудки. Ну давай же, Веник, проснись! Я точно знаю, что ты дома... Хотя, будем честны, сам я в такой же ситуации телефон бы проигнорировал.

Тут трофейная двушка, добытая у одного из соседей по палате, провалилась в прорезь, в трубке щелкнуло и зашипело.

— Аллоу, — раздался бархатный женский голос, испортить который не смогло даже фиговое качество динамиков. Я моментально вспомнил божественную красоту Екатерины Семеновны, ее шелковый халат с драконами и четкую линию губ. Даже почти увидел ее у аппарата в прихожей.

— Екатерина Семеновна, доброе утро! — сказал я. — Это Иван, приятель Вениамина, помните меня? Понимаю, что он спит, но я тут попал в больницу...

— Иван? — переспросила мама Веника. — Конечно же, я вас помню, как я могу забыть такого галантного юношу... В больнице? Что с вами случилось?

— Ничего страшного, просто головой ударился, скользко очень, — ответил я.

— Боюсь, я сейчас не смогу разбудить Вениамина, — сокрушенно проговорила Екатерина Семеновна. — Скажите мне, в какой вы больнице, и я все ему передам.

— Может лучше... — начал я, но вовремя вспомнил, что разговоры по телефону-автомату вроде бы были ограничены несколькими минутками. И если буду настаивать, чтобы Веник все-таки восстал ото сна после суток и подошел к телефону, рискую вообще ничего не сообщить, а двушка у меня всего одна. Да и ту мне отдали после целой минуты уговоров, увещеваний и обещаний добыть сигарет в ближайшем будущем. Связь с внешним миром стоит дорого, что уж... — Я в больнице шинного завода. Нервное отделение, — я снова фыркнул. Почему-то мне было смешно от этого жаргонного названия, которым тут пользовались вполне официально. Надо бы посмотреть, что написано на входе в отделение. Вниз я спускался по черной лестнице, можно подняться по парадной... — У меня только одна «двушка», надо бы позвонить на работу, сказать, что я в больнице...

— Не волнуйтесь, Иван, я все передам Вениамину, — по голосу ее было слышно, что она улыбается. — Могу позвонить вам на работу. Напомните, где именно вы трудитесь?

— В газете «Новокиневский шинник», — быстро сказал я. — Только я телефон не записал...

— Я позвоню в справочную, не переживайте, — успокоила меня мама Веника. — Раз у вас сотрясение мозга, то волноваться вам вредно. Кому-нибудь еще сообщить? Родным?

— Нет, я здесь ненадолго, не потеряют, — уверенно сказал я. — Хотя... Сообщите Феликсу Борисовичу.

— Феликсу? — удивленно переспросила Екатерина Семеновна. — Вы разве с ним знакомы?

— Мы вместе работаем над статьей, и я обещал зайти к нему сегодня, — я вздохнул. — Не хотелось бы, чтобы он решил, что я разгильдяй.

— Хорошо, я все записала, — бархатный голос мамы Веника будто погладил меня по уху. — Часы посещений у вас с семнадцати?

— Что? — недоуменно спросил я и покрутил головой. Взгляд мой тут же уперся в плакат, на котором красным по белому было написано: «Часы посещений — с 17-30 до 19-30.» — А! С половины шестого.

— Я загляну вечером тогда, если Вениамин не сможет, — сказала Екатерина Семеновна. — Возвращайтесь в палату, все будет хорошо.

В трубке запищали короткие гудки. Я улыбнулся. Почему-то так тепло стало. Вот так и жили без мобильников. Такая трогательная забота от совершенно чужой женщины.

В состоянии нежной мечтательности я вернулся в свое отделение тем же путем, что и пришел сюда. Совершенно забыв, что хотел посмотреть, как официально называется «нервное отделение».

А когда вспомнил, то времени на это у меня не стало. Меня внезапно потащили в процедурную и вкатили два каких-то укола в задницу. Один был страшно болезненный, чуть нога не отсохла. Немного напрягся на стеклянные многоразовые шприцы. Восьмидесятый год? Так, блин, есть все шансы подхватить какой-нибудь СПИД, вроде как раз из-за таких вот «стекляшек» у Союзе и случилась эпидемия...

Потом я дохромал до своей кровати и прилег. Хотел, было, выпросить у кого-нибудь что-нибудь почитать, но быстро понял, что идея так себе. Стрясенная кукушечка отказывалась воспринимать буквы адекватно. Меня тут же начинало мутить от ровных строчек.

Пришлось просто слушать разговоры соседей.

До обеда отловить врача мне так и не удалось, он тоже, как ни странно, не спешил меня отлавливать. Такое впечатление, что мне вкатили какие-то стандартные назначения и забыли про меня. К обеду я вспомнил, что голоден, но от запаха жареной рыбы меня чуть сразу же не стошнило. Не знаю, где учат больничных поваров. Кажется, в каком-то специальном кругу ада. И направляют к нам за наши грехи...

А потом наступил тихий час. Больные расползлись по палатам, и в отделении воцарилась тишина.

Не спалось. Хмурая Светочка прикатила мужику с соседней кровати капельницу.

От нечего делать, я пытался сложить из своих рваных воспоминаний цельную историю. Гостиница «Космос», элегантная дама из дома на Котельнической набережной, волшебным образом исчезнувшие импортные шмотки, новенький паспорт, Анечка, а потом двое, старый и молодой. И падение вниз.

Брат Игорь, который тоже имеет к этому всему какое-то отношение.

И железобетонная уверенность в том, что никаким преступником я не был. Только подкрепить ее нечем. Даже воспоминаний нет.

Надо напрашиваться на сеанс к Ирине... Возможно, теперь я смогу вспомнить больше...

— Мельников, к тебе пришли! — раздался с поста окрик медсестры. — Мельников из четвертой палаты!

— Слышу я, слышу, — пробормотал я, торопливо засовывая в рот остатки булочки в сахарной посыпке и запивая ее парой глотков чая с молоком. Ненавижу молоко, но другой вариант — запивать полдник водой из-под крана — мне нравится еще меньше.

Я неспешно, как и полагается больному, спустился вниз. Остановился перед выходом в фойе для свиданий, осмотрел свой куцый линялый халатик. Чертыхнулся. Неудобно как-то показываться в таком виде перед божественной мамой Веника... Да и ладно, можно подумать, у меня тут есть гардероб на выбор... Хотя, если попросить у моей же бабушки, сказать ей пару цветистых комплиментов, то она проведет меня в склад с больничной одеждой. Помню, что был такой, я там играл, пока бабушка занималась починкой особо ветхих экземпляров пижам, халатов и ночных рубашек.

— Ваня! — воскликнула Анечка и подпрыгнула на месте. Кажется, ей сначала хотелось броситься ко мне и обнять, но рядом с ней стоял с независимым видом Мишка, так что она сдержалась. — Что с тобой случилось? Ой, мамочки, какой синяк!

— О как! — удивился я. — А вы что здесь делаете?

— Антонина Иосифовна сказала, что ты в больнице, — объяснил Мишка. — Я вызвался тебя навестить. Вот, тебе тут ребята передали!

— Иван, ты уже здесь? — раздался от входной двери громкий театральный голос Феликса Борисовича. — Значит не надо никуда звонить, ты зря волновалась, Катенька!

— Ой-ой, как ужасно тебя здесь одели! — Екатерина Семеновна отряхнула от снега изящную каракулевую шубку и всплеснула руками. — Так, Феликс, напомни мне завтра принести мальчику нормальную пижаму!

— Чтобы он перед нянечками в шелках с драконами форсил? — Феликс Борисович засмеялся и похлопал меня по плечу. — Я тут вам собрал кое-что, молодой человек...

Он заговорщически мне подмигнул и вложил в руку матерчатую сумку с чем-то увесистым внутри.

— Жаныч! — заорал с порога Веник и бросился ко мне, не снимая куртки. Меня обдало морозным воздухом и запахом «беломора». — Да что ж ты так свою голову-то не бережешь?

Меня тормошили, хлопали по плечам, совали в руки передачки и желали здоровья. На глаза неожиданно даже слезы навернулись от такого массового неравнодушия. Боюсь, если бы я попал в больницу в свое время, то мне пришлось бы довольствоваться парочкой дежурных смс-ок с пожеланиями здоровья. А тут...

— Больной, вы что за балаган тут устроили? — строго спросила пожилая медсестра. — Это больница, а не парк культуры!

Я вернулся в палату, как ослик нагруженный подарками и передачками. В числе яблок, мандаринок, которые как раз под новый год начали выбрасывать в некоторых магазинах, коробочки с эклерами и пары банок консервированного компота, были еще и кое-какие вещи, запрещенные к передаче — стеклянная банка под капроновой крышкой, полная тушеной картошки с мясом, пакетик с холодными домашними котлетками, пачка сигарет «Космос» и даже маленькая бутылочка коньяка. Ее сунул в свою сумку Феликс Борисович, обернув предварительно номером свежей «Комсомолки». Заботливая Анечка принесла мне блокнот с эмблемой олимпиады и ручку. Ну да, она же явно тоже журналист, понимает, без чего мы как без рук. Даже с сотрясением мозга.

Картошку с мясом я немедленно употребил, урча от удовольствия. Даже холодная из банки она была вкуснее, чем жидкий суп и жареный минтай на обеде. Подумывал про котлеты, но решил припрятать их на ужин. Вряд ли на местной кухне заменят поваров, так что есть мне явно еще захочется.

Поделился сигаретами с тем мужиков, который ссудил мне двушку. Получается ведь, что мой банкет вышел за его счет. Остальное пока припрятал. Мало ли что, а сигареты — твердая валюта.

Коньяк, хм... Странная как-то выглядит забота о здоровье с точки зрения Феликса Борисовича. У человека кукуху стрясло, а он ему спиртное подсовывает.

Блин!

Идиот!

Я чуть не хлопнул себя по лбу, но вовремя вспомнил про ушибленный череп! Это не мне! Феликс же тоже доктор, и отлично себе представляет, как можно значительно улучшить свое больничное положение!

— Мельников! — снова раздалось из коридора. — Мельников, четвертая палата! К тебе еще посетители!

Я посмотрел на часы. Семь вечера. Пока еще в рамках.

Интересно, кто это там еще решил навестить болезного?

— Игорь? — нет, я вовсе не удивился. Просто... ну, как-то не очень, наверное, хотел сейчас видеть этого человека. Только что у меня побывала толпа людей, которые успели так или иначе стать мне здесь близкими. Те, из-за кого я начал ощущать себя по-настоящему дома. В чем-то даже больше, чем семья.

И он. Пока еще стройный и с четкой линией волевого подбородка. И узнать его можно разве что по глазам. Тот, кто станет моим врагом номер один.

— Выйдем, поговорим, — сказал он и мотнул в сторону входной двери. За окном уже было темно, и в свете фонаря над дверью кружились крупные хлопья снега.

— Не май месяц, — хмыкнул я.

— Кирилл, дай ему бушлат накинуть, — скомандовал Игорь. Лицо еще незнакомое, а вот интонации — уже да. И я только сейчас заметил рядом с ним еще одного человека. В сером милицейском бушлате и серой же шапке. Корочками не машет, значит не при исполнении. Так, составил компанию приятелю. Наверное, тот же самый, с которым Игорь Веника навещал.

Я присмотрелся к лицу. Щелк. Узнавание сработало. Это же Стас Курехин. Железный Стасян. Он сядет в тюрячку где-то через год, в восемьдесят втором. И в девяносто первом выйдет по амнистии. И потом будет одним из цепных псов Мельникова старшего.

Сейчас он тоже беспрекословно подчинился и скинул с себя серый бушлат. Отдал мне. Я сунул руки в рукава, ощущая спиной неприятное влажное тепло чужой одежды.

Игорь с непроницаемым лицом шагнул к выходу. Дежурная медсестра, сидевшая в гардеробе, хранительница внутреннего телефона, проводила меня неодобрительным взглядом. Но возражать и вставать на мою защиту не стала.

— Слушай, брательник, — Игорь резко повернулся ко мне и взял меня за меховой воротник чужого бушлата. — Не знаю, что там за крыса перебежала дорогу между тобой и Прохором Ивановичем, но ты от него отстанешь, понял?

— А то что? — спокойно спросил я.

— Ты мешаешь серьезному человеку, понял? — Игорь толкнул меня ладонью в грудь, притирая к стене. — Очень серьезному. Мешаешь заниматься делом.

— Да говори уже, как есть, братец, что за экивоки такие? — криво усмехнулся я. — Серьезный человек просто ворует по-крупному, а не делом занимается. А то, чем сейчас занимаешься ты, на простом языке называется «шантаж». Уголовная статья, между прочим, только номер не помню. Я журналист, а не юрист.

— Ах ты крысеныш... — глаза Игоря сузились в узкие щелочки. Фонарь освещал его пока еще красивое и мужественное лицо, снежинки падали на его гладко выбритую щеку и сразу же таяли. — Как бы мне вдолбить-то тебе в голову одну простую мысль...

Он сжал зубы, на его скулах зашевелились желваки. Нда, молодой и талантливый рационализатор, заместитель главного инженера... А вот угрозы-то у тебя пока еще от зубов не отскакивают.

— Что, тяжело дается обещание убить родного брата, да? — снова усмехнулся я.

Хххэк! Кулак летел мне в лицо, но в последнюю секунду рука брата сменила траекторию, и он впечатался в кирпичную стену рядом с моей головой.

— Думай, что говоришь, Ванятка, — тихо проговорил он.

Глава двадцать седьмая. Цена за билет

— Никаких возражений, Иван! — безаппеляционно заявил Феликс Борисович, захлопнув дверцу своей «пятерки». — Тебе нужен покой, а в общежитии — сплошной шум, гам и свистопляска. Кроме того, у меня есть пишущая машинка, так что у меня тебе будет удобнее и лучше.

Не то, чтобы мне как-то особенно хотелось возражать... На третий день мне удалось зажать в углу своего доктора, который оказался больше всего похож на мультяшного злодея, и затребовать, чтобы меня выписали. Сначала он наотрез отказывался, потому что, мол, надо понаблюдать, черепно-мозговые травмы — штука коварная и все такое. Но волшебная бутылочка сделала его более договороспособным. Он согласился, что ничего дурного не будет, если перевести меня на амбулаторное лечение, взял с меня клятвенное обещание больше не бегать сломя голову и не стукаться головой о твердые предметы.

— Феликс Борисович, а что насчет моего вопроса?.. — осторожно спросил я, щелкая замком ремня безопасности.

— Ирина обещала зайти сегодня после работы, — Феликс энергично кивнул и выкрутил руль. Машина тронулась и вырулила с территории больницы.

Странное у меня было ощущение после этой неожиданной госпитализации. С одной стороны, мне было очень тепло и приятно от заботы и участия такого большого количества людей. С другой... А с другой стороны был Игорь. И вся та темная история, в результате которой я должен был умереть, но не умер. Точнее, умер, конечно. Ивана Мельникова больше нет, а на его месте теперь нахожусь я. Иван знал что-то важное, копал под кого-то и собирал информацию. Но пустить ее в ход не успел.

Я прикрыл глаза, чтобы не смотреть на пробегающий мимо зимний городской пейзаж.

Все это ощущалось так, будто сначала мне показали «конфетку» — мое идеальное место работы с коллективом мечты, практически, неравнодушных друзей, красивых женщин и весь остальной простой и удивительно притягательный мир. Не без недостатков, конечно, но они скорее подчеркивали эту самую идеальность. Идеальность не для кого-то, не объективную, а только мою. Можно сказать, исполнение мечты, о которой я думал в последний свой день жизни там. А потом дали понять, что я получу все это, только если справлюсь с проблемами предшественника. Товар в нагрузку, так сказать. Высокопоставленный оппонент, брат с криминальным складом ума, и загадочные обстоятельства.

А главное — никаких, черт возьми, проблесков памяти! Я до головной боли пялился в темноту каждую ночь и как мантру повторял про себя все те куцые факты, которые мне известны, ожидая, что во сне мое цепкое сознание ослабит когти и позволит воспоминаниями настоящего Ивана Мельниква выползти из тени и хотя бы намекнуть на то, чем он занимался. Но увы. В первую ночь мне не снилось вообще ничего, а потом — сплошная эротика, местами переходящая в порнографию. С участием Анны Аркадьевны, баллона взбитых сливок и почему-то плюшевого льва гигантских размеров.

И красного платья, которое то появлялось, то исчезало.

Сомнительное озарение.

Очень прозрачный намек мироздания, как мне кажется.

Хочешь остаться в мире своей мечты и провести в нем несколько счастливых лет? Тогда заплати. Реши проблему своего предшественника.

Эх, неплохо было бы получить полное техзадание! Что надо сделать-то? Может быть, требуется вовсе не размахивать шашкой в попытке посадить этих охреневших ублюдков, по-глупому убивших молодого парня. Почем по-глупому? Ну... Очень короткая цепочка оперативно-розыскных мероприятий привела бы в квартиру Аллы Метельевой, связь которой с Анной очень даже прямая, а связь Анны со мной прослеживается простым осмотром вещей и документов.

Любой следователь мертвой хваткой вцепится в дамочек, под чьими окнами труп был обнаружен. Потому что, совпадения — это такие совпадения...

— Ну вот мы и приехали! — Феликс остановил «пятерку» у самого своего подъезда и первым выскочил из машины. — Давай мы сейчас занесем домой твои вещи и продукты, а потом я поставлю машину в гараж. Перед тем, как ехать за тобой в больницу, я забрал заказ в нотрдаме, так что едой мы с тобой обеспечены.

Ирина Андреевна пришла часов в восемь вечера, когда ужин уже был съеден, и мы с Феликсом сидели у него в кабинете и пили чай за журнальным столиком. Выслушав меня, она покачала головой.

— Вы уверены, что хотите форсировать ваши воспоминания, Иван? — спросила она заботливо. — Все-таки, у вас сотрясение мозга. Может быть, отложим на недельку?

— Боюсь, что за неделю могу забыть, почему я хотел бы устроить сеанс гипноза именно сегодня, — вздохнул я.

— Вы что-то вспомнили? — взгляд Ирины Андреевны стал цепким, внимательным.

— И да, и нет, — ответил я. — У меня была ручка. Особенная такая, с девушкой в красном платье. Если перевернуть, то платье исчезало, и она оставалась в купальнике. Непристойная вещица, понимаю. Но когда-то я почти не выпускал ее из рук, а сейчас ее нет. Хотелось бы вспомнить обстоятельства, при которых я ее лишился.

— Хорошо, тогда давайте начнем, — вздохнула Ирина Андреевна. — Но я прерву сеанс, если мне покажется, что вам нехорошо. Договорились?

— Конечно, — я кивнул и устроился поудобнее. Откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

— Представьте себе эту ручку, Иван, — голос Ирины Андреевны стал вкрадчивым, мягким, он словно обволакивал мою голову... — Мысленно возьмите ее в руки, проведите пальцами по поверхности... Почувствуйте ее форму...

Я пошевелил пальцами, представляя в руках эту ручку. Гладкая пластмасса, металлический крючок, чтобы зацеплять за карман. За прозрачным окошечком — девушка. Брюнетка... Почти у самой кнопочки — неровность. Трещинка?

Будто бы она ломалась, а ее потом чинили.

Да, точно.

— Это ужасная штука, неприличная! — услышал я призрачный женский голос. — Если ты не избавишься от нее, между нами все кончено!

Потом пластмассовый треск.

Слезы.

Холод. Свет настольной лампы и флакончик клея. У меня дрожат пальцы.

Только бы получилось...

Ну вот, почти незаметно. Только если провести вдоль металлической скобки большим пальцем, то ощущается неровность.

— Может быть, какой-то запах или особенный звук... — раздался как будто из другой реальности голос Ирины Андреевны.

Запах апельсинов.

— Ай, он в меня брызнул соком, вот засранец! — и женский смех. Смеется взрослая уверенная в себе женщина. Я чувствую тонкий запах ее духов. Ее гладкое плечо касается моей груди. И волосы щекочут мне нос. Жесткие волосы. Уложенные в высокую прическу. И запах парикмахерской.

— ...еще осталось в холодильнике... Принесешь?

Под ногами — теплый паркет. Потом ковер, в котором нога утопает чуть ли не по щиколотку. Луч солнца играет разноцветными искрами в хрустальных висюльках люстры. Распахнутое окно, ветерок шевелит тонкие газовые занавески.

Ручка. Лежит на мраморной полке, рядом с тяжелыми часами, вокруг циферблата которых порхают упитанные нимфы.

— Пошлятина же! — женщина смеется. — Муж приволок из командировки... Конечно, возьми! Скажу, что потерялась!

Гладкая пластмассовая поверхность. Девушка в красном платье. Брюнетка.

— А теперь, Иван, представьте, что ручки у вас в руках нет, — раздался голос Ирины Андреевны.

Запах жареного лука. Даже подгорелого лука... Клеенка в бело-зеленую клетку под моей рукой. Несколько параллельных разрезов, явно от ножа. «Я кому сказала, что резать надо на доске?!» — всплыло в памяти совсем другое воспоминание. Не из этой серии.

Чья-то ладошка сжимает под столом мое колено. Я злюсь. Не на руку злюсь, рука здесь явно сдерживающий фактор. «Не ляпни чего-то лишнего...» — как бы говорит она.

Шкаф в стене. Дверцы его заклеены обоями. Если закрыть, то даже будет непонятно, что там шкаф. И шуршание пакетов.

— Надо ехать в Москву, товар заканчивается, — знакомый голос. Мерзкий такой, как будто не то высокий мужской, не то низкий женский. Лампа светит ярко, слепит глаза. Не разглядеть. Но и не надо. Фигура, похожая на тумбочку.

— Это тебя к телефону...

И вдруг — совсем другое воспоминание. Такое яркое, новенькое, сочное.

Уже мое.

Фонарь освещает мужественное лицо моего брата, Игоря. Снежинки тают, превращаясь на щеке в подобие слез. Глухой звук удара кулаком о стену. Полы дубленки распахиваются. Из кармана пиджака торчит колпачок ручки. С крохотной трещиной рядом с металлической скобой. Красная пластмасса.

— Иван, откройте глаза! — командует Ирина Андреевна.

— Нет-нет, еще совсем чуть-чуть! — я встрепенулся, и видение исчезло. Голова болела, во рту пересохло.

— Иван, я же говорила, что не нужно было этого делать сегодня, — Ирина Андреевна снова укоризненно покачала головой.

— И были совершенно неправы, — я схватился за виски, которые. Казалось, что голова сейчас лопнет, как переспелый арбуз. — Вы даже не представляете...

Я замолчал. Интересно, я вслух свои воспоминания проговаривал? Или это просто всплывали образы, а я молча их просматривал. Листал, как галерею в телефоне.

— Вы вспомнили, куда делась ваша ручка? — заинтересованно спросил Феликс Борисович, придвигая поближе пуфик и усаживаясь напротив меня.

— Кажется, да, — я хотел кивнуть, но шевелить головой было пока еще больно.

— Феликс, не приставай только к нему с расспросами! — возмутилась Ирина Андреевна. — Ты же должен понимать...

— Все-все, я уже отстал и пошел ставить чайник! — психиатр вскочил и быстрым шагом выскочил в коридор.

— Огромное вам спасибо, Ирина Андреевна, — сказал я и выдохнул. Вроде бы, ничего не поменялось. Но как будто теперь окончательно встало на свои места.

— Рада помочь, — женщина покивала и сжала губы ниточкой. — Хотя это с моей стороны безответственно, конечно! Проводить сеанс гипноза в такой ситуации было совершенно неприемлемо!

— Я никому не скажу, — я подмигнул. Головная боль начала отступать, оставив лишь ломоту в висках. — А если будут допрашивать под пытками, то сообщу лишь, что вы до последнего сопротивлялись. И уступили мне, только потому что я угрожал. Ножом. Нет, лучше пистолетом!

— Вы невозможны, Иван! — Ирина Андреевна наконец-то улыбнулась, продемонстрировав очаровательные ямочки на круглых щеках. — Неужели это действительно того стоило и не могло потерпеть неделю? До вашего полного выздоровления?

— Еще как стоило! — заверил я.

«Теперь я знаю цену своего билета в восьмидесятый год, — подумал я. — Дело за малым. Надо теперь ее заплатить...»

21 декабря 2022 года

________________________

Первая часть истории закончена, но продолжение уже на подходе, кое-что можно прочитать уже прямо сейчас.

Начало второй части здесь — https://author.today/work/239303

Добавляйте в библиотеку, и ни одно обновление не пройдет мимо.

Ну и чтобы не пропустить выход новых книжек, подписывайтесь на мой профиль — https://author.today/u/fischersascha

Всем хорошего настроения, и спасибо, что вы со мной!

Content

Фишер Саша Звезда заводской многотиражки

От автора

Глава первая. Плановое устаревание

Глава вторая. Номер семьсот тридцать четыре

Глава третья. Доброе утро, товарищи...

Глава четвертая. Диссоциативная фуга

Глава пятая. Старое и новое

Глава шестая. Я достаю из широких штанин...

Глава седьмая. Чужие грехи

Глава восьмая. Кто такая Элис?

Глава девятая. Как завещал великий Ленин

Глава десятая. Бюрократия и бытовуха

Глава одиннадцатая. Ответ на жилищный вопрос

Глава двенадцатая. ...медленно сжимая кольцо.

Глава тринадцатая. Ну, здравствуйте, товарищи журналисты!

Глава четырнадцатая. Крестная фея многотиражки

Глава пятнадцатая. Узелок завяжется, узелок развяжется...

Глава шестнадцатая. Мишка.

Глава семнадцатая. У вас есть тараканы?

Глава восемнадцатая. Брат

Глава девятнадцатая. Кто подставил начальника цеха?

Глава двадцатая. Ухмылка капитализма

Глава двадцать первая. Что я делал прошлым летом?

Глава двадцать вторая. Сеанс гипноза без разоблачения

Глава двадцать третья. Анна

Глава двадцать четвертая. Как ежик в тумане

Глава двадцать пятая. Берегите свою кукушечку

Глава двадцать шестая. Часы посещения

Глава двадцать седьмая. Цена за билет