Марк Моффетт

Человеческий рой. Естественная история общества

Я посвящаю эту книгу трем замечательным людям.

Прежде всего моему наставнику Эдварду Уилсону – его поэтический дух, десятки лет работы по установлению взаимосвязей между разными областями науки и неустанная поддержка при построении стольких карьер, в том числе и моей необычной, вызывают благоговейный трепет

Недавно ушедшему великому Ирвину Девору, который воспитывал критическое мышление у целых поколений антропологов и проводил часы в беседах с Эдвардом Уилсоном

Мелиссе Уэллс, моей великолепной жене и партнеру, которая верит в меня

– Стало быть, как раз это и служило нашим правителям пределом для необходимой величины устраиваемого ими государства; и соответственно его размерам они и определят ему количество земли, не посягая на большее.

– О каком пределе ты говоришь?

– По-моему, вот о каком: государство можно увеличивать лишь до тех пор, пока оно не перестает быть единым, но не более этого.

– Прекрасно.

Платон. Государство (пер. с др. – греч. А. Н. Егунова)

Mark Moffett

THE HUMAN SWARM

How Our Societies Arise, Thrive, and Fall

Научный редактор М. Л. Бутовская, д. и. н., профессор, член-корр. РАН, зав. центром кросс-культурной психологии и этологии человека Института этнологии и антропологии РАН

© Mark W. Moffett, 2018

© Левензон С. М., перевод на русский язык, 2022

© Бутовская М. Л., предисловие, 2022

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2022

КоЛибри®

* * *

В последней четверти века появился жанр Большой истории, который включает такие эпические книги, как «Ружья, микробы и сталь: история человеческих сообществ» Джареда Даймонда, «Лучшее в нас: почему насилия в мире стало меньше» Стивена Пинкера и «Sapiens: краткая история человечества» Юваля Ной Харари. «Человеческому рою» Марка Моффетта суждено войти в будущие перечни подобных книг, которые не только дополняют наше понимание того, кто мы есть, как мы сюда попали и куда движемся, но и меняют наше представление о том, как мы вписываемся в более крупную картину жизни на Земле. Авторитетная работа колоссальной важности.

Майкл Шермер, историк, популяризатор науки, обозреватель Scientific American

Удивительные идеи, многие из них парадоксальны. Изумительные рассказы Марка Моффетта о сообществах животных убедили меня, что будущее человеческих городов предсказано муравьями. Прочитайте этот манифест, если хотите, чтобы ваше мышление изменилось.

Кевин Келли, основатель Wired Magazine и автор книги «Неизбежно. 12 технологических трендов, которые определяют наше будущее»

Эта книга, написанная биологом, должна увлечь любого вдумчивого читателя и заслуживает того, чтобы ее приняли одинаково всерьез как психологи, так и специалисты в области общественных наук.

Рой Баумайстер, социальный психолог

Homo sapiens – это социальное животное, образующее малые группы, которое, казалось бы, физически ограничено персональными взаимоотношениями с несколькими индивидами. Тем не менее человечество пытается справиться с обществами, состоящими из миллиардов людей, в то время как человеческие технологии теперь представляют собой экзистенциальную угрозу, связанную с такой численностью. В «Человеческом рое» Марк Моффетт представляет интригующий обзор биологических истоков и культурной эволюции существующей сегодня критической ситуации.

Пол Р. Эрлих, биолог, профессор Стэнфордского университета

Представляющая собой глубокое исследование (автор ссылается более чем на тысячу книг и журналов в примечаниях) и занимательная книга «Человеческий рой» – это превосходная работа… Моффетт изучает обширное интеллектуальное поле, чтобы разобраться в сообществах разных видов животных и обществах предков человека и современных людей.

The Sun

Рекомендуется к прочтению, чтобы понять, «как мы попали в такую переделку».

Эми Тань, New York Times

Предисловие научного редактора

Книга «Человеческий рой» посвящена захватывающей и важной для любого человека теме – осознанию себя как части общества и рассмотрению самого феномена общества под лупой эволюционных процессов в животном мире. Марк Моффетт – ученый-биолог, занимающийся изучением общественных насекомых. Немаловажным обстоятельством, подтолкнувшим его на написание книги о сути сообществ, простых и сложных, животных и человеческих, вероятно, следует считать ее величество Удачу: наставником (о чем он сам пишет в своей книге) оказался сам Эдвард Уилсон, основоположник социобиологии и один из крупнейших популяризаторов науки второй половины XX – начала XXI в. Интерес Моффетта к природе общества и его сущностных свойств, таким образом, унаследован в период становления Моффетта как ученого. От своего наставника автор заимствовал представления о сходстве социальной организации общественных насекомых и человека. А его размышления о месте человека в природе и сути человеческого поведения во многом перекликаются с мыслями самого Эдварда Уилсона[1]. Моффетт пишет о сходстве и различии социальных объединений обезьян, прежде всего человекообразных, и человека, об эволюционных путях и трансформациях, происходящих с обществом в процессе гоминизации, о роли языка и сознания в формировании культурных норм и традиций, обеспечивающих уникальность каждого человеческого общества. И в этих размышлениях также ощущается незримое присутствие Уилсона[2].

Впрочем, Марк Моффетт идет своим путем, углубляясь в размышления о трансформациях человеческих обществ от простых к сложным, о сложностях функционирования больших анонимных обществ в прошлом и настоящем, о развитии идентичности в условиях государственных образований, включающих представителей множества этносов и рас. Эти вопросы он обсуждает во многом скорее как дилетант, погрузившийся в антропологию, как популяризатор науки, пытливо и вдумчиво проводящий время в беседах со всемирно известными антропологами. Книга представляет собой увлекательное путешествие в далекое прошлое человечества, в разные исторические периоды, включая современность, а также по странам и континентам.

Далеко не все размышления автора мне представляются безупречными, часть идей спорными или вовсе не согласующимися с моими собственными убеждениями и установками. Тем не менее книга заставляет активно размышлять как на фундаментальные темы эволюции животного мира, так и о месте человека в природе. Автору удалось показать колоссальное разнообразие культурных норм и моральных правил у людей, занимающихся охотой и собирательством, земледелием и скотоводством, от простых, эгалитарных до сложных государственных образований и надгосударственных объединений, сформированных с целью унификации политических и экономических установок и правил поведения.

Человеку индустриального общества, к каковым, несомненно, относится читатель этой книги, необычайно сложно бывает понять детали повседневной жизни и мировоззрений представителей традиционных обществ. Люди далекие от антропологии, этнографии и истории могут даже заподозрить автора в некоторой попытке приукрасить повествование, чтобы добавить книге приключенческий оттенок. Однако мне представляется, что автор ни на минуту не отклоняется в сторону от намеченной им самим просветительской миссии. Как этолога и антрополога с биологическим образованием, мой собственный опыт общения с охотниками-собирателями, мотыжными земледельцами и пастушескими культурами Восточной и Южной Африки, городским и сельским населением Египта, Таиланда, Индонезии и многих других стран созвучен размышлениям Моффетта на страницах этой книги. Повествования Моффетта непосредственно затронули обсуждение жизни народов, с которыми мне приходилось и приходится работать в настоящее время (хадза, датога, масаи). Вот почему знакомство с книгой пробудило во мне ощущение живой сопричастности. В памяти всплыли сцены жизни этих людей, ясно проступили запахи и звуки.

Будучи, казалось бы, готовой к самым невероятным проявлениям поведенческого разнообразия на фоне единых универсальных установок в отношении стратегий социальной интеграции, репродуктивного поведения, родительской заботы и взаимоотношений между представителями разных возрастных групп, по истечении множества полевых сезонов в прошедшие десятилетия я не устаю поражаться новым фактам из реальной жизни. Путешествия по Африке (прежде всего речь идет о Танзании) все больше убеждают меня в единстве человеческой природы, поразительном сходстве всех людей, независимо от расы, культуры, конфессии и уровня образования. В лицах моих друзей из племени датога (Северная Танзания) я узнаю лица моих школьных друзей. В облике матери нашего египетского друга – знакомые черты милой соседки по дому, угощавшей меня в детстве печеными вкусностями. Облик и добрая улыбка сельского учителя хая с озера Виктория воскрешают давние воспоминания о друге нашей семьи, любившем рассказывать удивительные истории из своей необычной жизни.

Что ощущает человек, попадая в совершенно далекую в расовом и культурном плане среду? Страх? Тревогу и дискомфорт? Любопытство? Как долго сохраняется у нас ощущение инаковости, дистанции от принимающей культуры, по-научному именуемое культурным шоком? Впервые попав в Танзанию с моим мужем в 2003 г., мы были поражены тем фактом, как быстро перестали замечать цвет кожи окружающих людей и отличия в повседневном общении. Не меньшее удивление вызвал и тот факт, что беседы с хадза (бродячие охотники-собиратели), продолжавшими по сию пору вести традиционный образ жизни, были зачастую наполнены философским содержанием. Удивительным было и то, что логика наших научных аргументаций далеко не всегда обеспечивала нам преимущества в постоянно возникающих дискуссиях на жизненно важные темы. Проведя долгие месяцы в обществе датога (пастушеское племя), наблюдая их повседневную жизнь и различные церемонии, начинаешь смотреть на мир их глазами и видеть логику в происходящем. Нет, я не стану утверждать, что со временем я стала датога, изменив свою культурную идентичность. Однако взгляды мои на поведение людей и нормы, принятые в столь отличных от нашего «неевропейских» обществах, претерпели существенную трансформацию. Увиденное и услышанное мною в этих экспедициях, пропущенное через сознание, дало поразительный суммарный эффект. Со всей яркостью выкристаллизовалось понимание относительности устоявшихся стереотипных представлений о том, что «правильно» и что «подлежит искоренению», о причинах, по которым многие незападные культуры сопротивляются принятию западных ценностей и установок как единственно возможных в плане общественной организации, семьи, гендерных и возрастных отношений.

Погружение в иную культурную среду таит много открытий, и далеко не все они связаны с ощущением безусловного превосходства современной цивилизации. До настоящего времени датога сохранили внятное представление о том, каково значение большинства проводимых церемоний, и многие собеседники видели интегрирующую для их общества составляющую таких действий. Датогское общество, с точки зрения антропологов, эгалитарно, поскольку не имеет четкой вертикали власти. Важные решения принимаются преимущественно на собраниях местных общин или клановых собраниях, тогда как сходы с участием всех датогских общин – явление исключительно редкое, преимущественно связанное с глобальными катаклизмами – массовым переселением датога с конкретной территории, военными конфликтами с соседними племенами (сукума и масаями). Датога предпочитают не обращаться в случае возникающих семейных ссор и разборок, а также конфликтных ситуаций между соседями (и даже криминальных историй, сопряженных с нанесением травм и увечий, или кражи скота) в полицию, решая возникшую проблему на своих общинных собраниях.

На фоне активных призывов к развитию инициативы снизу по вопросам местного самоуправления, всячески продвигаемых в западных странах, эффективность подобных датогских собраний искренне восхищает. Собрание функционирует как единый организм, все участники с детства знакомы с правилами поведения и санкциями, которые незамедлительно будут предъявлены в отношении нарушителей. В частности, никто не может опаздывать на собрание, намеченное на определенное время суток. Истец и ответчик аргументируют свои действия. Каждый датога имеет право голоса и может высказывать свое отношение по поводу возникшего конфликта. Родственники провинившегося, с одной стороны, готовы прийти ему на помощь, с другой – стараются «не покрывать преступившего закон», поскольку в этом случае автоматически становятся сами соучастниками. Разумеется, на протяжении многих лет работы с датога я неизменно оказывалась участником таких собраний и со временем стала воспринимать их как важный источник информации об основах, цементирующих это общество и свидетельствующих о его эффективном функционировании в наши дни. Логика принимаемых решений кристально прозрачна и не позволяет двойных трактовок: все датога прежде всего – члены единого общества, это общество предлагает защиту и покровительство в минуты опасности и лишений, так что нарушение моральных норм и правил сродни приговору.

Приведу один из примеров. Мужчина-датога примерно сорокалетнего возраста отказался выполнять просьбу своего отца. Тот просил его выделить для церемониальных нужд быка из своего стада. Просьба вполне обычная, поскольку церемонии проходят регулярно и каждый датога связан обязательствами перед кланом и соседской общиной предоставлять ритуальных животных (баранов и быков), когда к нему обращаются с такой просьбой. Между тем, когда посланцы отца, молодые мужчины, прибыли забрать быка, означенный человек проявил агрессию. Он не только не дал увести быка, но и угрожал копьем посетителям. Те вернулись ни с чем. Быка выделил другой родственник, но дело не было замято. В срочном порядке созвали собрание мужчин клана. Молодых воинов вновь отрядили к нарушителю, снабдив четкими инструкциями к действию. Прибыв, те не стали вступать в какие-либо пререкания с хозяином. Часть делегации отправилась к стаду и деловито отделила от него быка, а также несколько коров (последних в виде штрафа за доставленные хлопоты окружающим) и отправилась с ними в обратную дорогу. Вторая группа учинила судилище. Провинившегося выпороли сыромятными ремнями и отнесли в мужской дом на его подворье. В силу возникшей временной недееспособности несколько мужчин остались помогать с выпасом стада и ухаживать за избитым сородичем. Спину смазывали лечебными настоями. Чтобы здоровье быстрее восстанавливалось, пострадавшего регулярно поили мясным супом. Когда раны затянулись и мужчина смог самостоятельно присматривать за скотом, посетители покинули его подворье и известили родственников о том, что поручение было успешно выполнено. С этого момента ослушник вновь становился равноправным членом клана. Но не для отца. Отец на протяжении многих месяцев отказывался принимать виновника в своем подворье и отсылал своих жен с предупреждением навстречу идущему мириться сыну. Жены, впрочем, проявляли некоторое милосердие, стараясь выступить посредниками в переговорах отца и сына, и убеждали мужа простить ослушника. Но отец оставался непреклонен долгое время, поясняя, что сын опозорил не только себя, но и честное имя родителя. К счастью, время все поставило на свои места, и отец с сыном помирились, на радость родственникам. Раздоры вносят толику ненужной тревоги в повседневное существование датога, и без того изобилующее постоянной борьбой с окружающей природой за скудные пастбища и воду, с извечными врагами масаи и сукума, угоняющими скот, с неумолимым наступлением земледельцев, распахивающих доселе пригодные к выпасу земли.

Доиндустриальные общества, каковыми являются хадза, датога, масаи, живущие в тесной связи со средой обитания и лишь краем соприкоснувшиеся с «благами» западной цивилизации, меняются сегодня на глазах. Этому способствует активная позиция государственных служб Танзании, настаивающих на обязательном школьном образовании для детей, развитие системы доступной медицинской помощи в отдаленных сельских районах, активная международная кампания по обеспечению сельского населения питьевой водой, а также деятельность местных органов власти по вовлечению широких масс сельского населения в общественную жизнь страны. Но даже в этих условиях кодекс моральных норм и установок продолжает оставаться значимым. Проблемы на местах предпочтительно разрешаются силами соседских (или клановых) общин, а не органов государственного правопорядка. Родственные связи остаются краеугольным камнем существования, а забота о родственниках – важнейшим долгом, нарушить который не решаются даже люди, покинувшие общину, переселившиеся в города и получившие высшее образование[3]. Европейцев удивляет упорное стремление этих людей неотступно следовать правилам поведения своей культуры. Особое место в этом списке отводится похоронам и похоронной обрядности. Люди завещают похоронить себя на земле предков (часто речь идет именно об участке близ дома родителей). И эти желания соблюдаются неукоснительно, невзирая на материальные расходы и сложности транспортировки покойного. Присутствие же на похоронах ближайшего родственника – также важнейшая обязанность, пренебречь которой немыслимо, невозможно. Привязанность, кооперация, взаимопомощь, получившие столь невиданный размах у нашего вида по сравнению с другими приматами, продолжают цементировать человеческие связи даже на больших расстояниях.

Марк Моффетт сравнивает человеческое общество с социальными образованиями общественных насекомых, и эти сравнения вполне уместны. Но его последующий интерес к устройству социальных систем у широкого круга позвоночных, от рыб до человекообразных обезьян, не случаен. Как эволюциониста, его интересы связаны с выявлением причин и факторов, влияющих на трансформации социального поведения у разных таксонов, роли экологии в усложнении общественных связей, с поиском связей между морфологическими и психологическими преобразованиями, в конечном итоге приведших к возникновению нашего вида. Человека разумного, уникального в своем развитии речи, культуры, техники и искусства. Уникального в стремлении к познанию тайн бескрайней вселенной… Но продолжающего оставаться беззащитным в мире конфликтов и насилия, порожденном им же самим.

М. Л. Бутовская,

д. и. н., профессор, член-корр. РАН,

зав. центром кросс-культурной психологии и этологии человека Института этнологии и антропологии РАН

Введение

Столько, сколько существуют человеческие общества, люди считали, что они меняются, члены этих обществ в их воображении превратились в величественных Людей с большой буквы. И все же, какой бы могущественной ни была принадлежность к обществу в формировании коллективной самооценки граждан, вовсе не на членов того же общества они смотрят совсем иначе: в их глазах именно чужаки претерпевают более радикальные, временами ужасающие изменения. В представлении каждого человека целые группы чужаков могут превратиться в нечто менее человеческое, даже в своего рода паразитов.

В истории есть много примеров, когда чужаков считали столь презренными существами, что их могли раздавить под ногами, как насекомых. Вспомним 1854 год, Территория Вашингтон. Вождь индейского племени сквамиш Сиэтл, в честь которого был назван недавно основанный город, только что выслушал речь Айзека Стивенса, вновь назначенного губернатора территории, перед старейшинами племени. Стивенс объяснил, что сквамиш должны переселиться в резервацию. Встав для ответа и возвышаясь над худощавым губернатором, Сиэтл на своем родном языке дувамиш горевал о том, что между их обществами существует пропасть, и признал, что дни сквамиш сочтены. Тем не менее он мужественно воспринял новости: «Племя следует за племенем, а народ – за народом, как волны моря. Таков закон природы, и сожаления бесполезны»[4].

Будучи биологом, занимающимся полевыми исследованиями, я зарабатываю на жизнь тем, что размышляю о законах природы. Я провел многие годы в раздумьях над концепцией того, что мы называем «обществом», изучая человеческие племена и государства. Меня бесконечно увлекал феномен чужеродности: как получается, что незначительные различия превращаются в пропасть между людьми, которая затрагивает каждую сферу жизни, от экологии до политики. Цель книги «Человеческий рой» – разобраться как можно глубже в этом вопросе, исследуя природу обществ Homo sapiens, а также сообществ других животных. Основная идея этой книги заключается в том, что, каким бы неудобным это ни казалось, человеческие общества и сообщества насекомых похожи больше, чем нам хотелось бы считать.

Как я убеждался много раз на собственном опыте, для людей любая мелочь может свидетельствовать о чужеродности. В Индии люди обиженно смотрели на меня, когда я брал пищу не той рукой. В Иране я попытался кивком головы выразить «да», а для местных кивок означал «нет». В горах Новой Гвинеи я, сидя на мху, смотрел вместе с целой деревней «Маппет-шоу» по древнему телевизору, работавшему от автомобильного аккумулятора. Зная, что я приехал из Америки и «Маппет-шоу» сделано в Америке, каждый житель деревни недоуменно смотрел на меня, когда на экране свинка – вид, которому они поклоняются, – вальсировала в платье и туфлях на высоких каблуках. Я говорил сам с собой, находясь за пулеметами во время восстания тамилов на Шри-Ланке, и весь покрылся испариной, пока подозрительные боливийские чиновники выясняли, кто этот очень странный человек и что я делаю – или что мне разрешено делать – в их стране. Дома я видел, как мои сограждане американцы с одинаковым дискомфортом, недоумением и, временами, гневом относятся к чужим. Первая реакция обеих сторон – мысль о том, насколько чужой этот человек, несмотря на абсолютное сходство: люди с двумя руками, двумя ногами и желанием любить, иметь дом и семью.

В «Человеческом рое» я исследую принадлежность к обществу как особую составляющую нашего чувства собственного «я», которую следует рассматривать (на чем я подробно остановлюсь в последних главах) вместе с принадлежностью к расе и этносу – характеристиками, которые могут иметь такое же первостепенное значение и эмоциональную привлекательность. Растущая значимость наших обществ, а также этносов и рас в сравнении с другими аспектами нашей идентичности может показаться абсурдной. Лауреат Нобелевской премии, экономист и философ Амартия Сен, например, пытается разобраться, почему люди уничтожают свою идентичность в угоду группам, которые становятся важнее всего остального. Приводя в качестве наглядного примера ожесточенные конфликты в Руанде, Сен сожалеет, что «на рабочего хуту из [столицы] Кигали, возможно, оказывается давление, чтобы он считал себя исключительно хуту, и его подстрекают убивать тутси, хотя он не только хуту, но и кигалец, гражданин Руанды, африканец, рабочий и человек»[5]. Подобное разделение и классификации иного рода – одна из тем следующих глав. Когда убеждения, касающиеся представлений о том, что есть общество и кто к нему принадлежит, вступают в конфликт, подозрительность растет и связи рушатся.

На ум приходит слово «трайбализм», указывающее на людей, объединенных чем угодно: от любви к гонкам до отрицания глобального потепления[6]. Представление о «племени» в этом неточном значении термина – частая тема книг-бестселлеров. Тем не менее, когда мы говорим о племени горцев Новой Гвинеи или о трайбализме по отношению к нашим собственным связям с обществом, мы имеем в виду пожизненное чувство принадлежности, которое порождает любовь и преданность по отношению к своим, но при этом, выражаемое по отношению к чужакам, способно разжигать ненависть и вести к разрушению и отчаянию.

Прежде чем перейти к этим темам, мы обратимся к самому основному вопросу: что такое общество? Как мы увидим, быть социальным, то есть по-настоящему связанным с другими, – это одно, и совсем другое – ситуация, гораздо реже встречающаяся в природе, когда вид поддерживает отдельные группы, называемые нами обществами, которые сохраняются на протяжении жизни многих поколений. Быть частью общества – это не вопрос выбора; люди, считающие себя его членами, обычно видны всем. Посторонних, с их чужеродностью, безошибочно определяемой по внешнему виду, акценту, жестам и отношением ко всему – от свинок до вопроса о том, считаются ли чаевые оскорблением, – допускают с трудом. И тогда, во многих случаях, чужаков полностью принимают лишь по истечении времени, даже через десятки или сотни лет.

За исключением наших семей, наши общества – это единственные объединения, которым мы чаще всего клянемся в верности, за которые сражаемся и умираем[7]. Но в повседневной жизни главенство обществ редко является очевидным и представляет лишь часть нашего самоощущения и осознания, чем отличаются другие. Мы присоединяемся к политическим партиям, книжным клубам, группам игроков в покер, подростковым компаниям – это элемент нашего повседневного опыта. Даже путешествуя в одном туристическом автобусе, люди могут чувствовать бо́льшую сплоченность и какое-то время более низко оценивать пассажиров других автобусов. В результате такая группа, возможно, даже способна плодотворно решать насущные проблемы[8]. Предрасположенность к присоединению к группам формирует нас как личностей и является предметом многочисленных исследований. А тем временем наше общество бурлит, но мы не обращаем на это внимания, как на биение сердца и дыхание. Конечно, общество выступает на передний план во времена совместных трудностей или величия. Война, атака террористов или смерть лидера может сформировать мировоззрение целого поколения. Но даже в периоды, не насыщенные событиями, общество определяет атмосферу наших будней, влияет на наши убеждения и формирует наш опыт.

Размышления об иногда непреодолимых различиях между обществами – будь то толпы жителей государств, занимающих целый континент, как США, или местные племена Новой Гвинеи – затрагивают вопросы первостепенного значения. Является ли существование обществ с навешиванием на других, то есть не членов общества, ярлыка «чужой» частью «закона природы» и потому неизбежным? Действительно ли любое общество, объединенное чувством превосходства и уязвимое из-за враждебности других групп, обречено беспомощно барахтаться и наконец, как предположил Сиэтл, пасть в результате столкновений с другими обществами или из-за распространения чувства отчужденности среди членов того же общества?

«Человеческий рой» – моя попытка ответить на эти вопросы. В ходе обсуждения мы перейдем от естественной истории к доисторическому периоду и изменчивому пути цивилизаций – от глиняных стен Шумера к цифровому пространству Facebook[9]. Ученые, изучающие поведение, выделяют взаимодействия людей в узкие контекстуальные рамки, например используя стратегические игры для того, чтобы разобраться, как мы относимся друг к другу. Но я попытаюсь применить более широкий подход. Для того чтобы понять происхождение, механизм поддержания и причины распада обществ – насколько они необходимы, как возникают и почему они важны, – мы обратимся к последним данным биологии, антропологии и психологии и, кроме того, добавим немного философии.

История тоже играет свою роль в повествовании, но это больше касается выявляющихся закономерностей, чем специфики этой науки. У каждого общества своя собственная сага, но я полагаю, что существуют общие фундаментальные силы, которые удерживают общества вместе и вызывают их крах. Дело в том, что, будь то в результате завоевания, преобразования, ассимиляции, разделения или смерти, все общества – в мире животных и людей, от скромных охотников-собирателей до индустриальных агломераций – приходят к концу. Такое непостоянство легко не заметить, принимая во внимание, что долговечность обществ оценивается в рамках продолжительности человеческой жизни. Постепенное исчезновение гарантировано не из-за враждебных соседей или гибели окружающей среды (хотя эти факторы сыграли значительную роль в упадке некоторых обществ) и не из-за быстротечности самой человеческой жизни, а скорее в связи с мимолетностью идентичности, которую члены общества демонстрируют друг другу и миру. Различия между людьми имеют большое значение, и изменения постепенно превращают то, что когда-то было близким, в совершенно чуждое.

Связь человека с обществом имеет глубокие корни, восходящие еще к нашему «животному» прошлому. Тем не менее идея описывать сообщества животных с точки зрения членства в нем и по принадлежности «свой – чужой», которую я позаимствовал из психологии, для биологии нетрадиционна. Мои коллеги обычно с неохотой (хотя обычно не явной) говорят о сообществах. Так, хотя в разговорном языке существуют слова, обозначающие сообщества многих видов животных (например, «стадо» – для нечеловекообразных обезьян и горилл[10], «стая» – для волков и гиеновых собак, «клан» – для пятнистых гиен и сурикатов или «табун» – для лошадей), исследователи зачастую избегают этих терминов и говорят о «группе», что приводит к потере ясности и смысла. Представьте, что вы находитесь на лекции, как я когда-то, и эколог рассказывает о группе обезьян, которая «разделилась на две группы», а потом «одна из групп вступила в конфликт с еще одной группой». Нужно очень хорошо сосредоточиться, чтобы расшифровать эти предложения: лектор имел в виду, что члены одного стада обезьян направились в разные стороны, и половина этого стада столкнулась с другим стадом и отчаянно защищалась. Хотя стадо – это, несомненно, группа, но особого рода, которую отличает от всех остальных обезьян закрытое и стабильное членство, превращающее это объединение не только в то, за что стоит бороться, но и в то, что заслуживает называться отдельным термином.

Как только группа – стая, клан, стадо, прайд и т. д. – сформирует такого рода особую идентичность, выходящую за рамки повседневных связей родителей, занимающихся выращиванием потомства, принадлежность к такому сообществу может многое дать. Какие общие черты мы имеем с такими животными? Чем мы отличаемся и, что более важно, имеет ли это значение?

Хотя примеры из мира животных помогают пролить свет на ценность общества, этого недостаточно, чтобы объяснить, каким образом люди пришли к тому, что мы имеем сейчас. Какими бы естественными ни казались большинству населения наши большие государства, они не являются необходимостью. До расцвета цивилизаций (под которыми я имею в виду общества с городами и монументальной архитектурой) люди заселяли пригодные территории, формируя общества меньшего размера: племена, зависимые от примитивного земледелия (подсечно-огневого и мотыжного) и скотоводства, и охотники-собиратели, добывающие все продовольствие в дикой природе. Эти общества были нациями того времени. Много тысячелетий назад, во времена, когда все люди были охотниками-собирателями, предки каждого живущего человека были с ним связаны. Многие народы Новой Гвинеи, острова Калимантан (Борнео), тропических лесов Южной Америки, Африки южнее Сахары и в других частях света сохраняют основные связи с несколькими сотнями или тысячами людей в племени, которое продолжает существовать, по большей части независимо от национального правительства.

Для того чтобы охарактеризовать самые первые общества, мы можем привлечь свидетельства об охотниках-собирателях недавнего прошлого и данные археологической летописи. Нашим предкам, охотникам-собирателям, огромные страны, которые сейчас заставляют сердца преисполняться гордостью, вероятно, казались бы непостижимыми. Мы выясним, что сделало возможной такую трансформацию, приведшую к появлению обществ, которые продолжают ущемлять интересы чужаков, пусть даже эти общества стали столь многочисленными, что большинство членов не знают друг друга. Равнодушная анонимность, характеризующая современные человеческие общества, может показаться ничем не примечательной, но это очень важно. Кажущееся обыденным действие – мы беззаботно заходим в кафе, полное незнакомцев, – одно из самых недооцененных достижений нашего вида, и оно отделяет человечество от большинства других позвоночных, у которых существуют сообщества. Тот факт, что животные, принадлежащие к таким видам, должны быть способны распознавать каждую особь в своем сообществе, – это ограничение, на которое большинство ученых не обращает внимания, но оно объясняет, почему ни львы, ни луговые собачки никогда не создадут трансконтинентальные царства. Способность чувствовать себя комфортно среди незнакомых членов нашего общества с самого начала дала человеку преимущества и сделала возможным существование государств.

В летописи жизни на Земле объединенные множества, составляющие современные человеческие общества, – уникальный случай для вида, чьи представители размером больше ногтя. Как бы то ни было, моя профессиональная подготовка связана с существами гораздо меньшего размера – общественными насекомыми, в частности с муравьями (из личных предубеждений). Идея, лежащая в основе этой книги, пришла мне в голову, когда в городке недалеко от Сан-Диего я наткнулся на поле сражения длиной несколько километров, где две суперколонии аргентинских муравьев, каждая численностью несколько миллиардов, защищали свои территории. Тогда, в 2007 г., эти лилипуты сначала заставили меня задаться вопросом о том, насколько большое число индивидуумов, муравьев или людей, может быть настоящим обществом. В этой книге мы рассмотрим, как муравьи, подобно людям, реагируют друг на друга таким образом, что их сообщества могут оставаться анонимными: нам – и им – нет необходимости знать друг друга как индивидуумов, для того чтобы сохранять отдельные общества. Такая способность предоставила людям возможность превысить ограничения размера сообществ, характерные для большинства других млекопитающих: это явление мы впервые наблюдаем в обществах охотников-собирателей, которые разрослись до многих сотен и в конце концов проложили дорогу к великим республикам.

Каким образом реализуются анонимные общества? Наш муравьиноподобный подход к идентификации друг друга основан на общих чертах, которые обозначают индивидов как членов одного общества. Но таких маркеров, которые у муравьев представляют собой просто химические вещества, а у людей могут варьироваться от одежды до жестов и языка, недостаточно, чтобы всецело объяснить, что́ сплачивает цивилизации. Условия, благоприятные для роста человеческих обществ, по сравнению с условиями для обладающих маленьким мозгом муравьев, были строгими и неустойчивыми. В ответ на растущую численность членов своего общества люди используют проверенные временем навыки из своих ментальных ресурсов для того, чтобы сделать жизнь приемлемой. Усиление различий между индивидами за счет рода занятий и других отличительных признаков (наше объединение в группы) – часть всего комплекса. Возможно, еще более интересно, что возникновение неравенства (которое я буду обсуждать отдельно, как проявляющееся в появлении лидеров) настолько же важно для формирования общества и роста населения. Мы принимаем эти феномены как нечто само собой разумеющееся, но среди охотников-собирателей существовали значительные различия: некоторые общества кочевников были обществами равных.

Сосуществование разных рас и этносов в рамках общества началось в основном с появлением земледелия, с ростом готовности принимать различия между индивидами, включая и власть других. Подобный союз прежде независимых групп был неизвестен среди общин охотников-собирателей и не встречается больше ни у одного биологического вида. Государства не могли бы сформироваться и окрепнуть, если бы люди не «перепрофилировали» свои когнитивные инструменты выживания, чтобы принимать разные этнические группы и приспосабливаться к ним. Такой учет различий сопровождается вызывающими стресс факторами, которые в конечном итоге способны как укрепить общество, так и разрушить его. Поэтому, хотя хорошие новости заключаются в том, что «плавильный котел» действует весьма успешно, «плавление» продолжается только до определенного момента, и вопрос принадлежности к «мы» находится в основе бунтов, этнических чисток и Холокоста.

Моя цель – заинтересовать вас, рассказывая о загадках, причем некоторые крайне важны, а другие довольно странны, но на многое проливают свет. Итак, краткий анонс. У африканских саванных слонов существуют сообщества, а у индийских слонов их нет. Мы ответим на необычный вопрос: почему, учитывая близкое родство человека с двумя другими видами приматов, обыкновенным шимпанзе и карликовым, или бонобо, муравьи должны заниматься разного рода «человеческими» делами – строить дороги, создавать правила дорожного движения, работать на сборочных конвейерах и иметь работников общественной гигиены, – а шимпанзе и бонобо этого не делают. Мы рассмотрим, не были ли примитивные крики, называемые уханьем, для наших далеких предков первым маленьким шагом к размахиванию флагами в порыве патриотизма и, в каком-то смысле, фундаментом для наших государств, иногда занимающих целые континенты. Как удается мне, чужаку, не обращать внимания на различия между людьми и продолжать работать в других обществах, когда большинство животных (к ним, бесспорно, относятся и муравьи) не способны это делать? Или вот вопрос для любителей истории: мог ли повлиять на исход Гражданской войны в США тот факт, что большинство южан того времени по-прежнему считали себя американцами?

Джордж Бернард Шоу писал: «Патриотизм – убеждение, что твоя страна лучше других потому, что именно ты в ней родился»[11][12]. Так что же это значит, когда неотъемлемое условие человеческого существования – крепко держаться за общество и боготворить его и при этом зачастую относиться к чужакам пренебрежительно, не доверять им, унижать и даже ненавидеть? Сей факт – загадка нашего вида и одна из причин, побудивших меня написать эту книгу. Несмотря на то что человечество перешло от небольших обществ к огромным, мы сохранили сверхъестественную способность понимать, кто им соответствует, а кто – нет. Да, мы дружим с иностранцами, но при этом они остаются иностранцами. Хорошо это или плохо, но по причинам, которые я надеюсь прояснить, отличительные признаки остаются, наряду с такими же явными и зачастую разрушительными различиями, существующими внутри самих обществ. То, как мы подходим к рассмотрению сходств и отличий, определяет природу и будущее обществ.

Предстоящее путешествие

В наших изысканиях мы отправимся не по одной длинной дороге, а по многим взаимосвязанным путям. Время от времени мы будем возвращаться, чтобы посмотреть на такие дисциплины, как биология и психология, под другим углом. В повествовании не всегда соблюдается хронология, поскольку мы будем обращаться не только к свидетельствам из истории человечества, но и к данным об эволюции человека, для того чтобы серьезно разобраться в том, что мы делаем и как мы думаем. Учитывая, что исследование напоминает путешествие, в котором множество различных точек высадки на берег, вот краткий обзор того, что ждет впереди, по порядку.

Я разделил книгу на девять частей. Часть I под названием «Принадлежность и распознавание» охватывает разнообразные сообщества позвоночных. В главе 1 рассматривается роль кооперации в сообществах, которая, как я намерен продемонстрировать, менее существенна, чем вопрос идентичности; общества состоят из отдельного множества членов, которых связывают различные взаимоотношения, не всегда гармоничные. В главе 2 мы поговорим о других видах позвоночных, в основном о млекопитающих, чтобы пролить свет на то, как сообщество, несмотря на существующие недостатки системы сотрудничества, приносит пользу его членам, обеспечивая их потребности и защиту. В главе 3 исследуется вопрос о том, насколько важны для успеха различных групп перемещения животных внутри и между сообществами. Одна универсальная модель активности, слияние-разделение, создает динамику, которая помогает объяснить эволюцию разума у определенных биологических видов, среди которых люди – наиболее очевидный пример, и к этой теме мы будем возвращаться на протяжении всей книги. Глава 4 посвящена тому, как много должны знать друг о друге члены большинства сообществ млекопитающих для поддержания таких групп. Здесь я расскажу о лимитирующем факторе, существующем в сообществах многих видов животных: все члены обязаны знать друг друга как индивидуумов, нравятся они друг другу или нет, и эта особенность ограничивает численность сообществ – самое большее до нескольких десятков особей. В связи с вышеизложенным возникает вопрос: каким образом человеку как виду удалось освободиться от такого ограничения?

Часть II, «Анонимные общества», посвящена группе организмов, которые с легкостью нарушают это популяционное ограничение, – общественным насекомым. Одна из преследуемых мною целей – преодолеть нежелание (возможно, испытываемое вами, дорогие читатели) уподоблять насекомых «высшим видам», особенно людям, объяснив ценность подобных сравнений. Глава 5 рассказывает о том, как в целом возрастает сложность социальных отношений с увеличением размера сообществ насекомых, для которых характерно усложнение инфраструктуры и разделения труда. Такая же тенденция наблюдается и в человеческих обществах. В главе 6 мы рассмотрим, как большинство общественных насекомых и несколько видов позвоночных, таких как кашалоты, демонстрируют принадлежность к сообществу с использованием сигналов, указывающих на их индивидуальность: химических (запах) – у муравьев и звуковых – у китов. Эти простые способы не ограничены рамками памяти и потому позволяют сообществам некоторых видов достигать невероятных размеров, в некоторых случаях – без верхней границы численности. Следующая глава, «Люди-анонимы», разъясняет, как люди применяют такой же подход: наш вид «настроен» на маркеры, свидетельствующие о том, что́ каждое общество считает приемлемым, включая такие нюансы поведения, которые можно отметить лишь подсознательно. Благодаря указанным средствам люди способны устанавливать связи с незнакомцами в обществе, которое я называю анонимным, и преодолеть ограничения, связанные с размером обществ.

Три главы, включенные в часть III, «Охотники-собиратели недавнего прошлого», посвящены вопросу о том, какими были человеческие общества до появления земледелия. Я рассматриваю людей, которые до недавнего времени вели жизнь охотников-собирателей: от кочевников, живших в небольших расширенных группах, называемых локальными группами, до тех, кто большую часть года проводил на одном месте. Несмотря на то что кочевникам уделяется больше всего внимания и кочевой образ жизни рассматривают как золотой стандарт способа существования наших предков, напрашивается вывод (и это легко доказать), что на заре человечества людям были доступны оба варианта. Мы можем также заключить, что охотники-собиратели не были архаичными людьми, ведущими примитивный образ жизни. Следует признать, что их представители ничем существенно не отличались от нас: это люди, так сказать, «в настоящем времени». Несмотря на признаки продолжающейся, даже ускоренной эволюции человека в последние 10 000 лет, человеческий мозг не подвергался каким-то фундаментальным перестройкам с момента появления первого Homo sapiens[13]. Это означает, что, невзирая на любые приспособления человека к современной жизни, мы можем обратиться к историческим свидетельствам об образе жизни охотников-собирателей и рассматривать природу ранних человеческих обществ как основу для современных.

Больше всего нас интересуют невероятные различия между кочевыми охотниками-собирателями – склонными к равноправию мастерами на все руки, которые решали проблемы путем обсуждения, – и оседлыми, чьи общества были предрасположены к появлению лидеров, разделению труда и неравному распределению материальных благ. Первая из упомянутых социальных структур указывает на психологическую гибкость, которой мы по-прежнему обладаем, даже несмотря на то, что поведение большинства современных людей больше похоже на поведение оседлых охотников-собирателей. В части III сформулированы два вывода: общества охотников-собирателей отличались друг от друга и отличительными признаками, как и в современных обществах, были маркеры идентичности.

Это означает, что на каком-то этапе в далеком прошлом наши предки, должно быть, совершили важнейший, но до сих пор не замечавшийся эволюционный шаг – перешли к использованию знаков принадлежности к группе, – который со временем позволил нашим обществам расти. Чтобы разобраться, как это произошло, в части IV, состоящей всего из одной главы, мы перенесемся в прошлое, а также изучим поведение современных шимпанзе и бонобо. Я выдвигаю гипотезу о том, что простое изменение способа применения обезьянами одного из звуковых сигналов, уханья, могло превратить этот звук в необходимый для идентификации друг друга как членов одного сообщества. Такая трансформация, или нечто подобное, могла, бесспорно, произойти и у наших далеких предков. К этому первоначальному «паролю» добавлялись другие маркеры, многие из которых связаны с человеческим телом, и таким образом наши тела превратились в «доску объявлений» из плоти и крови для демонстрации идентичности человека.

Рассмотрев, как появились маркеры идентичности, мы перейдем к исследованию психологических основ этих маркеров и принадлежности к обществу. В пяти главах части V, «Функционирование (или нет) в обществах», дается обзор удивительно разнообразных последних данных о человеческом разуме. Большинство исследований сосредоточено на принадлежности к этносу и расе, но их результаты применимы и к обществам в целом. Мы рассмотрим следующие темы: почему люди смотрят на других, словно те обладают некой особой сущностью, которая превращает общества (а также этносы и расы) в настолько фундаментальные, что люди воспринимают эти группы так, будто это разные биологические виды; как младенцы учатся распознавать такие группы; какую роль играют стереотипы в упорядочении наших взаимодействий с другими людьми и каким образом подобные стереотипы могут быть связаны с предубеждениями; почему предубеждения проявляются невольно и неотвратимо, зачастую заставляя нас воспринимать чужака скорее в качестве представителя его этноса или общества, а не как уникальную личность.

Психологические оценки, которые мы даем другим, разнообразны, включая нашу склонность считать чужаков «ниже рангом», чем представителей нашего собственного общества, а в некоторых случаях вообще воспринимать их как «недочеловеков». В главе 4 части V объясняется, каким образом мы применяем подобную оценку других людей к обществам в целом. Люди считают, что представители чужих групп (наряду с их собственными) могут действовать как единое существо с собственными эмоциональными реакциями и целями. В последней главе части V мы обратимся к тому, что узнали о психологии и биологических основах обществ, для того чтобы сформулировать развернутые вопросы о том, как семейная жизнь вписывается в эту картину и можно ли, например, представить общество в виде своего рода расширенной семьи.

Часть VI, озаглавленная «Мир и конфликты», посвящена проблеме взаимоотношений между обществами. В первой главе этой части я привожу свидетельства из мира природы, которые демонстрируют, что, хотя сообществам животных не обязательно вступать в конфликт, мирное сосуществование – относительно редкое явление, которое встречается всего у нескольких видов и поддерживается в условиях минимальной конкуренции. В следующей главе центральное место в повествовании отводится охотникам-собирателям, чтобы выяснить, каким образом не просто мир, а активное сотрудничество между обществами стало выбором нашего вида.

В части VII, «Жизнь и смерть обществ», рассматривается вопрос о том, как формируются и распадаются общества. До того как перейти к человеческим обществам, я даю обзор ситуации в мире животных и прихожу к выводу, что все сообщества проходят через своего рода жизненный цикл. Несмотря на существование иных механизмов, как мы увидим, у большинства видов основной способ возникновения новых сообществ – это разделение существующего сообщества. Как показывают результаты исследований шимпанзе и бонобо, подкрепленные данными по другим приматам, перед разделением в сообществе на протяжении нескольких месяцев или лет возникают группировки, что увеличивает разногласия и в конце концов приводит к расколу. Такое же формирование фракций, обычно в течение нескольких веков, имеет место и в человеческих обществах, за исключением важного отличия: первичное давление, приведшее к разделению групп людей, возникло, когда первоначальные объединяющие маркеры, сохранявшие общество, перестали быть общими, и люди стали считать себя несовместимыми. По прочтении этой части становится понятно, почему восприятие людьми собственной идентичности меняется со временем так, что этот процесс невозможно было остановить в доисторические времена, в основном из-за плохо развитой коммуникации между общинами охотников-собирателей. По этой причине общества охотников-собирателей разделялись, когда, по современным меркам, они были еще крошечными.

Разрастание обществ и превращение их в государства (нации) стало возможным благодаря социальным изменениям, которые я рассматриваю в части VIII, «От племен к нациям». Некоторые поселения охотников-собирателей и племенные деревни с простыми способами ведения сельского хозяйства делали первые неуверенные шаги в этом направлении, когда лидеры расширяли свою власть и захватывали контроль над соседними сообществами. Я начну рассказ с описания организации племен в виде множества деревень, каждая из которых большую часть времени действовала независимо. Лидерам таких слабо связанных деревень необходимо было умело поддерживать социальное единство и препятствовать распаду, но это им не очень-то удавалось, отчасти потому, что у них не было средств, благодаря которым их народ держался бы вместе, идентифицируя себя с обществом: дорог и кораблей, которые связывают людей с тем, что делают их соотечественники. Рост также требовал от обществ расширения владычества над территориями соседей. Этот процесс не был мирным: в царстве животных найдется крайне мало свидетельств добровольного слияния сообществ. Одни человеческие сообщества стали завоевывать другие и таким образом включать чужаков в свое общество. У других видов тоже время от времени происходит перемещение членов из одного сообщества в другое, но у людей такой обмен перешел на новый уровень с появлением рабства и в конечном счете покорением целых групп.

Теперь, когда мы разобрались, какие силы способны заставить небольшие общества вырасти до огромных, в том числе современных, государств, в последней главе части VII мы рассмотрим, как такие общества обычно приходят к концу. Для обществ, созданных путем завоевания, характерны не раскол между группировками, который мы наблюдали в среде охотников-собирателей, и не полный крах, хотя и подобное может произойти, а скорее разлом, который почти всегда происходит приблизительно вдоль древних территориальных границ, разделявших народы, включенные в состав такого общества. Большие общества не более долговечны, чем малые, и распадаются на части в среднем раз в несколько столетий.

В последней части книги мы пройдем по окольному пути, который привел к появлению этносов и рас и временами мутных вод современной национальной идентичности. Для того чтобы стать спаянным целым, общество завоевателей должно было перейти от контроля некогда независимых групп к принятию их в качестве членов своего общества. Для этого требуется трансформация идентичности, когда группы этнических меньшинств приспосабливаются к народу, составляющему большинство, – доминантной группе, которая, во многих случаях, основала общество и контролирует не только его идентичность, но также и большую часть ресурсов и власть. Такая ассимиляция происходит только до определенной степени и вот почему: этносы и расы, как продемонстрировано ранее в этой книге для отдельных личностей и обществ в целом, будут чувствовать себя наиболее комфортно вместе, если у них есть некоторые общие признаки, но при этом они отличаются достаточно, чтобы чувствовать себя разными. Кроме того, появляется разница в статусе разных меньшинств, и он может меняться на протяжении нескольких поколений, хотя большинство почти всегда прочно сохраняет контроль. Включение этнических меньшинств в качестве членов общества влечет за собой предоставление им возможности смешиваться с большинством, географическую интеграцию населения, которая была разрешена не во всех обществах прошлого.

Во второй главе части IX рассматривается, как современные общества сделали возможным более мирное встраивание большого числа чужаков за счет иммиграции. Такие перемещения редко происходили легко, и, как в прошлом, за иммигрантами закреплялся более низкий статус и меньше полномочий. Иммигранты, возможно, сталкивались с меньшим противодействием, если брали на себя социальные роли, которые минимизировали конкуренцию с другими членами общества, но при этом давали почувствовать собственную значимость и уважение. Идентичность, которой на своей этнической родине иммигранты очень дорожили, часто преобразуется в угоду более крупным расовым группам. Возможно, сначала сдвиг в восприятии происходит под нажимом, но вновь прибывшие могут принимать изменения, поскольку они дают преимущества в виде более обширной базы для социальной поддержки в новом обществе. Главу завершает рассказ о том, как критерии гражданства стали идти вразрез с психологией восприятия людьми того, кто именно в обществе занимает место, принадлежащее ему по праву. На последнее серьезно влияет отношение людей к тому, насколько должна быть важна роль общества в обеспечении разных людей или групп и защите их самих, – отношение к патриотизму и национализму соответственно. Разнообразие точек зрения по этим вопросам, возможно, необходимо для здорового общества, даже несмотря на то, что оно отягчает социальные конфликты, которые становятся темой заголовков современных СМИ. Принимая во внимание эти акценты, в последней главе, «Неизбежность обществ», поднимается вопрос о том, необходимы ли общества.

Приходя в этой книге к определенным выводам, я заранее должен признать, что объединенная область исследования обществ – это еще недостижимая мечта. Слишком часто научные дисциплины поощряют некие привычные способы мышления и пренебрегают нетрадиционными, разделяя интеллектуальный мир на враждебно настроенные друг к другу сообщества, известные как биология, философия, социология, антропология и история. Таким образом, в укромных «уголках и щелях» между науками остается многое, что требует обсуждения. Например, историки-«модернисты» считают нации исключительно новым феноменом. Я же буду отстаивать точку зрения, согласно которой родословная наций имеет древние корни. Некоторые антропологи и социологи идут еще дальше и рассматривают общества как совершенно необязательные конструкты: по их мнению, люди формируют подобные объединения, когда те отвечают их интересам. Моя цель – показать, что принадлежность к обществу настолько же важна для нашего благополучия, как обретение брачного партнера или любовь к ребенку. Я также разочарую некоторых из моих коллег-биологов. Я неоднократно слышал, как биологи, если изучаемый ими вид не совсем отвечает этому критерию, в штыки встречают идею о том, что сообщества надо изучать как группы с особой идентичностью и принадлежностью. Подобная гневная реакция лучше всего иллюстрирует значимость терминов «сообщество» (когда речь идет о животных) и «общество»[14].

Если отставить в сторону споры среди специалистов, читатели с разными политическими убеждениями почерпнут разную информацию в современной науке. Какой бы точки зрения вы ни придерживались, я убеждаю вас рассматривать факты из других областей знания, находящихся за пределами ваших интересов. Это необходимо для того, чтобы знать, как ваши собственные, зачастую неосознаваемые предубеждения и предубеждения людей вокруг вас (которые усиливаются в толпе) могут влиять как на действия вашей страны, так и на ваше обычное поведение с другими людьми.

Часть I

Принадлежность и распознавание

1

Чем общество не является (и что это такое)

Если смотреть с верхней площадки лестницы в главном вестибюле Центрального железнодорожного вокзала Нью-Йорка, людские рои кружат и образуют вихри под знаменитыми четырехсторонними часами. Стаккато каблуков по мрамору Теннесси и шум голосов, нарастающий и стихающий, как шум океана в раковине, отражаются в похожем на пещеру акустическом чуде. Сводчатый потолок с изображением 2500 звезд, застывших на месте на своем упорядоченном пути одной октябрьской нью-йоркской ночью, составляет идеальный контраст с суетой человечества внизу.

Многообразие огромного числа людей, спешащих мимо друг друга или тут и там ведущих беседы в небольших группах, превращает эту сцену в микрокосм человеческого общества во всей его полноте: общества не как добровольного объединения людей, а как долговечной группы, такой, что занимает территорию и вдохновляет на проявление патриотизма. Когда мы вспоминаем о таких обществах, возможно, мы думаем о Соединенных Штатах, Древнем Египте, ацтеках, индейцах хопи – группах, которые важны для человеческого существования и являются краеугольными камнями нашей общей истории.

Каковы основные черты популяции, которые превращают ее в общество? Имеете ли вы в виду Канаду, древнюю империю Хань, племя амазонок или даже прайд львов, общество (сообщество у животных) – это отдельная группа индивидуумов, численность которой превышает размер простой семьи (состоящей из одного или обоих родителей с беспомощными детьми) и чья общая идентичность отделяет ее от остальных подобных групп и поддерживается постоянно на протяжении поколений. Несомненно, общество в конечном итоге может дать начало другим обществам, как произошло, когда Соединенные Штаты отделились от Великобритании или когда один львиный прайд разделяется на два. Более важно, что состав общества меняется редко и с трудом; это группа замкнутая, или «ограниченная». Несмотря на то что члены общества могут в разной степени проявлять свой энтузиазм, когда речь идет о национальном самосознании, большинство ценит его гораздо выше принадлежности к любой иной группе, за исключением связей с нуклеарной семьей. Такая значимость выражается у людей готовностью сражаться за это общество и даже умереть ради него, если того потребует ситуация[15].

Некоторые социологи рассматривают общества в первую очередь как конструкты политической целесообразности, структуры, которые появились в последние столетия. Один ученый, придерживавшийся такой точки зрения, недавно ушедший из жизни историк и политолог Бенедикт Андерсон, считал нации «воображаемыми сообществами», поскольку их население слишком многочисленно, чтобы предоставить членам общества возможность встретиться лицом к лицу[16]. Я согласен с его основной идеей. Для того чтобы отделить «нас», принадлежащих к обществу, от «них», чужаков, общие представления – это все, что нам необходимо для создания настоящих обществ, объективно существующих образований. Андерсон также предположил, что такие созданные идентичности – это искусственный продукт современности и массмедиа, и в этом я с ним не согласен. Наши общие представления связывают людей силой разума не менее реальной и действенной, чем физическая сила, которая связывает атомы в молекулы, поэтому они обе превращаются в реальность. Так было во все времена. Концепция воображаемых сообществ верна не только для современных обществ, но и для всех обществ наших предков, вероятно, еще с далеких времен до появления человека. Как мы увидим, общества охотников-собирателей, объединенные чувством общей идентичности, не зависели от установления прямых взаимоотношений между его членами и даже от необходимости знать друг друга; у других животных представление о сообществе твердо закреплено в уме его членов, и в этом отношении сообщества также являются воображаемыми. Это ничуть не умаляет человеческие общества: они уходят корнями в природу, но достигли настоящего, небывалого расцвета, что присуще исключительно нашему виду. Именно эта тема и будет рассматриваться в книге.

Я полагаю, что представленная мною точка зрения отражает то, что большинство людей подразумевает, когда мы говорим об «обществе». Конечно, любой термин включает некоторые варианты, и ни одно сообщество животных не является эквивалентом человеческого общества так же, как нет двух одинаковых человеческих обществ. Тем, кого беспокоит, где же провести линию разграничения, я предлагаю следующее: пригодность определения лучше всего демонстрирует то, сколь много мы можем узнать в аномальных ситуациях, когда термин не вполне работает. При достаточных усилиях любое определение, не считая математических терминов и других абстракций, рассыплется. Покажите мне машину, и я покажу вам груду металлолома, которая когда-то была машиной (а с точки зрения механика, возможно, все еще является ею). Покажите кому-нибудь звезду, и астроном укажет на массу сошедшейся в одной точке раскаленной пыли. Признаком хорошего определения является не только то, что оно строго устанавливает границы множества х, но и то, что оно рассыпается, когда начинает происходить нечто, касающееся х и принципиально вызывающее интерес[17]. Поэтому существуют государства, к которым мое представление об обществе как об отдельной группе с общей идентичностью можно применить лишь с натяжкой, но они дают много полезной информации. Например, среди граждан Ирана много этнических курдов, несмотря на то что правительство подавляет их идентичность как группы, при этом курды считают себя отдельной нацией и претендуют на собственную территорию[18]. Ситуации, в которых идентичность группы, такой как курды, становится причиной конфликта с обществом, проливает свет на факторы, которые способствуют или дальнейшему укреплению и росту общества со временем, или его расколу и формированию новых обществ[19]. Конфликты, связанные с проблемой идентичности, могут возникать и в сообществах животных.

Многие специалисты-биологи, а также антропологи дают иное определение сообщества животных и человеческого общества и описывают их не с точки зрения идентичности, а скорее как группы, организованные на основе сотрудничества[20]. Хотя социологи признают сотрудничество жизненно необходимым для успеха общества, в этой науке теперь редко ставят знак равенства между обществом и системой сотрудничества[21]. И все же думать об обществе в таком ключе – просто, и по понятным причинам: эволюция человека происходила таким образом, что кооперация важна для нашего выживания. В вопросах сотрудничества люди превосходят остальных животных: мы отточили свои навыки в части выражения собственных намерений и суждений о других с точки зрения общих целей[22].

Что нас сплачивает

При рассмотрении кооперации в качестве существенного признака общества и основания для проведения различий между двумя обществами, в противоположность социальной идентичности, отправной точкой может послужить гипотеза, разработанная антропологами для объяснения происхождения разума. Согласно этой гипотезе, по мере увеличения размера нашего мозга и наши социальные взаимодействия становились более сложными, изменение каждой характеристики стимулировало развитие и усложнение другой[23]. Приматолог и антрополог из Оксфордского университета Робин Данбар описал корреляцию между характерным для данного вида размером мозга – если быть точным, объемом его неокортекса – и числом социальных взаимоотношений, которые в среднем могут поддерживать индивидуумы – представители этого вида. Согласно данным Данбара, наш ближайший родственник шимпанзе взаимодействует примерно с 50 партнерами по коалиции, или союзниками. Назовем эти 50 особей, с которыми в основном сотрудничает индивидуум, его друзьями[24].

По расчетам Данбара, когда речь идет о людях, средний человек может поддерживать тесные взаимоотношения примерно со 150 людьми, его закадычные друзья меняются со временем, поскольку или дружба прекращается, или появляются новые друзья. Данбар характеризует эту цифру как «число людей, к которым вы, не испытывая смущения, присоединились бы без приглашения, если бы случайно столкнулись с ними в баре»[25]. Этот показатель стал известен как «число Данбара».

Гипотеза «социального мозга» открывает широкое поле для споров. Прежде всего, она упрощенная: без сомнения, в том, чтобы иметь большое количество серого вещества, есть множество преимуществ и помимо отслеживания разных Томов, Диков и Джейн, с которыми вы встречаетесь, – поиски пищи, создание орудий и другие навыки тоже требуют когнитивных усилий. Кроме того, важен контекст. Например, на научной конференции ученый, вероятно, имеет общие интересы с множеством участников и может охотно и без приглашения присоединиться к любому числу людей в упомянутом баре. К тому же дружба – это не бинарная, «да/нет» категория. Если бы число Данбара оказалось равно 50 или 400, это всего-навсего указывало бы на большую или меньшую степень близости и взаимопонимания.

И все же, независимо от того, какой объем мыслительных ресурсов человеческого мозга направлен на поддержание взаимоотношений, наш социальный круг даже отдаленно не сравнится с размерами национальных государств. Различия между вашей способностью отвести в своей жизни место для 150 приятелей и способностью шимпанзе поддерживать отношения с 50 особями слишком малы, чтобы объяснить современные человеческие общества с их потрясающими масштабами или даже менее крупные общества нашего прошлого. На протяжении всей человеческой истории, от каменного века до эпохи интернета, не возникло ни одного человеческого общества, которое состояло бы исключительно из группы собратьев: этакой группы взаимного восхищения из всеобщих друзей и семьи. Думать иначе – значит превратно понимать природу дружбы и, следовательно, понимать, что такое наш личный круг друзей. Будь то в перенаселенной Индии, или в полинезийском островном государстве Тувалу с населением 12 000 человек, или в крошечном племени эль-моло, живущем на берегах озера Туркана в Кении, – никто не дружит и не сотрудничает с каждым членом общества: люди выбирают. Когда Иисус сказал возлюбить ближнего как себя самого, он не имел в виду, что вы должны стать другом каждому. Если не считать эль-моло, наши общества включают по меньшей мере некоторое число людей – чаще всего огромное, – с которыми мы никогда не встретимся, не то что станем друзьями. И, не говоря уже о тех, кого мы не выбираем в приятели, или о тех, кто отвергает нас, наш злейший враг почти наверняка обладает паспортом нашей страны.

Данные о взаимодействии индивидуумов свидетельствуют о таком же расхождении между числом Данбара для видов и размером их сообществ. Сообщества шимпанзе часто насчитывают намного больше сотни членов, но даже сообщество из 50 особей, которое, по расчетам Данбара, могло бы состоять исключительно из закадычных друзей, в действительности таковым никогда не бывает[26].

«Когнитивные ограничения размера группы» (фраза Данбара) озадачивают некоторых сторонников гипотезы «социального мозга» потому, что они путают социальные сети, то есть сети социальных связей (описываемые, например, числом Данбара; в них сила социальных связей варьируется и зависит от взглядов каждого человека), с обособленными группами (наиболее яркий пример – сами общества)[27]. И те и другие играют важную роль в жизни людей и других животных. Общества, с их четкими границами, обеспечивают самую благодатную почву, на которой могут вырасти долгосрочные, пусть даже постоянно изменяющиеся, сети сотрудничества. Несмотря на то что временами эти сети могут включать каждого члена общества, наибольшего расцвета они достигают среди тех людей, что хорошо ладят друг с другом, и основой являются интеллектуальные способности и навыки сотрудничества каждого человека.

Общества, границы между которыми определяются с помощью идентичности их членов, основаны не только на личных связях соратников. В отличие от других видов животных, люди поддерживают социальную жизнь и прочные социальные сети с помощью множества сформулированных правил, передаваемых от одного общества к следующему. Ради взаимной выгоды мы тщательно прорабатываем способы действий (и наказаний) для обеспечения честного обмена и этичного поведения, применимые во многих сферах. Уборщик мусора делает свою работу, собирая мусор за незнакомцами, и получает зарплату. Он покупает кофе в магазинчике на углу у незнакомого продавца и может обратиться к сотне незнакомцев в церкви или на собрании профсоюза. Но управление такими взаимодействиями имеет границы. Несмотря на общие экономические выгоды и безопасность, обеспечиваемые обществом, разногласия между фракциями, особенно в том, что́ считать выполнением своих обязанностей и взаимной выгодой, могут быть болезненными. Однако подобные споры – это самое малое. Ни одно общество не обходится без преступлений и насилия (противоположность кооперации), совершаемых одним полноправным членом общества или группой лиц против другого. И все же общества могут существовать веками, даже если нарушение нормальной деятельности ускоряет их распад, – на ум сразу приходит Римская империя, хотя было бесчисленное множество других.

Как бы то ни было, в целом общества будут благоприятствовать сотрудничеству. Для того чтобы разрушить общество, вероятно, требуется гораздо больший эгоизм и намного больше поводов для раскола, чем можно вообразить. В книге «Люди гор» (The Mountain People) британский антрополог Колин Тернбулл описал моральное разложение народа ик, живущего в Уганде, во время катастрофического голода 1960-х гг., который привел к пренебрежению социальными связями и гибели детей и стариков. Рассказ Тернбулла продемонстрировал, насколько расшатывается общество в условиях стресса; тем не менее народ ик выжил[28]. Точно так же Венесуэла остается невредимой, несмотря на многочисленные экономические кризисы и количество убийств в ее столице, Каракасе, которое в некоторые годы превышает этот показатель в зоне боевых действий. Каждый раз, когда я приезжаю в Венесуэлу к своему бесстрашному другу, он на высокой скорости везет нас по ужасным задворкам, чтобы не попасть под пулю motorizados[29] на скоростном шоссе. Невзирая на все это, он любит свою страну. Удивительно то, что венесуэльцы демонстрируют точно такой же уровень привязанности по отношению к своей стране и гордятся ею точно в такой же степени, что и американцы – своей[30]. Общества переживали и худшее. Например, во времена золотой лихорадки в Калифорнии уровень убийств намного превышал этот показатель в современной Венесуэле.

Хотя разногласия и неприветливость способны привести к износу ткани общества, их противоположность – кооперация – вовсе не обязательно объединяет общество или отделяет его от других обществ. Это справедливо, даже когда сотрудничество вносит вклад в накопление социального капитала, который повышает продуктивность целого. Самый серьезный недостаток утверждения, будто жизнь в обществе основана на кооперации, заключается в том, что при таком подходе игнорируется многое из того, что превращает существование в обществе в проблему. Социолог XIX в. Георг Зиммель рассматривал сотрудничество и конфликт как неразделимые «формы обобществления», каждая из которых невообразима без другой[31]. Излишне концентрироваться на кооперации – значит отбирать выгодные факты.

В сообществах наших родственников, человекообразных обезьян, доброта и кооперация – тоже лишь часть картины. Шимпанзе угрожают друг другу или открыто сражаются из-за статуса, а потерпевших поражение иногда изгоняют или убивают. Незначительная помощь, которую обезьяны оказывают друг другу, помимо связей между матерью и детенышем, обычно становится реальной, когда несколько особей действуют вместе и сражаются с соперниками, для того чтобы, свергнув их, один из «восставших» получил статус альфа-самца. Шимпанзе также объединяются для охоты на красных колобусов[32], но, согласно некоторым описаниям, они действуют скорее одновременно, чем совместно. Тот шимпанзе, что получит мясо, может дать другим попробовать добычу, но только если те будут попрошайничать[33]. Бонобо, которые выглядят как обыкновенные шимпанзе, но с маленькой головой и розовыми губами, более великодушны, но все же при первой возможности способны украсть еду у сородичей и не более склонны действовать в команде[34].

Даже общественные насекомые, сам символ бездумной кооперации, могут сталкиваться с внутренней борьбой и действовать эгоистично. Несмотря на то что у большинства видов общественных насекомых обычно только царица (матка) – единственная особь, которая размножается, у медоносных пчел и некоторых муравьев некоторые рабочие особи ведут «подрывную деятельность» и откладывают яйца. Гнезда этих видов насекомых могут быть настоящими полицейскими государствами, в которых рабочие с неусыпной бдительностью ведут поиск, чтобы уничтожить любое яйцо, не принадлежащее царице[35]. О каком бы виде ни шла речь, индивидуумы, которые не выполняют свою долю работы, тянут за собой остальных. То, каким образом общества, от артроподов до людей, справляются с мошенниками и принуждают к справедливости, само по себе является предметом отдельной области исследований[36].

При рассмотрении сообщества с его строго определенным составом возникает вопрос: насколько развитым должно быть сотрудничество между животными, чтобы сообщество сохранилось? В теории – не слишком. Для изгнания чужаков, возможно, требуется минимум совместных усилий. Представьте одинокое животное, которое охраняет свою территорию, бросая камни в любого, кто к ней приблизится. А теперь представьте несколько таких существ, поселившихся на территории вместе. Каждый из них бросается камнями в чужаков так же, как и до этого, но за одним исключением: они не трогают друг друга. Такое молчаливое соглашение «не наносить вред», так сказать, сосуществовать в мире, представляет собой элементарную форму сотрудничества.

Конечно, сообщества не появились бы, если бы они не предоставляли конкурентные преимущества самой группе (биологи-эволюционисты называют это групповым отбором) или ее отдельным членам либо и группе, и ее участникам[37]. Что может быть привлекательного в подобной жестокой группе? Создание такого сообщества будет иметь смысл, если, скажем, десять животных, бросающихся камнями таким способом, смогут удержать территорию, более чем в десять раз превышающую размер участка, который мог бы занять каждый из них по отдельности, или с меньшими усилиями и риском для каждого участника смогут захватить лучшую территорию. Возможно также, что, удерживая других за пределами участка, они исключают особей, в отношении которых нет ясности, смогут ли те выстоять под бросками камней, и при этом пользуются исключительной возможностью спариваться друг с другом (даже если продолжают вести ожесточенную внутреннюю борьбу за брачных партнеров).

Исследования царства животных показывают, что сообщества существуют, даже когда для его членов характерно слабо выраженное «просоциальное» поведение, называемое протосотрудничеством: животные, возможно, случайно оказывают дружескую услугу[38]. Кошачьи лемуры Мадагаскара – наиболее яркий пример для демонстрации столь скромных ожиданий. Члены стада мало помогают друг другу, за одним исключением – они объединяют силы для атаки на чужаков[39]. Один специалист полагает, что сурки, млекопитающие из семейства беличьих, даже не нравятся друг другу, но все же считают скучивание для сохранения тепла достаточной причиной для того, чтобы оставаться вместе. В то же время другой ученый описывает клан барсуков (социальных животных) как «тесное сообщество одиночных животных»[40]. Даже люди остаются преданными группам, участники которых не ладят друг с другом, и наша готовность прийти на помощь часто зависит от требований, предъявляемых к нам обществом[41].

Общества, которые ладят друг с другом

Когда испанские каравеллы «Санта-Мария», «Нинья» и «Пинта» прибыли в Новый Свет, одно общество приветствовало с дарами, а другое порабощало. Локальная группа индейцев таино, племя из группы араваков, о которых Христофор Колумб писал, что «все как мужчины, так и женщины ходят нагишом, в чем мать родила», приплыли на каноэ, чтобы приветствовать вновь прибывших. Не понимая ни слова из того, что говорят испанцы, индейцы осыпали их подарками, предоставили пресную воду и пищу. Колумб оставил запись о более циничной реакции европейцев на индейцев: «Они должны быть хорошими и толковыми и сметливыми слугами… достаточно пятидесяти человек, чтобы держать их всех в покорности и заставить делать все, что угодно… Как только я прибыл в Индию, на первом же открытом мною острове я взял силой несколько человек, чтобы, обучившись, они могли бы давать сведения о том, что имеется в этих краях»[42][43].

Разительный контраст между этими двумя мировоззрениями (открытость и доверие с одной стороны и коварство и эксплуатация – с другой) тревожит, но вряд ли поражает нас. Мы, люди, обладаем способностью определять, кто принадлежит к нашему обществу, а кто – нет, и проводим резкую границу между тем, что психологи называют ингруппой (внутренняя группа, «мы»-группа) и аутгруппой (внешняя группа, «они»-группа), даже если мы дружелюбно настроены к последней. Мы с детства учимся относиться к чужакам как к возможной угрозе или к благоприятной возможности (так считали араваки и Колумб, рассматривавшие ситуацию по-разному).

Таким образом, мы получили еще одно доказательство, почему сотрудничество не всегда указывает, где заканчивается одно общество и начинается другое. Вне всякого сомнения, среди толпы в вестибюле Центрального вокзала есть иностранцы, эффективно взаимодействующие с гражданами США. Следовательно, так же, как можно иметь врагов и союзников в собственном обществе, члены одного общества могут поддерживать знакомство, дружить и сотрудничать с членами другого. Товарищеские отношения между сообществами в редких случаях встречаются и у других видов животных. Бонобо называют обезьянами-«хиппи», потому что они предпочитают мир провокациям. И все-таки я бы поспорил на то, что отдельные бонобо время от времени встречают врагов в других сообществах. Даже противник войны не может быть в хороших отношениях со всеми.

Та легкость, с которой сегодня люди могут попасть в другие страны, вывела наши контакты с чужаками на новый уровень, который, как мы увидим дальше, не имеет аналогов в природе. Современная жизнь действительно испытывает на прочность нашу терпимость по отношению к другим, по-новому трансформируя нашу идентичность. Но на этом пути общества остаются с нами.

Сотрудничество без сообществ

Отправиться с Терри Эрвином в тропический лес в Перу – это значит подниматься на рассвете. Пока ветер еще не сильный, Терри, энтомолог из Смитсоновского музея естественной истории, загружает в аэрозольный генератор биоразлагаемый инсектицид и направляет его струю вверх так, что бледно-серый туман поднимается между деревьями. Слышен слабый шум дождя, но воды нет: звук, похожий на стук капель, – это результат столкновений крошечных телец с листьями, раскинувшимися над землей. С годами Эрвин узнал, насколько богаты тропики: по его оценкам, на участке тропического леса площадью 1 гектар обитают 30 миллиардов особей, принадлежащих к 100 000 видов[44].

Куда бы я ни поехал, меня поражает разнообразие живых существ. Данные, полученные Эрвином и другими учеными, заставляют нас рассматривать сообщества в как можно более широком контексте с точки зрения мирового биоразнообразия. Что поразительно: огромное число организмов прекрасно живут как одиночные особи. Это справедливо более чем для 99 % видов, устроившихся на деревьях, в Перу или где бы то ни было. За исключением необходимости спариваться и, возможно, растить потомство, не всегда понятно, зачем вообще живое существо должно оставаться в близких отношениях с другими ему подобными. Поскольку люди – существа, способные получать удовольствие от пребывания в компании других, мы редко задумываемся над этим вопросом. Однако птицы одного полета, будь то настоящие птицы или люди, – это потенциальные конкуренты, претендующие на одни и те же ресурсы: пищу и питье, возможности для секса и место, которое можно назвать домом и в котором можно растить потомство. У многих видов отдельные индивидуумы собираются в группы лишь случайно, чтобы отстаивать пищевые ресурсы или драться за них, подобно тому, что происходит, когда множество белок собирают орехи. Одиночное существование – безопасный способ сохранить то, что индивидууму удалось добыть с таким трудом. Для того чтобы жизнь в толпе окупилась – в любой толпе, не говоря уже о целом обществе, – приобретать что-то приходится, имея дело с нуждами и алчностью других.

Один из вариантов – сотрудничество с этими другими в подходящей ситуации, и наличие такой возможности указывает на последнее затруднение, которое возникает, когда кооперация ассоциируется с сообществами: хотя сотрудничающих особей можно назвать социальными, это не означает, что они образуют сообщество. В своей книге «Хозяева Земли: социальное завоевание планеты человечеством» эколог Эдвард Уилсон, мой герой и наставник, отмечает, что социальные животные – те, что в какой-то момент своей жизни собираются вместе, чтобы извлечь некую взаимную выгоду, – распространены повсеместно[45].

И все же некоторые виды сделали шаг к эволюции сообществ. Подумайте о двух основных социальных единицах: брачной паре и матери с детенышами. Не у всех животных встречается даже такой вид социального взаимодействия. Лосось мечет икру в толщу воды для оплодотворения, а черепахи оставляют свою кладку после того, как запрячут яйца в песок. Однако новорожденные детеныши и вылупившиеся птенцы очень слабы, так что стратегически важно поддерживать их, пока они беспомощны. У всех птиц и млекопитающих, а также у некоторых видов животных, принадлежащих к другим классам, матери заботятся о детенышах в этот критический период. В некоторых случаях, как у странствующего дрозда, помогают отцы. Подобный вид взаимодействий получил такое же широкое распространение и настолько же прочен, как и группа: большинство таких небольших семей действует в одиночку, а не как часть устойчивого сообщества.

Для процветания сети союзников или близких друзей тоже нет необходимости в сообществе. Например, у орангутанов сообществ нет, и большую часть времени эти животные – одиночки, но приматолог Шерил Нотт рассказала мне, что самки орангутанов, встретившиеся в подростковом возрасте, потом будут периодически проводить время вместе. Или вот еще пример: два или более гепарда (чаще всего братья, но не всегда) стремятся действовать совместно, чтобы защитить территорию[46]. И все-таки, по моей оценке, дружба, отличающаяся от сексуального партнерства, чаще всего процветает именно в сообществах. Такая закономерность наводит на мысль, что устойчивые составы сообществ обеспечивают надежную основу для своего рода близких взаимоотношений, которые вызывают удивление у сторонников гипотезы «социального мозга».

Тем не менее находиться вместе с другими индивидуумами, пусть даже в краткосрочных отношениях, не связанных с выращиванием детей или дружбой, может быть полезно. Вспомните о хоре птиц, появляющихся и исчезающих, как шумные подростки на вечеринке. Такие стаи представляют собой социальные связи, способные привлечь любого, находящегося поблизости: стаи защищают птиц от хищников, обеспечивают встречу с брачными партнерами или заставляют подняться вверх насекомых, которых можно съесть[47]. По сравнению с одиночным полетом некоторые птицы тратят меньше энергии при миграции в стае, летящей клином. Косяки сардин и стада антилоп приносят такую же выгоду, даже когда участники не привязаны к конкретному объединению[48]. Кроме пользы от объединения, встречаются также случаи альтруизма, когда одни животные помогают другим с некоторым ущербом для себя. При встрече с хищником несколько рыб из стаи обыкновенных гольянов отправляются вперед и подплывают к нему, а остальной косяк явно оценивает опасность ситуации по тому, насколько агрессивно хищник реагирует[49]. Когда дело касается родственных особей, такое благородство имеет особую логику с эволюционной точки зрения, потому что индивидуумы «продвигают» собственные гены, помогая таким родственникам, как показывает элементарный пример с парой странствующих дроздов, растящих потомство: это родственный отбор.

Близость к другим может обеспечивать и откровенно своекорыстные интересы, поскольку вместе безопаснее. Я обратил внимание на этот факт, еще будучи студентом, во время своей первой экспедиции в тропики. В Коста-Рике я присоединился к лепидоптерологу Аллену Янгу, который попросил меня вести наблюдение за поведением гусениц бабочки Mechanitis polymnia из подсемейства данаид семейства нимфалид. Грузные гусеницы поедали листья сорняков, отдыхали и передвигались плотными группами. Их проклятием были пауки и осы; тех гусениц, что находились с внешней стороны группы, хватали и съедали первыми. Я сделал вывод, что инстинкт выживания заставляет гусениц собираться вместе, при этом каждая старается втиснуться между остальными, а слабые обречены на гибель. При описании результатов я выяснил, что Уильям Дональд Гамильтон, известный биолог, уже рассматривал подобное поведение – стремление пробраться в центр с периферии – в косяках рыб, стадах млекопитающих и других группах и назвал их «эгоистичными стадами»[50]. Несмотря на свой эгоизм, мои гусеницы помогали друг другу, но только изредка. Поодиночке им пришлось бы долго прокладывать дорогу сквозь жесткую кутикулу ворсистого листа, чтобы начать пир; как группа, они быстрее достигают результата, поскольку первая добившаяся успеха гусеница делает лист доступным каждому для питания[51].

Важно, что мои гусеницы – так же как и стаи обыкновенных гольянов, гнездящиеся странствующие дрозды и собирающиеся в стаи гуси – сотрудничают, но не имеют сообществ. Когда я смешал разное потомство одного вида, гусеницы, по-видимому, прекрасно поладили друг с другом, поскольку их компаньоны были такого же размера. То же самое наблюдается, когда особи могут объединиться вынужденно, например, когда другой вид, гусеницы коконопрядов, присоединяется, чтобы сплести шелковый шатер большего размера, который лучше защищает в холодную погоду[52]. Подобным образом общественные ткачи[53], обитающий в Африке вид птиц, встраивают свои гнезда среди многих других для формирования большой общей структуры, обеспечивающей вентиляцию воздуха для всех жителей. Птицы присоединяются к таким колониям и покидают их по своему выбору, пусть и на несколько месяцев, а не постоянно, как птицы во многих стаях. Несмотря на то что некоторые птицы узнают друг друга, колония, как стая, не закрыта для чужаков. К любым вновь прибывшим относятся терпимо, если только они найдут место для гнезда[54].

Словом, те, кто ставит знак равенства между обществом и кооперацией, понимают это превратно. Типичное общество включает все разнообразие отношений, хороших и плохих, дружеских и враждебных. Принимая во внимание, что сотрудничество может процветать как внутри самих обществ, так и между ними и там, где нет обществ вообще, лучше рассматривать общество не как объединение занимающихся совместной деятельностью индивидуумов, а как определенный тип группы, в которой каждый обладает чувством принадлежности, обеспечиваемым за счет стойкой общей идентичности. Принадлежность к обществу (у людей) или к сообществу (у других видов животных) – это вопрос «да/нет», и неоднозначность – крайне редкий случай. Перспективы объединений, будь то на основе дружбы, семейных связей или социальных обязательств, могут быть разными по значимости среди первостепенных адаптивных преимуществ, обеспечиваемых сообществами у многих видов, и тем не менее не являются необходимым компонентом уравнения. Мизантроп без семьи, преисполненный презрением ко всему человечеству, по-прежнему заявляет о принадлежности к вашему государству. Так и есть, независимо от того, живет ли он как отшельник вне системы или как паразит внутри ее[55]. Члены общества объединены идентичностью независимо от того, взаимодействуют ли они регулярно или желают выручить друг друга, хотя общая принадлежность может быть твердым первым шагом к превращению таких отношений в реальность.

Так что же появилось сначала (проблема курицы и яйца): принадлежность к группе или сотрудничество? Вопрос о том, было ли необходимым для появления обществ существование более развитой кооперации, или принадлежность к группе должна была стать реальностью до того, как долгосрочное сотрудничество вообще сделалось возможным, остается открытым. Какова бы ни была первоначальная причина, следующая глава познакомит нас с множеством преимуществ, которые сообщества предлагают нашим дальним родственникам – позвоночным животным в дикой природе.

2

Что позвоночные животные получают, находясь в сообществе

Животные в сообществе конкурируют так же, как и представители живущих обособленно видов. Они конфликтуют из-за того, кому что достанется, из-за права на спаривание, создание дома и выращивание потомства. Не все преуспевают. Что принадлежность к сообществу действительно обеспечивает, так это определенную безопасность при встрече с остальным миром. Это справедливо даже для тех сообществ, члены которых делают мало полезного друг для друга, за исключением изгнания чужаков. Ставка на то, что принадлежность к успешному, или доминантному, сообществу даст каждому его участнику возможность в конечном итоге получить более крупный кусок пирога, а не маленькую порцию, которую бы они заслужили, действуя поодиночке или в более слабом сообществе. Хотя слабо связанные и временные группы имеют свои преимущества, как только животные адаптируются к жизни в постоянных сообществах, им трудно возвращаться к выживанию в одиночку. Любой индивид вне сообщества или в разрушающемся сообществе подвергается риску.

Позвоночные животные, точнее говоря, млекопитающие, – хорошая отправная точка для рассмотрения преимуществ сообществ, особенно потому, что мы сами относимся к млекопитающим, и эволюция человека как таковая является центральной темой этой книги. Это вовсе не значит, что другие позвоночные не имеют сообществ. У некоторых видов птиц, таких как флоридская кустарниковая сойка, оперившиеся птенцы помогают своим родителям растить младших братьев и сестер. Учитывая такое «перекрывание поколений», как называют это биологи, группы этих птиц представляют собой простейший вид сообщества. Или рассмотрим живущих в раковинах цихлид Neolamprologus multifasciatus, вид рыб, обитающий в озере Танганьика в Африке[56]. Сообщества, в состав которых входит до 20 цихлид, охраняют скопления раковин, которые они раскопали в донных отложениях. Каждая рыба имеет персональное жилище в таком скоплении раковин, которое один биолог описал как «комплекс квартир, которым мог бы гордиться современный государственный жилищный фонд»[57]. Размножается только альфа-самец, а чужаки обоего пола включаются в состав колонии только в редких случаях.

Млекопитающие, живущие в сообществах, гораздо более широко известны, и о них говорят гораздо чаще, чем об образующих сообщества птицах или рыбах[58]. Даже в этом случае повторное рассмотрение сообществ млекопитающих с точки зрения принадлежности и идентичности открывает новые перспективы. Обратимся к двум излюбленным примерам: луговым собачкам, обитателям североамериканских равнин, и африканским саванным слонам. Сообщества образуют животные обоих видов, но, оказывается, это вовсе не те группы, к которым приковано всеобщее внимание. Традиционно люди вспоминают о луговых собачках как о животных, живущих в колониях или «городках», а о слонах – как о живущих в стадах. Тем не менее колония или стадо редко представляют собой одно сообщество: это множество сообществ, у луговых собачек – враждебных друг другу, и часто компанейских – у слонов.

Ни одна луговая собачка не отождествляет себя с колонией и не сражается за нее, скорее она лояльна одной из небольших, владеющих землей групп внутри колонии. Такую группу иногда называют «кружок» (это слово подходит, поскольку указывает на группу с ограниченным доступом). У луговой собачки Гуннисона, наиболее хорошо изученного вида из всех пяти, принадлежащих к этому роду млекопитающих, каждый кружок включает до 15 размножающихся взрослых животных (по одному или более каждого пола), занимающих и решительно защищающих участок площадью до 1 га[59].

Саванные слоны, наоборот, очень общительны в своих популяциях, но лишь одна группа заслуживает того, чтобы называться сообществом[60]. В состав основной группы, иногда называемой просто «ядром», входят до 20 взрослых самок с детенышами. Сообщества – удел самок. Каждый самец, достигнув зрелости, идет своей дорогой и никогда не становится частью «ядра». Основные группы часто можно определить по их реакции друг на друга, временами даже тогда, когда общаются сотни слонов из множества основных групп. Для сохранения своего особого состава основные группы обычно не дают чужакам задерживаться рядом с ними надолго, даже тем животным, которые нравятся членам группы. Взаимоотношения между основными группами сложные. «Ядра» формируют связи, образуя связанные группы, но эти социальные сети непостоянны, и отношения внутри различны: «ядро» А может установить крепкие отношения с B и С, и в то же время C избегает B. Только сами основные группы сохраняют особый состав в течение длительного времени.

Жизнь саванных слонов в основных группах отличается от жизни двух других видов слонов: африканского лесного слона и индийского слона, которые, хотя и являются социальными животными, не имеют обособленных сообществ[61]. Ответ на вопрос, не превращает ли отсутствие сообществ эти виды в не столь высокоразвитые, зависит от того, что подразумевается под «развитостью». Вполне можно сказать, что индийский слон – более развитый вид, поскольку у его представителей отношение массы мозга к общей массе тела больше, чем у саванных слонов. А может быть, саванный слон, сконцентрировавший свое внимание на основной группе, упрощает себе жизнь за счет сокращения каждодневных социальных обязательств и выполнения их лишь по отношению к нескольким компаньонам из основной группы. Представители видов, ведущих одиночный образ жизни, таких как ласки и медведи, должны полностью и постоянно полагаться только на себя, и, возможно, это объясняет, почему они сообразительнее представителей видов, живущих в сообществах, как показывает оценка их находчивости при решении задач[62]. Азиатским слонам, в действительности стадным животным, вероятно, приходится сталкиваться с постоянными когнитивными вызовами, потому что по сравнению с саванными слонами, формирующими четкие основные группы, они ведут жизнь, в которой меньше явных социальных границ.

Преимущества сообществ для млекопитающих

Если рассматривать в общих чертах, сообщества предоставляют млекопитающим, от саванных слонов и луговых собачек до львов и павианов, множество средств для обеспечения безопасности наряду с целым рядом возможностей: сообщества защищают своих членов от угроз внешнего мира и одновременно предлагают им доступ к ресурсам, которыми они владеют совместно. Грубо говоря, эти гарантии подразделяются на две свободно перекрывающиеся категории: сообщества обеспечивают и защищают.

Функции по обеспечению ресурсами включают в том числе возможность надолго привлечь надежных помощников, которые могут стать благом для матерей, обеспечивающих пищу и дом для детенышей. Для волков и таких птиц, как флоридская кустарниковая сойка, помимо прочих, характерно кооперативное размножение, и их сообщества основаны на расширенной семье, в которой потомство помогает родителям или близким родственникам растить братьев и сестер. Присмотр за детенышами, пока мать отлучается, чтобы покормиться, – это обычная практика у многих видов, но сурикаты-помощники также убирают нору и приносят детенышам добытых насекомых[63]. У некоторых обезьян от самки-помощника мало толку; тем не менее, если у нее самой до этого не было детенышей, ей полезно попрактиковаться в обращении с малышом под пристальным наблюдением нервничающей матери[64].

Другие преимущества сообществ проявляются в том, что члены сообщества, хорошо знающие друг друга, на протяжении жизни могут добывать пищу с помощью эффективных групповых усилий. Хищники, охотящиеся на крупную дичь, получают добычу, которая становится неожиданной удачей для каждого. Однако у одних видов, таких как гиеновые собаки, сотрудничество является обязательным, а у других – нет: например, львам бывает лень присоединяться к групповой охоте, в которой они зачастую получают мяса не больше, чем в результате преследования добычи в одиночку. Некоторые формы поведения, общие для сообществ млекопитающих, важны, хотя они мало изменились по сравнению с тем, что мы видели у временных объединений, подобных птичьим стаям. Например, сурикаты и кошачьи лемуры полагаются на свою численность для определения участков, где находится пища, и, оставаясь вместе, поднимают тучи насекомых, которые становятся легкой добычей. Известно, что павианы стараются держаться рядом с самым успешным добытчиком в их группе и иногда даже крадут у него (или нее) лакомые кусочки.

Вероятно, у афалин, обитающих у западного побережья Флориды, сообщества служат главным образом иной цели: позволяют животным адаптироваться к местным условиям. Воспитание дельфина – это совместная ответственность, и детеныши усваивают традиции, передающиеся из поколения в поколение. Например, в некоторых сообществах старшие особи учат молодых дельфинов объединяться и, действуя в команде, окружать рыбу до тех пор, пока их добыча не соберется в косяк, который можно гнать на берег. Там дельфины хватают свою бьющуюся добычу и, извиваясь, вновь возвращаются в воду. Подобное социальное обучение играет роль и у таких видов, как шимпанзе[65].

Защита, которую сообщество предоставляет своим членам, настолько же важна, как и ресурсы, доступ к которым они получают. Конечно, эти два фактора связаны. Поскольку самки шимпанзе могут дезертировать и примкнуть к другому сообществу, если они не получают того, что необходимо для их потомства, самцы обязаны взять на себя тяжкий труд (и связанный с этим риск) по охране членов сообщества и их ресурсов от воинственных чужаков. По-видимому, для самцов нет лучшей прямой мотивации, чем секс[66]. Помимо пищи и воды, многие виды защищают логово для детенышей и держатся за ценные топографические особенности местности: для волков важен хороший обзор; для лошадей – защита от ветра; для шимпанзе – безопасное место для сна. Холмики, контролируемые луговыми собачками и распределенные в «городках», как дома в пригороде, очень важны, подобно раковинам цихлид, в качестве жилых помещений для отдельных членов сообщества – или, как в случае луговых собачек, двух или трех на каждый холмик. Все холмики должны быть защищены от чужаков.

В том, что касается контроля ресурсов, издержки, связанные с борьбой с конкурентами среди самих членов сообщества, компенсируются высокой результативностью: у сообщества много лишних глаз и ушей для обнаружения соперников и других внешних угроз, голосов – для оповещения о появлении врагов, острых зубов и крепких челюстей – для отражения атак. Критически важна защита детенышей: например, слоны в основной группе заслоняют каждого слоненка от львов, а лошади в табуне окружают жеребят, чтобы отбиться от волков. Иногда все обеспокоенные животные принимают участие в защите. Все стадо павианов, вплоть до матерей с малышами, будет считать своим долгом напасть толпой на леопарда, причем некоторые обезьяны получают многочисленные резаные раны, пытаясь загнать леопарда в угол, а иногда и убить его[67].

Сообщество больше всего конкурирует с другими сообществами, принадлежащими к тому же биологическому виду. Лучшая защита – это нападение. Обычный способ завладеть ресурсами сородичей – защищать не сами «активы», а заявить права на территорию, где они находятся. Территориальность – это выход, если участок можно полностью контролировать или по меньшей мере занять доминирующее положение. Поэтому виды используют один из подходов к выстраиванию международных отношений: возведение стены. У живущих в раковинах цихлид это настоящие стены из песка, сооруженные между комплексами апартаментов, занимаемых разными группами, а млекопитающие, такие как волки и гиеновые собаки, метят свои территории с помощью запаха. Луговые собачки используют преимущества визуальных ориентиров, таких как камни или кустарник; тем не менее даже границы, проведенные через открытое пространство, остаются неизменными и передаются от родителя потомству. Грызуны точно знают, где они находятся, и защищают свою территорию, изгоняя или убивая правонарушителей. Если виду свойственна территориальность, то его сообщества можно идентифицировать, просто нанося на карту передвижения животных, и таким образом показать, что отдельные группы занимают разные участки.

Сообществам некоторых видов, таких как лошади, саванные слоны и павианы – обитатели саванны, не свойственна территориальность. Эти животные населяют ту же местность, что и другие сообщества, принадлежащие к тому же виду. Даже в этом случае они редко беспорядочно блуждают, а остаются на широком участке, который каждая группа знает лучше всего. Эти сообщества ссорятся не из-за доступа к самой территории, а из-за имеющихся на этой земле ресурсов, которые, как правило, слишком разбросаны, чтобы защита всего участка имела практический смысл. Сильное сообщество может захватить либо территорию, либо ресурсы у менее многочисленного сообщества или одиночного животного. Однако не все млекопитающие воюют со своими ближайшими соседями. И сообщества бонобо, и сообщества афалин западного побережья Флориды привязаны к участкам, которые, в сущности, являются их частной собственностью, но почти не воюют, когда появляются чужаки. Такое размещение в границах без возведенных стен означает, что они сталкиваются с меньшей конкуренцией со стороны соседей[68].

Иногда нахождение в сообществе служит отчасти для того, чтобы защититься от нападок со стороны представителей собственного вида просто за счет сокращения числа взаимодействий и общения только с несколькими милосердными особями. Например, табун лошадей обычно состоит из взрослых особей обоего пола, однако некоторые табуны прекрасно обходятся без жеребца. Пословица «Известная беда лучше ожидаемой неизвестности» могла бы стать основным лозунгом таких табунов, состоящих только из кобыл, когда те примиряются с присоединением к ним самца. Независимо от того, насколько навязчив жеребец по отношению к кобылам, он способен отогнать бесконечный поток других надоедливых холостяков, сопровождающих табун[69]. У других видов члены сообщества проявляют желание спариваться с чужаками, и животные противоположного пола пытаются предотвратить подобные связи. Посторонний самец кошачьего лемура найдет в чужом стаде самок, стремящихся к спариванию с ним, если ему удастся пробраться не замеченным самцами-резидентами. Самка луговой собачки может отправиться на чужую территорию, чтобы пофлиртовать, несмотря на то что на нее нападут, если обнаружат за этим занятием.

И наконец, последнее преимущество сообществ заключается в их внутреннем разнообразии. Объединение особей полезно не только потому, что это лишние глаза и уши, острые зубы и крепкие челюсти: разные сильные стороны членов сообщества компенсируют их индивидуальные недостатки. Обезьяна с плохим зрением или поврежденной конечностью, или просто плохой добытчик, может следовать по пятам за теми, кто обладает острым зрением и здоровыми конечностями, и извлечь из этого пользу, даже когда сильные особи не собираются специально помогать слабым. Слабые животные тоже способны выполнять определенную социальную роль, скажем, присматривать за малышами.

Отношения внутри сообщества

Во время всех этих занятий – от уклонения или борьбы с хищниками и врагами до защиты от нападок, поиска ресурсов или брачных партнеров, сбора плодов и другого корма, хорового пения и обучения – появляются возможности для сотрудничества между животными и альтруизма. Несмотря на то что характеристикой, объединяющей сообщества, является идентификация как члена сообщества, а не кооперация, сотрудничество определенно может быть преимуществом жизни в сообществе, даже когда участники сообщества по-разному оценивают, что происходит, или когда готовность прийти на помощь касается далеко не каждого. Эгоизм, как в случае гусениц, которые прячутся друг за друга, чтобы не стать чьим-то обедом, редко является основным мотивом для объединения с другими. Но тот факт, что члены сообщества считают своим долгом предпринять такие опасные действия, как попытка павианов всем стадом наброситься на леопарда, указывает на совпадение интересов, хотя у некоторых видов такие союзы более развиты или более широко распространены, чем у других.

Многие случаи установления связей внутри сообщества, таких как личные социальные сети, на которые указывает число Данбара, зависят исключительно от индивидуума. Часто ближайший союзник и лучший друг – это член семьи или потенциальный сексуальный партнер, но не всегда. И волки, и лошади обращаются к особенно уважаемым компаньонам за утешением и поддержкой[70]. Подобным образом львицы, которые растят детенышей в одно и то же время, создают тесное партнерство, называемое яслями. Часто завязавшаяся еще в детстве дружба между самцами афалины, парой детенышей от разных матерей, сохраняется всю жизнь: они вместе ухаживают за самками и отгоняют соперников-самцов.

Тесная дружба и сеть союзников не гарантирует, что жизнь в обществе будет безоблачной, как стало ясно из предыдущей главы. Не каждый человек может себе позволить квартиру в пентхаусе, и не каждый волк – главный в стае. Сообщества могут стать настоящей ареной социальной, а иногда и физической борьбы, и на кону – доля каждого индивидуума в объеме групповых ресурсов. Животные часто остаются верными сообществу, несмотря на борьбу за власть и огорчения, боль и травлю, держась за предоставляемые наряду со всем этим возможности: каждый борется за собственный вариант «американской мечты». Для кого-то этот процесс оказывается более трудным, чем для других. Разной властью могут обладать не только разные сообщества, но и разные особи внутри сообществ. Контроль со стороны доминантных особей, часто находящихся на вершине социальной иерархии, представляет серьезную помеху для достижения успеха во многих сообществах приматов и вызывает сильный психологический стресс[71]. Такая же ситуация наблюдается у пятнистых гиен – единственного вида гиен, образующих сообщества. В частности, большинство альфа-самцов пятнистых гиен обладают пенисом меньшего размера и у них вырабатывается меньше тестостерона по сравнению с их жестокими сородичами женского пола (у самок имеется анатомическая структура, относящаяся к наружным половым органам, которая называется псевдопенисом), а статус самца настолько низкий, что любой щенок может отогнать его от пищи[72]. Если рассматривать в сравнении, то саванные слоны, афалины и бонобо ведут идиллическую жизнь, но они тоже сталкиваются с разногласиями: с непопулярными слонами плохо обращаются сестры, дельфины дерутся за брачных партнеров, а мать бонобо вмешивается, чтобы отпугнуть любых самцов, донимающих ее сына, когда тот пытается спариться с самкой.

У доминантного положения есть свои преимущества, даже для тех, кому не удалось этого добиться. Безусловно, как только иерархия установлена исходя из физических и умственных дарований каждого индивидуума (а у некоторых видов – на основе статуса его матери), конфликт может быть исчерпан, что является наградой для всех. Если положение особи определено, то обезьяна с низким статусом может прекратить тратить время на конфронтацию с особями, занимающими более высокое положение, и сосредоточиться на улучшении своей позиции среди находящихся на той же ступени, может быть, таких же несчастных. Не примирившись со своим положением, члены сообщества изнуряли бы себя. Человеческие общества, так же как и сообщества животных, распались бы на кусочки в условиях всеобщей неослабевающей борьбы за достижение успеха[73].

Кажется, что и дружелюбный бонобо, зависящий от защиты своей матери, и павиан, испытывающий стресс из-за своего социального положения, живут по принципу Майкла Корлеоне, озвученному в фильме «Крестный отец. Часть 2»: «Держи своих друзей близко, а врагов – еще ближе». В рамках предсказуемого состава сообщества животные могут следить и за друзьями, и за противниками, совершенствуя взаимоотношения, хорошие и плохие, и иногда даже выгодно сотрудничая с соперниками.

Возможно, это объясняет поведение бонобо, вида, для которого преимущества сообществ не столь очевидны: эти человекообразные обезьяны, в отличие от шимпанзе, мало конкурируют, дружат с чужаками и находят среди них сексуальных партнеров, сталкиваются лишь с немногими хищниками и редко нуждаются в помощи во время поиска корма или ловли крупной добычи[74]. Бонобо действительно могут быть дружелюбными, даже щедрыми по отношению к чужакам[75]. Кажется, будто они могли бы вести себя точно так же, если бы жили без обособленных сообществ, о которых стоило бы говорить, и все же границы сообщества остаются. Зачем же тогда нужны сообщества? Возможно, сообщества бонобо существуют по самой элементарной причине: таким образом эти приматы могут организовать свои дни вокруг ясного и понятного состава индивидуумов. Это довольно неплохая гипотеза, хотя и не вполне убедительная. Я склонен думать, что сообщества дают этим животным больше, чем в настоящий момент известно ученым. Как бы то ни было, бесспорно одно: жизни бонобо тесно связаны с их сообществом, как и у шимпанзе, саванных слонов и луговых собачек, пятнистых гиен и афалин, а также других позвоночных животных, таких как флоридская кустарниковая сойка и живущие в раковинах цихлиды.

Один психолог сказал о людях, что, как следствие нашего эволюционного прошлого, наше «ощущение личной безопасности и уверенности» сильнее всего, когда мы принадлежим к группе, которая воспринимается как отличающаяся и обособленная от чужаков[76]. Это утверждение может быть справедливо и по отношению к любому числу животных, которые зависят от обеспечения и защиты со стороны партнеров по сообществу. На самом деле большая часть жизни сообщества связана с тем, как его члены взаимодействуют, обеспечивая возможность для активных перемещений внутри сообществ и между ними. Такие перемещения являются важнейшим фактором, определяющим социальную эволюцию видов, в том числе человека. Этот фактор мы и рассмотрим далее.

3

В движении

Наш «лендровер» резко затормозил (да так, что его чуть бросило вперед) из-за того, что мы заметили нечто удивительное – гиеновую собаку, навострившую уши, похожие на спутниковые тарелки. Я не мог сдержать волнения: группы этих охотников редко встречаются здесь, в Ботсване, и вообще в Африке южнее Сахары. Гиеновые собаки живут в стаях, поэтому другие особи должны были находиться где-то поблизости. Тем не менее эта гиеновая собака была одна и поэтому волновалась. Она сделала несколько шагов, потом остановилась, издала громкий крик «хуу», прислушалась, снова крикнула. Через несколько секунд после третьей попытки мы услышали ответ ее сородичей из стаи, и самка немедленно направилась в их сторону, передвигаясь прыжками. Минута тряски по ухабам – и наша машина оказалась среди множества диких собак, полусонных и прыгающих, рычащих, фыркающих и играющих в плотной группе, окружившей нас.

Очевидно, что сообщества предоставляют преимущества, которые одиночное существование дать не способно. Но то, какую форму принимают эти преимущества, имеет непосредственное отношение к движению. Характер перемещений членов сообщества и их размещения в пространстве определяет взаимоотношения между особями и группами. Для гиеновой собаки или обезьяны оказаться отдельно от сородичей из своего сообщества – это чрезвычайная ситуация наподобие пожара третьей категории. Например, если сурикат, слишком увлекшись поеданием скорпиона, не заметит ухода своего клана, то этот копуша будет издавать звук, сигнализирующий о том, что он потерялся, до тех пор, пока не услышит ответ и не воссоединится с другими. Тревога суриката связана с риском, что хищник или враг воспользуется его бедственным положением и нападет. У лошадей тоже может начаться паника из-за появления жеребца или из-за отставшей вместе с жеребенком кобылы. Заблудившееся животное может подняться на возвышенность, чтобы увидеть свою группу, и сразу же спешит ее догнать.

Так происходит не во всех сообществах животных: для представителей других видов находиться на расстоянии друг от друга – это обычное положение дел. Характерным примером служат луговые собачки, которые рассредоточены по своим холмикам, по две или по три особи на каждом, откуда они ежедневно отправляются на поиски корма. Их норы остаются на месте из поколения в поколение. Самое удивительное при таком расселении – это динамический характер кочевой жизни. У таких видов, для которых характерно слияние и разделение, члены сообщества там и сям временно собираются в социальные группы, которые формируются, распадаются и снова формируются где-то в другом месте. Поскольку большинство животных редко должны находиться в непосредственной близости, в какой-то степени слияние-разделение можно выявить в сообществах почти любого биологического вида. Тем не менее слияние и разделение – это обычное поведение лишь немногих видов млекопитающих[77]. Сообщества пятнистой гиены, афалины, бонобо и шимпанзе редко сосредоточиваются в одном месте. У других животных слияние и разделение зависит от условий: стаи волков и основные группы саванных слонов разделяются, если так проще найти корм. Слияние-разделение кажется чем-то относящимся к области эзотерики, но есть множество причин посмотреть на такой образ жизни. Виды, для которых характерно слияние и разделение, включают практически всех разумных млекопитающих, которые вызывают такой восторг у антропологов, изучающих гипотезу «социального мозга». Что наиболее существенно, к таким видам относится и Homo sapiens.

Животные, принадлежащие к сообществу со слиянием и разделением, перемещаются так, как лучше всего для достижения ими социального успеха. Проще говоря, здесь начинают действовать социально развитые индивидуумы. Перемещаясь почти без ограничений, такие животные обладают преимуществом выбирать себе спутников и проводить время с пользой в компании друга или своей пары и в то же время освободиться от соперников. У пятнистых гиен подобное освобождение требует усилий: для этого вида характерна конкуренция с рождения, иногда приводящая к летальному исходу. Наблюдая за животными в Кении вместе со специалистом по гиенам Кей Холекамп, я восхищался тем, как щенки резвятся около логова, пока не осознал, что объектом, который они использовали для игры в перетягивание каната, был труп их товарища. Как только детеныши подрастут достаточно, чтобы покинуть логово, они разбредаются в пределах сообщества в поисках союзников, а ко всем остальным членам клана приближаются с опаской.

Свобода передвижения предоставляет возможности для усложнения социальных взаимодействий, а также приносит пользу, когда становится трудно поддерживать личные отношения. Появляются альтернативы, недоступные для животных, живущих «лицом к лицу», как, например, обезьяны, у которых нет иного выбора, кроме как постоянно оставаться вместе в стаде. Не нравится окружающая обстановка? Хитрый шимпанзе низкого социального ранга, вероятно, найдет возможность улизнуть в тихое местечко на территории сообщества для частной встречи с самкой. Волк или лев могут тайком ускользать, чтобы наведаться в другую стаю или прайд, делая первый шаг к дезертирству: для перехода в другое сообщество иногда необходимо старательно вести такого рода двойную игру. Неудивительно, что представители многих видов, для которых характерно слияние-разделение, так сообразительны.

Слияние и разделение предлагает и другие преимущества. Рассредоточение на территории дает возможность для поддержания более крупной популяции, поскольку членам сообщества не приходится буквально карабкаться по головам, чтобы получить доступ к одним и тем же ресурсам. Представьте, что бы произошло, если бы все сообщество шимпанзе, состоящее из 100 особей, держалось одним плотным стадом: на земле, через которую они прошли, ничего не оставалось бы, и им приходилось бы постоянно передвигаться и драться друг с другом за каждый лакомый кусочек, подобно покупателям в «черную пятницу». Вместо этого шимпанзе остаются порознь, встречаясь во временных группах, называемых подгруппами[78], которые достигают больших размеров, только если животным удастся «сорвать банк», например попадется дерево, увешанное плодами.

У слияния-разделения есть и обратные стороны. Когда члены сообщества чрезмерно рассредоточены, на территорию сообщества могут вторгнуться враги и напасть на маленькие группы или одиночек без всякого риска для себя. Кроме того, меньше вероятность, что напавшие, до того как убежать, станут целью массивной контратаки. Подобное нападение, когда объектом являются всего нескольких особей, стало бы самоубийством, если бы атака была направлена на 100 или около того шимпанзе в одной подгруппе[79].

Если оставить в стороне угрозу нападения, рассредоточение индивидуумов означает, что животные в сообществе со слиянием-разделением способны лучше контролировать большое пространство от прохожих-воров, поскольку у сообщества почти везде есть глаза и уши. Может быть, именно поэтому шимпанзе никогда не пытаются совершить набег на плодовые деревья соседей. Для сравнения: сообщества животных, которые держатся вместе, редко знают о том, что на дальних границах их участка появился нарушитель. Например, павианы и гиеновые собаки, которые проводят свои дни поблизости от других членов стада или стаи, мало что могут сделать с плутом-чужаком, наведывающимся на дальний участок их территории. Таким образом, рассредоточение может помочь сообществу животных в защите большей территории.

Вместе или порознь

С позиции нашего человеческого восприятия легко утверждать, что для вида характерно разделение и слияние. Но при этом важно учитывать, что животные воспринимают пространство по-другому, и это зависит от их сенсорной чувствительности и того, каким образом они поддерживают контакт. Словом, не нам судить, находятся ли члены сообщества близко друг к другу или на большом расстоянии друг от друга. Описывая, с какими трудностями приходится сталкиваться павианам, южноафриканский натуралист Эжен Маре назвал их жизнь «сплошным кошмаром и беспокойством»[80], но нетрудно представить, насколько усиливается их беспокойство из-за постоянного нахождения рядом. Данные GPS, полученные для одного стада павианов, подтверждают, что в одном конкретном месте, где они располагаются скученно, животные никогда не отваживаются отойти друг от друга дальше чем на несколько метров[81]. В действительности же, хотя павиан почти всегда знает о присутствии других, едва ли ему удается ежеминутно отслеживать десятки особей в своем стаде. Большинство его сородичей часто оказываются вне поля зрения, поскольку исчезают у него за спиной или петляют вокруг кустарника. Так как зрение и слух у павианов ненамного острее, чем у человека, лучшее, что эти обезьяны могут сделать, – следить за теми друзьями, что находятся ближе всего, и догонять, когда те перемещаются. Когда так себя ведут все, этого должно быть достаточно, чтобы сохранить структуру стада.

Виды, у которых члены сообщества уходят друг от друга на гораздо большие расстояния, часто ассоциируются с превосходными сенсорными способностями. Слоны слышат звуки, издаваемые их компаньонами, на расстоянии нескольких километров. Хотя человеку может показаться, что пара отдыхающих под деревом слонов изолирована от тех, что поедают листья вне поля зрения, животные, постоянно издавая низкочастотный звуковой сигнал, рокот, поддерживают связь. Такая способность общаться на дальних расстояниях позволяет членам основной группы, находящимся далеко друг от друга, координировать свои действия[82]. Пусть слоны и разбредаются, но они (если только не уйдут очень далеко) могут знать о перемещениях друг друга больше, чем павианы в компактном стаде.

Таким образом, перефразируя известное выражение, близость – в глазах смотрящих (или ушах, или носах), и даже животные, для которых характерно слияние и разделение, могут запаниковать, если окажутся в настоящей изоляции. Исходя из вышеизложенного, для того чтобы действовать согласованно или, по крайней мере, результативно реагировать друг на друга, для членов сообщества имеет значение не то, насколько близко, на наш взгляд, они находятся друг к другу, а знание о местоположении других. Это может быть знание о ситуации на ограниченном локальном участке, как у павианов, или на гораздо большем пространстве, как у слонов. Члены сообщества находятся вместе до тех пор, пока они знают друг о друге.

Сравните слонов (которые разбредаются, но часто по-прежнему способны действовать как единое целое, потому что остаются «на связи» благодаря крайне высокой чувствительности их сенсорных систем) с шимпанзе, которые тоже рассредоточиваются. Обладая зрением и слухом, сходными с таковыми у человека, шимпанзе обычно способен воспринимать только тех особей, что находятся рядом с ним. В действительности сенсорные ограничения шимпанзе (во всех отношениях) превращают их сообщества в гораздо более фрагментированные по сравнению с основными группами саванных слонов. Если вдруг возникает опасность – появляется враждебно настроенный чужак, – только те шимпанзе, что окажутся вместе на этом участке, способны организовать защиту. Поэтому, хотя сообщество всегда рассредоточено на местности, шимпанзе проводят большую часть времени среди других особей в одной из рассеянных подгрупп.

Тем не менее даже в самых рассеянных сообществах со слиянием-разделением у животных обычно имеются некоторые средства, чтобы через определенные промежутки времени связываться с теми, кто находится не очень далеко. Пятнистые гиены кашляют и издают пронзительные вопли при любой провокации; шимпанзе поддерживают контакт друг с другом при помощи громкого уханья; львы рычат; волки воют. До тех пор пока существуют линии связи, особи не будут полностью отрезаны друг от друга[83].

Мы все еще изучаем, какая информация передается с помощью этих сигналов. Животные могут использовать их, чтобы уточнить местонахождение других особей и, соответственно, сообщить о своем, хотя некоторые звуковые сигналы могут служить призывом к действию. Львы могут созывать помощников, чтобы вступить в битву или отправиться на поиски добычи. До 60 гиен собирается для того, чтобы напасть на враждебный клан (это отталкивающее и очень шумное действо), и лишь немногие объединяются для охоты. Причем в этом случае итог может оказаться совершенно противоположным. Гиены устраивают такой гвалт, что зачастую привлекают врагов и все заканчивается дракой.

Среди звуков, издаваемых шимпанзе, уханье – самый громкий, разносящийся на пару километров. Этот сигнал обозначается звукоподражательным словом: ни один человек не издает подобных звуков в приличном обществе (если только вы не Джейн Гудолл, которая хочет произвести впечатление на аудиторию). Крик выражает возбуждение шимпанзе по поводу совместной прогулки, командное приветственное «Ура!», которое укрепляет связи между самцами и помогает подгруппам поддерживать связь в пределах слышимости. При обнаружении плодов шимпанзе начинают исступленно ухать, привлекая других к любому месту, где много еды[84]. Но именно уханье чужого сообщества приводит шимпанзе в настоящее волнение: они обнимаются, пристально смотрят в том направлении, откуда раздается шум, иногда издают соответствующие ухающие звуки в ответ[85].

Однако большинство территорий, занимаемых шимпанзе, достаточно велики, так что разделенные большими расстояниями подгруппы, вероятно, находятся вне пределов слышимости; поэтому на деле о ситуации никогда не знает все сообщество целиком и, конечно, не действует как единое целое. Для сравнения: бонобо образуют похожие подгруппы, но эти объединения крупнее, долговечнее и нередко все находятся на расстоянии слышимости. Активный обмен информацией может идти в рамках всего сообщества бонобо. Эта способность демонстрируется на закате, когда бонобо издают особые ухающие звуки, «гнездовое уханье», которые направляют всех к одному общему участку для сна. Приматолог Занна Клэй рассказывала мне, что, если подгруппа бонобо забредет дальше, где другие их уже не услышат, то эти обезьяны не издают «гнездового уханья», видимо зная, что они оказались сами по себе, но воспринимая это спокойно[86].

Возможно, когда-нибудь мы узнаем, что животные передают больше информации, чем мы считали. Луговые собачки Гуннисона общаются с помощью ряда сложных звуков. По-видимому, они способны издавать слегка отличающиеся тревожные сигналы: крик, скажем, при внезапном появлении в поле зрения бегущего человека в красной футболке отличается от крика при виде медленно идущего человека в желтом, или когда появляется койот, а не собака. Неизвестно, используют ли и если да, то как именно, эту информацию их маленькие собратья[87]. Другие виды, возможно, общаются похожим образом, но мы пока об этом знаем мало. Может быть, воющий волк с дальнего расстояния передает инструкции своим сородичам в стае? Что-нибудь вроде «мы здесь почуяли кровь врага – приготовиться к бою!».

А что же насчет человека? Далее в этой книге я буду много говорить на тему, касающуюся расселения нашего вида и значения этого процесса для появления человеческого интеллекта и наших обществ, но здесь дам краткий обзор. До появления земледелия, привязавшего человека к определенному месту, охотники-собиратели имели возможность рассредоточиваться на местности. Как и у других видов, такое слияние-разделение снижало уровень конкуренции в человеческом обществе и приводило к росту численности населения, которое земля была способна обеспечить. В то же время слияние и разделение позволяло каждому человеку выбирать, как и сколько взаимодействовать с другими отдельными людьми. Возможно, шимпанзе не способны извлечь все преимущества слияния, чтобы сблизиться с находящимися далеко членами сообщества, тогда как для людей осведомленность о состоянии дел друг друга, даже тех индивидов, что находятся вдали, стала ключом к успеху. Большинство людей в ранних обществах находились слишком далеко друг от друга, чтобы можно было докричаться, поэтому некоторые изобретения, такие как дымовые сигналы и барабаны, стали незаменимыми. Подобные средства имели ограничения, как и все методы коммуникации на расстоянии до появления азбуки Морзе, с помощью которой новости стали передаваться в реальном времени. В большинстве сигналов доисторического периода, вероятно, содержалось такое же количество информации, как в текстовом сообщении «Привет»[88].

Тем не менее ранняя летопись полна свидетельств о том, что охотники-собиратели поддерживали связь довольно хорошо, особенно в чрезвычайной ситуации. Гонцы, передававшие послания из уст в уста, вероятно, представляли своего рода курьерскую службу того времени: бег не был проблемой, поскольку человеческое тело создано выносливым[89]. Благодаря таким средствам связи испытывающее жажду население собиралось у последней лужи, а кто-нибудь, наткнувшийся на добычу или врага, созывал других для пира или битвы. Во время одного из первых контактов европейцев с коренным населением Австралии команда голландского корабля 18 апреля 1623 г. похитила человека. На следующий день их ждала встреча с двумя сотнями аборигенов, размахивавших копьями: видимо, вести разнеслись быстро[90].

Меняющиеся привязанности

Сообщества закрыты, но не неприступны. Перемещения между сообществами необходимы для здоровья каждой группы. Без возможности перехода особей из одного сообщества в другое (редкие хитрые нарушители границы не в счет) популяция станет инбредной[91], особенно когда сообщества маленькие. Саванные слоны обходят это затруднение благодаря свободно скитающимся самцам. Слоны-самцы проводят большую часть времени среди других самцов, держась ближе всего к одному-двум самцам-приятелям. Не привязанные к основной группе, они спариваются с теми самками, которых выберут (но редко без драки с другим самцом). Однако в большинстве случаев в состав сообществ позвоночных животных входят взрослые особи обоих полов. У таких видов переход между сообществами может быть обязательным шагом на пути к достижению зрелости. Молодые животные могут быть исключены из сообщества, в котором родились, поскольку члены сообщества, знавшие их еще детенышами, избегают их как брачных партнеров. Для приматов характерны различные модели расселения, связанные с полом. У горных горилл и ряда других видов приматов особи обоих полов могут уходить из родного сообщества. У других видов перемещаются только особи одного пола. У гиен и многих обезьян сообщество покидают самцы; у шимпанзе и бонобо – самки, хотя некоторые самки шимпанзе остаются там, где родились. В более позднем периоде жизни животное может опять переместиться, если его статус настолько низок, что его выгоняют или оно уходит добровольно. Самки гиен не только избивают самцов, но и быстро теряют интерес к вновь прибывшим как к половым партнерам, заставляя многих самцов попытать счастья в другом клане.

Иногда животное какое-то время живет само по себе, прежде чем найдет новый дом. В действительности может быть трудно получить одобрение нового сообщества: для вступления существуют серьезные препятствия, обеспечивающие сохранность обособленных границ. Сильная особь может сначала прокладывать себе дорогу в группу насильственным путем, затевая драки с теми представителями того же пола, которые рассматривают ее как соперника в борьбе за брачных партнеров внутри сообщества. Однако, для того чтобы получить постоянное членство в группе, может быть необходимо заслужить одобрение и со стороны противоположного пола. Поэтому вновь прибывший самец павиана прокладывает себе путь в новое стадо, вступая в драки с местными самцами и налаживая отношения с самками. Самка шимпанзе, желающая стать членом сообщества, обычно впервые появляется, когда она готова к спариванию (во время эструса). Такая стратегия привлекает свиту из самцов-поклонников – они защищают ее от других самок, которые, в свою очередь, предпочли бы прогнать соперницу.

Даже в таком случае, после того как самку шимпанзе примут, ей придется соперничать с этими самками, так же как вновь прибывшему павиану приходится иметь дело с существующей иерархией самцов; благодаря собственной напористости и поддержке самок он поднимается на вершину. Такое обострение не встречается у видов, в которых новички заставляют прежних самцов покинуть сообщество. У львов и лошадей самцы держатся вместе с другими холостяками, пока не заслужат место в сообществе, как правило, изгнав живущих там самцов. Они могут это делать не в одиночку: два или более самца гиеновых собак, львы и иногда жеребцы могут объединяться, чтобы осуществить насильственный захват, и после этого, скорее всего, надолго останутся союзниками. Самцы кошачьих лемуров и похожих на павианов гелад, обитающих в Эфиопии, тоже поддерживают подобную мужскую дружбу. Но, в то время как гелады сохраняют связи, лемуры часто забывают о своем партнерстве, как только занимают положение среди других самцов стада.

В других случаях присоединение к новому сообществу – это скорее вопрос настойчивости, чем силы. Время от времени самка слонов переходит в другую основную группу, иногда после того, как ее члены неоднократно выгоняли ее. Самец гиены или самка обезьян держатся на периферии клана или стада и сносят нападки и жестокое обращение до тех пор, пока их присутствие не станет привычным и их будут терпеть. То, насколько легко вновь прибывшему удастся примкнуть к новому сообществу, может зависеть от сложившейся в этом сообществе ситуации. Стая волков обычно принимает одинокого самца только после его многократных попыток в течение многих дней или недель, если вообще принимает; но при определенных обстоятельствах волка-счастливчика могут признать почти сразу. Это было продемонстрировано во время наблюдений в 1997 г. за стаей волков в Йеллоустонском нацпарке: стая, потерявшая альфа-самца, которого убили люди, приняла одиноко блуждающего волка. Держась на расстоянии в течение нескольких часов, одиночка и стая по очереди выли, пока не оказались друг против друга. В конце концов молодому волку удалось растопить лед: он выбежал вперед, чтобы поприветствовать самца. Всего шесть часов спустя вся стая восторженно окружила новичка. Любой владелец собаки узнал бы их поведение: они виляли хвостами, обнюхивали друг друга и играли. Несмотря на то что приемная стая год назад убила двоих его братьев, молодой волк сразу же стал новым вожаком[92].

У тех видов, в которых особи только одного пола покидают сообщество, представителей того пола, что менее склонен к риску, ждет более легкая жизнь. Как житель небольшого городка, унаследовавший семейную ферму, такое животное сохраняет друзей детства и родственников, и родная территория ему хорошо знакома: этот участок индивидуум изучил вдоль и поперек. Взрослый самец шимпанзе, остающийся домоседом на протяжении всей жизни, возвращается к своим любимым с детства местам, тогда как его сестра, которая переходит в новое сообщество, должна начинать все с нуля, разрывая не только личные взаимоотношения, но и все связи с местом, где она родилась.

Все вышесказанное продемонстрировало нам, что характер перемещений животных и способы отслеживания друг друга внутри сообществ могут оказывать влияние на то, какие преимущества сообщества способны обеспечить. Мы также рассмотрели, как перемещения между сообществами, осуществляемые редко и с большим трудом, предоставляют возможность для изменений привязанности, которая превращает бывшего чужака в признанного участника общественной жизни. Дальше мы рассмотрим, что именно и как много должны в действительности знать друг о друге млекопитающие, чтобы уменьшить отток и приток индивидуумов в свои стаи, прайды, стада и кружки настолько, чтобы каждое сообщество было способно функционировать как независимое и устойчивое единое целое.

4

Индивидуальное распознавание

Сообщества, как мы видели, не неприступны. Самка слона может попытать счастья в новой основной группе, самцы гиен и самки шимпанзе дезертируют в другие кланы и сообщества, а одинокого самца волка могут избрать вожаком чужой стаи. Такие перемещения млекопитающих между сообществами выдвигают на передний план следующую головоломку: как животные добиваются принадлежности к сообществу и как она остается совершенно очевидной.

Другие группы, помимо сообществ, могут оставаться совершенно отдельно неограниченное время, даже если животные ничего не знают друг о друге. Например, некоторые социальные пауки сотнями собираются вместе, чтобы сплести общие сети для поимки добычи (ночной кошмар обычного человека). Поскольку сети располагаются с промежутками и пауки остаются неподвижными, обычно колонии никогда не смешиваются. И тем не менее поместите одну колонию рядом с другой – и животные смешаются, не проводя никаких различий[93]. Вы бы не узнали об этом без описанного выше эксперимента, но, как оказалось, колонии совершенно проницаемы – открыты для приходящих и уходящих чужаков. Так что было бы преувеличением сказать, что пауки являются частью сообщества: они не демонстрируют никакой принадлежности к колонии, которую можно было бы истолковать как членство в сообществе. Излишняя проницаемость иногда может быть проблемой даже для видов, в которых совершенно очевидно существуют сообщества. Когда в Западной Азии и Африке появились домашние медоносные пчелы, было невозможно перепутать улей. В наши дни пчеловоды ставят ульи так близко друг к другу, что некоторые рабочие пчелы «дрейфуют»: заблудившись, они продолжают заниматься своим делом в блаженном неведении и трудятся на благо другой колонии, что приводит к потере рабочей силы в родном улье.

У большинства позвоночных животных проницаемость сводится к редкому и трудному переходу между сообществами особей, стремящихся найти брачных партнеров. Эти виды держат чужаков в стороне путем формирования сообществ на основе индивидуального распознавания: каждое животное должно узнавать каждого члена сообщества как индивидуума, независимо от того, был ли он рожден в группе или принят со стороны. Следовательно, в уме саванного слона или афалины каждый Том, Дик и Джейн в сообществе должны быть идентифицированы как Том, Дик или Джейн. Это не значит, что они используют личные имена, за исключением, может быть, дельфинов. Эти китообразные могут привлекать внимание друг друга специальными «свистами-автографами», которые, как считают некоторые ученые, означают «сюда, Джейн!»[94].

Сущий пустяк: знай каждого наизусть – и, конечно, ты будешь знать, кто член твоего сообщества. Животные могут также научиться идентифицировать индивидуумов, не являющихся частью их сообщества. И очень часто, но не обязательно эти индивидуумы – враги. Приматолог Изабель Бенке-Искиэрдо рассказывала мне, что некоторые бонобо из разных сообществ обыскивают друг друга, когда сообщества собираются вместе. Хотя это и не совсем международная дипломатия, груминг, по-видимому, является признаком дружбы, выходящей за рамки сообщества. Такая открытость не ведет к разногласиям в вопросах, кто куда пойдет. Немного позабавившись, обезьяны отправляются по домам, но состав сообществ остается неизменным. У шимпанзе не бывает таких друзей-чужаков, за исключением тех шимпанзе, что живут в национальном парке Таи в Африке, но им приходится быть осмотрительными в этом вопросе: самки из разных сообществ, которые, вероятно, знали друг друга в детстве до того, как переселились по разным домам, стремятся встретиться. Две самки встречаются тайно, как будто знают, что их убьют, если кто-нибудь еще обнаружит, что они обыскивают друг друга[95]. Следовательно, сообщество редко включает всех, кого животные знают. Скорее животное представляет свое сообщество как особый круг индивидуумов – проводит грань между «мы» и «они».

Подобные способности у животного могут показаться удивительными, но многие позвоночные способны хранить информацию о других своих соплеменниках, относя каждого к категории, которую мы (вид, использующий речь), вероятно, назвали бы «гражданин», и затем дальше классифицируют своих сородичей в рамках этой группы[96]. Так, павианы различают ранг, семью и коалиции внутри стада и используют эти категории для предсказания поведения других. Например, поскольку самки преимущественно наследуют свой социальный ранг от матерей, формируя сети поддержки, называемые матрилиниями, павианы ожидают, что самка с низким статусом – не важно, насколько она напориста, – отступит при прямом столкновении с самкой высокого ранга, независимо от того, насколько та слаба или пуглива. Действительно, «в уме павианов… социальные категории существуют независимо от их представителей», как сказали биологи Роберт Сейфарт и Дороти Чени[97]. Несомненно, это применимо не только по отношению к матрилиниям павианов, но и к их сообществам – стадам.

Обитающие в Африке зеленые мартышки не просто распознают, какие из обезьян относятся к чужакам, но и часто знают, с какими стадами те связаны. Чени и Сейфарт выяснили, что зеленые мартышки распознавали друг друга по голосам и обращали больше внимания, когда крики представителя соседнего стада раздавались из «неправильного» места – с территории, занимаемой третьим стадом. Мартышки возбужденно скакали, как зрители в ожидании ударов на боксерском ринге, и их ожидания вполне соответствовали тому, что, как можно догадаться, происходит при таких обстоятельствах. Реакция обезьян указывает: они поняли, что сосед, чей голос они распознали, должно быть, вторгся на землю другого стада, а подобное обычно происходит во время драки между стадами. Следовательно, зеленые мартышки не только отличают собственное сообщество и всеобъемлющую категорию «все остальные», они также понимают, что другие, чужаки, распределяются по многим стадам.

Система принадлежности, основанная на индивидуальном распознавании, работает, потому что члены сообщества согласны в вопросе о том, кто к нему принадлежит. Временами могут возникать разногласия, но у всех образующих сообщества видов это явление редкое и временное, ограниченное периодом перехода, когда индивидуума или изгоняют, или принимают в сообщество. Жеребец, взволнованный перспективой заполучить новую самку, может поощрять кобылу присоединиться к его табуну, тогда как кобылы из табуна, по-прежнему воспринимая эту самку как чужака, постоянно пытаются ее выгнать. Итог этой партии следующий: если кобыла будет стараться преодолеть сопротивление со стороны остальных самок, ее не просто признают, но признают в качестве одной из группы.

Узнаваемо разные

Для распознавания представителей своей группы, несомненно, необходимо, чтобы каждого члена сообщества можно было как-то различать. В мире животных узнавание может осуществляться с помощью разных сенсорных модальностей. Вокализации большинства социальных млекопитающих, от криков зеленых мартышек до рыка львов, у разных особей отличаются. Зрение тоже играет важную роль: капуцины[98] быстро отличают фотографии членов их собственного стада от фотографий чужаков[99]. В зависимости от ситуации характерные пятна в окрасе пятнистых гиен служат или в качестве камуфляжа, или как средство для идентификации на расстоянии в саванне. Поскольку у шимпанзе нет таких характерных отметок, как пятна у гиен, эти приматы, как и люди, узнают других по лицам, и глаза являются ключевым отличительным признаком. Голоса шимпанзе, так же как и голоса людей, тоже отличаются, кроме того, шимпанзе довольно хорошо различают друг друга по седалищной части тела; подобную способность к распознаванию у людей еще предстоит протестировать[100]. Лошади уступают дорогу к водопою, если увидят приближающихся членов доминантной группы в пределах пятидесяти метров[101]. Обезьяны растут, настолько хорошо зная друг друга, что в Уганде красные колобусы и другие виды – коронованная и краснохвостая мартышки и мангабеи – играют со всеми, кто готов сосредоточить все свое внимание на определенных друзьях – представителях других видов[102]. Джордж Шаллер, главный специалист по защите природы Общества охраны дикой природы, исследуя вопрос о том, насколько хорошо львы знают друг друга, внимательно наблюдал за их поведением в прайде и за отношениями между прайдами:

Независимо от того, насколько далеко друг от друга находятся самки или как часто встречаются с остальными членами прайда, они по-прежнему образуют замкнутую социальную группу, к которой нельзя примкнуть незнакомой львице… Член прайда без колебаний присоединяется к другим, часто бежит им навстречу, тогда как незнакомка обычно сначала припадает к земле, делает несколько шагов, затем разворачивается, словно приготовившись к бегству, и вообще ведет себя так, будто не уверена, как ее примут[103].

Эти большие кошки нападают на льва, который кажется незнакомым, если только его не идентифицируют как одного из членов своего прайда. Заметьте, что никто не собирался методично доказывать, что львы или любые другие животные распознают всех без исключения членов своего сообщества, но это предположение кажется верным на основе такого рода наблюдений.

Способность вспоминать других, вероятно, была необходимым первым шагом к эволюции сообществ у позвоночных животных[104]. На самом деле я бы не удивлялся тому, что индивидуальное распознавание – универсальное явление среди млекопитающих и птиц, учитывая тот факт, что рыбы, лягушки, ящерицы, крабы, омары и креветки обладают этой способностью[105]. Этого следовало ожидать. Даже для животных, не живущих в сообществах, по-прежнему важно отличать одну особь от другой, касается ли это борьбы за территорию, доминирования над другими, поиска брачного партнера или узнавания собственного детеныша среди детенышей других особей. Поэтому хомяки, как таковые асоциальные животные, объединяя в единое целое запахи разных частей пушистого тела других представителей своего вида, получают образ каждой особи, подобно тому как наш мозг обрабатывает информацию о чертах лица для создания целостного образа человека[106]. Императорские пингвины и их птенцы расстаются надолго, когда родители на несколько дней покидают свое потомство, чтобы добыть рыбу. Как они находят друг друга среди тысяч других птиц в колонии? Внимательно прислушиваясь[107]. Точно так же, как мы отфильтровываем шум вечеринки, птицы избирательно слышат крики своих родственников: «Я слышал Тома на другом конце айсберга?»

Каким бы многочисленным ни было их окружение, ни хомяки, ни пингвины не формируют сообществ. И какими бы широко распространенными ни были такие подвиги памяти, жизнь в сообществе – совсем другое дело, поскольку для этого необходимо знать каждого или, по крайней мере, знать всех остальных членов сообщества на минимальном уровне. Но каков этот минимум?

Биологи, изучающие проблему распознавания и взаимоотношений, сосредоточиваются на самых сильных связях в сообществе: на тех особях, которые знают друг друга лучше всего, и их взаимодействии. Однако вследствие этого, казалось бы, разумного выбора пренебрегают столь же захватывающей областью исследований: вопросом о том, как много действительно знают друг о друге особи, которые взаимодействуют в сообществе меньше всего. Возможно, два члена сообщества, которые по воле случая никогда не встречались, не знают о существовании друг друга. Отсутствие контакта также может быть признаком безразличия, презрения или неспособности установить взаимоотношения потому, что они вращаются в разных социальных кругах. Возможно, эти двое не обращают внимания или избегают друг друга, исходя из стратегических соображений, а может быть (как в случае с сидящим в кофейне человеком, которого вы видели сотни раз), они так и не подошли, чтобы познакомиться, потому что им времени не хватает.

Может быть, все еще проще. Вы можете вообще не знать человека, который пьет свой кофе, но по-прежнему подсознательно фиксируете его присутствие. Возможно, вам покажется знакомой следующая ситуация. Однажды я почувствовал: что-то изменилось в моем любимом кафе. Через какое-то время я осознал, что исчез постоянный покупатель, человек, которого я, хоть убей, не смог бы описать в деталях, даже если бы должен был это сделать. Когда мы, остановившись на секунду, воспринимаем кого-то (например, покупателя в кофейне) как личность, говорят, что мы индивидуализируем этого человека – представляем как некоего Тома, Дика или Джейн. Люди и, вероятно, многие животные не могут индивидуализировать каждого. Мы храним наши знания о многих других в виде схемы, зачастую на подсознательном уровне.

Проведем мысленный эксперимент. Предположим, что люди связаны со всеми исключительно схематичным образом. Ученый сказал бы, что мы привыкаем к отличительным особенностям каждого индивида. То есть наше подсознание фиксирует его или ее индивидуальные черты, в то время как мы перестаем воспринимать эти черты осознанно, «отключаемся», подобно тому как мы поступаем с уличным шумом, на который не обращаем внимания до тех пор, пока он не стихнет. Вид по-прежнему мог бы формировать общества путем индивидуального распознавания на таком подсознательном уровне, не заботясь ни об одном индивидууме, но каким странным и безличным стал бы мир!

Несмотря на подобную возможность, я полагаю, что у большинства позвоночных сообщества достаточно малы, чтобы животные знали о других членах сообщества, и не просто в минимальном объеме (подобно моим расплывчатым представлениям о том покупателе в кафе), а действительно очень хорошо, независимо от того, обращают ли животные внимание на других постоянно или часто с ними взаимодействуют[108].

Требования к памяти

Члены стада павианов или зеленых мартышек остаются достаточно близко друг к другу, чтобы встречаться каждый день, если не каждые несколько минут. Постоянные столкновения с одними и теми же знакомыми лицами должны превратить индивидуальное распознавание в легкую задачу. Тем не менее, поскольку с глаз долой – из сердца вон, а некоторые животные в сообществах со слиянием-разделением могут какое-то время находиться вдалеке от своих товарищей, вспоминание иногда может стать проблемой. Например, может пройти несколько месяцев с момента встречи, прежде чем биологи, наблюдающие за шимпанзе, смогут в следующий раз увидеть некоторых пугливых особей. Часто это бывают самки, которых бьют; они являются членами сообщества, но держатся уединенно в укромных уголках на территории сообщества. Почти наверняка другие шимпанзе тоже видят таких одиночек только изредка и через большие промежутки времени[109]. Совершенно очевидно, что шимпанзе нужна хорошая память.

Антропологи говорят, что нашему виду «не требуется постоянная пространственная близость», потому что мы не только помним других, но также сохраняем взаимоотношения с людьми, которых не видим в течение долгих периодов времени (и даже поддерживаем отношения с помощью посредников – друзей наших друзей и т. п.). Для нас доверие легко восстановить и так же легко вновь разжечь подозрения[110]. Такое «избавление» свойственно и другим млекопитающим, и члены сообщества мирно воссоединяются после продолжительного отсутствия. Существует множество данных о животных, которые узнают других, несмотря на произошедшие с возрастом изменения, и возобновляют отношения без промедления. Биолог Боб Ингерсолл вспоминал о своем посещении шимпанзе, которая не видела его больше 30 лет: «Сначала она действительно не узнала меня, а я – ее. Потом я спросил: “Мона, это ты?” И она сразу же показала мне знаками: “Боб. Обнимаю обнимаю обнимаю”»[111].

Воспоминания не всегда хранятся так долго. Лошади не вспоминают собственное потомство после полутора лет разлуки. К тому времени жеребенок или молодая кобыла уже будут связаны с сообществом – собственным табуном[112]. Возможно, у тех видов, в которых животные постоянно покидают сообщества, хорошая память была бы тратой умственной энергии и бременем.

Запросы к памяти требуют встраивания информации об особи в банк памяти других. В сообществе с индивидуальным распознаванием для того, чтобы тебя правильно идентифицировали, не говоря уже о том, чтобы идентифицировали как одного из группы, необходимо, чтобы тебя знали все. Присоединяющийся к сообществу чужак сталкивается с риском из-за своего первоначального статуса незнакомца: каждый, кто не узнает вновь прибывшего, может напасть. Как подчеркнул приматолог Ричард Рэнгем, для того чтобы обойти это препятствие, новичок, скорее всего, будет держаться рядом с теми, кто с ним уже познакомился, так что те животные, которые с ним еще не встречались, будут считать его принадлежащим сообществу: «друг нашего друга должен быть другом» или как минимум соплеменником.

Детеныши, родившиеся в сообществе, тоже не обходятся без таких же затруднений. Процесс превращения в знакомого начинается рано: мать отличает своего детеныша. Птицы различают своих птенцов к тому возрасту, когда может возникнуть путаница, например когда птенцы покидают гнездо и могут смешиваться с другими птенцами: так, у видов, образующих колонии, птицы могут отличить одного птенца от другого почти с момента вылупления[113]. Тем не менее, для того чтобы детеныш стал частью сообщества, не только мать, но и все остальные должны со временем научиться его идентифицировать. К счастью, сначала малыш безобиден, поэтому его игнорируют все, кроме матери. Проблемы начинаются, как только детеныш достигает возраста, когда другие особи могут ошибочно принять его за возможную угрозу со стороны. В группе карликовых мангустов все взрослые особи сообща смазывают молодых особей секретом своих анальных желез – видимо, это означает признание[114]. До тех пор, как иммигранты, детеныши каждого вида животных держатся рядом с теми, кто знает их лучше всего, безопасно представляясь «другом друга, который должен быть другом».

Индивидуальное распознавание и размер сообществ

Все упомянутые мной сообщества млекопитающих имеют одну заметную общую особенность: они небольшие, часто состоят из 10 или 20 особей и редко насчитывают более 50 членов. Львы не проносятся по Серенгети в прайдах из тысячи особей, чтобы убить стадо гну. Луговые собачки никогда не устанавливают владычество над территорией в стиле человеческого государства, то есть так, что их норы разбросаны по всему ландшафту и население готово отражать атаки всех чужих луговых собачек. А другие человекообразные обезьяны не поднимаются на восстание целыми армиями, как в фильме «Планета обезьян».

В некоторых случаях это объясняется в основном экологическими факторами. Тысяча львов с трудом могла бы прокормиться изо дня в день, и такой огромный прайд голодал бы. Однако с уверенностью можно предсказать, что сообщества большинства наших дальних родственников, позвоночных животных, невелики по гораздо более прозаической причине: как признавал Данбар по отношению к дружбе, отслеживать множество индивидуумов, в данном случае иногда даже на минимальном уровне, тяжело.

За исключением людей с нашей удивительной способностью жить вместе, максимальная численность сообществ человекообразных обезьян достигает примерно 200 особей у шимпанзе. Большинство групп позвоночных, размер которых намного превышает эту цифру, представляют собой скопления – косяки рыб, стаи птиц, колонии, стада и т. п. (особи примыкают к ним и покидают безнаказанно), – а не сообщества, которые имеют постоянный состав. Однажды косяк сельди, обнаруженный недалеко от Манхэттена (и по размерам составлявший конкуренцию самому острову), насчитывал 20 миллионов рыб. Небо над Африкой закрывают кружащие стаи красноклювых ткачиков, состоящие из миллиона птиц, а по земле с грохотом несутся столь же многочисленные стада гну. Если же говорить о птицах во время гнездования, то, возможно, самой крупной является колония серых буревестников, гнездящихся на острове Гуафо, Чили, в которой насчитывается до 4 миллионов особей.

Такие группы состоят из оппортунистов. Пингвины сбиваются в толпу, но, за исключением связей между родителями и птенцами, им все равно, с кем собираться вместе. Во время миграций «собравшиеся гну – это толпа незнакомцев», как выразился один биолог[115]. То же самое можно сказать о карибу и американских бизонах, которые могут держаться рядом со своими детенышами и парой друзей, но присоединяются к стадам, состоящим из меняющегося скопления других незнакомых особей[116].

Сообщество млекопитающих, зависимое от индивидуального распознавания, сталкивается с ограничением числа других особей, будь то друзья или враги, которых каждое животное в состоянии отслеживать и вспомнить. Когда сообщества достигают этого максимума, возможности памяти исчерпываются, накладывая жесткое ограничение на размер сообществ[117].

Питающаяся растительным кормом гелада, похожая на павиана, надевшего маску в Хеллоуин, служит наглядным примером ограничений памяти. Поскольку несколько сотен животных собирают корм, объединившись в стадо, мы можем подумать, что гелады обладают легендарной способностью вспоминать других. Тем не менее, когда приматолог Тор Бергман понаблюдал за тем, как животные реагируют на записи вокализаций других гелад, он пришел к выводу, что гелады почти так же не знают тех, кто находится в толпе вокруг них, как и бизоны. Почти, но не совсем: их способность к распознаванию ограничивалась 20–30 особями. Бергман сделал вывод, что группы внутри стада, каждая из которых состоит из одного или нескольких самцов и нескольких взрослых самок, представляют собой истинную социальную организацию гелад, словом, их сообщества. Крупные стада формируются, когда десятки таких групп, формально называемых односамцовыми единицами, или гаремами, собирают корм на одной и той же территории[118]. По-видимому, альфа-самец гелады не знает никого за пределами своей группы. Такое незнание заставляет его угрожать многим посторонним самцам-холостякам, которые целый день слоняются вокруг в большом стаде, поскольку эти потенциальные ухажеры могут претендовать на его самок и на его общественное положение.

В связи с таким поведением гелады могут показаться неумными, но из этого следует важный урок. Животные, зависящие от взаимного узнавания, вынуждены по крайней мере в минимальном объеме знать каждого в своем сообществе, и это служит препятствием для общения в широких масштабах[119]. Наш собственный вид, Homo sapiens, уничтожил эти барьеры, характерные для других видов. Каким бы ни был наш интеллект, люди никогда бы не добились такого успеха без роста населения.

Прежде чем перейти к людям, мы продолжим наше исследование природы и обратимся еще к одной вершине социальной эволюции – сообществам насекомых. Эти артроподы включают не просто большое число живущих в сообществах организмов, но среди их колоний есть такие, что по масштабам и сложности действительно колоссальны и которые, как я полагаю, проливают свет на наши собственные общества. Вот загадочный анонс выводов, которые ждут нас дальше:

Шимпанзе нужно знать всех.

Муравьям не нужно знать никого.

Людям нужно знать лишь кого-нибудь.

И в этом все дело.

Часть II

Анонимные общества

5

Муравьи и люди, яблоки и апельсины

Когда я впервые, еще юношей, отправился в дождевой тропический лес, больше всего меня поразили не обезьяны, попугаи или очаровательные орхидеи, а парад с кусочками листьев размером с монету, которые несли муравьи в строю шириной около 30 см и длиной с футбольное поле.

Не обязательно любить энтомологию, чтобы быть любителем муравьев. Мы, современные люди, генетически, может быть, и близки к шимпанзе и бонобо, но муравьи – это животные, на которых мы похожи больше всего. Сходства между нашим видом и видами муравьев многое говорят нам о сложных обществах и о том, как они появляются. Существуют разные варианты образа жизни среди более 14 000 видов муравьев и еще больше среди общественных насекомых в целом: к этой категории также относятся термиты, социальные пчелы и некоторые виды ос.

Муравьи-листорезы, обитающие в тропиках на Американском континенте, служат примером потенциала муравьев в том, что касается сложности социальной организации. В их гнездах «знамена» из зеленых листьев перерабатываются в субстрат, на котором муравьи выращивают свою продовольственную культуру – грибы, за которыми они ухаживают в сферических садах размером с бейсбольный или футбольный мяч. Есть муравьи, ведущие кочевой образ жизни, даже со слиянием-разделением, но видов с оседлым образом жизни, таких как муравьи-листорезы, огромное количество. Базирование с проведением операций по фуражировке из гнезда или центрального логовища редко встречается среди сообществ позвоночных животных, за исключением видов, которые прячут своих детенышей в логове, или стад приматов, которые постоянно возвращаются к дереву для сна, но это обычное явление у муравьев. Поселения муравьев-листорезов могут быть гигантских размеров: например, в дебрях влажных вечнозеленых лесов Французской Гвианы я наткнулся на гнездо площадью с теннисный корт. Такой мегаполис имеет тот же недостаток, что и человеческие города: привлечение достаточного количества ресурсов означает огромный транспортный поток и множество ежедневных перемещений из одного места в другое. Из дальних уголков этого большого гнезда берут начало полдюжины скоростных шоссе, по которым рабочие, несомненно, перевозят сотни килограммов свежей листвы ежегодно. Для того чтобы откопать всего лишь часть другой колонии рядом с Сан-Паулу, мне однажды пришлось нанять шесть человек с киркомотыгами и лопатами. Несмотря на множество кровоточащих укусов, которые мне пришлось выдержать на той неделе, я все равно чувствовал себя как археолог на раскопках цитадели. Сотни садов находились в камерах, расположенных вдоль многометровых, великолепно организованных тоннелей, часть которых залегала на глубине не меньше шести метров под землей. В человеческом измерении такая система тоннелей находилась бы на глубине нескольких километров.

Избыток активности в гнезде любого вида муравьев заставляет даже случайного наблюдателя понять, что общественные насекомые получают множество разнообразных выгод от совместного проживания. Рабочие муравьи следят за территориями, тщательно собирают корм даже с наших обеденных тарелок и растят свое потомство в сложных надежных убежищах. Общительные, настойчивые, трудолюбивые, готовые к сражениям и риску высокоорганизованные муравьи, будь то агрономы, пастухи или охотники-собиратели, формируют совершенную рабочую силу из превосходных бойцов и прилежных домохозяек, мастеров по защите и обеспечению своих колоний. Муравьи-листорезы, например, бесспорно имеют более сложные сообщества, чем любые другие животные, за исключением человека, и массово занимаются сельским хозяйством в придачу[120].

Уподобление людей муравьям может вызывать негодование. Сравнение людей с другими млекопитающими воспринимается проще, потому что мы сами – млекопитающие, о чем свидетельствует наш волосяной покров, теплокровность и способность вырабатывать молоко. И все-таки во время просмотра документального фильма о природе и сообществах млекопитающих вы, вероятно, не воскликнете: «Эврика! Они так похожи на нас!» Существующие сходства могут быть едва уловимы. Гораздо чаще нас поражают различия, особенности: например, тот факт, что самцы слонов – изгои, то есть, строго говоря, не являются членами ни одного сообщества. Что касается наших родственников, шимпанзе и бонобо: насколько мы на них похожи? Физически мы похожи и на тех, и на других благодаря генетической близости наших видов. Но что насчет нашего образа социальной жизни? Большинство сходных черт, которые являются предметом обсуждения, зачастую в контексте эволюционной психологии и антропологии, в большей степени касаются различных аспектов познания, чем элементов социальной организации обезьян, которые в противном случае мы считали бы свойственными только людям[121].

Такие сходства редко бывают действительно настолько значительными или исключительными, как может показаться. Поскольку шимпанзе и бонобо думают – так же, как мы, – параллели часто проводят и с другими животными. С одной стороны, оба вида приматов, как и мы, узнают себя в зеркале; но, с другой стороны, на это способны дельфины, слоны, сороки и даже, согласно одному весьма спорному утверждению, муравьи[122]. Одно время считалось, что кроме человека среди животных только шимпанзе изготавливают орудия, например используют веточки, чтобы поймать термитов. Однако теперь нам известны и другие изготовители орудий, такие как дятловые древесные вьюрки, которые веточками выковыривают насекомых[123].

Шимпанзе действительно похожи на нас в том, как они разрешают конфликты. Например, некоторые индивидуумы добиваются влияния с помощью мускулов, а другие – полагаясь на свой ум. Рассмотрите такую ситуацию: самка шимпанзе может предотвратить использование камня в борьбе между разгневанными самцами, опередив их и отобрав камень, и сделает это несколько раз, если понадобится[124]. Такие политические маневры по меньшей мере могут показаться уникальными для шимпанзе, бонобо и людей, но в действительности они, скорее всего, таковыми не являются. Открытие подобных особенностей – прямой результат того, что мы полагаем, будто эти обезьяны, которых мы признаем родственниками человека, заслуживают пристального изучения, то есть, как выразился один ученый, специалистам свойствен «шимпоцентризм»[125]. Наглядным примером служит убийство альфа-самки «40F» в волчьей стае на пике Друидов в Йеллоустонском нацпарке. Данные свидетельствуют о том, что стая восстала и убила эту самку после того, как она свирепо напала на двух других волков. Исследователи, наблюдавшие за этими действиями, писали: «Ее жизнь и смерть можно выразить одной фразой, которая часто применима к тиранам-людям: все, взявшие меч, мечом погибнут»[126][127]. Политика в волчьем царстве может быть действительно сложной. Если такого рода исследования провести во всем мире животных, несомненно, будут обнаружены виды, которые превосходят человекообразных обезьян и волков в своем мастерстве плетения интриг.

Дело в том, что, хотя у нас 98,7 % общих генов с шимпанзе и бонобо, больше всего поражают именно наши различия[128]. На самом деле мы так же отличаемся от них, как яблоки от апельсинов. У обоих видов приматов взаимоотношения определяются строгой иерархией, которая у шимпанзе превращается в тиранию, особенно у самцов[129]. Повзрослев, самки обоих видов оставляют друзей детства и родственников ради другого сообщества и никогда не возвращаются. Самки готовы к спариванию только иногда, и это состояние становится заметным по припухлости половой кожи. Самцы довольно часто бьют или игнорируют самку шимпанзе, за исключением тех редких дней, когда она находится в эструсе, и в этот период ей часто насильно навязывают спаривание. Неудивительно, что ни шимпанзе, ни бонобо не формируют узы в паре и не живут расширенными семьями, а матери почти не получают поддержки от отца – или вообще от кого-нибудь – при выращивании детенышей[130]. Самки тоже не очень-то умеют устанавливать отношения друг с другом; замученная мать-шимпанзе должна рожать в укромном месте, чтобы ее малыша не убили.

Поэтому, хотя на следующих страницах я подчеркиваю захватывающее сходство между человеческими обществами и сообществами других позвоночных – часто исходя из того, какие преимущества дает нахождение в сообществе и как такие сообщества взаимодействуют, – социальная жизнь других млекопитающих, включая наших родственников приматов, по большей части может казаться очень странной, даже откровенно жестокой. А теперь рассмотрите в сравнении с ними странности нашей социальной жизни как млекопитающих: ни один шимпанзе не должен иметь дело с правилами движения по скоростным шоссе или содержанием и ремонтом усадьбы. Ему также не приходится бороться с пробками, сталкиваться с проблемами общественного здравоохранения, сборочными конвейерами, сложной командной работой, распределением труда, рыночной экономикой, управлением ресурсами, масштабными военными действиями или рабством. Какими бы чужеродными ни казались нам насекомые с точки зрения их внешнего вида и интеллекта, только сообщества определенных видов муравьев и человеческие общества занимаются подобными вещами, так же как и ряд других общественных насекомых, таких как медоносные пчелы и некоторые термиты[131].

Формирование большого общества: опыт муравьев

Параллели между определенными общественными насекомыми и современными людьми проводят в основном потому, что у нас есть одна общая особенность: наши общества густонаселены. Ученые, занимающиеся исследованиями поведения животных, слишком часто концентрируют свое внимание в узких рамках эволюционных взаимоотношений между видами, тогда как многие характеристики сообществ больше связаны с масштабированием – огромное количество, – чем с родословной[132]. Рассмотренные нами сообщества позвоночных животных, в том числе и человекообразных обезьян, за исключением человека, насчитывают самое большее несколько десятков особей. Большое гнездо муравьев-листорезов служит приютом для рабочей силы из нескольких миллионов.

Когда популяция достигнет таких размеров, могут появиться все типы сложности – в действительности они часто должны появиться, чтобы работа выполнялась. По сравнению с тем, каким сложным образом некоторые хищные муравьи организуют охоту, координация действий, наблюдаемая в охотничьих группах сообществ шимпанзе или луговых собачек, непостоянна настолько, что, можно сказать, желаемое принимается за действительное. У муравьев некоторые рабочие преграждают путь добыче, другие наносят смертельный удар, а третьи разбирают труп жертвы на кусочки плоти, которые переносят действующие согласованно команды. У большинства позвоночных нет рабочей силы, которая взяла бы на себя выполнение таких особых ролей; позвоночные и не должны действовать подобным образом для того, чтобы члены сообщества получили необходимую пищу.

Такая же ситуация наблюдается в том, что касается строительства и инфраструктуры. Норы луговых собачек могут быть очень сложными: они соединяют подземные ходы с камерами для спячки и тупиками, преграждающими путь хищникам. Тем не менее по сравнению с монументальной архитектурой гнезда листорезов или пчелиного улья жилища этих грызунов кажутся пережитком каменного века в мире животных.

Но – я предвижу ваши возражения – люди-охотники никогда не ловили добычу таким способом, как это делают муравьи, и ни одно человеческое жилище не похоже ни на одно из их гнезд. Любые два объекта, включая яблоки и апельсины, обладают бесконечным числом общих характеристик и таким же неизмеримым количеством различий. Что интересует человека, сходства или различия, зависит от его точки зрения. Одинаковые близнецы не выглядят одинаковыми в глазах их матери, а представители одной расы – хотя чужаки, возможно, и не способны различать их – не кажутся друг другу похожими, и это важно с точки зрения психологии. По крайней мере, запомните: сравнивать одинаковые вещи ужасно скучно. Сравнения наиболее продуктивны, когда обращают внимание на параллели между идеями, объектами или действиями, которые обычно воспринимаются как совершенно разные. Поэтому рабство у муравьев, когда особи, оказавшись в другом сообществе, работают вопреки собственным интересам, отличается от формы рабства, которая существовала у американцев, а та, в свою очередь, отличается от отношения древних греков к потерпевшим поражение в войне.

Люди и муравьи по-разному решают одинаковые общие проблемы, иногда используя совершенно разные подходы; но опять же так могут поступать и разные человеческие общества или разные сообщества муравьев. Мы в одних частях света ездим по левой стороне дороги, а в других – по правой. На дорогах с интенсивным движением в колониях обитающих в Азии муравьев-мародеров прибывающий поток движется по центру шоссе, тогда как покидающие гнездо муравьи двигаются по боковым сторонам дороги. Такой способ движения по трехполосной проезжей части у людей не встречается ни в одном регионе мира. Обе модели движения свидетельствуют о важности безопасной и эффективной доставки товаров и услуг в нужное место, когда от них зависит огромное население, и не все занимаются и, вероятно, не все могут заниматься добычей продовольствия.

Задумайтесь о распределении товаров и услуг. У людей встречается множество различных моделей: общества, основу которых составляет марксистский подход, справляются с проблемами иначе, чем капиталистические. У муравьев есть собственные решения. Например, у муравья огненного импортного красного[133] движение товаров регулируется исходя из того, что имеется и что необходимо, то есть используется рыночная стратегия спроса и предложения. Рабочие наблюдают за пищевыми потребностями других взрослых муравьев и расплода и изменяют свои действия в соответствии с ситуацией. В гнезде, заполненном пищей, разведчики и мобилизованные ими муравьи «рекламируют» товар, срыгивая образцы «покупателям» в гнездовых камерах, а те, в свою очередь, блуждают по гнезду и разносят пищу всем, кому она нужна. Если эти посредники выяснят, что их покупатели пресытились мясом (например, мертвыми насекомыми), они внимательно изучают рынок в поисках других товаров, пока не найдут, возможно, продавца, предлагающего нечто сладкое. Когда рынок становится перенасыщенным и продавцы больше не могут разносить свой товар, и продавцы, и покупатели переключаются на другую работу или отправляются вздремнуть[134].

Как осуществляется разделение труда у муравьев? Определенные виды работ могут перепоручать специалистам, которые или занимаются исключительно этой работой, или выполняют ее чаще и аккуратнее, чем остальные. При определении частоты выполнения той или иной работы играет роль возраст: поскольку молодые муравьи по-прежнему нередко находятся рядом с расплодом в гнездовых камерах, где растили их самих, они начинают в качестве нянек, занимаясь уходом за личинками и их кормлением в интересах своей матери. (У человека обратная последовательность: пожилые люди помогают растить внуков[135].) Но все может быть еще сложнее. Точно так же, как детали внешности людей дают подсказки о роде их занятий – человек в костюме с портфелем в руках вполне может оказаться юристом, люди в касках и с ланч-боксами, вероятно, могут быть строителями, – разделение труда у муравьев тоже может быть связано с внешним видом. Оставим в стороне вопрос о справедливости человеческих стереотипов, касающихся роста и комплекции офисных работников (длинные и тонкие), но у многих видов муравьев размеры и пропорции тела разных рабочих действительно отличаются: они должны соответствовать выполняемой роли.

Самая основная специализация у муравьев и большинства других общественных насекомых не имеет подобия у людей и в действительности ближе к ситуации, наблюдаемой у волков и сурикатов: обычно только одна самка (царица у общественных насекомых) размножается. Эта особенность жизненного цикла муравьев, в соответствии с которой несколько поколений молодых муравьев растят своих братьев и сестер, превращает группу, к которой они принадлежат, в нечто большее, чем обычная семья, и поэтому заслуживающее называться «сообществом».

Больше того, сообщества муравьев – это сестринская община (поэтому я часто описываю рабочих, используя местоимение «она»). Подобное встречается и у позвоночных животных: у саванных слонов все взрослые члены сообщества, или «ядра», – самки, хотя и не всегда сестры. Тем не менее у многих муравьев пол особи почти не имеет значения, потому что рабочие не могут размножаться; яичники рабочих муравьев-листорезов не функционируют. А муравьи-самцы, как трутни у медоносных пчел, в социальной жизни бесполезны, поскольку их единственный вклад заключается в том, что они спариваются и умирают. В то же время у термитов существует паритет полов: в гнезде имеется царь, а также царица и рабочие обоего пола.

Распределение работ в империи муравьев

Разделение труда у большинства видов высших листорезов не похоже ни на что иное. В результате резкого роста некоторых личинок появляется каста солдат, которые охраняют других обитателей гнезда. Крупные солдаты также действуют как команда для выполнения тяжелых дорожных работ: они расчищают шоссе, чтобы обеспечить равномерный поток корма, материалов и персонала. Здоровенные листорезы, которые надрезали мою кожу, пока я раскапывал колонию в Сан-Паулу, принадлежали именно к касте солдат.

Для ухода за своими садами муравьи создают конвейеры, в которых задействованы все, кроме солдат[136]. Муравьи средних размеров срезают листья и передают их муравьям чуть меньшего размера для того, чтобы те доставляли листву в гнездо в длинном строю. Когда зелень выгружают в садовой камере, муравьи размером меньше предыдущих разрезают листья на кусочки, которые муравьи еще меньших размеров измельчают в кашицу. Затем те муравьи, что еще мельче, укладывают передними ногами получившуюся мульчу в сады, где совсем крошечные муравьи «высаживают» гифы гриба и затем, по прошествии времени, подрезают их. Самые крошечные (по сравнению с остальными) муравьи тщательно пропалывают сады, удаляя несъедобные грибы и источники инфекций. Муравьи также применяют в своих садах свой вариант пестицидов, вырабатываемых их телами, для поддержания высокого урожая. Необходимость всех этих операций, от посадки до ухода за садом и сбора урожая, будет понятна любому работнику, занятому в сельском хозяйстве. Никакие позвоночные животные, за исключением человека, не важно, насколько они умны или многочисленны, не сделали даже крошечного шажка к приручению своего источника пищи, тогда как листорезы и несколько других видов насекомых сделали подобное много раз[137].

Одна из проблем, связанных с массовым производством, заключается в управлении отходами. Этот вопрос даже не придет в голову шимпанзе, уверяю вас. И не должен: как и в редких человеческих общинах Тибета, где никогда не было необходимости в туалетах и привычный способ действий – удалиться в лес[138], экскременты шимпанзе исчезают в почве до того, как они могут накопиться и превратиться в катастрофу, угрожающую здоровью. Но гнездам муравьев-листорезов необходимы круглосуточно работающие команды по удалению отходов[139]. Более того, гнезда листорезов построены так, чтобы обеспечить непрерывную циркуляцию свежего воздуха. По прошествии свыше 150 миллионов лет эволюции колоний муравьи стали инвестировать в общественную безопасность и мероприятия по переработке отходов гораздо большую часть своего валового внутреннего продукта, чем мы.

Сложность организации в сообществах, больших и малых

В муравьях замечательно то, что сложно устроенные сообщества, подобные сообществам листорезов, можно сравнить с колониями видов, живущих очень просто. Некоторые колонии действительно малы, как, например, у имеющих челюсти-капканы муравьев Acanthognathus teledectus: их колонии состоят всего из пары десятков рабочих[140]. Каждая колония занимает полую сердцевину ветки в лесной подстилке тропических дождевых лесов Нового Света – муравьиный аналог пещеры. Шоссе, сборочный конвейер или сложноорганизованные команды нужны такой колонии не больше, чем они необходимы такого же размера клану гиен, стае волков или небольшому племени людей, за исключением, может быть, объединения нескольких индивидуумов для расчленения добычи. Эти муравьи не сталкиваются с кризисами, связанными с доставкой товаров или управлением отходами, и, когда возникает опасность, они просто убегают. За исключением царицы, все они одинакового размера и занимаются одним и тем же. Для выполнения всех необходимых колонии дел каждый из этих муравьев обладает анатомической структурой, сравнимой со швейцарским армейским ножом, встроенным в челюсти. «Челюсти-капканы» – это длинные мандибулы, заканчивающиеся шипами; фактически каждый муравей представляет собой медвежий капкан, приспособленный самостоятельно убивать и извлекать добычу. У этого вида муравьев специализация минимальна, и дело не только в том, что в колонии слишком мало особей, чтобы выполнять разные роли, но и в том, что излишняя специализация опасна в маленькой группе. Эскадрилья, потерявшая своего единственного радиста, может быть обречена. Колония муравьев с челюстями-капканами мала настолько, что ее рабочие должны быть универсалами. В многонаселенных обществах существует излишек рабочей силы, который предоставляет возможность для более узкой специализации, как показывает сравнение перечней вакансий в Нью-Йорке и в деревне.

История муравьев-листорезов становится еще более выдающейся, поскольку эти виды развивали агротехнические приемы, избрав почти тот же путь, что и человечество. Как показывает анализ генетического материала муравьев и выращиваемых ими грибов, предки листорезов сделали первый шаг к садоводству 60 миллионов лет назад[141]. Муравьи, живущие так же, как предки листорезов, до сих пор существуют, и уровень сложности их социальной организации почти столь же невысок, как и у муравьев с челюстями-капканами. Такие сообщества включают от нескольких десятков до нескольких сотен рабочих, выращивающих сады с дикими грибами; во многом они похожи на маленькие человеческие племена, которые часто выращивали дикорастущие виды, взятые в дикой природе и только те, что были им необходимы, на маленьких участках земли рядом с простыми жилищами. Двадцать миллионов лет назад, задолго до появления Homo sapiens, некоторые из этих едва заметных муравьев ввели в культуру свой гриб – он стал зависеть от попечения муравьев[142]. Модифицированный таким образом гриб перестал размножаться в дикой природе, но теперь его можно было выращивать в культуре в невероятных объемах; численность населения колоний резко возросла, почти так же, как выросло население в человеческих обществах после перехода к земледелию в таких местах, как, например, долина Нила, благодаря обеспечению за счет введенных в культуру злаков.

Многие обычные элементы подобных больших обществ, такие как инфраструктура и системы управления отходами, являются практически необходимым требованием, когда множество индивидуумов селится в одном месте. Тем не менее сложность и численность не обязательно взаимосвязаны, как свидетельствует пример аргентинского муравья, инвазивного вида. Большинство «суперколоний» аргентинских муравьев состоит из гораздо большего числа особей, чем любое гнездо листорезов, но у них все рабочие одного размера, без специализации, не способны к формированию сборочных конвейеров или сложной командной работе и не возводят монументальных центральных жилищ. Поскольку аргентинские муравьи полагаются на свою привычку бродить в поисках пищи, похожую на поведение пятнистых гиен или бонобо, слияние-разделение у них достигло невероятных масштабов. Распространяясь во все стороны, они превращают любой подходящий уголок территории одновременно и в часть гнезда, и в место для поиска корма. Простота суперколонии напоминает нам о том, что, хотя мы точно не увидим Эмпайр-стейт-билдинг в племенной деревне – уровень сложности может быть только таким, который могут создать и поддерживать несколько человек, – не в каждом крупном городе будут небоскребы или хорошая водопроводная система.

Несмотря на простоту социальной организации аргентинских муравьев, представление о той эффективности, с которой каждая суперколония остается идентифицируемой как единое целое, может помочь нам ответить на вопрос, каким образом люди формируют действительно огромные общества. Об этом мы поговорим далее.

6

«Крайние националисты»

Хотя вопрос о том, когда насекомые создали первое сообщество, все еще обсуждается, современные общественные насекомые, бесспорно, являются мастерами построения общества. Насекомые достигли в этом успеха, несмотря на то что они обладают крошечной нервной системой. Как бы то ни было, многие аспекты познания не требуют наличия большого мозга. Вполне вероятно, что насекомые могут переживать субъективный опыт, то есть способны к целостному восприятию мира, которое рождает чувство собственного «я», даже если это «я», с нашей точки зрения, является простым. Поскольку у нас нет возможности прочитать их мысли, мы не можем знать этого наверняка[143]. Частично триумф насекомых можно отнести на счет непосредственно наблюдаемой особенности: эффективного подхода к различению сообществ. Ни один вид не может служить более наглядным примером, чем аргентинский муравей[144].

Орнитологи-любители называют любую невзрачную птицу «маленькой коричневой птичкой». Если бы среди муравьев существовал такой «маленький коричневый муравей», то им был бы этот вид, родом из Аргентины, но в результате случайного завоза агрессивно распространившийся по всему миру. Когда я жил недалеко от Сан-Франциско, аргентинские муравьи цвета слабого чая постоянно совершали набеги на мою кладовую, как они делают это в миллионах домов в районе Залива. Эти надоедливые существа, не обладающие мощными челюстями, лишенные даже жала, не казались какими-то выдающимися. И тем не менее этот вид представляет собой вершину социальной эволюции. Я мог бы поймать аргентинского муравья в моем доме в Беркли, отвезти его за 800 км к мексиканской границе, выпустить его там, и он бы прекрасно себя чувствовал. Этот муравей по-прежнему находился бы дома в прямом смысле слова. Каким бы это ни казалось невероятным, муравьи, кишащие вокруг подошв ботинок таможенников, проверявших мой паспорт, были бы жителями того же муравьиного государства, что и муравьи, заполонившие мою кухню к северу от этого места.

С другой стороны, если бы я отвез того же муравья примерно на 60 км к северу от мексиканской границы, к пригородам Сан-Диего, и поместил его на 1–2 см за черту, которая ничего не значит для нас, но которая отделяет жизни муравьев, для этого муравья все обернулось бы иначе. Там он, слишком маленький и скрытый травой, чтобы быть замеченным жителями пригорода, встретился бы с муравьиным пограничным патрулем. В результате мой муравей, скорее всего, пополнил бы груду из крошечных трупиков, накапливающихся вдоль узкой границы, которая проходит квартал за кварталом ниже уровня травы на подстриженных газонах и где каждый месяц погибают свыше миллиона муравьев, вероятно, на самом крупном поле сражения всех времен.

К западу от этой границы находятся земли колонии озера Ходжес, царство муравьев того же вида (аргентинский муравей), которое занимает площадь свыше 50 км^2. На владения к востоку от этой границы заявляет права Большая колония, как прозвали ее специалисты, единое социальное образование, чья территория простирается от мексиканской границы до Калифорнийской долины, мимо Сан-Франциско. Учитывая, что на любом заднем дворе в Южной Калифорнии может находиться миллион аргентинских муравьев – один шаг даже на самый крошечный газон расшевелит целые толпы муравьев, – Большая колония, очевидно, состоит из миллиардов рабочих. Неудивительно, что энтомологи называют эти муравьиные республики суперколониями.

В Калифорнии известны четыре суперколонии: две упомянутые выше и две другие. При должном уровне влажности ничто, как кажется, не способно остановить их продолжающийся рост, кроме сражения, которое ведется вдоль оспариваемых зон контакта, простирающихся на километры и напоминающих о траншеях на Западном фронте во время Первой мировой войны. Как оказалось, Homo sapiens – не единственный империалист. Ошеломляет период времени, в течение которого колонии находятся в состоянии войны. Вид, о котором сразу же сообщили в газетах, появился в Калифорнии в 1907 г. Каждая суперколония началась с нескольких муравьев, вероятно попавших в почву горшечных культур в отдельных поставках комнатных растений. В последующие десятилетия аргентинские муравьи расширяли свои владения, вытесняя другие виды муравьев, до тех пор, пока эти колонии не оказались граничащими друг с другом. Тогда началось сражение. Линии фронта смещаются, скользя, месяц за месяцем, сначала на несколько метров в одну сторону, затем в другую.

Тем не менее внутри суперколоний все работает бесперебойно и в таком огромном масштабе, что по сравнению с ними кажется, будто люди – с их привычкой вмешиваться не в свое дело, резкими расхождениями во мнениях, мошенничеством, эгоизмом, откровенной агрессией и убийствами – совершенно не способны функционировать нормально в рамках государств[145].

До того как ученые случайно наткнулись на зону военных действий рядом с Сан-Диего, куда бы специалисты ни отправились, они везде обнаруживали, что аргентинские муравьи благоденствуют, и в результате таких наблюдений ученые пришли к выводу, что все эти муравьи принадлежат к одной счастливой семье. Так было до 2004 г., когда исследователи отобрали образцы, взяв муравьев из разных районов, которые по чистой случайности находились в границах территорий двух разных суперколоний. Ученые были потрясены, когда сразу же после объединения собранных муравьев началось ожесточенное сражение, в результате которого многие муравьи погибли. Настоящий переворот в представлениях ученых об аргентинских муравьях, к которому привело это наблюдение, свидетельствует о том, насколько может быть трудно судить о сообществах в дикой природе.

Несведущий муравей

Если обладающие крупным мозгом позвоночные, как правило, способны сохранять и поддерживать сообщества, состоящие только из нескольких десятков особей, то что дает возможность муравьям с минимальным количеством нервной ткани в крошечной голове справляться несравненно лучше? Трудно разобраться с гнездом муравьев-листорезов, вмещающим миллион жителей, но империи аргентинских муравьев сводят с ума своей невероятностью.

Совершенно ясно, что каждый муравей не может быть знаком с каждым членом своего сообщества так, как знакомы волки и шимпанзе с представителями своих сообществ. Дело не в том, что насекомые не способны распознавать друг друга как индивидуумов. Например, североамериканская бумажная оса Polistes fuscatus отличается тем, что может превосходно распознавать лица, подобно тому как это делают люди. Взаимное узнавание играет важную роль, когда эти осы впервые объединяются для постройки гнезда, поскольку упорная борьба между ними определит, кто будет размножаться[146]. Позднее в этом же сезоне колония может вырасти до 200 особей, и это большое количество лиц, которое необходимо вспомнить. Но к тому времени бороться почти не за что, и, по всей вероятности, осы уже не отслеживают каждую особь.

Как бы то ни было, бумажная оса – это исключение, и у большинства общественных насекомых отсутствует индивидуальное распознавание. Рабочие у муравьев и медоносных пчел никого не знают как индивидуумов[147]. Объединения муравьев, например команды, которые ловят сторонников врага, безличны. Самое большее, что рабочий может сделать, – отличать типы особей, например муравьев-солдат от рабочих, личинок от куколок и, что важнее всего, царицу от всех остальных[148]. Муравьи, конечно, могут проявлять индивидуальные различия. Так, некоторые рабочие прилагают больше усилий, чем остальные, но эти благодетели и их вклад остаются незамеченными. Это означает, что муравьям удается избежать противостояния с соперниками и создания альянсов внутри сообществ, подобных тем, что характерны для нас, позвоночных: за исключением царицы, ни один муравей не выбирает любимчиков, и все рабочие в колонии действуют заодно. Для муравья только сообщество, а не индивидуум имеет значение.

Тот факт, что муравьям не нужно знать друг друга, объясняет, почему можно переместить аргентинского муравья куда угодно в его суперколонии и он сразу же вступит во взаимодействие так же, как и до этого, но теперь уже со случайными представителями своей колонии, которые окажутся в этом месте. Насколько известно ученым, аргентинский муравей, не имеющий центрального гнезда, беспорядочно блуждает по территории своей суперколонии до дня своей смерти. Если муравьи – вечные незнакомцы, проходящие через толпу других незнакомцев, как они могут определить, где заканчивается их сообщество и начинается другое?

Анонимность

В 1997 г. два химика занимались выращиванием в лаборатории аргентинских муравьев и тараканов в рамках исследований по борьбе с вредителями. Ассистент решил, что тараканы станут подходящим кормом для аргентинских муравьев, и в результате чистая случайность помогла сделать важное научное открытие. Однажды муравьи начали убивать друг друга вместо того, чтобы поедать тараканов. Причину быстро выяснили: тем утром лаборант попытался накормить муравьев тараканами другого вида, вредителями из Африки. Любой муравей, который хотя бы притронулся к этим коричневополосым тараканам, без промедления был убит своими сородичами[149].

Проблема была в запахе. Коммуникация у насекомых в основном осуществляется с помощью химических веществ, феромонов, которые выделяются специализированными железами и сигнализируют об опасности или указывают путь к пище. Принадлежность к колонии тоже обозначается с помощью химических сигналов. Хотя муравьи не различают особей по их индивидуальному запаху так, как это делают хомяки, они действительно распознают друг друга как жителей одного гнезда – или как чужака, – используя запах в качестве общего признака идентичности. До тех пор, пока муравей демонстрирует правильную эмблему – правильно пахнет, то есть обладает верной комбинацией молекул углеводородов на поверхности своего тела, – сородичи в колонии принимают этого муравья за своего. Запах (или вкус, если вам угодно так называть, поскольку муравьи определяют эмблему путем прикосновения) подобен значку с флагом, который каждый муравей должен носить. Муравья, которого не должно быть в колонии, быстро выявляют по его чужому запаху. Поскольку у муравьев нет белого флага, сигнализирующего о капитуляции, чаще всего чужака убивают, как несчастного аргентинского муравья, нарушившего территориальную границу. Вероятно, по случайному совпадению коричневополосые тараканы обладают теми важными компонентами в составе аромата, которые служат для муравьев сигналами, отмечающими представителей их колонии и чужаков. Когда муравей дотронулся до таракана, которого ему дали в качестве корма, он перенес эти молекулы углеводородов на свое тело – фактически надел мундир противника – и был неверно идентифицирован как враг.

Именно эти идентифицирующие маркеры дают возможность общественным насекомым выйти за рамки, характерные для большинства позвоночных животных и связанные с необходимостью непосредственно знать друг друга. Идет ли речь о нескольких муравьях с челюстями-капканами, собравшихся тесной группой внутри ветки, или о миллиарде аргентинских муравьев, распространившихся повсюду, членам колоний нет необходимости встречаться или даже приближаться друг к другу, не говоря уже о том, чтобы вспоминать друг друга. Виды, обозначающие свою общую идентичность, образовывают то, что я называю анонимными обществами (сообществами, если речь идет о животных)[150].

Маркеры могут иметь разное происхождение. Пример с тараканами свидетельствует о том, что окружающая среда может влиять на идентичность колонии, но, скорее всего, не все члены суперколонии существуют в одной общей окружающей среде. Тот факт, что границы соседних суперколоний определены с точностью до сантиметра для территорий площадью в сотни километров и с разными условиями окружающей среды, указывает на то, что важнейшую роль должна играть генетика. Действительно, углеводородный состав запаха закодирован в генах, и рацион, как правило, на это не влияет[151].

Легко предположить, что действия муравьев, включая их реакцию на маркер колонии, генетически детерминированы в фиксированном, упрощенном виде. В действительности в большинстве аспектов поведения, независимо от того, к какому биологическому виду принадлежит индивидуум, имеется врожденная составляющая, даже в такой человеческой деятельности, как овладение языком, которое у наших малышей происходит естественно. Социальный психолог Джонатан Хайт описывает такие врожденные характеристики как сформировавшиеся в преддверии опыта[152]. Когда живое существо, скорее всего, может встретиться с целым рядом ситуаций, план строения его нервной системы – ее организации в преддверии опыта – должен предусматривать пластичность. Для общественных насекомых, так же как и для других животных, это означает меньшую пластичность по сравнению с человеком. Но не стоит быстро сбрасывать их со счетов. Какими бы крошечными ни были насекомые, им свойственна гибкость поведения.

У муравьев эта гибкость может проявляться в том, как они приходят к узнаванию своего «национального» запаха. Наглядным примером служат муравьи-рабовладельцы, которые применяют способ, используемый муравьями для усвоения своей идентичности, для захвата рабов, выполняющих всю бытовую работу в рабовладельческих колониях. Рабовладельцы совершают агрессивные набеги на другие гнезда, чаще всего принадлежащие муравьям другого вида. Взрослые особи их не интересуют: «националисты» до самой глубины души, взрослые муравьи умрут, но не перейдут под чужие знамена. Рабовладельцы похищают расплод колонии и отдают предпочтение куколкам, то есть насекомым, находящимся в стадии покоя, предшествующей превращению их во взрослых муравьев. Куколки еще не имеют запаха колонии. Обычно муравей появляется из куколки в гнезде своей матери-царицы и быстро усваивает запах собственного сообщества, считая его единственно приемлемым в течение всей оставшейся жизни. Однако похищенного муравья одурачивают: у него происходит импринтинг[153] на поработителей, подобно тому как вылупившийся цыпленок будет импринтирован на вас, если первым объектом, который он увидит, окажетесь вы, а не его мать. Появившись на свет в рабовладельческом гнезде и не зная, что все идет неправильно, похищенный муравей воспринимает запах местной колонии в качестве своего «гражданства» и начинает усердно трудиться, безучастный к существующим различиям между рабом и рабовладельцем в размерах или цвете, которые кажутся нам более важными. Тем не менее иногда рабы понимают: что-то идет не так – и пытаются сбежать, но обычно поработители силой заставляют их вернуться[154].

Благосклонное восприятие рабовладельца рабом – это лишь малая часть. Важная роль способности муравьиного мозга к адаптации проявляется в следующем: чтобы избежать социального краха, каждый раб и каждый рабовладелец должны так же радушно принимать всех остальных рабов в гнезде, и не важно, из скольких колоний они были похищены. Несмотря на различия в запахе, выделяемом каждой особью, ни рабовладелец, ни раб не испытывают затруднений с идентификацией других в качестве членов «своего» сообщества. Основу такой способности к адаптации составляет груминг[155]. У приматов груминг служит для установления связей с дружески настроенными особями, но специалисты предполагают, что у муравьев груминг упрочняет привязанности на уровне сообщества за счет смешения запаха обитателей одного гнезда, которое гарантирует, что они приобретут стандартный запах. Поэтому запах рабовладельцев частично передается молодым рабам, и таким образом их помечают как часть колонии, а рабы тоже модифицируют запах всех остальных. Смешивание ароматов приводит к неожиданным результатам. Если раб случайно столкнется со своей родной колонией – той, к которой он на самом деле принадлежит, – его атакуют как врага. Это история с элементами греческой трагедии[156].

Обретение маркера «гражданина» подобно получению ключей от города: все возможно. Во фруктовом саду в Австралии я разворотил гнездо муравья-портного, чтобы найти представителя паукообразных оранжевого цвета и длиной 5 мм. По прошествии некоторого времени, вытерпев множество болезненных укусов муравьев, я определил вид: Myrmaplata plataleoides, паук, который не плетет сети, но присоединяется к муравьям-портным так, будто он сам является жителем их колонии. Такая кража идентичности происходит, когда паук абсорбирует запах колонии, похитив расплод. Прикрываясь зловонием национализма, паук беспрепятственно проникает в гнездо и поедает еще больше личинок, выхватывая их у рабочих-нянек. После обретения идентичности колонии восьминогий лазутчик добивается успеха. Но существует и риск: если он отправится из этого гнезда к другой колонии муравьев-портных, то его атакуют, но не как паука, а как вторгнувшегося муравья[157].

Анонимы с позвоночником

Должен признать, что я не решался говорить об этом. Есть по меньшей мере один вид позвоночных, живущий в анонимных сообществах, который действительно помечает свои сообщества с помощью запаха, подобно тому как это делают муравьи: голые землекопы[158]. По признанию двух ведущих специалистов по этому виду животных, эти покрытые морщинами, бесшерстные розовые грызуны, обитатели африканской саванны, «нарушают даже самые либеральные стандарты красоты среди животных»[159]. Их маркеры, возможно, объясняют, каким образом численность их колоний выходит за рамки популяционного максимума в 200 особей, характерного для большинства сообществ других млекопитающих: самое крупное среди когда-либо зафиксированных сообществ голых землекопов состояло из 295 членов.

В отличие от муравьев-рабочих голые землекопы распознают друг друга и как индивидуумов. Извлекают ли голые землекопы из этого максимальную пользу – есть ли у них лучшие друзья, например, – непонятно. Неизвестно также, способен ли голый землекоп в большой колонии вспомнить каждого члена своего сообщества или, как я предполагаю, должен полагаться на запах, если неожиданно повстречается с этими морщинистыми шариками, которые ему не очень хорошо знакомы.

Явное сходство нрава голых землекопов и муравьев поражает. Холодными ночами эти единственные холоднокровные млекопитающие, дрожа от холода, собираются вместе, как пчелы. Возможно, такие сеансы тесного общения, когда животные льнут друг к другу, обусловливают формирование общего запаха колонии, то есть выполняют такую же функцию, как груминг у муравьев. У голых землекопов, как и у дамарских пескороев, еще одного вида грызунов, обитающих в Африке, существует разделение труда: размножается только одна грузная царица. В этом они больше похожи на термитов, чем на муравьев: царица выбирает двух или трех самцов в качестве царей, ее исключительных брачных партнеров.

Голые землекопы напоминают термитов и своей склонностью к подземной активности. По необходимости они погружены с головой в создание инфраструктуры и выкапывают извитые тоннели на территории площадью несколько тысяч квадратных метров, чтобы получить доступ к луковицам и клубням, своей единственной пище. Эти млекопитающие не перемещаются постоянно, в отличие от стад, из одного места в другое целой колонией: у них рабочие уходят и возвращаются в центральное гнездо. Оно похоже на гнездо насекомых и представляет собой совокупность камер, плотно расположенных на участке диаметром от 50 см до 1 м. Грызуны ведут кочевой образ жизни, меняя местоположение своего гнезда в лабиринте нор каждые несколько недель. Самые крупные особи среди рабочих обычно действуют как солдаты, защищая колонию от змей и всех посторонних голых землекопов, которых выявляют по их чужому запаху.

Я бы не удивился, если маркеры, указывающие на принадлежность к сообществу, обнаружатся и у других млекопитающих, особенно если это запахи или звуки, которые люди не способны улавливать. Например, пятнистые гиены натирают секретом анальных желез скопления растений – это действие называется «намазыванием». Каждая гиена имеет свой особый запах, и, как полагают, обмен запахами на помеченных точках – это способ поддерживать хорошие отношения с другими особями своего клана. Тем не менее смешение выделений разных членов клана порождает уникальный для группы запах. В теории гиены могли бы различать кланы по запаху. Даже если и так, каждый клан состоит всего из нескольких десятков особей и достаточно мал, чтобы животные уже хорошо знали, кто к нему принадлежит, а кто – нет. В лучшем случае запах клана мог бы стать своего рода запасным вариантом, тогда как в повседневной жизни гиен индивидуальное распознавание играет ключевую роль[160].

Более убедительное свидетельство существования анонимных сообществ встречается у птиц. Западноамериканские остроклювые, или сосновые, сойки собираются в стаи, состоящие из сотен особей, и это вполне обычное поведение для птиц. Но вот факт, который указывает на нечто изумительное: когда одна стая встречается с другой, сойки образуют облако, которое потом, без всяких сомнений, разделяется точно на две исходные стаи. Это напоминает мне, как саванные слоны (иногда огромное число особей) мирно объединяются, но всегда возвращаются к своим первоначальным основным группам. Поразительно, что стая соек включает примерно 500 птиц, тогда как основная группа слонов состоит всего из нескольких особей. Поэтому то, что на первый взгляд выглядит всего лишь скромным (по птичьим меркам) скоплением, при более тщательном рассмотрении оказывается многонаселенным и хорошо организованным сообществом. Каждое такое «сообщество-стая» сохраняет свой состав из множества расширенных семей на протяжении года[161]. Стая сосредоточивается на участке земли площадью примерно 23 км^2, хотя им не свойственна территориальность: сойки не защищают участок или находящиеся там источники корма и часто вторгаются в воздушное пространство соседей. Большую часть года стая летает одной плотной массой, собирая семена и охотясь на насекомых. В сезон размножения пары птиц, которые верны своим партнерам всю жизнь (сосновая сойка более склонна к строгой моногамии, чем люди), расселяются на участке земли, занятом стаей, чтобы растить свой выводок в гнездах. И даже тогда они отождествляют себя с той же группой птиц.

Никто не может с уверенностью сказать, как сообщества-стаи остаются отделенными от других, как их представители идентифицируют членов своего сообщества в то время, когда птицы находятся в плотных стаях, и в тот период, когда они расселяются по гнездам. Определенные вокализации соек, в том числе слышимая только на близком расстоянии позывка (тихий носовой звук), у каждой птицы отличаются. И даже в этом случае трудно приписать сойкам использование индивидуального распознавания, потому что тогда это означало бы, что они отслеживают сотни других птиц во время полета. Исследования показали, что ни одна сойка не способна распознавать каждого члена стаи, а лишь своего партнера, птенцов и нескольких других птиц в своей личной сети поддержки, которых она может привлечь, чтобы получить передышку в стычке с доминантными членами стаи из-за корма или материала для гнезда. Гипотетически, знакомства с некоторыми, но не всеми членами стаи могло бы быть достаточно, чтобы сохранить целиком состав из 500 особей, возможно, если бы каждая птица чувствовала себя комфортно, пока слышит «ближнюю» позывку хотя бы одной знакомой сойки. Тем не менее на практике такие альянсы внутри сообщества не сохранили бы стаю неизменной. Со временем она бы распалась на фрагменты или объединилась бы навсегда с другими стаями.

При таком большом количестве особей, для того чтобы сохранить подобную птичью стаю, должно действовать нечто большее, чем индивидуальное распознавание. Почти наверняка сосновые сойки формируют анонимные сообщества, и их вокальный репертуар действительно включает пару вероятных маркеров принадлежности к стае. Сойки повторяют позывку «рэк» при появлении хищника, и этот звук отличается достаточно, чтобы идентифицировать как саму птицу, так и стаю, к которой она принадлежит. Еще более значимым является сигнал «кау», который птица издает в полете. Этот звук, по которому орнитологи-любители идентифицируют вид, тоже отличается у разных стай, как и следовало ожидать, когда речь идет о маркере. Я не сомневаюсь, что «кау», «рэк» или обе эти позывки служат опознавательными знаками принадлежности к стае и объясняют, каким образом сойки сохраняют состав сообщества неизменным.

У сосновых соек есть определенный стимул, чтобы жить в постоянных сообществах, а не во временных стаях. Во-первых, безопасность. Каждая сойка прячет в тайнике в земле семена про запас (хотя так же, как и в человеческих обществах, у сосновых соек тоже встречается воровство). В это время другие сойки, расположившись наверху на деревьях, стоят на страже и наблюдают, не появились ли хищники, например лисы, которые могут убить тех соек, что закапывают тайник. Члены сообщества также координируют свою деятельность. Пока в гнезде матери охраняют птенцов, все отцы отправляются на совместную охоту. Действуя в группе, они добывают больше насекомых, чем им это удавалось бы поодиночке, и все вместе возвращаются каждый час, чтобы принести еду в свои гнезда. Покинув гнездо, оперившиеся птенцы встречаются в ясельной группе под надзором пары взрослых птиц, которые несут дежурство и охраняют птенцов весь день, пока другие родители отсутствуют, занимаясь поиском корма для своего потомства. Год спустя молодые птицы отделяются от оперившихся птенцов и присоединяются к группе, которую можно сравнить с шумной ватагой подростков, до тех пор, пока они не будут готовы принять на себя обязательства по отношению к брачному партнеру, зачастую после того, как примкнут к другой стае. Жизнь сосновых соек строго организована.

Наконец, накапливается все больше свидетельств, что еще одна группа позвоночных, китообразные, создает анонимные сообщества, которые иногда могут достигать невероятных размеров. Убедительные доказательства в пользу существования таких сообществ собраны по отношению к кашалотам, питающемуся кальмарами виду, принадлежащему к подотряду зубатых китов и ставшему знаменитым благодаря «Моби Дику»[162]. Это чудище и в самом деле обладает тем, что я назвал бы сообществами, действующими независимо на двух разных уровнях.

На первый взгляд кажется, что сообщества кашалотов – довольно скромных размеров для позвоночных животных: социальная единица включает от 6 до 24 взрослых самок и их потомство, которые всегда держатся вместе. (Взрослые самцы кашалотов, как и самцы слонов, скитаются, как хотят, спариваются, с кем смогут, и не участвуют в жизни сообществ, состоящих только из самок.) Социальные единицы-сообщества сохраняются десятилетиями; большинство самок остается со своей группой в течение всей жизни, хотя некоторые переходят в другую социальную единицу по неизвестным причинам, так что в конечном итоге многие группы включают не состоящих в родстве особей.

Молодые кашалоты заучивают короткие ряды щелчков – коды (ед. ч. «кода»), которые можно представить как один или два символа из послания, переданного азбукой Морзе. Определенные коды немного отличаются в разных социальных единицах-сообществах. Киты издают эти щелчки, когда их социальная единица приближается к другой, по-видимому, таким образом давая возможность социальным единицам распознавать друг друга и координировать свои передвижения.

Что интересно: социальные единицы являются частью кланов, и такая структура двояким образом четко определяет принадлежность китов. В Тихом океане встречается пять кланов, каждый из которых обозначен специфическим набором код. Кланы состоят из сотен социальных единиц, распределенных на площади в несколько тысяч квадратных километров. Хотя киты ведут повседневную жизнь в рамках своих социальных единиц, они также ценят принадлежность к клану. Только социальные единицы, принадлежащие к одному клану, приближаются друг к другу и могут какое-то время охотиться вместе – представьте это как своего рода слияние-разделение. Маловероятно, что животные из разных кланов дерутся, принимая во внимание, что такие крупные животные могут навредить самим себе. Более того, им не свойственна территориальность (хотя в Атлантическом океане некоторые кланы обитают на большом расстоянии друг от друга). Они просто избегают друг друга.

Социальные единицы обеспечивают кашалотам множество тех же выгод, что и сообщества других животных: защиту от хищников, совместный уход за детенышами и возможности для обмена накопленным опытом. Преимущества принадлежности к клану, по-видимому, связаны с тем, как киты добывают пищу: погружаются ли социальные единицы клана на глубину или мигрируют вместе, остаются недалеко от островов или в открытом океане. Эти детали имеют значение, поскольку именно они служат причиной того, что каждый клан охотится на определенные виды кальмаров. Один клан, например, прекрасно себя чувствует в теплый период Эль-Ниньо[163], когда кальмаров трудно добыть. Согласно гипотезе, киты мастерски ловят добычу, только когда они объединяются с другими социальными единицами своего клана, так как пользуются одинаковыми методами охоты.

Такие различия, касающиеся способов добычи пищи, не детерминированы генетически. Поскольку самцы свободно спариваются с самками из любого клана, все кланы имеют одинаковый набор генов. На формирование стратегии влияют культурные факторы: киты учатся свойственным клану методам охоты у старших, подобно тому как дельфины изучают тактику ловли рыбы[164]. Благодаря простоте код ошибки в определении принадлежности к клану должны быть исключительно редкими.

Размножение муравьиного царства

Сообщества сосновых соек, голых землекопов, напоминающих поведением насекомых, и кашалотов представляют собой эволюционные отклонения среди сообществ позвоночных, большинство которых функционирует на основе индивидуального распознавания. Однако анонимные сообщества муравьев и, вне всяких сомнений, небольшое количество видов муравьев, образующих огромные суперколонии, по-прежнему выделяются своей сложностью, эффективностью и размерами. Каким образом первоначально формируется идентичность колонии муравьев и как это получается, что аргентинские муравьи формируют и поддерживают идентичность в таких масштабах, что получают статус суперколонии?

Как правило, новое сообщество муравьев рождается из уже существующего. Процесс начинается, когда зрелая колония выращивает будущих цариц – крылатых самок, – которые вылетают из гнезда и спариваются в воздухе, иногда с несколькими крылатыми самцами из других колоний. Затем каждая царица опускается на землю и сама выкапывает маленькое «начальное» гнездо, для того чтобы вырастить первый из своих многочисленных расплодов, из которого появляются муравьи-рабочие. Рабочие становятся оплотом сообщества. Генетические и экологические факторы обусловливают выработку ими запаха, отличающегося от запаха всех остальных, в том числе «родной» колонии царицы, и формирование идентичности. Численность свиты растет из поколения в поколение до тех пор, пока колония не достигнет зрелости и размера, характерного для данного вида муравьев, и на этом этапе из части куколок появляются новые царицы и самцы, которые покидают гнездо, чтобы через год дать начало следующему поколению сообществ. Царица-основательница остается со своей колонией, которая существует, пока она жива. Это может быть действительно долгий период: четверть века у муравьев-листорезов. С кончиной царицы-основательницы рабочие впадают в депрессию и вскоре погибают. Даже если дать колонии всю пищу и пространство в мире, она не проживет дольше, чем ее царица.

Суперколонии аргентинских муравьев обязаны повороту истории тем, что их население постоянно растет: большая суперколония – это дом не одной, а миллионов цариц, потому что царицы никогда не улетают. Передвигаясь пешком между гнездовыми камерами, разбросанными по территории, они остаются в своем родном сообществе, чтобы отложить еще больше яиц, из которых появляются муравьи, которые тоже остаются в колонии. Год за годом суперколония расширяется и заселяет любой подходящий уголок или трещину.

До тех пор пока одинаковый запах производится во всех, зачастую довольно обширных владениях суперколонии, сообщество остается целым. Казалось бы, такого постоянства невозможно достичь, и все же мы можем представить метод автокоррекции, встроенный в систему. Предположим, у одной из многих цариц произошла мутация в гене, влияющем на маркер колонии. Любые другие генетические изменения, связанные с ее поведением или морфологией, не играют роли в ее признании колонией. Однако, если запах этой царицы больше не будет соответствовать идентичности муравьев вокруг нее, рабочие убьют ее до того, как она отложит яйца. Мутация исчезнет без следа. Результатом такой непрерывной очистки является приверженность муравьев общей идентичности не просто в одном гнезде, как у большинства видов муравьев, а на расстоянии в несколько сотен километров. С одинаковой идентичностью от одного конца до другого суперколонии достигают своего рода бессмертия. Вспомните о четырех калифорнийских колониях, которые являются теми же самыми сообществами, что оккупировали штат сто лет назад. И они не проявляют никаких признаков замедления роста, хотя иногда и возникают слухи об обратном[165].

Эту реальность трудно осознать, когда находишься в Калифорнии, где всюду кишат муравьи Большой колонии. Ряд биологов задается вопросом о том, действительно ли суперколония может быть одним сообществом. Не обходится и без перегибов: так, некоторые ученые предполагают, что, поскольку население суперколонии никогда не представляет собой сплошную массу на земле, то это и не сообщество вовсе, а скорее созвездие из множества сообществ. Однако такое неоднородное распределение муравьев больше связано с пригодностью среды обитания, чем с социальным поведением или идентичностью жителей. Например, муравьи избегают чрезмерно сухих участков. Но включите машину для поливки газонов в жаркий день – и два пятна (участки, занятые муравьями) без труда расширятся и сольются в один.

Если тех же экспертов настойчиво спросить, могут ли миллиарды этих муравьев представлять собой сообщество, то ученые, скорее всего, осторожно ответят, что муравьи действуют так, будто это одно сообщество, даже с их неоднородностью и существованием генетической изменчивости в разных участках в рамках суперколонии. Мой ответ: конечно же! Какой еще критерий нужен при определении, что считать сообществом, как не выбор самих членов сообщества в отношении того, кто должен там находиться, а кто – нет? До тех пор пока муравьи признают друг друга и отвергают чужаков, площадь занятого ими участка и разнообразие членов сообщества важны не больше, чем они имеют значение в таком государстве, как Соединенные Штаты, со всеми его этносами и политическими спорами.

У муравьев с задачей хорошо справляются простые маркеры. Когда энтомолог Джером Ховард переместил муравья-рабочего с одной стороны колонии листорезов на другую сторону на расстояние в несколько метров, муравьи на новом месте иногда останавливались, чтобы проверить вновь прибывшего. Возможно, население такого мегаполиса с множеством магистралей и боковых дорог не полностью перемешивается, так что от участка к участку накапливаются едва заметные различия в запахе – незначительные отличия национального флага. Тем не менее после секундного проявления слабого интереса новичку позволили беспрепятственно продолжать заниматься своим делом: к нему по-прежнему относились как к члену колонии.

Аргентинские муравьи, учитывая масштабы их колонии, кажутся потрясающе сплоченными. Этот биологический вид привлекает внимание к тому, каким образом индивидуумы могут оставаться членами сообщества, независимо от того, насколько мало они сотрудничают или взаимодействуют. Аргентинские муравьи прекрасно переносят океанские путешествия; именно так четыре суперколонии впервые прибыли из Аргентины в Соединенные Штаты. Почти так же успешно перемещаясь на наших самолетах, поездах и автомобилях, суперколонии проложили себе путь по всему миру и при этом сохранили свою идентичность, подобно тому как гавайцы сохраняют общую с жителями материковой части США принадлежность к государству. Большая колония мигрировала и захватила контроль над 3000 км европейского побережья и другими дальними уголками планеты, включая Гавайи. Тем временем другие суперколонии утвердились в таких местах, как Южная Африка, Япония и Новая Зеландия.

Общий вес муравьев в инвазивных колониях может достигать и превосходить, без преувеличений, вес кашалота, в связи с чем возникает вопрос о том, как они этого добились. Возможно, самое поразительное в трансконтинентальных сообществах то, что они намного крупнее сообществ аргентинских муравьев на их родине. Сообщества этого вида в Аргентине определенно маленькие: в лучшем случае шириной километр. Для муравьев это, конечно, удивительно, но по сравнению с калифорнийскими стандартами – ничего особенного. Это отличие кажется настолько радикальным, что можно было бы предположить, что в его основе должно находиться крупное эволюционное изменение. Полагаю, инопланетяне могли бы сделать такое же предположение в отношении людей, если бы сначала высадились на Земле 20 000 лет назад и обнаружили общества, состоящие из нескольких охотников-собирателей[166], а потом через много веков вернулись и увидели Китай с его миллиардным населением. Однако гораздо более простое объяснение для сверхбольших обществ современных людей и сообществ аргентинских муравьев заключается в том, что никаких серьезных трансформаций не требовалось: у обоих видов рост обществ стал неизбежным, когда сложились подходящие условия. Именно эта удивительная способность к бесконечному росту, без ограничений размера как такового, отличает суперколонии от сообществ других видов животных. Следовательно, даже несколько десятков аргентинских муравьев в партии растений – это суперколония (или по крайней мере часть одной из них). Способность сообществ бесконечно расти встречается действительно редко и является отличительной чертой всего нескольких видов муравьев, возможно, кланов кашалотов и людей.

За исключением их ненасытного стремления к росту, сообщества аргентинских муравьев не слишком отличаются от сообществ других видов муравьев. Они направляют свою агрессию на чужаков и не проявляют враждебности по отношению к сородичам из своей колонии, как и все муравьи. Более того, сообщества в Аргентине действуют таким же образом, как и огромные заморские колонии, за исключением того, что их рост подавляется из-за избытка опасных соседних колоний муравьев. Условием, которое спровоцировало взрывной рост суперколонии за границей, стало отсутствие конкуренции. Не было ничего, что могло бы остановить завоевание штата суперколониями, попавшими в Калифорнию, до тех пор пока их рост не приостановился, когда они встретились и стали воевать друг с другом.

В следующих главах я утверждаю, что людям точно так же не нужно было измениться каким-то кардинальным образом, чтобы маленькие доисторические союзы стали расти, как только представилась возможность. Все элементы, необходимые для достижения успеха империй, уже были «встроены» в мозг человека палеолита, вплоть до одержимости людей маркерами идентичности.

7

Люди-анонимы

В истории жизни нет ничего более выдающегося, чем человек, прохаживающийся по кофейне. Покупатели могут быть нам совсем незнакомы – и ничего не происходит. Мы прекрасно себя чувствуем, остаемся спокойными при встрече с теми, кого мы никогда не видели. Это говорит о том, что наш вид уникален (помимо большого пальца кисти, противопоставленного остальным, прямохождения и ума), потому что большинство других позвоночных, живущих в сообществах, на подобное не способны. Шимпанзе, случайно наткнувшись на неизвестного индивидуума, не говоря уже о кафе, полном незнакомцев, или вступит в драку, или бросится бежать со всех ног. Только у молодой самки остается шанс пережить встречу без рискованной борьбы, но лучше бы ей в это время быть готовой к спариванию. Даже бонобо не прошел бы равнодушно мимо индивидуума, которого он не знает[167]. Но люди обладают талантом в части ведения дел с незнакомцами и без проблем действуют в их компании. Нам нравится, когда нас окружает море других людей на концерте, в театре, в парке или на ярмарке. Мы растем, привыкнув к присутствию друг друга, и дружим с теми, с кем хотим, в детском саду, летнем лагере или на работе.

Мы предоставляем возможность для такой анонимности за счет распознавания в других людях определенных признаков, соответствующих нашим ожиданиям, – характерных особенностей, которые действуют как маркеры идентичности[168]. Среди наших маркеров присутствуют те, что указывают на все возможные аспекты идентичности. Кольцо с бриллиантом в шесть каратов сигнализирует о богатстве и статусе, а некоторые маркеры, например причудливый способ изготовления наконечников стрел, могут быть специфическими для конкретного человека. В этой книге слово «маркер» и его синонимы в основном будут означать отличительные черты, которые люди ассоциируют со своим обществом[169]. Распознавание маркеров – это способность человека, которой не обладает большинство животных, за исключением нескольких видов позвоночных, таких как голые землекопы и кашалоты, и большинства общественных насекомых. И все же лишь немногие социологи захотят иметь дело с подобными сравнениями; их, возможно, озадачивает идея (или они ее даже не воспринимают) о том, что муравьи, у которых предположительно отсутствует осознанное поведение, вообще обладают идентичностью. Однако, несмотря на то что у муравьев и других общественных насекомых нет способности к саморефлексии, на элементарном уровне они поразительно похожи на нас: у них есть анонимные сообщества.

Большинство млекопитающих, на самом деле большинство позвоночных не имеют никаких средств, которые они могли бы надежно использовать для обозначения своего сообщества. Например, у лошадей в табуне никогда не бывает одинаковых аллюров или ржания. В большинстве ситуаций отсутствие маркеров заставляет позвоночных сосредоточиться на поддержании личных взаимоотношений, в отличие от муравьев, для которых такой фамильярности не существует. Люди находятся посередине, поскольку избирательно сосредоточивают свое внимание на развитии ключевых социальных связей, но не должны отслеживать каждого в обществе. Мы формируем разнообразные отношения, основанные на опыте нашего общения с другими, и лишь некоторых людей рассматриваем как личности[170]. Если изложить сущность различий в нескольких словах, то мы наконец вернемся к формуле, приведенной в конце главы 4: для того чтобы функционировать как сообщество, шимпанзе нужно знать всех, муравьям не нужно знать никого, людям нужно знать лишь кого-нибудь.

Эти «кто-нибудь», с которыми каждый из нас связан, входят в расширяющиеся круги социальных отношений, от самых близких до самых абстрактных: супруг, нуклеарная семья, расширенная семья, примерно 150 друзей и многие сотни людей, с которыми мы едва знакомы. За пределами этого круга находится каждый, кто идентифицирует себя с нашим обществом в целом, – будь то племя или нация, – которое всегда (кроме самых малочисленных обществ, подобных эль-моло в Кении) включает множество тех, кто для нас является незнакомцами. Большинство таких связей, за исключением всеобъемлющей преданности нашему обществу, представляют собой социальные сети, которые отличаются у разных людей[171]. Помимо перечисленных социальных связей, есть люди, в том числе и незнакомые нам, с кем мы разделяем особую принадлежность: некоторые с гордостью демонстрируют собственные маркеры, как, например, фанаты «Чикаго Беарз», надевшие бейсболки с эмблемой команды. И конечно, наше знакомство с другими не ограничивается только нашим обществом. Мы похожи на бонобо и саванных слонов не только тем, что знаем представителей других обществ, но и тем, что даже дружим с ними.

Обозначение наших обществ

Флаги, патриотические песни и похожие бросающиеся в глаза признаки принадлежности к государству – это лишь наиболее очевидные из разнообразных способов, с помощью которых люди выражают и воспринимают свои связи с обществом. Любая характеристика общества может служить маркером, созданным сознательно или нет, при условии, что, когда отклонения становятся достаточно серьезными, члены общества обнаруживают, что что-то неправильно. В то время как муравьи и голые землекопы полагаются на запах для идентификации членов своего сообщества, а кашалоты – исключительно на вокализации, для Homo sapiens в качестве маркера подойдет почти все, что угодно.

Определенные маркеры демонстрируются постоянно, и зачастую очевидным образом, как, например, предписанный обществом стиль одежды. Другие вступают в действие время от времени и связаны с ценностями, обычаями и идеями. Некоторые маркеры требуют сознательного намерения, например ношение при себе паспорта, тогда как другие являются сигналами, которыми члены общества не могут управлять, например цвет кожи (в некоторых обществах). Маркер вообще не обязательно должен быть связан с человеком; идентичность группы затрагивает не только людей, но может распространяться и на все, на что общество предъявляет права, возможно, даже на место, например Банкер-Хилл, или на объект, такой как Колокол свободы[172][173]. Исторические события также влияют на национальное самосознание. Некоторые могут быть столь же древними, сколь и сами общества, но постоянно появляются новые элементы. В Америке атаки 11 сентября 2001 г. стали определяющим моментом. Место, где находились башни-близнецы в Нью-Йорке, числа 9/11 и дата, которую они означают, – все стало частью того, как американцы видят самих себя и как их воспринимают другие. Это демонстрирует, насколько быстро новые аспекты нашей идентичности могут приобрести известность.

Для чужаков маркеры общества могут показаться незначительными или просто странными: например, обычай есть руками в Индии, а в Таиланде – традиция преимущественно пользоваться ложкой и никогда не использовать палочки. Существуют причудливые вещи, которые могут быть делом вкуса, но непредвзятый чужак по-прежнему сможет оценить их красоту: вспомните тональную систему индийской музыки или черные орнаменты на черной керамике индейцев пуэбло[174]. Произвольные и нелепые или нет, некоторые различия могут иметь последствия для жизни, как, например, практика вождения по левой или правой стороне дороги. А другие маркеры являются символами, отражающими взаимоотношения с потусторонним миром, как, например, множество египетских иероглифов, о значении которых можно догадаться моментально. Даже самые странные маркеры кажутся логичными тем, кто их использует. Белоголовый орлан и медведь, могучие хищники, представляют соответственно силу Соединенных Штатов и России, и связь с такими маркерами может быть могущественным социальным объединяющим элементом.

Маркеры могут подкрепляться или непосредственно определяться биологией. С одомашниванием животных несколько тысяч лет назад в человеческой популяции распространились определенные мутации, которые позволили взрослым людям переваривать лактозу, содержащуюся в молоке. В Танзании пастухи-скотоводы барабаиг[175], считающие молоко вкусным, живут рядом с охотниками-собирателями хадза[176], у которых молочные продукты вызывают тошноту. Без сомнения, такие отличия рациона еще больше усиливают физическое и культурное разделение этих народов[177].

Хотя люди в основном полагаются на зрение и слух при восприятии маркеров, значение вкуса очевидно. «Что такое патриотизм, как не любовь к еде, которую ел в детстве?» – гласит китайская пословица, и существует огромное разнообразие того, что может вызвать у людей слюноотделение[178]. Я ел жареных многоножек в Китае, маринованных ос в Японии, свиных эмбрионов в Таиланде, поджаренных муравьев в Колумбии, сушеных гусениц павлиноглазок в Южной Африке, сырых термитов в Намибии, личинок жуков в Новой Гвинее и нарезанную кубиками крысу в Габоне. Для тех, кто жаждет таких деликатесов, отвращение чужаков становится потрясением. И хотя мы не придаем первостепенного значения запаху так, как это делают муравьи, люди иногда высказываются неодобрительно об аромате дыхания или тела представителей других этнических групп[179].

Многие признаки, которые я называю маркерами, относятся к сфере культуры. Хотя слово «культура» часто ассоциируется с пантеоном интеллектуальных и творческих достижений общества, в широком смысле этот термин обозначает весь комплекс характеристик, передаваемых из поколения в поколение, преимущественно путем активного обучения. К одним из наиболее изученных особенностей, которые передаются по наследству, относятся нормы. Это представления, которые граждане разделяют в зависимости от своих ценностей и морального кодекса, в том числе склонность быть щедрыми или полезными и убеждения, касающиеся того, что является справедливым и правильным[180].

Поразительные культурные нормы и отличительные черты, подобные табу в отношении определенных видов пищи и национальным флагам, привлекают наибольшее внимание, но и разнообразные едва различимые маркеры, которые легко не заметить, крайне важны. Вспоминается сцена из фильма 2009 г. Квентина Тарантино «Бесславные ублюдки». Британский шпион в нацистской форме заказывает три кружки пива в немецком баре, подняв три средних пальца одной руки, вместо того чтобы вытянуть вперед указательный, средний и большой палец так, как это делают немцы. Последовавшая за этим перестрелка – классический, вызывающий замирание сердца Тарантино.

Исследование одних только жестов, специфических для культур, могло бы занять целые тома. В Италии кажется, будто у всех руки постоянно находятся в движении. Взмах рукой горизонтально перед собой с соединенными в виде буквы О указательным и большим пальцами означает «отлично»; рубящий жест одной рукой – предупреждение быть осторожным; обе руки, поднятые к лицу, говорят «скучно». Психолог Изабелла Поджи классифицировала более 250 таких жестов, многие из которых уникальны для Италии и существуют уже несколько столетий, а их значение зачастую более надежно, чем выраженное словами[181]. Жесты, очевидно, являются гораздо более древними, чем слова, и доведены до автоматизма настолько, что слепые люди размахивают руками, когда обращаются к незрячей аудитории[182].

Еще легче, чем жесты, пропустить невербальные акценты, которые усваиваются скорее подсознательно, чем в процессе обучения. Наш «радар» часто не улавливает эти признаки, даже несмотря на то, что они варьируются от одного общества к другому. В последнее десятилетие своей жизни Чарлз Дарвин опубликовал труд «Выражение эмоций у человека и животных», в котором он пишет, что самые главные человеческие эмоции универсальны для всего нашего вида[183]. Тем не менее лицевые мышцы, вовлеченные в выражение этих эмоций, задействуются немного по-разному в разных обществах. Например, было показано, что американцы, которым не удается различать на фотографиях граждан Японии и американцев японского происхождения, когда их лица ничего не выражают, могут отличить граждан Америки японского происхождения, когда лица на фотографиях выражают гнев, отвращение, грусть, страх или удивление[184]. В другом эксперименте американцы часто догадывались (но не могли объяснить, каким образом), американец или австралиец находится перед ними, по тому, как человек машет рукой или ходит. Получается, все тело может подавать сигналы, создавая своего рода невербальный акцент[185]. В отличие от жестов такие различия, как и множество запахов, невозможно описать словами[186].

Способность фиксировать такие детали появляется при повторяющемся контакте. Их восприятие напоминает восприятие некоторых индивидов, которые во время Второй мировой войны могли отличить, какие самолеты приближаются: нацистские истребители или авиация союзников. Британцы остро нуждались в большем числе воздушных наблюдателей, но проблема заключалась в том, что никто из обладающих такой способностью не мог объяснить, как они это делают. Для обучавшихся, не имевших ни малейшего представления, что́ искать, единственный успешный метод тренировки заключался в том, что они просто пытались отгадать, а воздушный наблюдатель корректировал их действия, пока они не угадывали правильно[187]. Социальные маркеры могут часто приобретаться и распознаваться таким образом, без осмысления или обдумывания.

Распознавание маркеров

Наши социальные маркеры настолько отчетливы, что некоторые из них могут заметить даже животные, не использующие маркеры среди представителей собственного вида. Слоны определяют разные племена людей и ожидают от них определенного поведения. В Кении слоны боятся представителей племени масаи, которые пронзают копьями этих толстокожих животных в качестве переходного обряда, но безразличны к народу камба, который не охотится на слонов. Когда масаи приближаются, слоны прячутся в высокой траве, возможно потому, что они могут отличить запах тела членов этого племени, чей рацион основан на продуктах, обеспечиваемых крупным рогатым скотом, от запаха тел камба, питающихся растительной пищей. По-видимому, слоны также способны различать племена по одеянию и бросаются на одежду красного цвета, которую предпочитают масаи[188].

Люди выработали маркеры идентичности по той же причине: от них могут зависеть наша безопасность и благополучие. Психолог Гордон Олпорт, основоположник психологии личности, объяснял, что «человеческий разум должен мыслить с помощью категорий… от этого зависит упорядоченная жизнь»[189]. Эта способность явно унаследована нами от животных: например, голуби не только распределяют объекты по категориям, таким как «птица» и «дерево», их можно научить отличать работы Пикассо от полотен Моне[190]. Все животные могут классифицировать. Будь то слон или человек, павиан или гиена, ни одного из них не нужно заставлять распознавать каждого проходящего мимо слона, чтобы они смогли узнать слона, когда его увидят, различив определенные признаки, такие как хобот и трубный крик. Тем не менее сообщество слонов, не обладающее физическими или поведенческими признаками, характерными для этой группы, не столь очевидно для взгляда, как в том случае, когда речь идет о слонах как о виде.

Хотя большинство позвоночных не демонстрируют знаки групповой идентичности внешне (или голосом, или в форме запаха), их знание о том, кто принадлежит к сообществу, делает эти сообщества не менее реальными и настоящими, чем те, что основаны на маркерах. У людей тоже есть группы, которые можно определить исключительно с помощью индивидуального распознавания. Возьмем, например, спортивные команды в моем районе, когда я был ребенком. Нам были не по карману командные футболки, поэтому ни один человек со стороны не смог бы определить, кто в какой команде, когда мы все смешивались на одной линии. Но мы никогда не ошибались. То, что отделяло нашу команду, было заложено в наших умах. К тому же мы знали друг друга лично. Подобно тому как исследователь может распознать стаю волков или прайд львов, наблюдая за взаимодействием животных, зрители могли определить нашу команду, понаблюдав за нашей игрой.

Даже когда люди действительно знают друг друга, маркеры все равно полезны. Моя команда в детстве с готовностью надела бы командные футболки, если бы они у нас были. Эти футболки, возможно, не только поддержали бы дух команды, но и сгладили бы наши различия, и, вероятно, мы выглядели бы более устрашающе за счет единства (эти характеристики мы будем обсуждать позднее). Футболки помогали бы нам и в игре тоже: когда события развивались быстро, мы могли бы идентифицировать членов своей команды по цвету, увидев его даже уголком глаза. Быстрое и точное распознавание – это действительно плюс, когда ошибки могут стоить дорого, иначе вы можете потерять мяч (и он перейдет к другой команде) или, в случае сообществ, отдать свои ресурсы или жизнь враждебному чужаку. Футболки, возможно, помогли бы ускорить процесс принятия еще одного члена команды. Конечно, сначала мы, вероятно, не доверяли бы всем новичкам, но в случае приемлемого внешнего вида (футболка) и поведения (включая то, как им удалось получить эту футболку), скорее всего, их быстро идентифицировали бы как часть группы даже те игроки, которые их не знали.

Когда речь идет об обществах, маркеры подразумевают глубокое осознание того, кто такие мы, которое объединяет ранее не встречавшихся людей общим мировоззрением, даже когда эти черты не требуют нашего внимания. Обычно наши маркеры настолько хорошо знакомы и ожидаемы, что мы замечаем их не больше, чем точный оттенок голубого неба. Но когда они отсутствуют, мы стремимся их найти. Вот почему, когда мы истоскуемся по другим «как мы» во время поездки за границу, мы разыскиваем бар, ресторан или постоянное место, где собираются люди из нашей страны, и приветствуем эмигрантов, в чем-то близких нам незнакомцев, как старых друзей.

Несмотря на пользу маркеров, их добавление для того, чтобы отличать наше общество от чужаков, не вызывает каких-то фундаментальных изменений: мы можем быть обществом при их наличии, мы продолжим быть обществом в их отсутствие – но до определенного момента. Обладание маркерами становится все более ценным и в конце концов необходимым для сохранения неизменности обществ, когда их население растет, а также, у людей, для различения разного вида групп внутри каждого общества. Феска «храмовников»[191] или бейсболка «Чикаго Беарз» не имеют подобия в природе: тот же человек может идентифицировать себя как жителя Бостона, пожарного, сторонника консерваторов, и при этом ни одна из категорий не аннулирует другую или его идентичность как американца. Многие аспекты человеческой идентичности сопровождаются маркерами, которые мы можем с гордостью демонстрировать, но большинство из них надевают или снимают, когда это необходимо. Помимо проведения различий между рабочим и царицей (и у некоторых видов между рабочим и солдатом), ни один муравей не классифицирует ее идентичность по подобным группам. Как оказалось, этого нет и у позвоночных, которые никогда не образуют очевидные долговременные группы внутри сообществ, и определенно не используют для этого маркеры: несмотря на то что внутри стаи цвет шерсти волков может отличаться, черные никогда не отделяют себя от серых. Поэтому миллиарды аргентинских муравьев в суперколонии кажутся однородной массой, тогда как существуют сотни особенностей, по которым вы и я различаемся в том, как мы встраиваемся в наше общество (например, вы, как я подозреваю, не занимаетесь изучением муравьев).

Роль языка и что действительно имеет значение

Языки, диалекты и акценты – это самые изученные и, вероятно, самые могущественные человеческие маркеры. Большинство обществ и многие этносы, например евреи и баски, имеют собственный язык или вариант языка[192]. Специалист по эволюционной лингвистике Марк Пейгел вспоминает библейскую историю о Вавилонской башне, согласно которой Бог дал людям разные языки, чтобы они не смогли объединиться и построить башню высотой до небес, указывая следующее: ирония этой истории заключается в том, что «язык существует, чтобы не дать нам общаться»[193]. Помимо огромных различий между языками, в каждом языке имеются слова, которые описывают самих носителей языка и то, как они видят себя, а также слова, которые изображают тех, кто принадлежит к другим обществам. «Ярлыки» имеют значение, включая названия самих обществ, которые обладают «феноменальной властью», как указал один африканский ученый[194]; даже шестилетки предпочитают общаться с теми детьми, про которых сказали, что они из их страны[195]. Одна из серьезнейших угроз, с которой может столкнуться человеческое общество, заключается в том, что другое общество заявляет права на то же название, как иллюстрирует нынешний ожесточенный спор по поводу названия «Македония», которое носит страна Македония, но миллионы греков используют этот топоним по отношению к региону на своей территории и называют «македонцами» свою этническую группу[196].

Тем не менее языковые различия не являются ни необходимым, ни достаточным условием для того, чтобы сохранить обособленные общества. «Как только группа утрачивает свой язык, как правило, она утрачивает и свою особую идентичность», – сказал один лингвист[197]. Несомненно, это утверждение может быть справедливо, когда одно общество порабощает другое и превращает его население в слуг или рабов, и в этих условиях многие маркеры, включая язык, утрачиваются или изменяются. Однако группы могут утратить свой родной язык, но при этом сохранить свою идентичность и независимость, и это доказывает, что язык не обладает абсолютной властью над всеми остальными аспектами идентичности. Пигмеи в Африке, ведущие образ жизни охотников-собирателей лишь частично, за последние 3000 лет отказались от своих языков в пользу языка своих соседей-земледельцев, рядом с которыми они живут часть года. Культура обществ пигмеев остается невредимой, несмотря на то что в ней сохранились лишь следы их первоначальных языков: несколько слов, преимущественно описывающих лесных животных и растения[198].

Критически важно, что богатая комбинация маркеров позволяет людям определить тех, кто не принадлежит к их обществу, даже не услышав от них ни слова. Вместе с тем языки имеют особое значение для идентичности человека. Язык или диалект почти невозможно точно скопировать, если вы не учили его, пока росли, поэтому языку отдается приоритет при разоблачении чужаков среди нас[199]. В Библии, в Книге Судей (12: 6), описывается, как галаадские жители определяли людей из племени Израилева, которые говорили с незначительным акцентом:

Они говорили ему «скажи: шибболет», а он говорил: «сибболет», и не мог иначе выговорить. Тогда они, взяв его, заколали у переправы чрез Иордан. И пало в то время из Ефремлян сорок две тысячи.

Ценность языка в качестве «выборочного контроля» идентичности повышается за счет всевозможных нюансов, которые он передает: люди извлекают из этих нюансов гораздо больше, чем им требуется для понимания того, что было сказано[200]. Даже ребенок определяет родной язык говорящего еще до того, как он или она закончит произносить слово[201]. Конечно, такая же картина наблюдается и с другими маркерами: мы знаем гораздо больше о том, как двигаются или улыбаются наши друзья, чем нам необходимо, чтобы двигаться или улыбаться самим. Но вот почему язык особенно заслуживает внимания: способность говорить на местном языке является для людей предметом особой гордости, несравнимым со способностью держаться как местный[202]. Возможно, только традиции, подобные хождению по раскаленным углям, встречающиеся у некоторых полинезийцев, среди прочих сигнализируют о приверженности к группе так, как не может выразить ни один язык. Однако, поскольку люди редко проводят такие экстремальные обряды, они все время говорят вслух, их голоса доносятся из толпы, и их акцент сразу сигнализирует о том, являются ли они местными или чужестранцами. Лишь немногие иные аспекты идентичности вызывают подобную мгновенную инстинктивную реакцию.

Допустимые варианты, эксцентричность и отклонения

Люди относятся к своим различиям явно по-разному. Например, не всегда бывает так, что «язык – это диалект, обладающий собственной армией и флотом»[203], как однажды выразился лингвист Макс Вайнрайх, специалист по идишу[204]. Границы обществ не обязательно должны быть обозначены с помощью речи, как показывает пример пигмеев. То, как общества используют языки, показывает, что к способностям к иностранным языкам не только относятся терпимо, но и поощряют их развитие. Там, где страны расположены плотно на небольшом пространстве, как, например, в Европе, люди обычно говорят на других языках, в дополнение к своему родному. Часто это язык их соседей, торговых партнеров или бывших колониальных держав. Многоязычие – это не изобретение нового времени. В Австралии в эпоху до контакта с европейцами многие люди говорили на нескольких языках, зачастую потому, что они или один из их родителей, вступая в брак, попадали в новое общество. В некоторых государствах, например в Швейцарии, бывает несколько родных языков. У других государств может быть один общий язык с другими обществами, как, например, у Великобритании, Австралии и Соединенных Штатов, и при этом в каждом имеется множество собственных диалектов.

Основная задача этнографии, науки, изучающей культуры, заключается не столько в выявлении сходств и различий между обществами, сколько в необходимости выяснить, что́ люди в этих обществах считают важным, идет ли речь о языке или о чем-то другом. То, что лингвист, возможно, определяет как два разных языка, люди, говорящие на этих языках, могут считать одним языком, и наоборот[205]. Мое утверждение, касающееся суперколоний аргентинских муравьев, справедливо также для сообществ всех биологических видов: только выбор индивидуумов в сообществе определяет, что́ сигнализирует об идентичности, обусловливающей, кто является членом сообщества, а вовсе не то, что вы, чужак, полагаете важным. Модифицируйте запах колонии муравьев – и вы обнаружите, что некоторые варианты имеют значение, а некоторые нет. Что касается людей, то варианты, например, языка тоже не обязательно ставят под угрозу нашу идентичность: все зависит от того, какие это варианты[206]. Однажды я познакомился с перуанцем, которого на родине часто принимали за иностранца, потому что он не мог произносить характерное для испанского языка раскатистое «р». Стал ли он менее перуанцем из-за этой особенности – решать другим перуанцам. Общества предоставляют пространство для различий в речи, имеющих равное значение. Приведу еще один пример: современные религии распространяются за пределы территориальных границ и сосуществуют в их пределах, но при этом люди, как правило (но, правда, не всегда), не ошибаются, кто к какому обществу принадлежит.

Членов общества не штампуют, как печенье, нарезая одной формочкой, – общества подразумевают сходство и многообразие. Для того чтобы человека принимали благосклонно, его или ее поведение должно укладываться в допустимые общественные рамки, и это относилось даже к охотникам-собирателям. Ганс Иоахим Хайнц, изучавший бушменов, писал: «Чем он занимается и как он это делает – его дело, и не касается его соседа до тех пор, пока он остается в рамках принятых норм поведения»[207]. Социальные нормы, часто не выраженные словами, определяют эти оценки и ограничивают наш выбор; как гласит японская пословица, торчащий гвоздь забивают. Естественно, могут существовать проблемы интерпретации и вкуса. Ультраконсерваторы, например, не выносят крайних либералов, и наоборот, хотя и те и другие неохотно признают, что их оппоненты принадлежат к их обществу. Поскольку члены общества рассчитывают на определенную степень конформизма (например, молчаливое согласие и воспитанная с детства привычка сдерживать гнев в некоторых азиатских культурах), они замечают нонконформистов и чужестранцев.

Разные общества ценят разную степень конформизма. Некоторые рекламируют эксцентричность как признак индивидуальности и предприимчивости и провозглашают главной ценностью право быть разными[208]. Тем не менее все общества, включая те, что гордятся своей приверженностью свободе личности, существуют, настоятельно требуя от своих членов отказаться от выбора ради безопасности и предсказуемости. На определенные типы поведения и определенные ситуации накладываются более строгие рамки, поэтому мы должны более аккуратно учиться друг у друга и более точно копировать поведение других. Дело в том, что отвращение к человеку, игнорирующему важные нормы поведения, может быть настолько глубоким, что за одинаковый проступок по отношению к девианту могут применяться более жесткие меры, чем к иностранцу, – избыточная реакция, которая известна психологам как эффект «паршивой овцы». Тех, кто плохо соответствует ожиданиям, подвергают остракизму, клеймят позором, заставляют измениться или относятся к ним как к чужакам, в зависимости от вида и степени отклонений. Такое порицание служит сдерживающим инструментом для происходящего в обществе[209].

Животные тоже лишь до определенной степени готовы терпеть странное поведение. Даже виды, для которых характерны сообщества с индивидуальным распознаванием, относятся терпимо лишь к минимальным отклонениям. Как правило, слоны поддерживают больных сородичей, но известно также, что они и шимпанзе плохо обращаются с искалеченными или больными особями[210].

Общественные насекомые – в высшей степени конформисты. Муравьи позволяют лишь очень незначительные проявления индивидуальности, когда речь идет о принадлежности к их колониям[211]. Это отражается в абсолютной преданности муравьев своим анонимным сообществам, основанной исключительно на запахе. Их неизменная идентичность дает веские основания, чтобы назвать колонию муравьев сверхорганизмом. Отдельные муравьи связаны с колонией, как клетки организма, следующим образом: муравьи идентифицируют друг друга путем определения углеводородных маркеров на поверхности тел и в здоровом сообществе обязательно избегают или уничтожают чужих муравьев с другими маркерами. Сходным образом, клетки организма идентифицируют друг друга по химическим соединениям, расположенным на их поверхности, и иммунная система убивает чужеродные клетки, несущие неправильные сигналы. Исходя из этого, ваше тело, состоящее из триллионов клеток, представляет своего рода сообщество микроорганизмов[212]. В то время как недовольные люди могут покинуть свое общество и даже перейти в другое, муравей-рабочий, навсегда связанный с жителями своего гнезда общим запахом, может переживать стресс, вплоть до смерти, но не покинет своих сородичей. Преданность клетки организму или общественного насекомого своей колонии восхищает, но с человеческой точки зрения полное погружение в более крупное целое кажется антиутопией. Человеческие общества – это не сверхорганизмы, и не хотелось бы, чтобы наши общества ими были: мы слишком ценим наш личный выбор.

Как и в сообществах других животных, дети в человеческих обществах тоже резко отличаются от остальных членов. Почти как у муравьев, у которых личинки пока не имеют запаха колонии, дети в лучшем случае обладают лишь зарождающейся идентичностью. Тем не менее ни один ребенок не получает почетного места в обществе лишь потому, что он живет на свете[213]. В отличие от детенышей видов с индивидуальным распознаванием, которым просто нужно узнать всех и стать узнаваемыми, человеческие дети должны определять и выучить маркеры, которые позволяют им соответствовать обществу. До тех пор пока наше потомство не освоит этот навык, они слабы и их безопасно игнорируют. Взрослые распознают, что дети в таком юном возрасте принадлежат к обществу, по их близости к родителям или друзьям.

Нагрузка на мозг

Поскольку люди могут по-прежнему полагаться на индивидуальное распознавание при участии в некоторых группах, возможно ли, что виды с сообществами, зависящими от индивидуального распознавания, по меньшей мере имеют потенциал к использованию маркеров? Хотя нам известно, что приматы могут научиться ассоциировать пластмассовый жетон с несоциальным объектом (таким, как пища)[214], мы гораздо меньше знаем об их способности олицетворять других социальных агентов с маркерами. Так что, поскольку нечеловекообразные обезьяны обычно не используют знаки, чтобы отделить себя от чужаков, я бы с удовольствием ввел маркер в стадо, чтобы посмотреть, будут ли его использовать. Любой здоровый примат сорвет с себя красную футболку, но что насчет краски: может ли он научиться рассчитывать на то, что у его собратьев по стаду будет красное пятнышко на лбу? И если так, примет ли он благосклонно чужака с меткой его «команды»? Сможет ли сверхкрупное стадо остаться вместе, если детеныши в нем приобретут идентичные красные пятна, позволяющие им отслеживать друг друга, не отличая одну обезьяну от другой? И возникнут ли конфликты, если половину стада пометить синей краской? Я предполагаю, что ответ на все эти вопросы – нет. Мозг обезьян не запрограммирован на маркеры и был бы не способен распознать их, даже если бы такие различия существовали.

Теперь, прежде чем перейти к анализу всех выдающихся моментов, касающихся использования человечеством маркеров для узнавания и реагирования друг на друга, давайте рассмотрим, какие когнитивные способности необходимы для распознавания маркеров. Предположение о том, что мозг нечеловекообразных обезьян не запрограммирован на простое восприятие маркеров идентичности, не означает, что эта способность требует наличия выдающегося интеллекта. Согласно гипотезе «социального мозга», для поддержания большего числа социальных отношений требуется крупный мозг. Однако для тех, кто прибегает к этой теории, чтобы делать прогнозы о том, что многонаселенные сообщества требуют наличия высоких умственных способностей, скромные муравьи представляют серьезную проблему. Учитывая их социальную сложность и гибкость поведения, муравьи способны на многое, обладая всего 250 000 (или около того) нейронов. Как провозгласил Чарлз Дарвин, «мозг муравья есть одна из самых удивительных в мире совокупностей атомов материи, может быть более удивительная, чем мозг человека»[215][216]. Несомненно, человеческие маркеры гораздо более многочисленны и разнообразны, чем маркеры у муравьев, которые не носят национальные головные уборы и не говорят с акцентом. И вместе с тем запах, который служит в качестве знака идентичности муравья, может быть более сложным, чем мы предполагаем. Каждый аромат состоит из коктейля молекул углеводородов, причем вид этих молекул и их концентрация отличаются от одной колонии к другой[217]. Следовательно, на практике запах представляет собой не просто один маркер, а целый комплекс, и некоторые молекулы, возможно, влияют на интерпретацию запаха муравьями больше, чем другие. Кроме того, муравьи быстро реагируют на запахи чужих колоний: например, они отличают членов соседних сообществ, которых хорошо знают, от членов колонии, с которой они никогда не встречались. Поскольку такая колония является неизвестной угрозой, вероятно, муравьи бросятся в яростную атаку[218].

Многие ученые, возможно, возразят и скажут, что человеческие маркеры могут быть невероятно сложными, и некоторые действительно таковыми являются, как, например, запоминание мистических религиозных текстов. Люди превратили мечение в искусство, наполнив многие наши маркеры смыслом, часто на нескольких уровнях, для создания символов – это стремление, возможно, отличает нас от других животных. Для ирландцев клевер одновременно является растением, которое способно предсказывать погоду, кельтским символом удачи и средством, с помощью которого святой Патрик проповедовал друидам учение о Троице.

Антрополог Эдвард Спайсер, занимавшийся изучением племен американских индейцев, подчеркивал, что каждый человек формирует убеждения, исходя из «своей личной связи с определенными символами, точнее, с тем, что эти символы означают»[219]. Социологи отвергают идею о том, что у каких-нибудь животных, не имеющих способности создавать символы, может быть нечто, напоминающее принадлежность к государству, тогда как антропологи считают применение символов критически важным для появления человечества[220]. Вместе с тем впечатляет тот факт, что большинство людей не многое смогут рассказать о значении символов, которые они высоко ценят[221]. Американцы громко поют «Усеянное звездами знамя»[222], даже не зная, что значит «усеивать», или не помня слова. «Возможно, даже люди, которые являются экспертами в использовании символов, – шаманы, священники или колдуны – не могут точно сформулировать, что означает конкретный символ», – напоминает нам специалист по социальной антропологии Мари Уомэк[223].

В действительности, у нас нет необходимости понимать, как и почему нечто становится столь важным или, в сущности, вообще обладает глубоким смыслом, для того чтобы воспринимать это нечто, или его отсутствие, или соответствие. Люди не должны нагружать свой и так перегруженный мозг знанием о том, что означает символ. Значение символа, если вообще таковое существует, может быть в «глазах смотрящего».

Следовательно, создание и восприятие маркеров не требует больших усилий, и однажды выученные маркеры могут применяться к бесконечному числу индивидов без дополнительной нагрузки на мозг или необходимости поддерживать взаимоотношения. У муравьев размер мозга на самом деле уменьшается у тех видов, в которых существуют большие сообщества[224]. Рабочие в маленькой колонии обладают ограниченными умственными возможностями (муравьи все такие), потому что они мастера на все руки. В большой колонии муравей-солдат может атаковать врагов, но крайне редко, если такое вообще бывает, нянчит расплод: этим занимаются рабочие помельче. Не зная друг друга как отдельных особей, муравьи не только уменьшают нагрузку на мозг, но в больших колониях такое сокращение навыков способствует дальнейшему снижению требований к умственным способностям.

Для людей незнание тоже может быть благословением, до тех пор пока незнакомцы вокруг нас выглядят и действуют разумно. Если бы вы были вынуждены представляться всем и знакомиться с каждым, кто вам повстречается, нагрузка на мозг была бы огромной. Маркеры же – это сама простота. Несмотря на то что управление маркерами нашего общества, возможно, внесло свой вклад в увеличение переднего мозга человека по сравнению с другими животными, маловероятно, что это главная причина. Находясь в общественном месте, вы фиксируете физические, культурные и другие особенности людей вокруг вас, почти не задумываясь, с наименьшими усилиями. Психолог сказал бы, что маркеры снижают когнитивную нагрузку, связанную с социальным наблюдением, высвобождая ресурсы, и это дает вам возможность читать эту книгу или беседовать друзьями в кафе. Даже маленькие племена, подобные кенийским эль-моло с их небольшим населением, пользуются преимуществами низких затрат на социальное наблюдение, которые становятся возможными за счет использования традиционной одежды, общего языка и т. д. Каждый представитель племени, возможно, лично знает всех остальных, но тем не менее эль-моло – это анонимное общество. В действительности с момента внедрения земледелия общий объем мозга человека уменьшился (если соотнести размер – то примерно на детский кулак), и это связано, вероятно, с тем, насколько мы стали больше зависеть от других при выполнении разных задач, от приготовления пищи до строительства[225].

Несомненно, люди адаптируют свое поведение в зависимости от обстоятельств, и это может включать приспособление к чужим культурам. После нескольких месяцев в сельских районах Индии я, сам того не сознавая, приобрел акцент и привычку покачивать головой из стороны в сторону во время разговора. Впоследствии в Сингапуре мой акцент опять изменился, и я стал добавлять слово lah в конце предложений для выразительности. По-видимому, изменение моих речевых шаблонов помогало местным жителям меня понять, и однажды я с гордостью помог индийскому туристу общаться с продавцом в Сингапуре, «переводя» с одного диалекта английского на другой. И все-таки я уверен, что моя чужая манера говорить была очевидна, даже если меня не выдавало неумение надевать индийский мужской саронг, называемый лунги, или сотня других вещей.

Что касается крупного размера вашего мозга, то это связано не столько с населенностью общества, сколько с вашей способностью погружаться в жизнь тех, кто важен для вас. Маркеры не только снимают ограничения с размера сообществ/обществ, они делают социальную жизнь менее сложной[226]. Тогда почему лишь немногие другие позвоночные их используют? Возможно, их сообщества лучше всего функционируют с таким небольшим населением, что индивидуального распознавания вполне достаточно. Тем не менее даже в маленьком сообществе для индивидуального отслеживания каждого нужна бо́льшая «пропускная способность» мозга, чем требуется для того, чтобы просто обращать внимание на надежный маркер. Представьте различия между анонимными сообществами и теми, что основаны на индивидуальном распознавании, как очередной пример сравнения яблок и апельсинов. Так, животные знают, кто какой категории соответствует, фиксируя или сходства (различают общий для них маркер подобно тому, как некто отличает апельсины по оранжевому цвету), или несходства (различают каждого члена сообщества по его индивидуальным особенностям). Первое требует меньшей концентрации. Животные, полагающиеся на индивидуальное распознавание, делают все возможное, чтобы избежать такой когнитивной нагрузки. Приматолог Лори Сантос рассказывала мне, что, когда встречаются два стада макаков, каждая из сторон сбивается в кучу. Образование тесной группы служит в качестве защитного щита, а также снижает риск ошибки. Пока каждая обезьяна видит хотя бы одну чужую особь на другой стороне, она принимает как само собой разумеющееся, что все множество таких особей – это чужаки. Точно так же она может предположить, что другая обезьяна, занимающаяся обыскиванием ее друга, – член стада, даже если эта особь сидит к ней спиной.

Сложные личные взаимоотношения, преимущественно с несколькими десятками людей в рамках нашей личной сети общения, одновременно являются и отличительной чертой человечества, и наследием прошлого, оставшимся нам от сообществ других приматов с индивидуальным распознаванием. В то же время люди знают не только друзей и родственников, но и в разной степени знакомы со многими другими людьми. Так что, хотя большинство млекопитающих относятся к каждому члену сообщества как к индивидууму и на основании этого личного знания создают коллективную идентичность, люди наслаждаются муравьиноподобным подходом: игнорируя и даже не зная друг друга. Как муравьи, мы относимся к незнакомцам исходя из того, общая ли у нас идентичность[227].

В этой части книги мы разобрали, как сообщества муравьев демонстрируют ту же тенденцию к увеличению сложности с ростом популяции, что и человеческие общества. Тем не менее увеличение числа граждан государства, подобно добавлению муравьев в гнездо, не требует каких-то дополнительных нагрузок на мозг. За счет применения маркеров идентичности мы, как члены анонимных обществ, наделены способностью считать незнакомца одним из нас[228]. В основе современных человеческих обществ, со всей их грандиозностью и иногда континентальным величием, лежит эта особенность воображения, и это же было справедливо для маленьких обществ наших предков. К ним относятся общества не знавших земледелия людей прошлых тысячелетий, которые на самом деле не отличались от нас с вами. Чтобы понять людей нашего времени, мы должны понять людей прошлого.

Часть III

Охотники-собиратели недавнего прошлого

8

Общины

Солнце стало бледно-красным к тому моменту, когда антрополог из ЮАР Луис Либенберг остановил наш джип рядом с лагерем бушменов !кунг («!» означает щелкающий звук) в районе солончака Гаутча в Калахари, Намибия. Луис спросил молодого человека по имени !Нани о личинках вредных жуков, которых его народ использует для отравленных стрел. !Нани ответил, что знает несколько мест недалеко, куда можно дойти пешком; он нам покажет.

На следующее утро мы вместе с !Нани отправились на машине по равнине, плоское пространство которой нарушалось лишь низкорослыми деревьями с колючками и редкими раздутыми баобабами. Представление бушменов о пешей доступности явно отличается от нашего: показывавший дорогу уже на протяжении, казалось, многих километров !Нани наконец остановил нас около участка с кустарниками с глянцевыми листьями. Там он, используя традиционную палку-копалку бушменов, выкопал мертвенно-бледных личинок и показал нам, как выдавливать их ядовитые соки на наконечник стрелы.

!Нани и его собратья !кунг, так же как и другие бушмены и охотники-собиратели по всему миру, не занимаются земледелием и не выращивают домашний скот. Они зависят исключительно от пищи, которую можно добыть в дикой природе: охотятся с отравленными стрелами и другими простыми орудиями на крупную дичь и собирают растительную пищу в пределах «пешей доступности».

Более ста лет каждый стремящийся понять древних людей обращался к письменным свидетельствам о жизни охотников-собирателей в прошедшие века. Особый интерес вызывал образ жизни охотников-собирателей: перемещение в маленьких группах, называемых локальными группами[229]. Каждая локальная группа передвигалась по местности и разбивала лагеря, из которых они отправлялись на поиски пищи и воды. Я называю такие объединения кочующих охотников-собирателей общинами, которые, как станет ясно из этой и следующей глав, обычно состояли из нескольких локальных групп[230]. Я различаю термины «община» и «племя». Термин «племя» обычно применяют (как делаю я в этой книге) для описания простых оседлых обществ, большинство которых зависело от садоводства, где растения культивировали в садах, а не на вспаханных полях; также этот термин используется для описания более мобильных пастухов, которые заботятся о стадах домашнего скота. (Еще больше все запутывает тот факт, что «племя» остается предпочтительным словом, когда говорят о североамериканских индейцах, многие из которых живут в общинах.) С позиции изучения происхождения человека, садоводы и пастухи – это более позднее явление, им отводится менее важная роль, когда речь идет о понимании основных характеристик человечества. Земледелие – столь недавнее изобретение, что даже современные государства необходимо рассматривать в свете того, как функционировали общества охотников-собирателей.

Археолог Льюис Бинфорд как-то попросил коренного жителя Аляски кратко выразить, что значит его существование в странствующей общине. «Он на минуту задумался и сказал: “Ивовый дым и собачьи хвосты: когда мы стоим лагерем – это все ивовый дым, а когда мы двигаемся, все, что ты видишь перед собой, – это собачьи хвосты. Жизнь эскимоса наполовину состоит из того и из другого”»[231].

Как бы ни были поэтичны слова старика и как бы ни были важны охотники-собиратели для антропологов, всю затею ставит под сомнение вопрос о том, являются ли народы, еще недавно жившие за счет охоты и собирательства, точным отражением нашего прошлого. Веками охотники-собиратели или должны были адаптироваться к присутствию земледельцев и скотоводов, или те вытесняли их в суровые края с неплодородной землей. Мы знаем, что охотники-собиратели могли претерпеть значительные изменения до того, как первые исследователи документально зафиксировали сведения об их образе жизни[232]. Такие изменения могли произойти и незадолго до контакта: когда пилигримы прибыли в Америку, чтобы основать Плимутскую колонию, первый приветствовавший их индеец уже говорил по-английски (вероятно, языку его научили британские рыбаки). Почти два века спустя, во время экспедиции по стране Льюис и Кларк наткнулись на племена, которые уже ездили верхом на лошадях – животных, вымерших в Северной Америке тысячи лет назад, но вновь ввезенных европейцами[233]. Несомненно, индейцы уже неоднократно изменились со времени появления первых фотографий.

Такую же историю можно рассказать о любых охотниках-собирателях. Бушменов, людей невысокого роста, стройных, с чуть отливающим красным желтовато-коричневым оттенком кожи и детскими лицами, относящихся к южноафриканской расе и отличающихся от остальных африканцев, особенно ценят в исследованиях эволюции человека. Они населяли просторы Южной Африки – тот самый район с аналогичными условиями пустыни и саванны, где проходила эволюция человека, – а данные генетики свидетельствуют о том, что они отделились от остальных человеческих популяций в нашем далеком прошлом[234]. Тем не менее на бушменов веками оказывало влияние взаимодействие с пастухами банту, пришедшими с севера задолго до появления европейцев.

До контакта с европейцами Австралия была одним из нескольких основных мест на Земле, где местные охотники-собиратели редко встречались с земледельцами. Аборигены занимали континент в течение 50 000 лет после расселения первых людей современного типа из Африки. Этот факт, вероятно, превращает коренных австралийцев в надежный источник информации о прошлом, и все же аборигены, населявшие самый север Австралии, торговали и вступали в брак с представителями племен, которые жили на островах Торресова пролива и выращивали в культуре таро и бананы. Кроме того, начиная с 1720 г. флот индонезийских рыбаков приходил к северному побережью Австралии для промысла голотурий, и индонезийцы брали некоторых аборигенов с собой, чтобы те посетили их родной город Макасар. У индонезийцев аборигены научились делать долбленые каноэ и рыболовные крючки из раковин, они также приобрели склонность к новым песням, церемониям, эспаньолкам, курительным трубкам, деревянной скульптуре и раскрашиванию черепов[235]. И конечно, как и у всех народов, культура аборигенов развивалась; они изобрели бумеранг и создали циклы священных обрядов, связанных с «периодом созидания», – эти предметы и представления не встречаются больше нигде, но широко распространены на всем континенте.

После прибытия европейцев завезенные колонистами заболевания и военные действия быстро истребляли коренное население, и остались лишь примитивные описания их обществ. Как подвел итог один известный антрополог, «традиционные локальные группы большинства племен аборигенов быстро и радикально изменились под влиянием поселений европейцев»[236]. Для специалистов, занимающихся изучением вопроса о том, как общества сохраняют свою идентичность и обособленность друг от друга, это представляет серьезную проблему.

Контакт европейцев с охотниками-собирателями представлял собой культурное потрясение, которое нам трудно вообразить. Он, должно быть, изменил все. До появления европейцев охотники-собиратели, вероятно, имели собственный вариант геоцентрической системы мира, мировоззрения, которого придерживались многие цивилизации до того, как Коперник доказал, что Земля обращается вокруг Солнца. Как рассказывал исследователь XIX в. Эдвард Миклетуэйт Карр, «племена, живущие на побережье, вероятно, представляют мир более обширным, чем те, что живут во внутренней части материка, а те, что населяют большие участки в пустынной местности, имеют более расширенные представления об этом предмете, чем племена в плодородных, плотно населенных районах». Карр писал об обществах охотников-собирателей внутренней части материка: «По их представлениям, мир – плоский и простирается примерно на 200 миль в каждую сторону, а их страна является центром мира»[237]. А теперь представьте, что чувствовали аборигены, когда европейские корабли бросили якорь у их берегов. Должно быть, это было сравнимо с приземлением марсиан на лужайке у Белого дома. Мировоззрение аборигенов, вплоть до представлений об их собственных обществах и друг о друге, было разрушено, и не постепенно, за несколько лет или дней, а в один момент. Любые различия между группами аборигенов, когда-то вызывавшие распри, стали казаться мелкими и незначительными. И хотя общества охотников-собирателей сохранились, стало почти невозможным точно воссоздать в первоначальном виде их чувство социальной идентичности и представления о том, чем они отличаются от своих соседей.

Поэтому я буду говорить об обществах охотников-собирателей, а затем и о племенных обществах в прошедшем времени, имея в виду, что исчезли не сами люди, а преимущественно их первоначальный образ жизни. Некоторые охотники-собиратели, с которыми мне повезло провести некоторое время, как !Нани, уже вынуждены оставаться на одном месте и перестали охотиться на крупную дичь. Правда, есть некоторая уверенность в том, что охотники-собиратели, которых изучали в прошедшие столетия, могут нам дать определенное представление о жизни наших предков, по крайней мере в общих чертах. Столь разные общины, как инуиты в Арктике и хадза в Африке, похожи так, что возникает мысль о том, что кочевое существование человека имело некую программу: поиски пищи на обширном пространстве были частью комплекса, который включал и другие строительные кирпичики для построения обществ. Это мы обсудим на следующих страницах. Мы также изучим, что значили общества для этих охотников-собирателей и почему так много антропологов или принижали роль их обществ, или не обращали на них внимания. Тот факт, что охотники-собиратели жили в анонимных обществах точно так же, как и мы сегодня, должен стать очевидным.

Слияние-разделение и условия человеческого существования

Характерной особенностью, отличающей общины от иного образа жизни, не были охота и собирательство, от которых люди и сейчас получают удовольствие (только в том случае, если они подстрелят оленя или выкопают трюфели). Охотники-собиратели не отличались также исключительно тем, что вели кочевой образ жизни. Племена скотоводов, таких как гунны, часть года могли жить в лагерях, чтобы охранять пастбища для своего домашнего скота[238]. Больше всего общины охотников-собирателей отличал характер передвижений их членов: бродячие охотники-собиратели рассредоточивались на местности путем слияния-разделения, и люди странствовали, располагая значительной свободой действий.

Тем не менее у бродячих охотников-собирателей недавнего прошлого, так же как, вероятно, и у тех, кто жил до появления земледелия, слияние-разделение, как правило, приобретало организованную форму. Люди преимущественно собирались там и тут в локальные группы. Каждая локальная группа состояла в среднем из 25–35 человек и включала, часто охватывая три поколения, несколько обычно не связанных родством нуклеарных семей[239]. Человек мог посещать другие локальные группы, но стремился поддерживать длительную связь с одной. Перемещения между локальными группами обычно происходили без усилий, но не часто и очень отличались от плавных перемещений шимпанзе и других видов со слиянием-разделением, для которых характерно образование постоянно меняющихся подгрупп.

Уникальным было также то, что члены локальной группы каждый день разделялись на рабочие группы, которые носят сбивающее с толку название «отряд», для поиска пищи[240]. Каждый вечер все возвращались к месту, которое локальная группа выбрала для разбивки лагеря, обычно на несколько дней или недель. Такая продолжительная приверженность локальной группе, когда каждая группа имеет домашнюю базу, которая часто меняется, уникальна для нашего вида. Ближайший аналог у других животных со слиянием-разделением встречается у волков и пятнистых гиен в то время, когда стая или клан приносит мясо щенкам в логово. У всех трех видов базу иногда перемещали как для того, чтобы враги не смогли почуять запах[241], так и для того, чтобы новые места охоты оказались для представителей вида в пределах досягаемости.

Эколог Эдвард Уилсон считает, что обладание хорошо защищенной домашней базой находится в основе нашей человеческой природы[242]. С этой точки зрения древние люди были подобны муравьям, отправляющимся на поиски корма из центрального гнезда. Я предлагаю внести в эти представления поправку. Несомненно, локальная группа организовывала свой лагерь гораздо более тщательно, чем волки свое логово, и оставалась там какое-то время, чтобы дать отдохнуть старикам, больным и детям. И все же лагеря обычно были недолговечными и не особенно безопасными. Локальные группы странствовали, отчасти чтобы защититься. Некоторые охотники-собиратели, аче (гуаяки) в Парагвае и обитатели Андаманских островов Бенгальского залива, жили в условиях постоянной угрозы, в этом случае – со стороны чужаков, и часто меняли местоположение, иногда ежедневно. Члены локальной группы могли совместно отогнать леопарда, хотя стадо павианов, толпой напавшее на ту же кошку, действовало бы почти с таким же успехом. Можно было бы сказать, что множество костров многих семей вокруг места стоянки удерживали хищников на расстоянии лучше, чем костер одной-единственной семьи. Но защита на уровне локальной группы была ограниченной: заметные, защищающие каждого укрепления появились, только когда люди стали селиться в деревнях.

Наша история жизни в бродячих локальных группах, которые были частью общества со слиянием-разделением, включающим сеть передвижений и взаимоотношений, указывает, что рассредоточение имело (и имеет) такое же значение для успеха человека, как и стоянка на одном месте. Время, проведенное в лагерях, позволяло людям совершенствовать общественную и культурную жизнь, основанную на личном взаимодействии в широких масштабах, таким способом, который недоступен ни одному другому виду со слиянием-разделением; в то же время мобильность давала возможность для такого расширения пространства, занимаемого обществом, которое не сравнимо ни с чем, достигнутым ранее другими сообществами сухопутных позвоночных животных. Требовался недюжинный интеллект, чтобы ежедневно контролировать взаимоотношения с людьми в той же локальной группе и, кроме того, быть осведомленным о делах других людей, находящихся далеко.

Слияние-разделение у других животных выглядит удивительно неорганизованным по сравнению с таковым в общинах, но подгруппа шимпанзе (или бонобо) и человеческая локальная группа не являются абсолютно разными. В действительности определенные шимпанзе подошли близко к тому, чтобы селиться на временных домашних базах. Хотя большинство шимпанзе – лесные жители, некоторые живут в саванне, в тех условиях среды, где происходила эволюция человека. Шимпанзе, обитающим в саванне, уделяется мало внимания, хотя их социальные структуры больше приближены к тем, что характерны для локальных групп охотников-собирателей. Прежде всего – им приходится ходить пешком почти столько же, сколько бродячим охотникам-собирателям. По оценке приматолога Фионы Стюарт, сообщество шимпанзе в Танзании, состоящее из 67 особей, бродит на участке площадью от 270 до 480 км^2: животные чрезмерно рассредоточены, почти так же, как были рассредоточены охотники-собиратели в такой среде.

Подгруппы саванных шимпанзе также имеют более постоянный состав и местоположение по сравнению с лесными сообществами. Здесь играют роль несколько факторов. Животные не могут, просто блуждая, перейти в следующую подгруппу, которая может находиться довольно далеко. Заросли деревьев, которые предпочитают шимпанзе, встречаются редко и находятся далеко друг от друга, и из-за большого расстояния шимпанзе часто остаются поблизости от одного участка несколько дней, прежде чем попробовать перейти на другое место. Охотники-собиратели недавнего прошлого тоже предпочитали небольшие рощи для своих лагерей в саванне – не только из-за тени, но и потому, что там встречалась вода и другие необходимые ресурсы. К тому же деревья в саванне редко бывают достаточно крепкими для того, чтобы человекообразные обезьяны могли устроить себе ложе в кронах деревьев из покрытых листьями веток так, как они это делают в лесу. Поэтому шимпанзе часто устраиваются спать на земле, собрав пучки травы или складывая молодые деревца в структуру, которая неясно напоминает временные убежища, возводимые бушменами из травы и палок. Шимпанзе также проводят время в пещерах, укрываясь от полуденного солнца[243]. Отправляясь на поиски пищи из таких мест отдыха, саванные шимпанзе убивают мелких приматов копьями, сделанными из веток, и палками выкапывают съедобные клубни, в некотором роде подобно охотникам-собирателям[244].

Несложно представить, что наш общий с шимпанзе предок был способен на подобные действия, не говоря уже о последовавшей длинной череде гоминид. Эволюция социальных навыков, необходимых индивидам, чтобы оставаться с членами одного и того же сообщества каждый вечер; приручение огня нашим предшественником Homo erectus 400 000 лет назад и совместная трапеза перед устройством на ночлег, вероятно, дали людям пристанище, которое стоило того, чтобы возвращаться к нему постоянно[245]. Так появились настоящие лагеря.

Реальность обществ охотников-собирателей

Множество книжных полок занято статьями и книгами антропологов, писавших об охотниках-собирателях, основываясь исключительно на том, что происходило в локальных группах, и игнорировавших то, как локальные группы охотников-собирателей идентифицировали себя с более широким обществом. Иногда, если антропологи вообще признают связи между локальными группами, они заявляют, что кочевники не имели обществ, о которых стоило бы говорить[246]. Такая точка зрения часто подразумевает, что культура охотников-собирателей отличалась от одной локальной группы к другой, принадлежность людей к более широкой общности отсутствовала и никакой четкой видимой границы не существовало.

Я считаю это сомнительным. Во-первых, все остальные человеческие популяции живут в группах, которые мы называем обществами. Кроме того, локальные группы охотников-собирателей, документально зафиксированные в последние несколько столетий, были связаны с конкретными обществами. Существует множество свидетельств, что принадлежность к конкретному обществу была важнейшей составляющей существования охотников-собирателей, необходимой для понимания того, как появились современные общества. Используемый мной термин «община» может предполагать, что общество состояло из одной локальной группы, так иногда и было, но общества, как правило, включали ряд локальных групп. Меня не удивляет, что такие общества не замечали или неверно трактовали. До того как приматологи, такие как Джейн Гудолл, исходя из распределения животных в пространстве и конфронтаций с чужаками, пришли к выводу, что у шимпанзе имеются сообщества, существовало общее мнение о том, что животные со слиянием-разделением представляют собой «виды с открытыми группами», без социальных границ[247]. Поэтому понятно, почему считалось, что у человеческих локальных групп, у которых также отмечались перемещения путем слияния-разделения, таких границ тоже нет.

Поскольку члены человеческих общин, как и члены сообществ шимпанзе, редко собираются вместе, выяснить, где заканчивается одно общество и начинается другое, бывает трудно, но строгое разделение составов обществ существует точно так же[248]. Во многих описаниях рассказывается о том, что охотники-собиратели недавнего прошлого чувствовали себя в безопасности в присутствии «своих»[249]. Если бы вы спросили у охотника-собирателя, кто он такой, он бы назвал вам сообщество, включающее несколько, часто десяток или более, локальных групп, распределенных в широком географическом районе. Численность населения в этих общинах варьировалась от нескольких десятков до, возможно, пары тысяч человек[250].

В поддержку идеи о том, что охотники-собиратели не распределялись по обособленным обществам, некоторые антропологи приводят пример народов Западной пустыни Австралии[251], пустынного региона с малым количеством ресурсов и редким населением. Сообщалось, что аборигены в этом регионе не имеют каких-либо выраженных границ со своими соседями[252]. Эта идея сомнительна. Антрополог Мервин Меггитт вспоминал о разговоре с одной из групп аборигенов, принадлежащих к локальным группам Центральной и Западной пустыни, который вполне определенно раскрывает представления этих людей о «мы» и «они»:

– Есть два рода чернокожих, – говорили они, – мы, вальбири[253], и те несчастные, которые не принадлежат к вальбири. Наши законы – это истинные законы; у других чернокожих скверные законы, которые они постоянно нарушают. Следовательно, от этих чужаков можно ожидать чего угодно[254].

Несомненно, народы Западной пустыни вступали в браки между собой, но это наблюдается во всех обществах. Также верно, что для того, чтобы выжить, они должны были быть открыты для пересечения границ. Антрополог Роберт Тонкинсон писал: «В таких суровых районах, как Западная пустыня, необходимость отстаивать свою идентичность нужно соразмерять с необходимостью оставаться в хороших отношениях с соседями»[255]. Я полностью поддерживаю эту точку зрения. Тем не менее народы Западной пустыни распределялись на группы такие же обособленные, как группы аборигенов повсюду[256]. Даже если по необходимости аборигены сотрудничали с чужаками, общества не исчезали, когда группы относились друг к другу дружелюбно. Положение на границе между Францией и Италией не такое напряженное, как на рубеже между Северной и Южной Кореей, однако граница все-таки существует.

Мы представляем нации, которые ученые называют государствами, как образования с правительствами и законами, а общины с формальной точки зрения не имели ни того ни другого. Но при этом охотники-собиратели чувствовали себя так же комфортно в окружении людей из своего общества, и доверяли им так же, как и мы в настоящее время, и во многом их общества были аналогичны нашим государствам. Историк XIX в. Эрнест Ренан считал нации новым явлением в истории. Тем не менее его определение нации как тесно связанных людей, обладающих «богатым наследием воспоминаний» и «желанием жить вместе, продолжать сообща пользоваться доставшимся неразделенным наследством»[257], является подходящим описанием и для общин тоже[258]. Поэтому с некоторым обоснованием слово «нация» заменило термин «племя» в качестве предпочитаемого названия для многих коренных американцев. Для них узы играют огромную роль.

Несмотря на то что институты современных наций эффективно поддерживают энтузиазм по отношению к нашему обществу в грандиозных масштабах, привязанность, которую мы определяем как национальное самосознание, имеет давнюю историю[259]. Как сообщает нам лингвист Роберт Диксон, говоря об аборигенах:

[Община], видимо, по сути является политической единицей, довольно похожей на «нацию» в Европе или где-либо еще, чьи члены хорошо осознают свое «национальное единство», считают, что они обладают «национальным языком», и снисходительно и критически относятся к обычаям, верованиям и языкам, отличающимся от их собственных[260].

Подобно нациям, и в действительности всем остальным человеческим обществам, общины отождествляли с участком земли, который занимали только они. Общинам была свойственна территориальность: они очень настороженно и зачастую враждебно относились к чужакам, вторгнувшимся на этот участок. Хотя представители локальных групп и вели кочевой образ жизни, но в целом их перемещения могли быть столь же ограниченными, как и тех людей, что стали зависеть от земледелия[261]. Но были и исключения. Территориальность исчезала, когда она не могла ничего дать. На американском Западе племена Большого бассейна странствовали относительно безнаказанно там, где кедровых орехов было так много, что защищать запасы не имело смысла[262]. Но, как правило, каждое общество вступало во владение участком площадью от нескольких сотен до нескольких тысяч квадратных километров, границы которого были неявно определены еще с незапамятных времен[263].

В отличие от шимпанзе и бонобо, которые могут перемещаться где угодно в пределах территории, на которую заявляет права их сообщество (бывают некоторые пристрастия: у отдельных шимпанзе есть любимые места), каждая группа людей – каждая локальная группа – обычно использовала преимущественно только часть территории общества, участок, который его жители знали как свои пять пальцев и иногда наследовали. Любовь к дому появилась не тогда, когда люди переместились в материальные сооружения, а с появлением их связи с землей. Австралийский антрополог Уильям Станнер выдвинул эту идею:

В английском языке нет ни одного слова, которое в достаточной мере дало бы почувствовать связи между группой аборигенов и их родиной. Наше слово «дом», каким бы оно ни было теплым и внушительным, не соответствует слову в языке аборигенов, которое может означать «лагерь», «очаг», «страна», «вечный дом», «место-тотем», «источник жизни», «духовный центр» и многое другое одновременно[264].

Некоторые антропологи называют местность, где скиталась каждая локальная группа, «территорией», но использование земельного участка было более гибким, чем предполагает этот термин[265]. Подобно соседу, который может непринужденно постучать в дверь, чтобы попросить стакан сахара, любой человек, который вел себя приемлемо в социальном плане, обычно мог зайти на территорию другой локальной группы. Если у локальной группы просили разрешения, то, когда везде не хватало продовольствия, она могла поделиться водой, или предоставить место для охоты, или позволить визитеру остаться, чтобы поболтать с друзьями и родственниками. Точно так же, как члены одной локальной группы свободно делились ресурсами или заимствовали их друг у друга, взаимный обмен между членами общества был обычным делом.

Между локальными группами, как правило, существовали более доброжелательные отношения, чем между включающими их обществами, чьи притязания строго отстаивали при необходимости. У бушменов локальные группы одного общества занимали смежные территории, тогда как никому не принадлежащая земля разделяла разные общества[266]. Похожие незанятые пространства разделяют и сообщества других видов животных: сообщества шимпанзе, стаи волков и колонии огненных муравьев[267].

Древние расы

Тот факт, что аборигены могли говорить о «других чернокожих», свидетельствует о том, что коренные австралийцы совершенно ясно осознавали, кто есть кто, и в то же время вызывает в памяти вопрос о расе. Физические проявления генетически детерминированных признаков, которые очень разнятся среди популяций, стали цениться людьми настолько, что ничего подобного не встречается у других животных. Мы ассоциируем многие нации и, конечно, группы внутри их с расой. В то же время нас так отвлекал внешний вид охотников-собирателей из разных частей света, таких как аборигены или пигмеи, что мы зачастую игнорировали их общества. Следовательно, нам надо немного поразмыслить о расовой идентичности охотников-собирателей и насколько она важна для них.

Многие социологи и другие ученые заявляют, что расы являются социальным конструктом – произвольными продуктами воображения[268]. Такое представление разумно, учитывая, что мы часто описываем эволюцию рас как постепенные изменения физических признаков на пространстве континентов – со всеми возможными промежуточными состояниями. Тем не менее в контексте обществ, состоящих из людей определенного происхождения, которые вступили в контакт, обычно в результате перемещений целых популяций с разной внешностью, раса может иметь большое значение. Сообщества других видов не мигрируют так, чтобы появилось нечто подобное расовым различиям, которые неожиданно возникли бы между соседями.

Все аборигены Австралии произошли от людей из одной и той же волны миграции, так что члены соседних обществ на этом континенте были похожи внешне, включая пигментацию кожи[269]. За исключением взаимодействия с индонезийцами вдоль побережья, для аборигенов времен до контакта с европейцами вопрос о классификации людей по вполне определенным, генетически обусловленным (наследуемым) признакам не существовал: они были преимущественно настроены на социальные различия между обществами. Коренные австралийцы превратились в аборигенов («чернокожих»), и их чувство инаковости и самосознания как расы сформировалось только после того, как Австралию населили европейцы.

В Африке, колыбели эволюции человеческого разума и тела, ситуация была иной. Хотя отличия между народами Африки не являются буквально разницей между черным и белым (подобно тем различиям, которые сегодня мы воспринимаем как само собой разумеющиеся), некоторые живущие по соседству африканские охотники-собиратели, согласно формулировке двух специалистов, отличались «генетически друг от друга так же, как отличаются основные предковые группы мира»[270]. Подобное соседство непохожих групп может свидетельствовать об огромном промежутке времени, в течение которого человеческие сообщества разошлись и скитались по континенту, а затем сформировали общества, которые в конце концов стали жить рядом с группами, совершенно отличающимися от них самих. Именно это происходило и в последние несколько тысячелетий, когда пигмеи формировали объединения с земледельцами, принадлежащими к другой расе, а бушмены живут среди скотоводов кой-коин в течение, вероятно, уже 2000 лет, а также среди банту (обладателей более темной кожи), которые пришли на их земли за последние 1500 лет.

Вместе с тем, несмотря на длительный контакт с очень непохожими народами и явно замечая внешнее сходство между разными группами бушменов, бушмены никогда не чувствовали себя единым народом, заслуживающим отдельного названия и признания сходства, так же как и коренные обитатели Америки не считали себя индейцами до того, как европейцы ввели в обращение этот термин. «Бушмены» были категорией, которую бушмены, рассматривавшие себя с точки зрения своих обществ, таких как !ксŏ и !кунг, не признавали[271]. Даже сейчас они считают себя бушменами, или сан – уничижительное имя, данное им их соседями кой-коин, означающее «мошенник, плут», – только когда покидают буш в поисках работы где-то еще[272]. Как и в случае других различий между людьми, признак становится маркером идентичности, только если люди сами решают рассматривать его таким образом – это касается и расы.

Явные физические различия между обширными группами, живущими в непосредственной близости, были характерны не только для охотников-собирателей Африки. Например, у аче на востоке Парагвая была (и есть) более светлая кожа по сравнению с другими коренными народами региона. Несомненно, небольшие различия существовали и внутри этих рас. Люди иногда соотносили определенную внешность с единственной группой, такой как ипети, группой аче, для которой характерна более темная кожа и более густые бородки по сравнению с другими аче. Но в целом обширные группы, которые мы сегодня считаем расами, видимо, не были главными, по мнению охотников-собирателей. Только совсем чужаки, обычно европейцы (для которых все охотники-собиратели в регионе выглядели одинаковыми), смешивали их в одну группу, игнорируя тот факт, что охотники-собиратели в действительности принадлежали ко многим обществам.

В остальном социологи правы, когда идентифицируют расы как недавнее изобретение. В этом смысле расу можно рассматривать как грубую оценку внешнего вида (в целом) большого числа людей, не имеющих явного общего происхождения. Современная одержимость расами – это артефакт, появившийся в результате смешения людей с разным происхождением в широкие классы, которые не существовали ранее. Охотники-собиратели региона часто имели гораздо больше общего благодаря своей родословной, но ирония заключается в том, что этих людей меньше всего заботила их расовая общность. Некоторые из таких рас, определяемых генеалогией («генеалогические расы»), были настолько редкими или распространены столь ограниченно, что были представлены всего лишь несколькими обществами: хадза все принадлежат к одной группе; у тех, кого мы называем аче, было четыре общества; у народа ямана (ягана), жителей архипелага Огненная Земля, чья культура исчезла, было пять обществ; а обитатели Андаманских островов первоначально были разделены на тринадцать обществ. В то же время у народов, населявших весь Австралийский континент, которым дали общее название «аборигены», насчитывалось пять или шесть сотен обществ.

Кочевники-анонимы

Несмотря на общие черты с сообществами шимпанзе и других млекопитающих со слиянием-разделением, общества локальных групп охотников-собирателей были анонимными: они зависели от маркеров идентичности, а не от персонального знакомства членов общества друг с другом. Люди постоянно рассредоточивались на местности в такой степени, что не все незнакомцы, с которыми они встречались, принадлежали к другим обществам. Как выразился один антрополог, живший среди бушменов почти столетие назад, «более широко разделенные группы племени не знают друг друга лично и не имеют прямого контакта друг с другом»[273]. Даже сегодня хадза, общая численность которых составляет около тысячи человек, считают себя одним народом, несмотря на их принадлежность к маленьким локальным группам[274]. Многие индивиды никогда не вступают в контакт и не знают хадза, находящихся на дальнем конце территории, занимаемой их обществом[275].

Этот факт указывает на то, что охотники-собиратели воспринимали свои общества как объединенные общей идентичностью – языком, культурой и другими маркерами. Антрополог Джордж Зильбербауэр писал в 1965 г., что бушмены г/ви заслуживают называться «племенем», то есть обществом, «потому что существуют также и другие особенности их культуры, помимо языка, которые являются общими». К сожалению, Зильбербауэр не пояснил, какие это особенности[276]. Когда мне постоянно пришлось сталкиваться с нехваткой информации об идентичности охотников-собирателей, летом 2014 г. я зашел в гости домой к профессору Гарвардского университета на пенсии Ирвину Девору, крупнейшему специалисту по бушменам. В свои 80 лет Ирвин, щеголяющий тонкой белой бородой и окруженный племенными тотемами, стал выглядеть как волшебник. Он подчеркнул, что многие важные детали о взаимосвязи между локальными группами – общих маркерах, – возможно, упущены, потому что о них не спросили или их не зафиксировали, даже если они еще не исчезли или не изменились с начала взаимодействия народа с европейцами.

Одна из причин такого недосмотра, возможно, заключается в том, что многие особенности обществ охотников-собирателей, с точки зрения современных наблюдателей, кажутся недостаточно ярко выраженными. Хотя мы по-прежнему тонко «настроены» на очень небольшие отличия между людьми и зачастую преувеличиваем их значение, сейчас наш мир вращается вокруг выходящих за пределы нормы стимулов, воздействующих на наши чувства с интенсивностью, не испытываемой в прошлом. Многие наши социальные маркеры, от Биг-Бена до Таймс-сквер, «раздуты» для достижения максимального эффекта. Для охотников-собирателей знаки, которыми наполнено повседневное существование, были едва уловимыми. Их органы чувств фиксировали каждый оттенок и тонкое изменение в природе и людях. Различия между их соседями, которые нам показались бы незначительными, вероятно, были видны им так же отчетливо, как след прошедшей антилопы в виде немного примятой травы.

Диалекты бушменов были наиболее заметны и хорошо изучены. Современные бушмены говорят на одном из двух десятков (или около того) основных языков или их диалектах. К сожалению, множество других языков и групп бушменов, которые на них говорили, вымерли[277]. При этом существует множество других маркеров, помимо языка, которые отличают общества бушменов. Антрополог Полли Висснер описала определенные изделия – такие как диски-оракулы для предсказания будущего, деревянные вилки для пубертатных церемоний и передники, которые носили женщины, – как идентифицирующие бушменов в качестве части объединения локальных групп, независимо от того, насколько мало люди из этих групп взаимодействовали[278]. В зависимости от своего «кластера локальных групп» – общества, – бушмены !ксŏ говорят на разных диалектах и изготавливают отличающиеся по форме стрелы. По данным Висснер, люди из одного кластера локальных групп !ксŏ опознавали стрелы другого кластера, как изготовленные !ксŏ, «которые не являются нашим народом». Полли Висснер также выяснила, что другая группа бушменов, !кунг, численностью от 1500 до 2000 человек, изготавливала стрелы, отличающиеся по форме[279].

Ирвин Девор обратил мое внимание на то, что некоторые различия между бушменами могли исчезнуть, когда они перестали создавать наскальные рисунки и гравировки, поэтому этот вид искусства давно забыт. Бушмены также перестали делать керамические горшки с тех пор, как много столетий назад начали торговать со своими соседями банту. Археолог Гарт Сэмпсон собирал глиняные черепки на тысячах древних стоянок бушменов в Южной Африке. В некоторых районах он нашел уникальные элементы орнамента на керамике и пришел к выводу, что каждый район использовался отдельной группой бушменов, все они в настоящее время вымерли. Например, на одном участке земли были сконцентрированы глиняные горшки с оттисками гребенчатого штампа, эту технику, когда край ракушки двустворчатого моллюска вдавливают в еще мягкую глину, должно быть, использовало местное общество[280].

У других охотников-собирателей существовало больше различий между обществами. Классическая сцена из вестерна, когда ковбой видит индейцев в боевой раскраске и с регалиями племени и провозглашает: «Апачи!» – приблизительно соответствует реальности. «Хорошо осведомленный человек может посмотреть с расстояния в сотню футов на пару мокасин индейцев Великих Равнин и сказать, что это оджибве; а эти – кроу; а эти – шайены, – рассказывал мне археолог Майкл О’Брайен. – Это характерное изделие из кожи, но выдает их именно вышивка бисером». Неоспоримыми маркерами также служат декор керамики и конструкция типи. То же самое касается и головных уборов воинов: перья могли быть распределены ровно и отклонялись назад или были собраны в виде вертикального цилиндра. Некоторые племена заменяли перья рогами буйвола или антилопы. Команчи вообще вместо головного убора с перьями носили целую шкуру буйвола с прикрепленными рогами[281].

Что же касается аборигенов, то, как сказали бы вальбири, «наши законы – это истинные законы». Это утверждение ясно показывает, насколько были важны обычаи и верования в отделении одной группы от другой. Что до более тонких материй, то историк Ричард Брум писал об аборигенах, что «даже жесты могут быть неверно поняты, поскольку подмигивания и пожатие рук в одной группе могут быть простыми подергиваниями или прикосновениями для другой»[282]. Тем не менее исходя из данных, которые мне удалось собрать, между обществами аборигенов (или этнолингвистическими группами, как их нескладно называют антропологи) резких различий было немного, за исключением языка. Могли отличаться прически: например, урабунна укладывали волосы в «сетеобразную структуру», а их соседи украшали прическу перьями эму[283]. Но, как полагают, формы художественного самовыражения, такие как шрамы на теле (их вариант татуировок), менялись только в более крупном масштабе, на региональном уровне.

Существуют интригующие данные о групповой идентичности охотников-собирателей со всего мира. Среди коренного населения Андаманских островов, которое большей частью отчаянно сторонилось чужаков в начале прошлого века, были онге, которые раскрашивали свои тела, а джарава делали себе татуировки, прокалывая кожу отщепами из кварца[284]. Разные группы пигмеев в Африке отличали качество и ритм их музыки, танцы, сопровождающие их представления, а также инструменты, на которых они играли (и преимущественно играют и сейчас)[285]. У четырех обществ аче были разные мифы и традиции, а также собственные музыкальные инструменты и стиль пения. Одна из этих групп, аче ипети, или аче гату, была очень необычной (и ее боялись три других общества аче), но отличалась не столько тем, что ее члены ели человеческую плоть, а тем, что народ, состоящий всего из 40 человек, сохранял сложную церемонию и традицию поедания усопших. Как описывал это один исследователь 60 лет назад, «аче [гату] поедают своих умерших для того, чтобы не дать их душам вселиться в тела живых… после трапезы душу уносит дым, поднимающийся от пепла, оставшегося от черепа… Душа поднимается к небу, чтобы затеряться в верхнем мире, Невидимом Лесу, Великой Саванне, земле мертвых»[286].

За исключением каннибализма, большинство различий, которые я выделил среди обществ охотников-собирателей, могут показаться пустяковыми, но для них эти отличия действительно имели большое значение. Для охотника-собирателя самыми странными существами, с которыми он или она могли встретиться, были соседи, которые на самом деле были довольно похожи и владели очень похожими вещами. Однако их отличия, по-видимому, вызывали гораздо более сильную примитивную реакцию тревоги или страха по сравнению с тем, что чувствуете вы или я, встречаясь с большинством иностранцев в наше время. К тому же, учитывая низкую плотность населения у большинства охотников-собирателей древности, люди, вероятно, встречались с ничтожно малым числом чужаков, несравнимым с тем количеством, которое знакомо большинству из нас сегодня.

Низкая плотность населения влияла на взаимоотношения не только между обществами кочевых охотников-собирателей, но и внутри их. Несмотря на то что эти общества были гораздо более крупным шагом по сравнению с сообществами других позвоночных, повседневная жизнь людей проходила среди небольшого числа других членов их локальной группы. Это превращало каждую локальную группу в аналог тесного соседства, пусть и передвижного. Следовательно, чем была кочевая жизнь с точки зрения социальных отношений, мы бы могли себе представить, а вот с точки зрения экономики и политики – не очень. Все эти составляющие, от удовольствия находиться в компании друг друга до вопросов, связанных с трудовым процессом и групповым принятием решений, были тонко отлажены, чтобы в комплексе обеспечивать этим народам успешное существование в суровых условиях окружающей среды.

9

Кочевая жизнь

Для того чтобы немного понять, как изо дня в день функционировала община, представьте каждую локальную группу с ее двумя или тремя десятками жителей не просто как соседство с точки зрения социальных отношений. Вынужденная действовать независимо, локальная группа должна была также выполнять функцию местного производственного центра. Представьте не сталелитейные заводы, а минимально организованную единицу производства – ни на что подобное не может претендовать ни один городской квартал. Производство не было сложным, и люди не нуждались в комплексной или постоянной инфраструктуре. Как и в случае животных в маленьком сообществе, особенно в простейшей колонии муравьев, люди собирали простые жилища и все остальное, что им было нужно, из материалов, найденных на месте. Забудьте об аптеках. В Северной территории Австралии однажды я наблюдал, как абориген лечит застой крови так же, как его предки охотники-собиратели. Мужчина извлек из дерева похожее на палатку гнездо муравьев-портных, раздавил массу злющих муравьев в кашицу и, держа эту кашицу у носа, несколько раз резко вдохнул. Когда я сам попробовал сделать то же самое, то почувствовал сильный запах эвкалиптового масла, входящего в состав мази от простуды Vicks VapoRub.

Лишь немногие задачи на «предприятии» локальной группы требовали участия нескольких человек. Когда что-то нужно было изготавливать в несколько этапов, например копье или навес, обычно один и тот же человек (возможно, два) выполнял всю процедуру от начала до конца. Командная работа, когда в ней вообще возникала необходимость, редко бывала сложной, хотя для того, чтобы убить жирафа или мамонта, вероятно, требовались скоординированные действия нескольких охотников, а для разделки туши, по-видимому, было необходимо участие каждого, как у муравьев.

Основу «предприятия» составляло разделение труда по половому и возрастному признаку. В локальной группе почти без исключений только мужчины охотились на крупную дичь или ловили рыбу. Женщины, часто занятые грудным вскармливанием детей (что делало их участие в охоте нецелесообразным), собирали фрукты, овощи и мелкую добычу, такую как ящерицы и насекомые, обеспечивая значительную часть калорий, потребляемых локальной группой, и готовили еду.

Периодичность походов, зависящая от пола их участников, – это переход на дополнительный уровень сложности, превосходящий все, что характерно для передвижений почти всех остальных животных. За исключением групп фуражиров у некоторых муравьев, примерами наиболее специализированных вылазок в мире животных, пожалуй, могут служить охота подгруппы шимпанзе на низших приматов и подготовка волков или пятнистых гиен к охоте.

Если сравнивать локальную группу с предприятием, то это была система с резервными элементами: в каждой группе могло быть множество отрядов, занимающихся охотой и собирательством, и многую рутинную работу семьи выполняли самостоятельно. Поскольку для того, чтобы обеспечить себя пропитанием, охотники-собиратели должны быть мобильными, то они не могли накапливать имущество, и у них не было собственности в том смысле, как мы это понимаем. Люди могли иметь лишь то, что они были способны унести: по некоторым данным, примерно 11,3 кг запасов – вес ручной клади, разрешенный авиакомпаниями для провоза в салоне самолета. (Было несколько исключений: инуиты могли перевозить больший груз на санях с собачьей упряжкой; индейцы Великих Равнин – на волокушах, представлявших собой приспособление из двух перекрещенных шестов с закрепленной между ними сетью или платформой; а другие группы загружали каноэ или долбленые лодки.) После себя охотники-собиратели оставляли (чтобы потом к ним же вернуться) кострища, тяжелые камни для перемалывания зерна и куски камней, использовавшихся для изготовления орудий[287].

Локальная группа превращалась в экономическую единицу благодаря обмену товарами и информацией между людьми. Если кто-то не мог сделать определенный предмет, когда в нем возникала необходимость, то предполагалось, что его можно одолжить, и этот предмет дадут взаймы, понимая, что когда-нибудь давший взаймы сможет что-нибудь попросить у одолжившего или кого-нибудь из его семьи[288]. Наиболее важным для выживания «предприятия» был обмен продовольствием. Батек, группа, которую я посетил на полуострове Малакка (Малайзия), рассматривали дележ продовольствия не в качестве акта великодушия, а как отражение того факта, что вся пища принадлежит лесу, а не тому человеку, который ее нашел[289]. Человек, убивший добычу, делился мясом с локальной группой. У аче и некоторых пигмеев охотник получал лишь небольшую часть от того, что он поймал. Такая щедрость резко контрастирует со скупостью шимпанзе и лишь чуть более совершенным отношением бонобо, которые тоже делятся пищей лишь с немногими, но для людей это имело смысл. Охотники могут убить намного больше добычи, чем способна сразу съесть целая локальная группа, а мясо животных нужно употреблять в пищу незамедлительно. Внося свой вклад в соответствии с давно сложившейся практикой, охотник, раздавший мясо сегодня, мог быть уверен, что кто-то другой накормит его семью завтра, – своеобразный пакет мер социального обеспечения[290].

Положительным моментом такой «производственной» жиз-ни было то, что люди не были заняты выращиванием зерна и не старались запасти побольше пищи. У них появлялось свободное время – ценный ресурс, благодаря которому этих кочевников назвали «обществом первоначального изобилия» («первым/истинным обществом изобилия»)[291]. Единственным объектом накопления было время, которое можно было посвятить социальным взаимоотношениям. Оказывается, типичное население локальной группы представляло собой верх совершенства. Достаточное количество мяса, других продуктов и товаров добывали, обрабатывали и обменивали каждый день для того, чтобы каждый был накормлен и чувствовал себя комфортно. Достижение успеха становилось проблематичным, когда в локальной группе находилось менее 15 или более 60 человек.

Размер группы был саморегулирующимся параметром. Индивиды и семьи, хотя и зависели друг от друга, поступали так, как они желали: они могли покинуть перенаселенную локальную группу, чтобы присоединиться к другой или какое-то время действовать самостоятельно. Для западных шошонов Невады рассредоточение было ежегодной традицией: осенью каждая семья отправлялась своим путем, собирая те же орехи, которые так любят сосновые сойки. Шошоны разделялись не потому, что пищи не хватало, а потому, что она была рассеяна, кроме того, это служило предлогом для посещения друзей в каком-нибудь другом месте[292].

Мастера на все руки

В наше время люди в основном полагаются на специалистов, крупных (вспомните Стива Джобса) и рядовых (мастер по ремонту телевизоров). В отличие от нас люди в общине придерживались стратегии «мастер на все руки», так же как муравьи в маленьких колониях и по той же причине. Когда рабочей силы немного, зависимость от специалистов может привести к катастрофе. Это особенно актуально, если один член группы умрет, а обученного человека, способного его заменить, нет. Вышеперечисленное, а также почти полное отсутствие собственности означало, что все касающееся кочевого образа жизни каждый член общины должен был держать в голове, даже несмотря на то, что другие члены общины, особенно старики, могли подсказать, как правильно действовать.

Сейчас это трудно себе представить, поскольку ни один человек не может сделать с нуля карандаш, не говоря уж об iPhone или машине. Разделение по видам работ существовало только исходя из того, чем, как предполагалось, должны заниматься люди определенного возраста и пола. Единственным специализированным направлением деятельности в локальной группе было знахарство. И даже в этом случае ожидалось, что у аборигенов знахари, подготовка которых могла занимать годы, сами будут выполнять все рутинные задачи[293].

Подход «одна голова хороша для всего» накладывал ограничения в том, что касалось уровня сложности общины и видов работ, выполняемых ее членами. Современные руководства по эксплуатации, ставящие в тупик, свидетельствуют о том, что передача инструкций является непростой задачей, даже когда детали постоянно записываются, а у охотников-собирателей конечно же не было письменности. Изобретатель бумеранга – искусный резчик по дереву, которым, вероятно, был этот абориген, – также должен был найти способ, с помощью которого средний человек смог бы создать бумеранг без особых хлопот, или изобретение исчезло бы уже в следующем поколении.

Несмотря на то что члены локальной группы несли с собой одинаковый набор средств для выживания, различия между творческими способностями и умениями отдельных людей, несомненно, были очевидны. Как отмечал в 1930-х гг. философ Гуннар Ландтман, среди бушменов «некоторые женщины более искусно и усердно, чем другие, делают бусы, некоторые мужчины более ловко вьют веревки и делают отверстия в трубках, но все знают, как делать эти вещи, и никто не посвящает свою жизнь этим занятиям»[294]. Демонстрация талантов была делом щекотливым. Из-за того что жизнь была тесно связана с лагерем, общины редко терпимо относились к хвастуну. Существует огромное число рассказов о том, как охотники-собиратели поддразнивали успешного или талантливого человека, в том числе встречались и такие утверждения: «Когда я убиваю какую-нибудь добычу, обычно наши собратья, особенно мои бушмены, восклицают: “Какая маленькая!” Раненую добычу, которой удалось убежать, объявляют удивительно большой»[295].

Не говоря о насмешках, каждый, вероятно, знал, кто лучший охотник или собиратель, независимо от того, насколько скромно, по мнению других, он должен был бы себя вести. Признание компетентности – в крови у нашего вида: даже трехлетние дети осознают, что люди обладают разными умениями и знаниями, а к возрасту четырех-пяти лет дети уже стремятся найти подходящего человека для решения проблемы[296]. Вероятно, такая склонность появилась в нашем далеком эволюционном прошлом. Сообщества многих видов получают выгоду от разных способностей своих членов, а некоторые животные тянутся к особям, которые ловко справляются с задачей, как, например, делают шимпанзе, когда учатся раскалывать орехи[297].

Бушмены !кунг говорили о неэффективных людях, не обладающих заслуживающими внимания умениями, tci ma/oa или tci khoe/oa, что означает «никчемный» или «бесполезный». Людей, чьи таланты приносили выгоду другим, называли //haiha (//aihadi, если это была женщина), что приблизительно переводится как «тот, у кого есть вещи» (не спрашивайте меня, как эти слова произносятся)[298]. Так что, не имея специалистов и профессий, общины предоставляли возможности для ловких изготовителей орудий, великолепных рассказчиков, умелых посредников при урегулировании социальных конфликтов и думающих людей, принимающих взвешенные решения. Одаренные люди, которые не злорадствовали и не обращали внимания на насмешки, избежали судьбы героев романа Олдоса Хаксли «О дивный новый мир», чьи творческие способности уничтожали. Наоборот, такие люди могли использовать свои таланты для улучшения качества своей жизни допустимыми способами, например привлечь желаемого брачного партнера[299].

Некоторые психологи придерживаются мнения, что проявления индивидуальности не поощрялись до периода позднего Средневековья[300]. Тем не менее до тех пор, пока их действия не становились предметом осуждения всего племени, у бродячих охотников-собирателей были широкие возможности для необычного выбора, особенно учитывая, что они могли легко оставить тех, кто был с ними не согласен, и перейти в другую локальную группу[301]. С тем что задача может выполняться по-разному разными людьми, могли мириться. Например, человек мог придавать стрелам особую форму только для того, чтобы доказать, что добычу убил он, и таким хитрым способом похвастаться своим умением[302]. Такие возможности для проявления индивидуальности, вероятно, должны были стать источником новшеств, особенно потому, что среди нескольких локальных групп были сотни людей, обладавших талантами. Даже если каждая семья была обязана сделать топор самостоятельно, они могли попытаться копировать методы, используемые тем человеком, кто лучше всего делал топоры.

Наряду с отсутствием специалистов, у охотников-собирателей редко бывали группы по особым интересам, за исключением их семей и тех отрядов, что каждый день отправлялись на охоту и сбор продовольствия. Не было политических партий, фан-клубов, модников, выпускников частных школ, хиппи, яппи, странноватых личностей, помешанных на каком-то виде деятельности, и уж точно не было никого, кто носил бы некий эквивалент командной футболки. Группы женщин, которым особенно нравилось вязание, не созывали организационные собрания, а особые братства не устраивали веселье. Если сравнивать, то наиболее близким аналогом подобного рода принадлежности была сама локальная группа, к которой люди тяготели, основываясь на социальной совместимости и, до определенной степени, родстве. Но члены локальной группы обычно не считали себя отличающимися от других локальных групп своего общества или занимающими более высокое положение по отношению к ним. Индивиды могли конкурировать, но, хотя между современными большими и маленькими городами существует соперничество, я не нашел данных, которые позволяли бы предположить, будто нечто подобное существовало между локальными группами (например, локальные группы никогда напрямую не соперничали в командных видах спорта)[303]. За исключением индивидуального состава локальной группы и, возможно, близости к источнику воды, не существовало особых преимуществ в том, чтобы находиться именно в определенной локальной группе, а не в другой.

Кроме того, отсутствие группирования внутри общины – это еще одна причина полагать, что общество, вероятно, было чрезвычайно важно для его представителей. В настоящее время мы тратим массу усилий, посвящая себя принадлежности к группам, которые меняются в зависимости от того, посещаем ли мы церковь, или тренируемся со своей командой по боулингу; этот меняющийся аспект идентичности называется групповой идентичностью[304]. В общине все эти усилия, вероятно, были связаны только с единственной принадлежностью к группе (помимо нуклеарной семьи), которую имели большинство кочевников, – их обществом. Другим свидетельством, указывающим на то, что жизнь в обществе полностью выражала их мировоззрение, является тот факт, что локальные группы не отделяли верования (обычно напрямую связанные с природой) от других аспектов жизни. Более того, ритуалы, развлечения и обучение – все вопросы, за исключением дел семейных, – были неотъемлемой частью их взаимоотношений с обществом в целом[305].

Как и в современных обществах, почти не имело значения, что люди взаимодействовали с некоторыми членами общества чаще, чем с другими: сосредоточение внимания на идентичности и принадлежности к обществу в целом делало связи между всеми членами этого общества такими же отчетливыми, если не более, как и связи между гражданами современного государства.

Правление на основе обсуждения

Когда канадский антрополог Ричард Ли спросил у бушмена, есть ли у его народа вожди, мужчина хитро ответил: «Конечно, у нас есть вожди! На самом деле мы все вожди. Каждый из нас – сам себе вождь!»[306]

У локальных групп не было такого рода занятий, как руководитель. Каждый, кто желал принимать решения за других, представлял собой проблему для людей, день за днем проводящих большую часть своей жизни в маленьких группах в условиях ограниченности личного пространства. Оружием против стремящихся управлять другими были насмешки и шутки, которые также часто использовали, чтобы поставить на место хвастающихся своими умениями или превосходством. Следовательно, напыщенность не помогала стать влиятельным: для поддержания бесперебойной экономики локальной группы требовались навыки тонкого общения, целью которого было, по словам одного антрополога, «убедить, но не командовать»[307].

Главной была скромность. Социально успешный член локальной группы был дипломатом и мастером ведения переговоров, который деликатно, без нажима вел спор и уступал людям с лучшим пониманием обсуждаемой ситуации. Неудивительно, что охотникам-собирателям нравились игры, в которых было меньше соперничества, чем в современных. За некоторыми исключениями, такими как, например, перетягивание каната или развлечение мальчишек-бушменов, бросающих палочки в кочку, чтобы посмотреть, чья палка отскочит дальше всех, победа не была целью[308].

Человек, конечно, мог по необходимости взять на себя ведущую роль в ограниченном смысле, как делаем мы все время от времени. Такой лидер мог появиться, когда требовались решительные действия, но не было возможности для обсуждения проблемы. Такая ситуация наблюдается у животных, например, когда заинтересованная львица возглавляет нападение на зебру. Или, возможно, особь обладает ценной информацией, как в случае, когда вернувшаяся медоносная пчела-разведчица исполняет виляющий танец, сообщая другим пчелам, где именно искать цветы.

Локальные группы подавляли любые настойчивые проявления претензий или попыток руководить другими, используя иерархию обратного доминирования[309]. Большинство вступало в сговор, чтобы остановить эгоцентриста, властолюбца, хвастуна. Похожая тактика в зачаточной форме наблюдается, когда шимпанзе или пятнистые гиены все вместе нападают на нарушающую правила особь. Однако в локальной группе эти действия были достаточно эффективными, чтобы разрушить любую строгую иерархию приматов, унаследованную нашими предками[310]. Инверсии доминирования не были непогрешимыми. Все мы знаем из собственного горького опыта, что преуспевающие тираны могут вступить в сговор, например когда хулиганы, действуя заодно, наносят серьезный ущерб на школьном дворе. Но подобная борьба за власть, вероятно, имела ограниченный успех. Антропологи любят говорить, что охотники-собиратели могли «проголосовать ногами». Когда страданий было слишком много, они уходили в другую локальную группу. В силу того что задиры никоим образом не могли получить политический контроль над всеми локальными группами, их можно было безопасно избегать.

Поскольку никто не мог доминировать и группа сопротивлялась попыткам помыкать ею, то это создавало равенство в локальных группах. Примеры подобной эгалитарности встречаются и у животных: луговые собачки, афалины и львы тоже не имеют лидеров, и у них слабо выражено доминирование. Для сравнения: жизнь под руководством даже самого заботливого доминантного шимпанзе может стать трудной, когда мелкие сошки борются за место.

Отсутствие различий в том, что касается обладания властью или влиянием, больше всего напоминает общественных насекомых. Легко предположить, что за всю их результативную суету кто-то отвечает, но нет. Думаете, царица возглавляет колонию? Она не стоит во главе армии, не отдает приказы строителям гнезда или помощникам-нянькам. Считайте, что она влачит жалкое существование. После одного стремительного спаривания царица муравьев всегда находится под землей. Ее единственная роль заключается в откладывании яиц. Тогда как каждый рабочий действует самостоятельно в толпе или выполняет задачи вместе с теми, кто оказался поблизости, и ест, спит и работает как захочет.

Свойственна ли эгалитарность общественным насекомым? Рабочие муравьи у видов, для которых характерна наибольшая сосредоточенность на колонии, не дерутся даже в тех случаях, когда еды опасно не хватает. Тем не менее они демонстрируют своего рода инверсию доминирования в одном случае, когда возникают социальные разногласия. Рабочие-патрульные у пчел и некоторых муравьев и ос уничтожают яйца, отложенные другими рабочими, которые посмели соревноваться с тем, кто по праву откладывает яйца, – с царицей[311].

Эгалитарность охотников-собирателей не означала абсолютную честность, и это не всегда было применимо по отношению к семьям: некоторые отцы семейств всегда правят железной рукой[312]. И хотя различия в том, что касалось материального богатства, были малы, люди в разной степени владели искусством дипломатии и другими навыками, что порождало неравенство. В этом локальные группы больше всего напоминают мне львов, эгалитарный вид, в котором отсутствует иерархия доминирования, но при этом между животными часто происходят стычки, вплоть до убийства. Равенство означает равенство возможностей, а не результатов. У людей оно никогда не появляется спонтанно. По словам специалиста по социальной антропологии Дональда Тузина, «по крайней мере, для американцев слово “эгалитаризм” имеет благородное джефферсоновское значение и вызывает в памяти образы суровых, порядочных, одетых в выделанную оленью кожу пионеров, которые вместе трудятся в гармонии, на благо всех и каждого. Истина же совершенно противоположна: эгалитаризм – это довольно жестокая доктрина, поскольку подразумевает неусыпную бдительность и интриги среди членов общества, так как они стараются остаться равными друг другу»[313]. Неудивительно, что распространение сплетен считается первобытным навыком человека.

Равенство и не выражалось идеально, поскольку в таких сферах, как воспитание детей, готовка и охота, существовали разные ожидания, касающиеся пола и возраста занятых этой деятельностью людей, как мы видели. Тем не менее бушмены в основном прислушивались к мнению каждого, и это обеспечивало им, наряду с прочим, равенство полов, превосходящее то, которое наблюдается в большинстве современных обществ[314]. Если возникала проблема, каждая заинтересованная сторона высказывалась до тех пор, пока не приходили к решению, с которым были согласны все, и это, вероятно, было основным источником развлечений до появления телевизоров. Это действительно было подлинным «правлением на основе обсуждения», как однажды охарактеризовал демократию британский премьер-министр Клемент Эттли[315].

Преодоление разногласий было первоочередной задачей. Несмотря на то что у членов локальной группы было мало формальных средств для регулирования поведения, они имели общие убеждения относительно того, как людям позволено себя вести. Сегодня мы называем это правами. В каком-то смысле соблюдение таких правил было показателем гражданства: обязанность вести себя надлежащим образом и участвовать в делах, которые важны для группы. «Наши законы – это истинные законы», – сказал представитель вальбири, и под этим он подразумевал их этический кодекс.

Коллективные решения

У других видов совместные действия тоже определяются коллективным выбором. Сурикат, который не может найти еду, подает «сигнал к движению». Этот одинокий голос не подстегнет клан, но если его повторит второй сурикат, то вся свита направится на новое место[316]. В такой ситуации доминантный сурикат может повлиять на группу не больше, чем любой другой. Гиеновые собаки чихают, соглашаясь с тем, отправиться ли на охоту. Медоносные пчелы и некоторые муравьи используют похожие методы, когда выбирают новое гнездо путем своего рода явки избирателей по каждому месту, которое рассматривается. Кто вам сказал, что демократия – это изобретение человека?[317]

Муравьи-кочевники являются примером организации без надзора. В Нигерии я наткнулся на ковер шириной 30 м из муравьев-кочевников, орду, которая отправлялась в поход, вызывающий шок и трепет: на захват добычи своими перемалывающими плоть челюстями. Нет никакого муравья-вождя, который управляет толпой. Полчища муравьев полагаются на коллективный разум, и каждая особь в лучшем случае вносит вклад в виде фрагмента информации: возможно, сигнализирует о местоположении добычи или врага с помощью феромонов. Но общая структура, которая появляется на уровне множества, имеет стратегическое значение, и миллионы муравьев в итоге действуют продуктивно, но при этом никто их не возглавляет.

Социальная координация у муравьев-кочевников превосходит по своим масштабам все наблюдаемое в локальных человеческих группах. В то время как совместное принятие решений может быть эффективно для маленьких групп людей, наши общества стали все больше зависеть от центров власти при выполнении крупномасштабных работ, и из-за этого мы более уязвимы. Лидер может стать ахиллесовой пятой общества. Поскольку люди часто стремятся к лидерству ради личной выгоды и действительно могут стать популярными, несмотря на заносчивость и полное отсутствие заботы о других, Гитлер или Пол Пот могут привести общество к краху. Но с другой стороны, общество может прийти в такое же смятение, когда смерть лидера, который всегда действовал из лучших побуждений, оставляет пустоту. Таким образом, для общества, стремящегося одержать победу над другим, цареубийство – это дешевая альтернатива войны. Поскольку у муравьев нет командующего, который мог бы их увести, вы можете топтать муравьев до второго пришествия, и они все равно продолжат посягать на вашу кладовую.

Информация, наряду со способностью ею пользоваться, распространяется среди марширующих муравьев, – и среди охотников-собирателей, рассеянных по локальным группам. Социальные медиа в некоторой степени осуществили возврат к такому групповому принятию решений, дав возможность людям с одинаковыми убеждениями осуществлять масштабные коллективные акции без надзора и почти бесплатно. Первым исторически значимым примером таких действий стала ситуация, когда в 2001 г. суд Филиппин был вынужден объявить импичмент президенту Джозефу Эстраде после того, как улицу Эпифанио де лос Сантоса в Маниле заполнили протестующие. Такое количество людей собралось благодаря быстрому обмену несколькими миллионами текстовых сообщений «Иди на EDSA в черном». Для того чтобы к такому тексту отнеслись как к обоснованному, требовалось, чтобы тем, кто его рассылал, доверяли и считали равными. В тот день наблюдался решительный возврат к иерархии обратного доминирования в форме, которую футурист Говард Рейнгольд называет «умная толпа»[318].

Преимущества обществ для людей: жизнь в локальных группах

Почти все преимущества принадлежности к сообществу животных тоже касаются нашего вида в том, как общества обеспечивают и защищают своих членов. Рассмотрите вопрос с точки зрения общины. Принадлежность к общине гарантировала бродячим охотникам-собирателям равновесие между стабильностью, обеспечиваемой надежной домашней базой (на самом деле их было много и они периодически менялись для каждой локальной группы), и гибкой мобильностью, причем локальная группа и общество обеспечивали разные функции. Локальная группа была социальной единицей ежедневного взаимодействия, отношения в ней сравнимы с тесными связями между нечеловекообразными обезьянами, поддерживающими контакт. Даже в локальной группе связи между членами были подвижными, обеспечивая возможность для ежедневного разделения на отряды охотников и собирателей. Группы людей могли вместе побеждать врагов или хищников, добывать пищу (и делиться ею со всеми, в отличие от большинства приматов) и заботиться о детях. За заботу о детях, с которой бонобо и шимпанзе справляются в лучшем случае плохо, в основном отвечали женщины, но мужчины принимали в этом участие, как отцы, так и деды: такая роль старшего поколения нехарактерна для животных, хотя самки афалин, которые слишком стары, чтобы размножаться, помогают заботиться о детенышах. Что наиболее примечательно, для людей социальное обучение было жизненно необходимым и сложным: дети усваивали уроки, преподанные не только мамой и папой, но и другими взрослыми, впитывая ритм жизни своего общества.

В отличие от локальной группы, обеспечивающей взаимопонимание, общества, к которым принадлежали охотники-собиратели, имели отношение к их идентичности – включению в состав общества и исключению из него. Даже несмотря на то, что каждая локальная группа занималась своими повседневными делами сама по себе, общество давало гарантию безопасности, обеспечивая надежный рынок и поддерживая брачные отношения за рамками местного очага. Поэтому, хотя люди во всех локальных группах менее сложным образом и менее постоянно зависели друг от друга по сравнению с нами в современных государствах, их включение в общество имело огромное значение для выживания, поскольку общество обеспечивало помощь в распределении товаров и информации, а также совместные действия, когда возникали проблемы и препятствия.

Охотники-собиратели в своих общинах сводили к минимуму мелкие ссоры и оставались эгалитарными путем распределения по эффективным, как предприятия, локальным группам. Как же тогда люди стали пользоваться связующими элементами, обеспечиваемыми их общей идентичностью, и сформировали цивилизации?

Процесс начался с самих охотников-собирателей. Как выясняется, мое описание их обществ, хотя и согласуется со многим, что о них уже было написано, было неполным: я не упоминал о возможностях, которые существовали. Слияние-разделение у нашего вида может быть перестроено таким образом, что оно позволяет людям расселяться для того, чтобы обеспечивать себе пропитание и защиту, используя множество альтернативных вариантов, от простых деревень до городских толп. Образ жизни охотников-собирателей зависел от обстоятельств не меньше, чем жизнь земледельцев впоследствии. Если позволяли ресурсы, общество могло осесть на одном месте, даже если его члены продолжали заниматься собирательством. Их неприятие власти лидеров могло быть отставлено в сторону, а проявления таланта в выполнении определенной задачи могли стать оправданным поводом для гордости и даже необходимостью. И преимущества, и ограничения, связанные с принадлежностью к обществу, могли усиливаться, как мы выясним в следующей главе.

10

Переход к оседлости

В австралийском штате Виктория, между горой Эклс и морем, на лавовой равнине, образовавшейся после извержения вулкана около 30 000 лет назад, расположены найденные археологами остатки сотен жилищ. Эти строения собраны в группы примерно по 10 жилищ, а некоторые из них настолько крупные, что разделены на отдельные помещения. Тысячи людей селились в этой местности в таких маленьких деревнях. Это были члены оседлых племен, которые соперничали, воевали и формировали долговечные союзы.

Район вокруг деревень был превращен в обширный управляемый ландшафт с ручьями и реками, перегороженными разнообразными плотинами и с отведениями в другое русло, которые образовывали похожую на лабиринт, но при этом объединенную дренажную сеть. Водные пути протяженностью несколько километров – древние, возраст многих из них составляет 8000 лет, а система достигла своего полного расцвета 600–800 лет назад. Каналы использовались для ловли добычи – одного из видов угрей, – и ловушки достигали сотни метров в длину, а в некоторых местах представляли собой каменные стены высотой до 1 м. Люди также создали искусственные запруды, в которых молодые угри благоденствовали до тех пор, пока не вырастали достаточно, чтобы их можно было есть. Обитатели деревень ловили рыбу в таком количестве, что избытки можно было заготавливать и хранить для межсезонья[319].

Как и у всех аборигенов на территории Австралии, у тех, кто жил в Маунт-Эклс, не было домашних животных и введенных в культуру растений. Вся эта сложная инфраструктура была изобретением охотников-собирателей. И все же дома, по-видимому, были постоянными, а в некоторых, возможно, жили весь год. Потомки первых поселенцев утверждают, что так и было. Пример аборигенов Маунт-Эклс показывает, что даже до перехода к земледелию люди имели возможность проживать в обществе, которое я называю обществом оседлых охотников-собирателей.

Социальная жизнь охотников-собирателей, которые объединялись в локальные группы, представляет для нас загадку. Многие аспекты их существования кажутся прямо противоположными современной жизни. Многие из нас охотно следуют за лидером, которого мы уважаем, а некоторые из нас сами стремятся стать лидерами. Бродячие охотники-собиратели относились и к тому, и к другому с презрением. Мы поддерживаем социальную иерархию, не просто поощряя различия в статусе, но и стремясь к власти и престижу, восхищаемся людьми такого сорта, обладающими влиянием, и тратим огромное количество времени на то, чтобы следить за частной жизнью звезд и президентов. Карл Маркс рассматривал историю обществ с точки зрения классовой борьбы, но у охотников-собирателей не было классов, за которые нужно было бороться. Каким же образом накопление богатства приобрело такое значение для цивилизаций, если охотники-собиратели владели малым и были готовы все это раздать? Откуда берут начало наши личные амбиции и как давно они существуют в истории? Наконец, поскольку совершенно ясно, что мы не запрограммированы быть мастерами на все руки наподобие муравьев в маленьких колониях, откуда же берется наше желание отличаться друг от друга, например превзойдя остальных в узкой профессиональной области?

Оседлость заставила людей задействовать иные навыки из своих ментальных ресурсов, отличающиеся от тех, что охотники-собиратели применяли в локальных группах. Хотя условия, принимаемые нами как само собой разумеющееся, – социальное неравенство, специализация труда и молчаливое согласие с лидерством – вовсе не были одинаковыми среди оседлых охотников-собирателей, с каждым следующим поколением, прожившим на одном месте, эти условия со все большей вероятностью выступали на первый план. Из-за такого усложнения антропологи, как правило, описывают оседлых охотников-собирателей как более сложное общество, в отличие от так называемой простой общины охотников-собирателей. Однако слияние-разделение само по себе обеспечивает сложности. К ним относятся утомительное выслеживание добычи, которая может редко встречаться, а также поиск подходящего места для лагеря и борьба за поддержание социального равенства. Поэтому я буду избегать таких обозначений, как простое или сложное общество охотников-собирателей. Я лучше сосредоточусь на постоянстве и компактности мест, где они жили, в качестве первопричины, обусловливающей сложность (или простоту) жизни охотников-собирателей.

Во многих работах при описании доисторического периода предполагается, что одомашнивание животных и растений проложило дорогу для возникновения характерных для цивилизаций различий в том, что касается власти и выполняемых функций. Действительно, появление земледелия имело решающее значение. Тем не менее так же, как хамелеон меняет окраску в зависимости от условий, люди перестраивали свою социальную жизнь в соответствии с ситуацией: переходили от равенства и совместного пользования к почитанию власти и накопительству, от скитаний к основательному устройству на одном месте. Возможно, в это трудно поверить, потому что мы привыкли думать об охотниках-собирателях почти так же, как они бы думали о нас: как об инопланетной форме жизни. И все же когнитивные способности человека позволяли ему приспосабливаться к любым вариантам социальных условий, которые когда-то были доступны охотникам-собирателям.

Собираясь вместе

Люди могут быть вполне довольны, даже находясь буквально на головах друг у друга, отчасти благодаря анонимным обществам, которые позволяют нам не обращать внимания на других. Большинство животных очень чувствительны к тому, на каком расстоянии они находятся от членов своего сообщества. Несмотря на необходимость оставаться со стадом, павианы держатся на безопасном расстоянии от всех, кроме ближайших союзников, а вот муравьи-кочевники постоянно располагаются практически на головах друг у друга. Сосновые сойки ведут себя более гибко: часть года они прекрасно себя чувствуют в плотных стаях, а в период, когда растят птенцов, они расселяются парами в гнездах. Парадоксально, но даже у видов, в которых слияние-разделение наиболее ярко выражено, животные не извлекают преимуществ из полного спектра возможностей для расселения, поскольку у этих видов, за исключением человека, волков и слонов, индивидуумы мирятся с нахождением поблизости лишь нескольких других животных в определенный момент времени. Когда Джейн Гудолл создала на своей исследовательской станции достаточный запас бананов, чтобы постоянно обеспечивать пищей сообщество шимпанзе, обезьяны не то что не остались все на этом месте, а наоборот, это привело к краху, и сообщество полностью распалось (этот вопрос мы обсудим позже). У людей подобное не вызвало бы проблем. Даже люди, которые до недавнего времени жили в локальных группах охотников-собирателей, могут начать получать удовольствие от городской жизни (хотя, как и для всех людей, выросших в совершенно другом обществе, культурные изменения часто могут быть трудными). Между тем турист из толпы на Центральном вокзале может сесть на поезд до Голубых гор, чтобы в тот же день насладиться пешей прогулкой там, где редко увидишь и одного человека.

Разносторонность проявлений слияния-разделения у человека наблюдалась, когда локальные группы охотников-собирателей формировали объединения из нескольких сотен человек. Подобные редкие общественные встречи происходили в сезон, когда ресурсов было достаточно, чтобы прокормить каждого в течение нескольких недель. В это время люди собирались подобно обезьянам в стаде, за исключением размещения на одном месте. Для размещения могли выбрать участок около водоема или какое-нибудь другое выгодное местоположение. Каждый год некоторые общества андаманцев, в остальное время ведущие кочевой образ жизни, перестраивали жилища, которые они сохраняли около океана, и локальные группы отправлялись на несколько месяцев на рыбалку. Сооружения из столбов, крытых пальмовыми листьями, достигали больше 10 м в диаметре и нескольких метров в высоту и были значительно больше моей квартиры в Бруклине. Внутри у каждой семьи был настил для сна и очаг. Общие жилища сохраняли на протяжении жизни стольких поколений, что каждое из них было связано с грудами мусора (с длиной окружности более 150 м и высотой 10 м), возраст которых в некоторых местах составляет несколько тысяч лет[320]. Другим примером служат народы Северной Америки: каждую осень локальные группы определенных племен собирались, чтобы, запугивая, загонять стада бизонов к обрывам[321]. Ни в одном сообществе шимпанзе не проводят время вместе подобным образом, находясь в одном большом скоплении; человекообразные обезьяны, за исключением человека, делят свои социальные обязательства на меньшие части.

В основном во время собрания локальных групп жизнь мало отличалась от обычной, и каждая локальная группа часто сохраняла свой статус в качестве «соседства», став лагерем чуть подальше. Тем не менее встречи были событием дня, собирая толпы: люди обменивались сплетнями и подарками, вместе пели песни и танцевали, и, подобно тому что происходит, когда собираются слоны, мужчины стремились завоевать расположение противоположного пола[322]. Несмотря на то что наиболее распространенным способом общения между локальными группами были визиты одиноких путников или семей к тем, кого они знали лично, такие собрания поддерживались общей идентичностью людей. Конечно, это должно было придавать значение таким собраниям в укреплении обычаев группы и поведения, но только в зависимости от обстановки. Я не видел каких-либо доказательств того, что принимались решения, которые бы влияли на коллектив. И все-таки совместные занятия были проникнуты пониманием общей цели[323].

Собрания были шагом по направлению к постоянным поселениям. Но, хотя они, возможно, вновь подтверждали принадлежность людей, такой тип объединения, в котором странствующие охотники-собиратели просто прекращали перемещаться, был обречен по нескольким причинам. Расположенные поблизости источники пищи истощались, мусор и отходы накапливались (с этой проблемой кочевники справлялись плохо), а кусающиеся насекомые упивались успехом. Хуже всего было то, что при таком количестве людей буквально на головах друг у друга на первый план выступали зависть и обида. Кроме того, какой сбор обходится без новой встречи нескольких заклятых врагов?

Действительно, самая главная причина, по которой эгалитарная жизнь общин никогда не становилась стилем жизни в больших масштабах, заключается в том, что мы, как и большинство млекопитающих, много ссоримся. Точно так же, как рок-концерт может превратиться в социальный хаос, крупные собрания могли заканчиваться драками. В то время количество убийств достигало максимума[324]. Локальные группы возвращались к родным местам с некоторыми перетасовками, поскольку люди вступали в брак или присоединялись к своим друзьям, которые жили повсюду. Писатель Салман Рушди сказал: «Свободное общество – это общество в движении, а всякое движение сопровождается трением»[325]. Для скитающихся охотников-собирателей так на самом деле и было[326].

Менталитет «черного дня»

В некоторых случаях локальные группы разрабатывали методы, которые обеспечивали объемы продовольствия, добытого в дикой природе, сравнимые с урожаями, собираемыми земледельцами. Даже без посева семян и приручения животных определенные методы добывания пищи в окружающей среде делали более легким период пребывания на одном месте[327]. В 1835 г. главный топограф Австралии Томас Митчелл писал о видах «простирающихся на мили», очищенных огнем равнин вдоль реки Дарлинг, которые имели «приятное сходство со скошенным лугом». Народ вирадьюри косил просо с помощью каменных ножей и складывал в кучу для высыхания, что явно требовало времени. Вопреки нынешним утверждениям о том, из чего состояла палеодиета, зерно перемалывали и выпекали хлеб[328].

В некоторых случаях охотники-собиратели воздействовали на дикую природу, чтобы повысить ее продуктивность. В Южной Америке аче основывали плантации из личинок (guchu) жуков[329]. Личинки увеличиваются в размерах до 10 см в умирающих пальмах рода бутия, поэтому аче рубили и разделяли деревья на фрагменты, чтобы жуки могли их найти и отложить яйца. Перемещения локальных групп должны были быть скоординированными так, чтобы каждый вернулся вовремя и собрал «урожай» из толстых личинок. Это был настолько вкусный деликатес, что, если аче нашли способ безопасно выращивать достаточно личинок в одном месте, я полагаю, они, вероятно, селились там же, как фермеры, выращивающие жуков[330].

Для отказа от кочевого образа жизни требовалось, чтобы еды всегда было в достатке, включая избытки, которые можно было бы хранить, и таким образом прокормить людей во времена голода. Среди сообществ насекомых, действующих таким образом, есть муравьи-жнецы, которые все вместе строят хорошо защищенные подземные кладовые, в которых они месяцами хранят свежие семена. Однако большинству сообществ позвоночных не удается наслаждаться плодами групповых усилий по истечении времени. Например, каждая сосновая сойка создает собственный запас семян и нападает на любого члена своей стаи, который крадет оттуда еду.

Описывая практику собирательства у бушменов, антрополог Ричард Ли пояснял, что «!кунг не накапливают излишки, потому что они считают своим хранилищем саму природу»[331]. Вместе с тем культурные традиции производства долгохранящихся продуктов могли обеспечить поддержку долговременным домашним базам. И бушмены, и хадза сделали маленький шаг в этом направлении, засушивая мясо (хотя его было недостаточно, чтобы они могли долго оставаться на месте)[332]. У инуитов это получалось еще лучше, поскольку они клали туши тюленей на лед – для них окружающая среда представляла собой один гигантский холодильник. Когда западные шошоны каждую осень разделялись на семьи, чтобы полакомиться орехами, они складывали излишки в корзины. В период зимнего уныния шошоны собирались вместе и съедали эти запасы, превращая сезонный упадок в социальный и кулинарный бум[333].

Лишь в немногих природных условиях из года в год имеется возможность накапливать массы продовольствия, добытого в дикой природе. Даже при наличии ресурсов очень рискованно закрепляться на одном месте, поскольку возможность отправиться еще куда-нибудь, если дела пойдут плохо, может исчезнуть, когда соседи тоже решат осесть. Примерами служат племена аборигенов в Маунт-Эклс и носители культуры дзёмон в Японии, которые большую часть года жили в поселениях. Некоторые из подобных деревень были маленькими и простыми, как, например, деревни немногих охотников-собирателей Новой Гвинеи, которые ловили рыбу и питались сердцевиной диких саговых пальм, поскольку земля была слишком заболочена, чтобы выращивать свиней и ямс, столь любимый их соседями-садоводами[334]. Более сложные поселения были у оседлых охотников-собирателей Северной Америки: калуса на юго-западе Флориды; чумаш, живших на побережье Южной Калифорнии и островах Санта-Барбары; и наиболее изученных к настоящему времени племен Тихоокеанского Северо-Запада, живших на территории, простирающейся от высоких лесов на севере Орегона до чахлых ландшафтов побережья Аляски[335]. Все эти племена массово запасали и хранили морепродукты для обеспечения продовольствием при любых обстоятельствах[336].

Когда европейцы прибыли в Северную Америку, Тихоокеанский Северо-Запад был плотно населен охотниками-собирателями. Почти так же, как бушмены и аборигены никогда не рассматривали себя как одну группу, народы этого региона не имели в своих языках термина, который включал бы всех, кто ведет оседлый образ жизни, и отделял бы их от скитающихся локальных групп, живущих в глубине материка. Причина такого семантического пробела, вероятно, заключалась в том, что население поселений состояло из инуитов и индейцев разного происхождения, включающих множество племен, владеющих землей, которые перешли к такому образу жизни. Большинство жили у океана, но некоторые, зависимые от лосося, нашли участки для постоянного сосредоточения вдоль рек.

Некоторые места на Тихоокеанском Северо-Западе веками населяли от пары сотен до почти 2000 человек. Наиболее развитые поселения были действительно впечатляющими. Длинные дома и другие жилища индейцев могли быть огромных размеров: самое крупное из документально зафиксированных достигало 200 м в длину и 15 м в ширину. Это строение было таким же просторным, как дома многих современных известных людей, но только в нем жили несколько семей; маленькое поселение могло занимать один длинный дом, тогда как крупная деревня включала несколько строений.

Общества были четко разделены маркерами идентичности, которые были избыточными по сравнению с маркерами у людей, живущих в маленьких локальных группах. Поразительные различия хорошо зафиксированы на Тихоокеанском Северо-Западе. Самыми ошеломляющими были губные серьги – покрытые орнаментом пластины разной формы и из разного материала, от дисков из мамонтовой кости до многоцветных изделий из бусин или бисера, которые носили в отверстии в щеке или нижней губе. Губные серьги появились от 4000 до 3000 лет назад и многое сообщали о социальном и экономическом положении человека, их носившего, хотя первоначально их основное назначение заключалось в том, чтобы определять принадлежность людей к племени[337]. Далеко на севере, например, племена алеутов тоже отличались друг от друга, и специфическими признаками были татуировки, носовые украшения, ожерелья и мех животных, из которого шили парки. Везде, где существовала возможность повстречаться с чужаками, будь то дружеская встреча или битва, для алеутов не было более важного маркера в одежде, чем характерный для племени головной убор, напоминавший клюв птицы с ярко раскрашенными декоративными мотивами[338].

Лидерство

Сложность оседлой жизни в основном связана с необходимостью справляться с личными разногласиями и логистическими проблемами, из-за которых обычно распадались группы кочевых охотников-собирателей. Тот факт, что это действительно было проблемой для кочевников, подтверждается наблюдениями за отдельными локальными группами охотников-собирателей по всему миру, живущими в таких разных условиях, связанных с обеспечением ресурсами, как тундра и тропические леса: численность групп поддерживалась на уровне нескольких десятков человек. Неудачи в социальных отношениях, а вовсе не неразрешимые проблемы, связанные с охотой и собирательством, могли бы объяснить такую закономерность[339]. Локальные группы некоторых обществ бушменов, например, через каждые два или три поколения становились громоздкими и функционировали с трудом[340].

Для того чтобы обойти такое нарушение функционирования, люди в поселениях стали терпимо относиться к тем, кто обладал способностью принимать решения, которые они могли бы исполнять. Есть животные, которые демонстрируют лишь небольшие различия между членами сообщества в том, что касается власти и влияния, и при этом они прекрасно себя чувствуют: муравьи действуют благодаря своего рода коллективному разуму. Люди – не муравьи, для которых маркеров достаточно, чтобы оставаться единым сообществом (даже в трансконтинентальном масштабе, как в случае с аргентинскими муравьями). Существование социальных конфликтов было характерно для всех людей, включая общины. Но откуда взялась человеческая склонность к лидерству и к следованию за лидерами? Несомненно, она отражает процесс нашего воспитания, в ходе которого мы подчиняемся родителям, знающим больше нас и ожидающих от нас поведения (на самом деле часто заставляющих нас вести себя таким образом), которое соответствует нашему обществу и социальному статусу, но тем не менее эта характерная особенность связана со всей нашей жизнью. Сегодня мы окружены авторитетными людьми, от учителя и начальника до шерифа, президента и конгресса. Для функционирования современных обществ люди должны знать свое место при разных обстоятельствах и вести себя соответственно, касается ли это лидерства или следования за лидером[341].

У многих позвоночных животных доминантная особь может напоминать нам лидера. Доминантность определяет, кто с кем взаимодействует и как. И все же, хотя демонстрация власти и контроль над ресурсами могут быть важными составляющими высокого статуса, это не обязательно означает, что обладающее ими животное отвечает за все. У большинства видов «босс», как правило, грубо обращается с другими, не добиваясь чего-то важного для группы. Некоторые доминантные особи обладают определенным влиянием: царицы голых землекопов подталкивают и кусают рабочих, по-видимому, чтобы побудить их работать. Следование за наиболее могущественным животным высокого ранга может обеспечить другим надежное прикрытие, если что-то пойдет не так. Например, у кошачьих лемуров, как правило, альфа-особь определяет, по какому пути пойдет ее стая сегодня. А вот в табунах лошадей все иначе: кобылы, а не возглавляющий табун жеребец, выбирают маршрут[342].

Люди, как правило, представляют в качестве лидера того, кто играет важную роль в руководстве делами общества. У волков альфа-самец и альфа-самка делают именно это: они не только определяют направление движения стаи, но и заставляют всех двигаться, а также становятся инициаторами охоты на добычу и атак на чужих волков[343]. В основной группе слонов самая старшая самка ни с кем не обращается грубо, чтобы заслужить свой статус матриарха. Другие слоны подчиняются ей, явно признавая ее накопленный опыт и мудрость в вопросе о том, кто из чужаков является другом[344]. Матриарх также вмешивается, когда возникает напряженность между ее «подчиненными», а потом утешает пострадавшие стороны. Нечто подобное делают и доминантные шимпанзе, обладающие политической смекалкой и опытом[345]. И все-таки у этих видов ловкие посредники оказывают ограниченное влияние. Они не могут планировать долгосрочный курс действий всего сообщества подобно тому, как это делают монархи и президенты (хотя, надо признать, такие лидеры сегодня редко принимают подобные программы без одобрения других).

Лидерство в таком строгом смысле – редкое явление в природе. Тем не менее мы видели, что даже люди не нуждаются в лидерах. В локальных группах охотников-собирателей все, от повседневных действий до долгосрочных планов, было предметом обсуждения. Когда же рядом друг с другом проживает больше нескольких десятков людей, такой эгалитарный подход становится непригодным. В первых деревнях исчезла возможность с легкостью уйти в другое место от напористых и бесцеремонных людей или, действуя вместе, сбить с них спесь: в лучшем случае человек мог уйти на другой конец поселения.

В таких условиях в том, кто станет лидером, играли роль многие факторы. Притягательные личности зарабатывали поддержку, но редко преуспевали в общине или маленьком поселении. В многомиллионных нациях тоже не видно множества Джонов Кеннеди. Но когда ожесточенность велика, может оказаться полезным иметь человека даже со скромными талантами, который возьмет на себя ответственность. В такие времена попытка стать авторитетным лицом приносит плоды, так же как и готовность подчиниться такому человеку. Эти два фактора должны идти рука об руку для того, чтобы добиться лидерства и чтобы люди отложили в сторону разногласия ради поддержки человека, который окажется на высоте[346]. Тогда, как и сейчас, людей притягивали те, кто делал их центром внимания и быстро реагировал на проблемы. Частью этой способности было ораторское искусство, которое сначала оттачивалось в общинах, – крайне важный навык для зарождающегося лидерства. Болтливые люди всегда обладали определенной властью (это называется «влияние болтовни»), хотя молодые бушмены в своих эгалитарных локальных группах, как говорят, подавляли стремление следовать за болтунами[347].

Так что, хотя в поселениях охотников-собирателей не было чего-то подобного правительству, у них действительно были влиятельные люди, если не явные лидеры. Например, к вождям рыбаков вокруг Маунт-Эклс относились как к знати, способной объявить войну и заявлять права на лучшую добычу[348]. В Новом Свете правителем, наиболее близким к положению короля, был вождь индейцев калуса, который поддерживал мир, восседая на табурете (скромный трон по современным стандартам) в здании, которое, по свидетельству одного историка, «говорят, свободно вмещало 2000 человек»[349].

Вожди индейцев чумаш и Тихоокеанского Северо-Запада, хотя и выставляли себя напоказ, были менее агрессивны в открытом проявлении своей власти[350]. Им приходилось действовать осмотрительно по сравнению с главами крупных земледельческих обществ, за спиной которых была армия, и полагаться не столько на принуждение, сколько на убеждение и вознаграждение, например праздники, чтобы поощрять людей выполнять обязательства. Лидеры всегда были виртуозами в том, что касается политических маневров и охраны собственных интересов[351]. Тем не менее вожди часто представляли себя как образцовых членов общества, демонстрируя некоторое смирение, честность и стойкость, которых ожидали от людей в локальной группе. Эти качества лидеров и сейчас вызывают восхищение, возможно, это наследие времен эгалитарных групп. В самом деле, убеждая людей работать вместе, вожди гарантировали, что эгалитарный образ мышления сохранится нетронутым. Но даже тогда их власть была ограниченной. В бесконечных трениях между лидером и его последователями маленькие поселения поддерживали вождей, которых народ мог в некоторой степени контролировать[352]. Вожди Тихоокеанского Северо-Запада искали поддержки у неформальных советов, которые пользовались авторитетом в вопросах, касающихся повседневной жизни деревни. Это было лидерство по согласованию, и совет принимал на себя роль, выполнявшуюся всей локальной группой в кочевом обществе.

Постоянная смена образа жизни

Проблемы, которые требовали появления лидеров, не обязательно были внутренними: не всякая угроза связана с напряженностью между членами общества, она может исходить от чужаков. Самые легендарные лидеры в истории – в Америке, например, это Джордж Вашингтон, Авраам Линкольн и Франклин Рузвельт – появлялись, когда гражданам был нужен кто-то, кому они могли доверять во времена, изобилующие конфликтами[353]. Это также могло быть еще одной причиной появления лидеров среди охотников-собирателей. В первых сообщениях европейских поселенцев рассказывается о сотнях аборигенов, участвующих в битвах, которые, по-видимому, требовали организации, и, согласно некоторым описаниям, у этих аборигенов были сильные вожди. Бушмены тоже выбирали лидеров, когда выступали единым фронтом против врагов[354]. Так было у бушменов ≠ау//еи[355], живших на территории современной Ботсваны («≠» и «//» обозначают щелкающие звуки). В записях начала XIX в., касающихся этой группы бушменов, рассказывается, что ≠ау//еи сезонно занимали деревни, окруженные защитными частоколами. Для того чтобы обеспечить достаточное количество продовольствия, находясь в таком укрепленном поселении, народ изобрел метод отбраковки дичи, загоняя стада в западни, представлявшие собой лабиринт из зияющих пропастей[356]. ≠ау//еи в то время были воинами, склонными к кровавой мести, которые сжигали фургоны и воровали скот у своих соседей из племен скотоводов, а также собирали дань с других бушменов.

Тот факт, что общество адаптировалось к деревенской жизни и лидерам, не означал, что это изменение было постоянным. В последние десятилетия XIX в. ≠ау//еи опять вернулись к жизни в скитающихся локальных группах, лишенных лидеров. К 1921 г. вновь появились вожди, роль которых сводилась лишь к организации во время вооруженных столкновений, но на этот раз народ не переходил к оседлости. Лидеры приобретали влияние в периоды вторжений вооруженных племен, таких как занимавшееся скотоводством племя орлам, подгруппа народа нама[357]. Когда причины для борьбы исчезали, лидеры утрачивали свое положение, и народ опять возвращался к эгалитарной жизни локальных групп. Можно было бы предположить, что таким был их первоначальный образ жизни, однако нельзя сказать, как давно появилась необходимость в самозащите. Динамическая культура ≠ау//еи свидетельствует о том, что изменения в социальной организации происходили неоднократно, почти не оставив следа.

Известно, что у кочевых американских индейцев тоже были лидеры: обладавшие высоким положением личности, чья роль сохраняется до наших дней. Невозможно сказать, как часто до прибытия европейцев, которые привезли с собой лошадей и огнестрельное оружие, эти племена охотников-собирателей, с их переносными типи и вигвамами, возглавляли вожди. Ясно одно: когда опасность была постоянной, социальное устройство кочевых обществ становилось более сложным. У индейцев Великих Равнин избранные мужчины проходили строгое обучение в объединениях воинов – Вест-Пойнте того времени, – чтобы подготовиться к битвам. На одном конце шкалы находятся ≠ау//еи, которые большую часть времени вели кочевую жизнь, на другом – охотники-собиратели, которых принято считать полностью оседлыми, но они были столь же пластичны. Даже индейцы Тихоокеанского Северо-Запада, золотой стандарт оседлых народов, занимавшихся собирательством в дикой природе, не всегда оставались на одном месте. Деревни переносили и расформировывали так, как им было нужно. Некоторые длинные дома были сезонным местом жительства, а семьи перемещались на груженых каноэ к домам, находящимся где-то в другом месте. Имеются также свидетельства существования временных лагерей, означающие, что люди отправлялись на охоту на крупную дичь, вероятно, подобно тому как сегодня спортсмены селятся в палатках[358]. Скорее всего, лишь немногие охотники-собиратели вели жизнь, представлявшую крайние варианты: были вечными домоседами или постоянно скитались[359].

Жизнь с появлением различий

Когда люди стали обосновываться на одном месте достаточно надолго и собственность больше не ограничивалась предметами, которые каждая семья могла переносить с собой, открылись возможности для развития технологий. Последовавшие за этим коренные изменения в устройстве общества влияли на саму структуру повседневной жизни.

Многие технологии, разработанные поселениями, улучшили производство продовольствия. Например, индейцы Тихоокеанского Северо-Запада делали крупные, пригодные для выхода в море каноэ, оборудование для массовой обработки рыбы и водонепроницаемые емкости для длительного хранения вяленых морепродуктов. Использовались различные средства, пока рыбу не стали ловить разного вида сетями, забивать дубинками, пронзать копьями, гарпунить, ловить на приманку или загонять в ловушку в запруды. Широкий ассортимент сложных снастей позволил нескольким людям собирать много продовольствия для всех. Это было важно, учитывая, что концентрация людей в одном месте часто делала нецелесообразным поиск еды каждым человеком по отдельности. Успешное добывание хлеба насущного, точнее лосося, стало одной из многих общественных обязанностей, где пользу приносили особые знания и умения.

Поэтому интересы и таланты человека, скажем в изготовлении стрел или ткачестве, воспринимали лучше и более непредвзято, чем в локальных группах. На Тихоокеанском Северо-Западе некоторые виды деятельности стали традиционными в семьях, и родители передавали детям свои особые умения и навыки. Растущая потребность в мастерстве означала, что механизмы каждого аспекта функционирования общества больше не были доступны пониманию каждого, а это также значило, что сумма знаний в обществе росла. Точно так же, как закрепление на одном месте гарантировало, что социальная сложность больше не ограничена рамками, связанными с размером физического багажа, который члены общества могли унести, оседлость означала, что социальная сложность освободилась от рамок культурного багажа, который все должны были нести в своей голове.

Со времен новаторской работы Эмиля Дюркгейма социологи рассматривали специализацию как движущую силу для усиления сплоченности, или солидарности, обществ[360]. Это, несомненно, так, хотя представление о сплоченности, которую имел в виду Дюркгейм, не ограничивалось строго людьми в поселениях. Мастера на все руки в общинах точно так же полагались на обмен товарами, который вносил вклад в сплоченность людей. Хотя торговля между локальными группами могла вестись между людьми, обладающими разными талантами, четкое разграничение рода занятий во многих оседлых обществах усиливало эффект так, что люди все больше зависели друг от друга, и эта тенденция сохраняется вплоть до наших дней[361].

Дифференциация вида занятий также упростила взаимодействие с малознакомыми и совершенно незнакомыми людьми, по мере того как подобное становилось все более привычным в более крупных поселениях. Мы можем понять, как вести себя по отношению к кому-то, просто определив его роль, – например по полицейской форме, в которую человек одет, – ничего больше не зная о нем. Почти так же муравей-рабочий соответствующим образом взаимодействует с солдатом своей колонии, не важно, контактировали они раньше или нет.

За исключением человека, млекопитающие редко выполняют специализированную работу, кроме ухода за детенышами и определенных временных задач, таких как несение караульной службы. Можно было бы утверждать, что качество жизни шимпанзе и бонобо улучшилось бы, если бы одна обезьяна, специалист по поиску орехов, передавала свой запас другой, которая ловко их открывает. Но ничего сложного в этом нет: у многих муравьев-жнецов один тип рабочих собирает семена, а более крупные рабочие крошат их на кусочки, которые могут есть все. Среди позвоночных наиболее близко к такому разделению труда подошли голые землекопы, у которых относительно крупные сообщества поддерживаются за счет подразделения на цариц, царей, рабочих и солдат, подобно тому, что наблюдается у муравьев.

У нашего вида специализация оказывает влияние не только на то, как мы взаимодействуем с незнакомцами и другими людьми, исходя из их социального положения, но и на то, как мы отождествляем себя с другими людьми в целом, включая их связи с разного рода особыми группами. Для бродячих охотников-собирателей подобная социальная дифференциация внутри общества была менее важной, за исключением половых и возрастных различий. Тем не менее во многих австралийских обществах люди принадлежали к группам, известным как подсекции (skins) и половины (moieties). Детей относили к подсекции с номером, следующим за номером подсекции их родителей, и к половине на основе их родовой принадлежности и связей с определенным видом растения или животного. Эти виды родства определяли, как будет проходить социализация аборигенов и с кем они смогут вступать в брак.

У оседлых охотников-собирателей группы специалистов часто разрастались со временем: появлялись тайные общества, которые предлагали древние ритуалы и скрытые истины, общества шаманов и другие. Вероятный сценарий их появления следующий: такая разнообразная идентификация возникала из первичной принадлежности к самому обществу, создавая множество менее необходимых, менее важных и недолговечных коллективов. Любопытно, что подобное крайне редко встречается в сообществах других животных, за исключением социальных сетей у млекопитающих (от дельфинов и гиен до некоторых приматов), которые состоят из самок и служат исключительно для воспитания и защиты детенышей. И ни один представитель этих животных не считает себя связанным с компаньонами-единомышленниками, которые, скажем, действительно любят фрукты. Трудно сказать, чувствуют ли шимпанзе, подобно людям, единение с другими во время совместной охоты или битвы.

Объединение в группы в человеческих поселениях, вероятно, уменьшало внутреннее соперничество, и социальное стимулирование осуществлялось поэтапно, каждый этап был управляемым и доставлял удовольствие. Представление об оптимальной отличительности, существующее в психологии, помогает это объяснить. Люди обладают выраженным чувством собственного достоинства, когда достигают баланса между чувствами принадлежности к группе и собственной уникальности. То есть они хотят быть достаточно похожими на других, чтобы чувствовать себя частью их групп, но при этом достаточно отличаться, чтобы быть особенными[362]. Хотя членством в большой группе, возможно, дорожат, оно не удовлетворяет желание быть особенным; это может побуждать людей отделяться от толпы, присоединяясь к более эксклюзивным группам. У кочевых охотников-собирателей были достаточно маленькие общества, поэтому подобная проблема возникала редко. За исключением принадлежности к некоторым группам, таким как половины и подсекции, индивидуальных особенностей и личных связей каждого было достаточно, чтобы чувствовать себя уникальным в обществе, состоящем из нескольких сотен человек. Не было необходимости демонстрировать различия, отождествляя себя с профессией или клубом. Фактически это, скорее всего, мешало. Однако по мере роста оседлых обществ люди чувствовали все большее стремление отличаться. Впервые человек захотел знать о другом человеке, чем именно он занимается[363].

Чувство превосходства

Помимо подчинения лидеру, вторым, вероятно, более драматичным изменением было появление различий в статусе членов общества. Люди в локальных группах и в некоторых простейших деревнях считали, что необходимость поиска пищи и убежища в краткосрочной перспективе является убедительной целью, и находили жизнь трудной, только когда этот минимум не удовлетворялся. По сравнению с самыми необходимыми и взаимозаменяемыми предметами, составлявшими скудный багаж кочевников и которыми активно обменивались и брали взаймы, у оседлых охотников-собирателей было гораздо большее количество и разнообразие вещей. В то время как понятие о собственности в общинах было нечетким, в поселениях со временем концентрировались ресурсы таким образом, что отдельные люди могли их контролировать. Часто меркантильность становилась чрезвычайной. Люди не только владели, но и наследовали собственность, часть которой была недоступна для других[364]. Индейцы Тихоокеанского Северо-Запада могли наследовать все, что угодно, даже право петь песню или рассказывать историю.

Собственность стала признаком статуса в развивающейся иерархии богатства и влияния. Вожди особенно возвеличивали сами себя: их поведение зазвучало похоронным звоном по этике повседневного распределения, насаждавшейся общинами. Большую часть времени вожди укрепляли свое положение, пользуясь преимуществами высокой производительности сообщества, чтобы накапливать часть излишков для себя. Круг неравенства сохранялся после передачи вождем своего статуса и богатства детям или кому-то другому по его выбору (вождями в основном были мужчины). У кочевых локальных групп вызвали бы замешательство как поведение, так и объекты, которые не имели ничего общего с трудом вождя, за исключением управления выплаченными ему долгами. Вожди индейцев Тихоокеанского Северо-Запада демонстрировали свое экономическое влияние на церемониальном празднестве, которое называется «по́тлач». Это были продуманные инвестиции для достижения политической выгоды. На таких празднествах вожди поражали великолепием, отдавая или даже уничтожая хорошую еду и материальные ценности, которые накапливали годами, и таким образом становились людьми «богатыми тем, что они раздают, а не тем, что накопили»[365]. Так написал американский антрополог Мортон Фрид.

В поселениях люди начали ставить перед собой другие цели: вместо стремления получить как можно больше свободного времени, они сосредоточились на приобретении власти и уважения. На Тихоокеанском Северо-Западе уважаемые мастера, которые изготавливали вызывавшие восхищение маски, украшения для дома и тотемные столбы, принадлежали к тем немногим, кто занимался своим ремеслом все время и зарабатывал достаточно, чтобы занять место чуть ниже знати.

На Тихоокеанском Северо-Западе у знати, не обладавшей властью навязывать свою волю обычным жителям поселений, имелся запасной вариант для того, чтобы работа выполнялась: рабство. Рабами становились пленники (или их потомки), которые были частью трофеев, добытых в результате нападений из засады на другие племена. По мере роста сложности устройства племен они адаптировали свои маркеры соответствующим образом, преобразуя их так, чтобы маркеры дополнительно демонстрировали положение людей в иерархии богатства и влияния помимо их принадлежности к племени. Только рабы, которые не имели прав и которых не считали членами племени, не носили губные серьги.

Меня поражает, с какой готовностью люди, жившие как равные в локальных группах, адаптировались к неравенству. Люди приспособились к рабам, знать боролась за положение во власти, а властных вождей низвергали, но тем не менее не существует записей о бунтах среди основного населения этих обществ. Вероятно, так было потому, что даже в условиях, когда элита получала непропорциональный контроль над ресурсами, каждый был защищен и сыт. В любом случае мятежи, которые могли возникать в локальных группах охотников-собирателей с целью подавить тех, кто стремился получить власть, становилось все труднее организовать. Дело не просто в том, что было вовлечено больше людей, имевших большее право выбора: было гораздо труднее сплотить тех, кто оказывал поддержку. Умные вожди могли пользоваться благословением прихлебателей и подхалимов и иных элит: например, вождя индейцев калуса поддерживали воины и священник. Вне всяких сомнений, действовал и дополнительный фактор: как только жизнь начинает зависеть от различий в статусе, проявляется особенность человеческой психологии, заключающаяся в том, что малоимущие считают тех, кто находится на вершине, заслуживающими своего положения[366]. Эта склонность, вероятно, возникла в результате эволюции и берет начало в иерархии власти, подобной той, что существует у шимпанзе, поэтому наша приспособляемость к различиям в достигнутом положении – одно из древних средств в ментальном инструментарии нашего вида.

Поселения и властные различия в доисторический период

До определенного момента в нашем прошлом слияние-разделение, вероятно, было единственным жизненным выбором для наших предков. Я говорю так, потому что слияние-разделение на маленькие группы является общей чертой шимпанзе, бонобо и людей. Самое простое объяснение этого общего признака заключается в том, что такой образ жизни был характерен и для общего предка, от которого произошли все три вида. Поскольку рассеяние было оптимальным вариантом, ночные временные стоянки ранних предков человека, вероятно, служили инкубатором для формирования социального умения, которое нам понадобится для перехода к проживанию на одном месте. Но расхождение человека и двух других видов произошло примерно 6 миллионов лет назад, задолго до того, как наши предки стали похожи на тех, кого можно было бы назвать людьми. Насколько давно в эволюционном прошлом человека появились поселения?

Обустройство на одном месте, наряду с сопутствующим развитием характерных черт общества, часто связанных с поселениями, таких как лидерство и неравенство, изображают как переломный момент для человечества. Действительно, весь потенциал оседлой жизни был раскрыт с появлением земледелия. Тем не менее я не вижу причин, почему такие традиции со всеми возможными вариантами (как демонстрирует универсальность ≠ау//еи) не могли появиться, поскольку того требовала ситуация, на заре человечества[367]. Постоянные усилия, затрачиваемые людьми в локальных группах, чтобы оставаться на равных, заставляют предположить, что эгалитарность не была первоначальным состоянием человечества, а вариантом, усовершенствованным недавно. Кроме того, даже приветливым бонобо эгалитарность свойственна лишь до некоторой степени: хотя бонобо, возможно, не выносят забияк, не говоря уже о лидерах, они способны соперничать и часто в лучшем случае терпят многих других в своем сообществе. Конфликты из-за власти и ресурсов – это часть человеческого наследия, которая всегда была ярко выраженной. Если люди с очень давних пор с готовностью усваивали привычки, связанные со специализацией и статусом, то почему столь многие охотники-собиратели в недавнем прошлом жили в эгалитарных локальных группах, а не в поселениях? Я полагаю, что охотники-собиратели меньше скитались и чаще обустраивались на одном месте до того, как земледельцы стали претендовать на отборные и наиболее плодородные земельные участки.

Тот факт, что аборигены могли изготавливать хлеб из диких злаков, которые, на взгляд постороннего, выглядели как культивируемые зерновые, демонстрирует, что проведение разграничений между оседлыми охотниками-собирателями и земледельцами – это, по существу, мелкая придирчивость. Хотя антропологи традиционно рассматривают племена, подобные племенам индейцев Тихоокеанского Северо-Запада, вместе с общинами в категории охотников-собирателей, наибольшее значение имела надежность местных урожаев, а не тот факт, были ли одомашнены источники продовольствия[368]. Переход от кочевничества к оседлости и от охоты и собирательства к земледелию был постепенным. Охотники-собиратели Плодородного полумесяца оставались в деревнях веками еще до того, как постепенно одомашнили овец и ввели в культуру пшеницу, которых употребляли в пищу. Тем не менее с появлением земледелия люди могли значительно увеличить производство продовольствия по сравнению с тем, что добывалось в дикой природе. Многие оседлые охотники-собиратели представляли собой цивилизационный тупик с точки зрения роста населения и культурных излишеств, ему сопутствующих. Введение в культуру видов водной флоры и фауны, которыми в основном питалось большинство подобных обществ, было нецелесообразным, поскольку было невозможно контролировать их рост, чтобы накормить растущие общества или чтобы позволить таким обществам расселяться далеко от их источников пищи в дикой природе. Многие введенные в культуру растения и одомашненный крупный рогатый скот, наоборот, можно было изъять из их естественной среды обитания и поместить в определенном месте или создать для них благоприятные условия. Пастухи находили пастбища для своих овец, а земледельцы разбивали террасы и занимались орошением почвы еще до того, как их сообщества стали жить повсюду. Я не хочу сказать, что земледельцы всегда стремились увеличить масштабы своего производства. Северную Америку частично населяли земледельцы, выращивавшие кукурузу, но даже спустя века эти племена едва ли были более сложными, чем племена охотников-собирателей Тихоокеанского Северо-Запада[369].

Мы склонны считать, что наши предки, полагавшиеся, как и мы, на одомашненных животных и культурные растения и тяготевшие к образу жизни, благодаря которому анонимные общества достигли огромных масштабов, развивались от простого к сложному, став подобными нам. Тем не менее переход от охоты и собирательства к земледелию не был данностью. Будь то в деревнях или в локальных группах, немногие охотники-собиратели считали выращивание продовольствия шагом вперед. «Вы прикладываете столько сил, обрабатывая и сея семена, но нам не нужно этого делать. Все это уже есть для нас, – как сообщалось, сказала женщина из аборигенов белому поселенцу. – Нам просто надо пойти и собрать еду, когда она созреет»[370]. Путешественник, посетивший Андаманские острова в середине XX в., писал, что местные жители так же отреагировали на перспективу выращивания кокосов, спросив, зачем кому-то «ухаживать за деревом десять лет, чтобы получить его орехи, когда на острове и в морях вокруг полно еды, которую можно взять?»[371]. Действительно, охотники-собиратели чумаш обменивали рыбу на кукурузу, выращиваемую их соседями-земледельцами, но ни разу сами не взялись за лопаты и мотыги. Даже в Африке пигмеи, которые веками трудились в качестве сезонных работников у земледельцев и поэтому досконально разбирались в методах земледелия, никогда не были заняты посевом семян постоянно. Оказывается, отказ от охоты и собирательства не был шагом к повышению качества жизни. С внедрением земледелия люди стали меньше, физически слабее и более подвержены болезням, так как они напряженно трудились, чтобы выращивать культурные растения и собирать урожай, – эти условия изменятся лишь с изобретением плуга и появлением запряженных волов[372].

Пристрастие к культивированию растений, за исключением простого садоводства в самых незначительных масштабах, имело еще один недостаток, который не мог предусмотреть никто из первых земледельцев: оно заманивало общество в ловушку[373]. Ловушку, потому что, как только растущее общество начинало заниматься земледелием, исчезала возможность вернуться к охоте и собирательству на постоянной основе. Безусловно, охотники-собиратели, такие как лакота и кроу и некоторые маленькие южноамериканские племена, когда-то занимались земледелием, но отказались от этой практики[374]. Тем не менее, как только численность населения в обществе вырастала до огромных размеров или общество оказывалось тесно связано с другими земледельческими обществами, число людей становилось слишком большим, чтобы обеспечить их продовольствием, добытым в дикой природе, и голод был гарантирован.

Доземледельческие поселения возле сосредоточенных в одном месте и надежных источников продовольствия были подлинной испытательной площадкой для цивилизаций, и жившие в них люди делали первые маленькие шаги к государственности в современном политическом и организационном смысле. Существуют великолепные площадки, но не следует упускать из виду все разнообразие вариантов образа жизни, которое существовало среди охотников-собирателей, включая бродячие локальные группы. Все охотники-собиратели недавнего прошлого были похожи на нас: полностью сформированные люди, демонстрировавшие широкий диапазон социальных возможностей, от которых мы в основном отказались, но которые и на сегодняшний день остаются вполне реальными. Именно поэтому и бродячие, и оседлые охотники-собиратели важны для понимания современных людей. Поэтому я также буду часто к ним возвращаться при рассмотрении разных тем, от психологии до международных отношений и путей построения общества[375].

Несмотря на продолжающуюся биологическую эволюцию вида Homo sapiens, я также не вижу причин полагать, что на протяжении длительных периодов в далеком прошлом происходили какие-то радикальные изменения наших социальных возможностей. У первых народов, вероятно, уже сформировалась универсальность: они расселялись в маленьких локальных группах или обосновывались на длительный период в анклавах, даже если те были очень скромными по современным меркам. В обоих вариантах образа жизни объединяющими были маркеры идентичности, которые поддерживали анонимные общества, более простые, но в том, что касается их основ, мало отличающиеся от тех, что мы имеем сейчас. Для ответа на вопрос о том, как появились наши анонимные общества, будь то оседлые или кочевые, мы должны проследить, что, скорее всего, происходило гораздо раньше, в доисторический период, до появления охотников-собирателей, подобных бушменам или аборигенам, в те времена, когда люди были новичками на Земле.

Часть IV

Древняя история человеческих анонимных обществ

11

Уханье и пароли

Закрытый поселок Пиннакл-Пойнт расположен на краю курортного города Мосселбай вдоль маршрута, пролегающего по цветущему прибрежному уголку Южной Африки; его ухоженная площадка для игры в гольф простирается до обрыва над Индийским океаном. С боковой стороны этой отвесной скалы вниз спускается деревянная лестница, специально изготовленная по заказу археолога Кертиса Мэреана из Аризонского университета местным фермером, который разводит страусов. Часть пути вниз, скрытая за брезентом, представляет собой сюрреалистический мир. За брезентом справа находится неглубокая пещера, где за расшатанными столами сидят исследователи, погрузившись в свои ноутбуки. Слева, загораживая вид на залитый солнцем океан, лежит куча осадочных пород, освещенная прожекторами и утыканная маленькими оранжевыми флажками. Другие ученые медленно вырезают ступеньки в этой насыпи. Три геодезиста, вооруженные высокотехнологичными инструментами, стоят между специалистами по компьютерным данным и землекопами и каждые несколько секунд выкрикивают: «Снимаем… готово!» – что вызывает гипнотический эффект, так как они наносят на карту координаты каждого найденного предмета. Все вместе археологи работают над раскрытием каждого следа, оставленного людьми, которые иногда приходили сюда в период между 164 000 и 50 000 лет назад. Большинство остатков – это простые артефакты, сделанные из минералов, камня или ракушек, которые представляют собой один из лучших фрагментов имеющейся у нас информации о том, как жили наши далекие предки[376]. Я приехал в Пиннакл-Пойнт, заинтригованный находками. Имеются ли там доказательства, что люди тех далеких времен были сделаны из того же теста, что и представители современности?

Поскольку мы и наши ближайшие существующие в настоящее время родственники, шимпанзе и бонобо, живем в сообществах, можно обоснованно полагать, что и люди в Пиннакл-Пойнте жили так же. Какими бы ни были рассеянными и неполными свидетельства с этой и других стоянок, они позволяют сделать вывод, что эти люди, вероятно, совершили переход к анонимным обществам еще в далеком прошлом нашего вида, и предоставляют убедительные данные о том, как это могло происходить. Но в конечном счете ответ, возможно, кроется не в археологической летописи, а в том, что́ люди говорили друг другу даже еще до того, как научились говорить.

В период от 7 до 5 миллионов лет назад линия предшественников человека отделилась от линии человекообразных обезьян, другими потомками которых в результате эволюции станут бонобо и шимпанзе. У этих предшественников было много разных добившихся успеха потомков. Человеческий разум автоматически упрощает любое подобное изобилие, представляя его в виде прямой от примитивного к сложному. Такое линейное мышление искажает факты. За прошедшие 7 миллионов лет во многих местах в одно и то же время процветало множество человекоподобных видов, формируя ветвистое генеалогическое древо. Все эти ветви, за исключением одной, оказались тупиковыми, и человек разумный остался единственным выжившим[377].

Самые древние виды, относящиеся к австралопитековым и их прародителям, напоминали, на взгляд новичка, других человекообразных обезьян. Наш род, Homo, появился около 2,8 миллиона лет назад. Некоторые из этих первых людей, такие как Homo erectus, покинули Африку, и эволюция более поздних видов, таких как неандертальцы (в Европе и Юго-Восточной Азии) и «хоббиты», Homo floresiensis (в Индонезии), проходила где-то в другом месте. Но подобно нашему самому древнему предку Homo sapiens родом из Африки. Для всего остального мира человек разумный – это инвазивный вид, такой же, каким являются аргентинские муравьи для Калифорнии и Европы.

Разгадывая прошлое

Как жили первые Homo sapiens и как они идентифицировали себя и других (что еще труднее расшифровать по имеющимся данным) – почти неразрешимая загадка. Еще больше мешает обзору тот факт, что в течение большого отрезка времени с момента появления нашего вида на планете, в том числе и большую часть того периода, когда люди вставали лагерем в Пиннакл-Пойнте, Homo sapiens испытывал большие трудности. Суровый аридный климат в течение многих столетий подавлял рост численности вида. Результаты ДНК-анализа показывают, что в какой-то момент осталось всего несколько сотен человек – меньше, чем число представителей многих видов, сегодня находящихся под угрозой исчезновения[378]. Унизительно думать, как близки мы были к краху.

Археологические свидетельства тем более редки, потому что у охотников-собирателей не было причин в избытке создавать объекты, которые бы выдержали разрушительное воздействие времени, так, как делаем мы сегодня (изготавливая бутылки для газированной воды, которые просуществуют вечность, тогда как саму воду выпьют за несколько минут). Сохранившиеся в глубоких пещерах образцы их искусства указывают, что для людей эти места имели, возможно, сакральное значение. Тем не менее у нас есть только эти работы, некоторые возрастом до 40 000 лет, потому что в пещерах оказались идеальные условия для консервации. Удача может улыбнуться археологу: даже шимпанзе создают археологическую летопись. Молоты, которые шимпанзе использовали для раскалывания и открывания орехов и которые можно идентифицировать в качестве орудий по их накоплению под деревьями и по изношенным поверхностям из-за частых ударов, прослеживаются в глубину веков на 4300 лет[379].

Археологи должны серьезно полагаться на каменные орудия, чтобы понять и первых людей тоже, но, судя по охотникам-собирателям недавнего прошлого, эти орудия, вероятно, составляли лишь малую часть их набора путешественника. Большинство оставленных ими артефактов исчезли. Например, рисунки австралийских аборигенов, созданные с использованием цветного песка на земле в пустыне, уносил следующий ветер. Точно так же веточки, зубы, кости, колючки и листья, применявшиеся в церемониях, или сгнивали, или становились неотличимыми от других обломков. Поэтому, хотя мы и можем предположить, где находились предпочтительные места для сна людей в Пиннакл-Пойнте, мы не ожидаем найти следы их ложа, и можем только догадываться, делали ли они корзины или изготавливали ткань. От многих важных характерных признаков обществ, особенно касающихся того, как люди управляли своими социальными взаимоотношениями, остается мало следов, если они вообще остаются.

Даже поселения доисторического периода трудно выявить, если древние жилища были элементарными или создавались из недолговечных материалов. Каменные стены каналов и дома рядом с горой Эклс в основном превратились в булыжники, несмотря на то что всего два столетия назад в некоторых из этих домов еще жили люди. Тем не менее в Европе при раскопках были найдены остатки хижин возрастом несколько десятков тысяч лет, которые выглядят подходящими для долговременных остановок. По сообщениям, на стоянке Терра-Амата во Франции найдены строения, возраст которых, возможно, составляет сотни тысяч лет, то есть они были созданы задолго до того, как появился человек современного типа. Некоторые утверждают, что это остатки строений, сделанных из ветвей деревьев, скрепленных камнями. Если это так, то подобные жилища, вероятно, были достаточно большими, чтобы вмещать много людей[380].

Революционным событием в жизни охотников-собирателей, произошедшим совсем недавно, был не переход к оседлости, а создание артефактов, сохраняющихся достаточно долго для того, чтобы археологи находили свидетельства существования таких поселений или по меньшей мере мест, где люди часто собирались. Самый ранний из известных долговечных образцов архитектуры, и к тому же монументальной, – это Гёбекли-Тепе, расположенный на хребте в Анатолии, юго-восточном регионе Турции. Строительство началось там по меньшей мере 11 000 лет назад, еще до того, как были введены в культуру растения или одомашнены животные. Гёбекли-Тепе, провозглашенный одним археологом «храмом на холме», – это одно из старейших известных религиозных мест[381]. На склоне в виде кругов располагаются Т-образные монолиты из известняка высотой три метра и массой до семи тонн, покрытые рельефами, на которых изображены стилизованные животные: пауки, львы, птицы, змеи и другие, преимущественно опасные виды. Все эти невероятные изображения нанесены простыми кремневыми орудиями. Вероятно, антилопы, часто встречающиеся в этом районе, привлекали в этот уголок охотников-собирателей с середины лета до осени. В ходе археологических раскопок были найдены доказательства того, что Гёбекли-Тепе служил центром для проведения пиров, характерной особенностью которых были первый известный хлеб и пиво, изготовленные из урожая зерна диких злаков[382]. Для того чтобы создать такое огромное сооружение, строители должны были жить недалеко часть года или весь год. Хотя похожие древние сооружения еще предстоит найти поблизости, другие исследователи, работающие в нескольких сотнях километрах к югу, в ходе раскопок обнаружили крепкие дома и сложные головные уборы охотников-собирателей, датируемые периодом 14 500 лет назад, еще до появления Гёбекли-Тепе. Поселения натуфийской культуры доказывают, что жизнь в деревнях и связанное с ней неравенство в статусе появилось задолго до того, как люди достигли успехов в одомашнивании животных и растений. Другим доказательством существования различий в благосостоянии, характерных для жизни в деревнях, являются сложные захоронения недалеко от Москвы, возраст которых составляет около 30 000 лет; одежда людей в этих захоронениях украшена тысячами бусин из бивня мамонта, на изготовление которых, вероятно, потребовались годы[383][384].

Недостаток археологических находок еще более раннего периода использовали, чтобы утверждать, что люди каменного века никогда не вели оседлый образ жизни, более того, у них не было (или почти не было) живописи, музыки, ритуалов, сложного оружия, сетей, ловушек и лодок; возможно, они даже не говорили. Некоторые заявляют, что способность к абстрактному мышлению и сложным умозаключениям появилась у человека в процессе эволюции совсем недавно. Это превращает первых Homo sapiens в некое подобие неуклюжих персонажей комиксов.

Но это не так. За последние 15 лет во время раскопок команда в Пиннакл-Пойнте извлекла значительное количество культурного материала. Во время моего двухдневного визита они откопали ракушки, которые остались от пищи, очаг, на котором этих моллюсков приготовили, кусочки красного пигмента – охры – и лезвие размером с перочинный нож, изготовленное из кварцита. Во всем пласте обнаружили маленькие ножи, изготовленные с помощью нагретого куска силкрита, настолько длинные и узкие, что, вероятно, их использовали исключительно в качестве наконечников копий или дротиков.

Возможно, это простые вещи, но, по крайней мере, мы можем сказать, что люди, наведывавшиеся на этот берег, обладали эстетическим чувством. Уже 110 000 лет назад они начали приносить в пещеру раковины моллюсков кассис и глицимерис – красивые предметы, которые сегодня добывают вдоль берега люди, напоминающие бродяг[385].

Археологическая летопись свидетельствует о том, что с тех пор жизнь Homo sapiens улучшилась, особенно в последние 50 000 или 40 000 лет. Количество и сложность артефактов росли, к ним относятся и выдающиеся рисунки в пещере Ласко, о которых, говорят, Пикассо сказал: «Мы ничему не научились». Кроме того, орудия становились все более совершенными и разнообразными, и их следов оставалось все больше в археологической летописи.

Многие из орудий, используемых современными охотниками-собирателями, вероятно, можно проследить вплоть до тех времен. В прошлом десятилетии археологи нашли в пещере в Южной Африке ряд артефактов, которые были скрыты под землей 44 000 лет и которые бушмены недавнего прошлого, вероятно, сочли бы необходимыми для жизни[386]. Среди сохранившихся предметов есть палки-копалки для выкапывания личинок жуков и клубней, костяные шила, куски древесины с зарубками для ведения счета, бусины из скорлупы страусиных яиц и раковин, наконечники стрел (по меньшей мере один из них был декорирован охрой), смола для прикрепления наконечников стрел к древку и палочка для нанесения яда на кончики стрел. Эти предметы были хорошо знакомы любому бушмену прошлых веков.

Несмотря на то что бушмены недавнего прошлого узнали бы эти предметы, они, несомненно, считали бы их чем-то чужим, то есть относились бы к ним так же, как к орудиям, сделанным другим обществом бушменов, их современников. В действительности древние изделия настолько похожи на изделия бушменов прошлого века, что, вероятно, логично сделать вывод: владельцы этих изделий тоже изготавливали их немного по-разному, и точно так же быстро стали ассоциировать эти варианты с конкретными обществами бушменов тех дней.

Артефакты, найденные в Пиннакл-Пойнте, содержат множество намеков на то, что древние люди, вероятно, стали проявлять интерес к стилистическим украшениям изделий, который обычно ассоциируется с более поздними человеческими обществами. 160 000 лет назад охру (оксид железа) стали приносить в пещеры для обжига в огне. Нагревание служит почти бесспорным признаком того, что охру намеревались использовать для украшения: при нагревании цвет охры становится кроваво-красным. Во всем мире охотники-собиратели, в том числе североамериканские индейцы, такие как чумаш, наносили на свои тела рисунки охрой, которые свидетельствовали об их идентичности. Многие африканцы, включая бушменов, и сейчас это делают. В ста километрах вниз по берегу от Пиннакл-Пойнта исследователи при раскопках обнаружили мастерскую по производству охры с точильными камнями, камнями-отбойниками и пигментом, хранившимся в раковинах морских ушек. В пещере Бломбос также были куски охры возрастом 71 000 лет с процарапанными геометрическими узорами и раковины улиток с просверленными в них дырочками, так что их можно было нанизывать, как бусины[387].

Тем не менее артефакты и условия жизни в Пиннакл-Пойнте и Бломбосе могли показаться крайне примитивными даже бушмену, жившему 44 000 лет назад. Различия между этими периодами доисторической эпохи настолько сильны, что многие антропологи утверждают, что очевидные культурные изменения, начавшиеся в период между 50 000 и 40 000 лет назад, должны были основываться на существенном и довольно неожиданном эволюционном преобразовании. Это утверждение неправдоподобно. Неразумно считать, что «современные» – с точки зрения когнитивных способностей – люди вдруг возникли в этом 10 000-летнем интервале, через много лет после появления нашего вида. Подобное представление равносильно мнению, будто мыслительные способности человека XVIII столетия были значительно ниже наших, раз жизнь людей эпохи начала промышленной революции была убогой и наивной по сравнению с современной[388]. Двое ученых лаконично изложили суть: «Археологическая летопись рассказывает нам только о том, что люди делали в прошлом, а не о том, что они были способны делать»[389].

Указывая, что процарапанные кости и ожерелья из ракушек – это варианты национального флага каменного века, археолог Лин Уодли утверждает, что люди стали современными с точки зрения поведения в тот момент, когда они приступили к хранению абстрактной информации вне своего мозга[390]. Проблема в том, что, конечно, мы никогда не сможем доказать, что наши предки думали об узорах, сделанных охрой, или стиле бус и наконечников стрел. Содержалась ли для них в этом какая-то информация, или это был аналог машинально начерченных каракулей? И все же, если некий неутилитарный предмет, такой как определенный вид раковин, постоянно обнаруживается в пещерах Пиннакл-Пойнта, его можно расценивать как маркер: значимые вещи имеют тенденцию появляться вновь и вновь, как в случае изображений кошек в искусстве Древнего Египта. Даже при этих условиях, для того чтобы артефакт обозначал какое-то общество, он не просто должен появляться вновь и вновь, он должен быть специфичным для группы. Существует слишком мало археологических памятников для того, чтобы выявить закономерность для древних людей[391]. Самое большее, что мы можем сделать, – предположить, что определенный объект, вероятно, служил маркером, потому что он был таковым у охотников-собирателей недавнего прошлого.

В связи с тем, что у первых бушменов, вероятно, были общества, дифференцируемые с помощью маркеров, появляется вероятность, что анонимные общества имеют еще более древнее происхождение: возможно, они существуют с момента появления Homo sapiens или даже еще более древних людей. Команда исследователей нашла при раскопках в восточной ветви Восточно-Африканской рифтовой системы на территории Кении свидетельства сложных технологий, датируемые возрастом 320 000 лет, которые можно интерпретировать как символическое поведение. Археологи предполагают, что на обсидиановых орудиях имеются признаки измельчения охры для получения красящего вещества, найденного там же, которое, должно быть, использовалось людьми (возможно, Homo sapiens) для украшения друг друга и обозначения групповой идентичности. То, что эти материалы представляли для их обладателей ценность, является очевидным. Куски охры и обсидиана приносили на эту стоянку, поскольку место происхождения обсидиана находится в 91 км от нее[392].

Пещеры были вовсе не первыми и не единственными местами, где наши предшественники выражали свою идентичность. Я не сомневаюсь, что люди в Пиннакл-Пойнте украшали деревья резьбой и валуны рисунками, которые уже давно выветрились, чтобы заявить: «Это – наше». С появлением Homo sapiens Африка, вероятно, была переполнена знаками обществ, встречающимися ничуть не реже, чем флаги, которые сегодня развеваются на всех континентах, будь то установленные для предупреждения, празднования или выражения уважения к земле. Основанием для моей уверенности служит та легкость, с которой в результате эволюции люди стали зависеть от маркеров, о чем свидетельствуют исследования других приматов.

Эволюция маркеров

Современные человеческие общества настолько пропитаны различными культурами и связанными с ними символами, что трудно представить, что у самых первых людей могли быть общества без этих составляющих. Однако символические культуры и большая численность населения не являются обязательными для существования анонимных обществ. Идентичность колоний муравьев, независимо от их размеров, проявляется в виде химических сигналов, понятных и простых, без символической информации (о которой нам известно). Их общий запах должен только отличать своих («мы») от чужих («они») (при отличении одной колонии врагов от другой у муравьев все несколько сложнее). То же самое касается сигналов «кау» у сосновых соек, щелчков – у кашалотов, и запаха – у голых землекопов.

Простые маркеры первых человеческих обществ вовсе не должны были включать некие абстрактные понятия, такие как патриотизм или связь людей с прошлым. Эти характеристики, вероятно, были добавлены позже. Как только мы перестаем предполагать, что маркеры должны быть наполнены глубоким смыслом, становится проще представить начало анонимных человеческих обществ.

Первые маркеры, вероятно, позволяли лишь снизить вероятность ошибки в том, кто куда идет. Для каждого члена общества существовал риск быть неправильно идентифицированным. Были возможны ошибки двух видов: можно было принять за члена общества потенциально опасного незнакомца и из-за этого подвергнуться нападению или, в крайних случаях, можно было решить, что член общества к нему не принадлежит, и ошибочно напасть. И той и другой ошибки можно было избежать, если вызывающий сомнения человек подавал отчетливый знак, указывающий, что он или она не является угрозой.

В основе развития такого маркера, вероятно, находится стремление соответствовать поведению других членов собственной группы. Наши ранние предки, как и многие виды животных, по-видимому, отличались способностью к социальному обучению. Эта способность может порождать культуру, то есть социально передаваемую информацию в целом, включая традиции. Подобные традиции, например, свойственны кланам сурикатов, которые спят дольше, чем их соседи, или дельфинам и китам, которые передают своим потомкам тактику ловли рыбы[393]. Люди учат присягу на верность флагу в некоторых частях света или отлично обращаются с палочками для еды.

Копирование свойственно не только социальным или умным видам: лесные сверчки, которым угрожают пауки, учатся прятаться, наблюдая за опытными сверчками[394]. Но социальное обучение может быть критически важно для видов, представители которых формируют сообщества. В одном исследовании было показано, что обезьяны, которые выросли в стаде, обученном отдавать предпочтение кукурузе, окрашенной в розовый цвет, а не в синий, будут выбирать синюю кукурузу, если они станут членами стада, которое предпочитает такие зерна, даже если кукуруза обоих цветов легкодоступна[395]. Копирование детенышами поведения старших приводит к тому, что у разных сообществ шимпанзе существуют разные варианты способов действий: обезьяны по-разному пользуются камнями для раскалывания орехов, выуживают термитов с помощью модифицированных веточек, используют пережеванные листья, чтобы набрать, как в губку, воду, которая находится вне пределов досягаемости, или обнимают друг друга во время груминга[396].

Однако по сравнению с человеческими обычаями варианты культур шимпанзе немногочисленны и просты, и, насколько нам известно, они не имеют значения для общественного признания. Шимпанзе не отмечают, каким способом используют листья для впитывания воды, чтобы отслеживать, кто к какому сообществу принадлежит; и дельфины тоже не следят за различиями в стратегии ловли рыбы. Нет ничего, что позволяло бы предположить, будто какого-нибудь шимпанзе, отступающего от местной традиции, скажем держаться за руки во время груминга, замечают его компаньоны, не говоря уже о том, чтобы избегать его, поправлять, ругать или убить[397]. За исключением тех случаев, когда шимпанзе изгоняют искалеченную особь из сообщества, они не смотрят на непривычное поведение с тревогой, то есть шимпанзе не сделали шаг к восприятию своих различий в качестве маркеров. Самка, которая переходит в новое сообщество, приспосабливается к местным привычкам, но не страдает от последствий, если невольно демонстрирует плохие манеры[398]. Сообщество адаптируется к ее присутствию как индивидуума; это принятие не зависит от того, усваивает ли она их привычки.

Это действительно так, за одним очень интересным исключением: им является громкий сигнал, используемый шимпанзе для поддержания контакта друг с другом, – уханье.

У некоторых видов даже свободные временные группы усваивают одинаковый вокальный сигнал для обеспечения нужд в данный момент: например, птицы могут согласовывать свои сигналы друг с другом в то время, которое они проводят вместе[399]. Иногда такое вокальное согласование может приближаться к своего рода «отзеркаливанию», которым занимаются люди, когда они синхронизируют друг с другом манеру говорения и поведения как признак общности взглядов: даже нечеловекообразная обезьяна предпочитает людей, которые перенимают ее поведение[400]. Что касается шимпанзе, то эти приматы не только различают голоса индивидуумов (так же, как это делают низшие узконосые обезьяны, и, несомненно, так же, как люди знают, кто говорит – Том, Дик или Джейн), но они к тому же тонко настраивают свое уханье, прислушиваясь к другим, до тех пор, пока все сообщество не станет использовать совершенно одинаковый ухающий звук[401]. Фактически «акцент» уханья превращается в неотъемлемую часть репертуара каждого сообщества[402].

Даже несмотря на то, что уханье отличается от одного сообщества к другому, шимпанзе, по-видимому, не используют этот акцент для определения, являются ли отдельные особи частью их сообщества, подобно тому как мы определяем человека не из этих мест по его или ее диалекту. Считается, что уханье служит главным образом в качестве сигнала координации группы, как я это называю, и помогает собирать и мобилизовать членов сообщества (так же, как используются вокализации в большинстве птичьих стай) и отслеживать местоположение шимпанзе из других сообществ. Это общая функция криков у тех видов, в которых члены сообщества заявляют права на участок или координируют поведение на расстоянии. Например, летучие мыши вида обыкновенный копьенос используют визг, особый для каждой группы, устраивающейся на ночлег, который направляет компаньонов от чужих летучих мышей к плодовым деревьям, расположенным на своей территории. Поскольку копьеносы продолжают издавать визг, добравшись до своих деревьев, один ученый предположил, что они таким образом отстаивают свое право собственности[403].

Шимпанзе достаточно хорошо знают уханье соседей, чтобы предвидеть, каковы будут последствия встречи. Уханье их собственного сообщества вызывает уханье в ответ. Уханье, исходящее от чужого сообщества, которое шимпанзе хорошо известно, провоцирует наступление и даже атаку, если слушающие по звуку определят, что они имеют численное преимущество. Незнакомое уханье чаще всего вызывает осторожное отступление: ничто не вызывает у обезьян большей тревоги, чем сообщество шимпанзе, ранее им неизвестное[404]. Результаты позитронно-эмиссионной томографии также показывают интересный ответ мозга шимпанзе. Выявляется закономерность, которую еще предстоит объяснить: уханье отличается от других сигналов шимпанзе тем, что оно не вызывает активации задней части височной доли[405]. Поскольку эта область мозга связана с эмоциями, вероятно, группы чужаков ожидает прохладный прием.

Сигнал координации группы – это маркер такого рода, который используется для координации деятельности и заявления прав на территорию, а не обязательно для различения особей – членов сообщества и чужаков. У нас тоже есть такие маркеры. Современные национальные флаги и монументы действуют так же эффективно, как вокализации других высших приматов или запах, с помощью которого волки и муравьи обозначают территорию каждого сообщества. Тем не менее превращение сигнала координации группы, такого как уханье, в маркер для различения членов своего сообщества было предрешено и, вероятно, обусловлено простейшей причиной. За счет небольшой модификации способа подачи и восприятия такого сигнала члены сообщества могли убедиться, действительно ли индивидуум, которого они с трудом идентифицируют, является одним из них. Уханье, или нечто подобное, что можно было бы при необходимости продемонстрировать для оповещения о групповой идентичности индивидуума, стало бы доказательством принадлежности к группе, простым маркером, выступающим в качестве пароля[406].

Пароль

Предположение о том, что первые человеческие маркеры представляли собой пароли, – это гипотеза, хотя и простая. У наших вторых ближайших родственников, бонобо, есть звуковой сигнал, называемый высоким уханьем[407], которое каждое сообщество, по-видимому, использует так же, как шимпанзе – уханье[408]. Поэтому разумно предположить, что у нашего общего с этими приматами предка имелся похожий сигнал, который мог быть адаптирован так, как я описал. Теперь люди редко полагаются на пароли для распознавания друг друга, хотя во время военных действий солдату, приближающемуся к своему взводу, лучше подать знак, подтверждающий, что он – «свой». Аналогичным образом член племени яномама, возвращающийся в свою деревню в южноамериканском тропическом лесу в бассейне Ориноко, прокричит слово «друг».

Специалисты, возможно, недооценивают шимпанзе с этой точки зрения. Хотя шимпанзе не используют уханье в качестве регулярного приветствия при встрече друг с другом, сигнал по-прежнему может действовать в качестве временного индикатора идентичности сообщества. Приматолог Эндрю Маршалл рассказывал мне об одном шимпанзе, которому не удавалось произнести ухающий звук своего сообщества в зоопарке. Этого неудачника не допускали к процедурам груминга и не позволяли подходить к еде, пока все остальные не насытятся. В конце концов другие самцы загнали его в ров с водой, где он утонул. Невозможно доказать, что странный сигнал этого шимпанзе был причиной плохого к нему отношения, но такое предположение выглядит правдоподобным.

Первоначальным человеческим паролем могли быть метки на теле, нанесенные охрой и аналогичные ношению национального флага. Поскольку метки легко пропустить, я все же думаю, что, более вероятно, маркером был звук, передаваемый наподобие уханья. В этом случае диалекты, вероятно, существовали еще до появления слов. Язык до появления письменности – это еще одна характерная особенность, не оставляющая следов в археологической летописи. Никто не может быть уверен, когда наш вид начал говорить, но возможно, сначала должен был появиться пароль, чтобы обеспечить глубокий уровень доверия, необходимый еще до перехода к продуктивному разговору[409]. Овладение звуком в детстве, вероятно, стало обязательным и еще более важным, чем до этого было копирование такого поведения, как методы раскалывания орехов. Это было необходимым и для новичков в сообществе, хотя и дети, и переселенцы, вероятно, получали некоторое послабление до тех пор, пока не научатся произносить пароль правильно.

Я предполагаю, что первые пароли стали явью, когда наши предки начали перемещаться из лесов в африканскую саванну. Судя по их пищеварительной системе, зубам и орудиям, наши прародители ели больше мяса, чем шимпанзе и бонобо, а для охоты на крупную дичь и собирания падали в саванне, вероятно, необходимо было странствовать по большой территории[410]. Хотя шимпанзе могут лишь изредка видеть некоторых отшельников, принадлежащих к их сообществу, для людей из наиболее широко раскинувшихся общин могли пройти годы, прежде чем они случайно встретятся с членами самой дальней локальной группы. Даже если эти люди встречались раньше, ошибки распознавания, связанные как с изменениями облика людей по прошествии времени, так и с забыванием, могли приводить к опасным моментам неопределенности. Надежный пароль помог бы не только избежать этой дилеммы, но и со временем учитывал бы членов общины, которые никогда не встречались и, возможно, были совсем незнакомы друг другу.

Мы можем предполагать, что у животных, зависящих от индивидуального распознавания, перемещения по очень широким пространствам, вероятно, приводят к распаду сообщества, поскольку долго находящиеся далеко друг от друга особи забывают других, а может быть, они вообще не были знакомы. Человеческие общества избежали этой судьбы, когда люди смогли полагаться на пароль, чтобы распознавать как знакомых, так и незнакомых членов общества и отличать их от чужаков.

Поскольку маркеры позволяют людям забывать других, но при этом сохранять социальную связь с ними и даже чувствовать себя комфортно в окружении незнакомцев, они дали обществам возможность для расширения и роста не только в том, что касается занимаемого пространства, но и численности населения. Максимальная численность сообществ шимпанзе составляет пару сотен особей, сообществ бонобо – чуть меньше. Имеются свидетельства, наводящие на мысль, что сообщества наших предков очень рано преодолели этот барьер. На основании оценки объема мозга два антрополога пришли к выводу, что сети социальных взаимодействий представителей Homo erectus и первых Homo sapiens уже были больше, чем социальные сети шимпанзе[411]. Это указывает на то, что сообщества первых людей включали уже значительно больше 200 человек. По результатам другого исследования, основанного на археологических свидетельствах, предполагается, что численность сообществ уже насчитывала несколько сотен индивидов к тому моменту, когда 2,8 миллиона лет назад появился род Homo[412], – когда человеческий рацион впервые стал включать больше мяса. Оба результата предполагают, что маркеры – это древняя часть нашего наследия, которая начала действовать задолго до появления первых сложных артефактов, попавших в палеонтологическую летопись, таких как рисунки в пещерах.

Невозможно узнать, могли ли сообщества наших предков включать членов, которые были незнакомы друг с другом, с самых ранних пор, когда маркеры еще ограничивались простыми паролями, или способность находиться в окружении незнакомцев появилась только после того, как маркеры стали более сложными и разнообразными. Как бы то ни было, с этого момента древние люди были освобождены от необходимости знать других членов общества, независимо от того, насколько часто они встречались друг с другом или как далеко находилось то место, которое они называли домом. Я бы описал это состояние нашего вида, когда люди впервые легко стали себя чувствовать рядом с абсолютными незнакомцами, как «избавленные от необходимости знакомства»[413].

Живые доски объявлений

Появление пароля, предъявляемого при необходимости, вероятно, стало важнейшим событием в эволюции человека, которое прежде недооценивали. Сообщества, состоящие из нескольких сотен индивидов, хотя и являются огромными по стандартам большинства млекопитающих, все же невероятно крошечные по сравнению с современными обществами. Однако в то время, вероятно, они были прорывом, когда общества наших предшественников сталкивались со все более навязчивыми конкурирующими обществами представителей собственного вида, так же как это происходило с крупными общинами вплоть до недавних времен. Тем не менее, для того чтобы по-настоящему обеспечивать принадлежность к обществу, то, что когда-то было одним сигналом, должно было развиться в целую систему.

Проблема обладания единственным маркером заключается в том, что таким образом общества остаются уязвимыми к обману или ошибкам, которые могут дать возможность чужакам проникнуть в общество или, возможно, даже разрушить состав общества вообще. В природе множество примеров, когда дела идут скверно, если вид зависит от слишком простых или слишком немногочисленных сигналов. Вспомните о пауке, который спокойно проникает в гнездо вражеских муравьев после нанесения на тело их пароля – запаха колонии. И все же я не могу представить, что человеческое общество когда-нибудь захватывало бы власть над конкурентом с помощью тайного копирования его идентичности. Подобный шаг был невозможен, потому что все более и более разнообразные и неповторимые маркеры, например сложные ритуалы, затмевали наши первоначальные пароли. Раскрыть состав эликсира, определяющего запах муравьев, намного проще, чем подделать комплекс маркеров, которые люди фиксируют друг у друга[414]. Поэтому, поскольку ни один маркер не требует затрат, с течением времени в ходе эволюции определенные маркеры и тем более весь комплекс маркеров общества становилось все труднее скопировать. В конце концов, даже не выкрикивая слово «друг», люди могли сделать свою идентичность быстро определяемой и бесспорной[415]. Если один человек пропустит признаки, выдающие, что незнакомец не принадлежит к обществу, кто-нибудь другой выявит ошибку. Подобная опора на коллектив в выявлении нарушителей наблюдается также у насекомых: чужого муравья, даже если ему удастся провести первого часового на входе в гнездо, выявит один из следующих караульных, мимо которых он пройдет[416].

Маркеры на теле являются универсальными для людей и, вероятно, были первыми маркерами, которые появились после паролей, за исключением, возможно, простых жестов. Люди в процессе эволюции стали живыми досками объявлений о своей идентичности. Наша кожа, почти лишенная волосяного покрова, и волосы на голове (анатомические черты, отличающие нас от других приматов) представляли собой первые холсты, служившие для самовыражения и узнавания других с первого взгляда (и как личностей, и как членов общества)[417].

В Габоне я однажды показал собравшейся гудящей толпе книгу с фотографиями разных африканских племен. Иллюстрации вызвали удивленные взгляды и оживленный обмен мнениями; люди тыкали пальцами в украшения, головные уборы с плюмажем и другие детали, которые поразили местных жителей и казались им странными. Но больше всего следов осталось на тех фотографиях, где были изображены незнакомые (и поэтому явно нелепые) прически. Почему люди отращивали копны волос, за которыми не только ухаживали, что наблюдается и у других приматов с их короткой шерстью, но и сложным образом стригли и укладывали, если не потому, что такую укладку можно было выполнить культурно самобытным способом?

В любую эпоху на протяжении жизни человечества волосы людей, если их не просто скрывали от глаз, должны были быть уложены в прическу. В Древнем Китае неуложенные волосы, по словам одного историка, «неизменно указывали на людей вне человеческого сообщества: варваров, безумцев, призраков и бессмертных»[418]. Терракотовые воины в мавзолее Цинь Шихуанди, основателя империи из династии Цинь, который умер в 210 г. до н. э., детально изображены с прическами, выдающими их этническое происхождение. У индейцев каяпо в Бразилии, по наблюдениям одного антрополога, «каждый народ имеет собственную отличительную прическу, которая выступает в качестве эмблемы его собственной культуры и социальной общности (и как таковая в их собственных глазах является высшим уровнем социализации, которого достигло человечество)»[419]. Одни североамериканские индейцы стригли волосы коротко, а другие позволяли им расти до земли; у некоторых была многоступенчатая чёлка; кто-то выбривал макушку (или, особенно могавки, боковые стороны) головы. Волосы разделяли проборами или заплетали самыми разными способами, заворачивали в бобровый мех или формировали локон наподобие рога[420]. Даже такие народы, как бушмены, чьи курчавые волосы никогда не вырастают длинными, тратят время на то, чтобы приукрасить прическу.

Лишенная волос кожа человека не меньше подходит для того, чтобы выставить напоказ нашу идентичность. Дарвин полагал, что нагие тела появились в процессе эволюции ради того, чтобы сделать самок более сексуально привлекательными. Вероятно, самец шимпанзе эту идею опроверг бы. Что люди действительно получили в результате отсутствия волос на теле, так это поверхность, на которой они могут гравировать, рисовать, делать проколы и татуировки и обматывать тканью, чтобы обозначить, кто они такие. Индивидуальная специализация, возможно, началась с мелков из охры, подготовленных на огне, и породила различия в стиле, которые антрополог Сергей Кан удачно описывает как превращение природной кожи в социальную[421]. Чужакам настолько не нравятся лицевые татуировки женщин на севере Мьянмы, что этим женщинам почти гарантирован брак только с представителями собственного племени[422].

«Ледяной человек», мумия возрастом 5300 лет, обнаруженная в горах между Австрией и Италией в 1991 г., имел 14 рядов татуировок, выполненных набиванием сажи в разрезы на его спине и лодыжках[423]. Наши тела, по-видимому, были доступны в качестве доски для объявлений задолго до того, как умер «ледяной человек». Никто не может сказать, насколько давно у людей появились бороды и копны волос на голове, но человеческая кожа лишена волос вот уже почти 1,2 миллиона лет, что возвращает нас к начальному периоду существования Homo erectus[424].

В житейском представлении пещерный человек «из комиксов» (как правило, мужчина) нисколько не беспокоился о своем внешнем виде. Мы, расценивая себя выше природы, представляем это существо грубым, нечесаным и немытым[425]. Этот устойчивый стереотип, который может быть расширен и применяется по отношению к современным людям другой культуры, является отражением не столько реальности, сколько убеждений. Социальные приматы занимаются грумингом часами: неряшливый вид является признаком плохого здоровья. Уход за волосами – это человеческий вариант их прихорашивания и чистки, и мотивом служит не столько установление связей между осуществляющим уход и тем, за кем ухаживают, сколько возможность для ухоженного человека в совершенстве представить свою идентичность. До появления маленьких зеркал мы, должно быть, всецело зависели от других в том, что касается помощи с нашим внешним видом, и особенно, как однажды выразилась приматолог Алисон Джолли, «участков сзади». Пещерный человек, вероятно, был не просто аккуратен, он был элегантен. Как отмечает Джолли, «статуэтки возрастом 25 000 лет изображают обнаженных женщин с прекрасными косами»[426].

В последние тысячелетия вся эта суета вокруг нашей кожи и волос стала всего лишь частью нашего фетиша, превращающего нас в ходячую рекламу. По всему миру вывески на теле человека стали занимать пространство с головы до пят, включая деформации черепа, удлинение шеи, мочек ушей или губ, обработку зубов зубилом, украшение ноздрей и уменьшение ступней. Одной из древнейших причин появления одежды была не стыдливость, а дальнейшее украшение человеческой фигуры – еще один способ обрести свою идентичность.

То, что, возможно, начиналось как случайная демонстрация идентичности, постепенно превратилось во множество маркеров, составляющих неотъемлемую часть ежеминутного опыта общения людей с другими. Надежное присутствие маркеров исключило необходимость постоянно отслеживать, кто есть кто. Такая постоянная демонстрация идентичности, по-видимому, стала обязательной. По мере того как общества становились все более населенными и рассеянными, людям требовалось постоянное подтверждение связи каждого с группой. Копирование специфичных для общества установившихся практик больше не было капризом, а стало обязанностью: человек, который вел себя или был одет неприемлемо, теперь вызывал потрясение даже у своих друзей. Сравнение с чужаками, должно быть, стало частью уравнения. Хотя не все чужеродное обязательно было вредным – например, одно общество могло жаждать заполучить товары, имеющиеся у другого, – копирования знака верности у чужака могло оказаться достаточно, чтобы человека изгнали.

Способность воспринимать членов своего общества абстрактно позволила людям спокойно находиться рядом с любым человеком в толпе, который соответствовал их ожиданиям, не обращая на него никакого внимания как на личность. Вероятно, трудно было сделать своего супруга или важного друга счастливым, если бы человеку приходилось задумываться о лице каждого незнакомца, прошедшего мимо[427].

Культурный храповый механизм

Мельчайшие подробности, касающиеся нашей социальной жизни, стали основной частью нашего набора маркеров[428]. У людей появилась культура: богатая и сложная система, которой мы обучаем друг друга и которая отличается от одного общества к другому. Культура вышла за рамки простой иллюстрации идентичности людей; она обеспечивала своим представителям безопасность и пропитание и в целом приобрела глубокое значение для людей, такое, которое не доступно ни одному шимпанзе[429].

Все разнообразие социальных черт в конечном итоге стало результатом создания, изменения и разностороннего развития культурного поведения нашими предками. Таким образом люди постепенно вводят новшества и усовершенствуют все, что они делают. Эта уникальная особенность, свойственная только людям, называется «культурным храповым механизмом»[430]. Эффект храповика усиливался в последние 50 000 лет и особенно в прошедшие 10 000 лет до тех пор, пока он не стал проявляться не всего лишь из столетия в столетие, а из года в год. Некоторые усовершенствования стали общими, независимо от границ обществ, подобно современным модным моделям мобильных телефонов. В ходе этого процесса люди превращали в маркеры своей идентичности все, что хотели, создавая ядро сложных символов, которое чужакам было почти невозможно скопировать.

Несмотря на то что мы не можем представить себе мир без таких ежегодных новинок, большая их часть – это продукт современного потребительского капитализма. Подобная постоянная возня вовсе не обязательна для человеческой жизни. Малочисленные археологические следы ранних обществ указывают, что на протяжении большей части существования человечества новшества были крайне редкими и совершались лишь нечастые шаги вперед с незначительными вариантами. Опыт 99 % поколений людей, когда-либо живших на Земле, был почти таким же, как опыт их родителей, бабушек и дедушек; изменения, которыми отличались их общества, были слишком незначительными, чтобы оставить след в пыли веков. Наглядный пример: эффект храповика, наблюдаемый в Пиннакл-Пойнте, лишь на ничтожно малую величину превышает нулевое значение – степень изменений у раскалывающих орехи шимпанзе, которые использовали камни в качестве молота на протяжении тысяч лет.

Возможно, древние люди вводили мало новшеств потому, что они были немногочисленны. Для культурного усложнения нужна достаточная численность населения. Несмотря на мои предыдущие утверждения о самостоятельности охотников-собирателей, память о том, как что-то делается, не хранилась исключительно в голове каждого человека. Мы постоянно напоминаем друг другу обо всем, что только можно представить. Ответственность за запоминание распределена между всеми – назовем это коллективной памятью. Не имея книг и интернета, наши предки полагались друг на друга. Чем больше они общались, тем меньше забывали, снижая возложенное на каждого человека бремя, связанное с необходимостью знать до мельчайших деталей, как выполнять каждую задачу. Человеческое обучение несовершенно, и навыки могут со временем теряться[431]. Однако, когда взаимодействует достаточное число людей, коллективная память может распространяться широко и эффективно не только от одной локальной группы к другой, но и между обществами, которые учатся у своих соседей.

Коллективная память появилась ненамного раньше, чем 50 000 лет назад, когда людей было мало. Точно так же, как специализация труда может угрожать маленькому обществу, излишняя зависимость от знаний других тоже имеет свои риски, когда людей немного. Основные навыки выживания могли исчезнуть просто по невезению. Это называется тасманийским эффектом. Многие антропологи считают, что на Тасмании аборигены забыли такие навыки, как разведение огня и рыболовство, после того как 8000 лет назад они оказались в изоляции в результате подъема уровня воды в океане, который превратил Тасманию в остров[432].

Неандертальцы тоже страдали из-за низкой плотности населения. Они обладали более крупным мозгом по сравнению с человеком современного типа, но их общества были более простыми. Такая простота часто принимается за глупость, но, поскольку за счет дичи, на которую они охотились в суровых условиях севера, можно было поддерживать лишь очень разреженную популяцию, возможно, неандертальцы застряли в того же рода колее, что и первые Homo sapiens[433].

Другим препятствием для прогресса в тот период, когда людей было мало, возможно, служил принцип эха: это название передает, как прошлое отдается эхом сквозь века[434]. Изделия длительного пользования могут выбросить, но они никогда не забываются совсем. Повсюду существуют следы предыдущих поколений, благодаря которым прошлое встраивается в коллективную память людей. Статуэтка или топор, найденный в земле, могут быть сделаны тысячелетия назад или вчера. Никогда не упуская из виду образцы, сделанные их предшественниками, первые люди, вероятно, возвращались к ним снова и снова.

Благодаря товарам многонаселенных современных цивилизаций, заглушающим и затмевающим выброшенные вещи далеких эпох, такая практика почти проходит мимо нашего сознания. Когда я был ребенком, в Колорадо в земле часто встречались наконечники стрел, и, хотя мы собирали их в качестве сувениров, у нас не было стимула узнать, как их делать. Но для первых африканцев и даже для первых людей, заселявших Европу в более поздний период, которым тоже приходилось мириться с низкой плотностью населения, принцип эха, вероятно, служил спасательным кругом. За счет изучения остатков прошлых веков такое мастерство, как изготовление орудий и статуэток, не исчезло навсегда из их жизни. Это может объяснить, почему на протяжении огромных отрезков времени так много артефактов воспроизводили со столь небольшими вариациями.

В отличие от фундаментального изменения мозга более приемлемым объяснением быстрого распространения материальных изделий в период между 50 000 и 40 000 лет назад служит резкий рост популяций в то время. Популяционный взрыв был связан с благоприятным климатом в Африке и расселением людей в Старом Свете в тот период или немного раньше[435]. Получившееся в результате усиление коллективной памяти стало причиной расцвета как практических технологий, так и других аспектов идентичности[436]. Люди также больше, чем когда бы то ни было до этого, вступали в контакт с чужаками. Стремление сохранить строгие отличия от таких чужаков, возможно, объясняет, почему в то время стали популярными изменения объектов, которые, скорее всего, служили для выражения принадлежности к обществу, таких как ожерелья и образцы изобразительного искусства. Подобные маркеры могут распространяться быстро. Антрополог Мартин Вобст доказывает, что изготовление объектов для выражения послания «Это сделали мы», вероятно, запустило цепную реакцию. Как только одно общество добавляло, скажем, узор на свою керамику, неукрашенные глиняные предметы где-нибудь в другом месте сразу же сигнализировали о том, что их маркеры не соответствуют. В результате люди отвечали тем, что изобретали альтернативные стили, которые привлекали внимание к их собственной идентичности. Поэтому новые варианты товаров быстро возникали от одной территории к другой, и эти маркеры подпитывали культурное обогащение обществ так же, как они первоначально способствовали росту их населения[437].

Поскольку наша идентичность появилась отчасти как ответ на контакт с чужеродными группами, их действиями и изготавливаемыми ими предметами, я предлагаю правило: чем больше общества взаимодействуют с различными конкурентами, тем более многочисленны, сложны и заметны маркеры, которые они демонстрируют[438]. Следовательно, когда общества собраны вместе, их народы, вероятно, будут стараться все меньше походить друг на друга, чтобы избежать путаницы и защитить себя. Это объясняет разнообразные губные серьги, отличавшие многочисленные племена индейцев Тихоокеанского Северо-Запада. Подумайте о таком сильнодействующем факторе распознавания, как украшение и ритуал, на острове Новая Гвинея: остров плотно населяли более 1000 племен, известных своими цветными и замысловатыми костюмами, тогда как в соседней Австралии их родственники аборигены с низкой плотностью населения отличались относительным единообразием.

Великолепная какофония искусств и отделки, языков и деятельности, отличающая общества по всему миру, становилась все более сложной. Происхождение всего этого разнообразия прослеживается вплоть до фундаментального перехода к анонимным обществам, произошедшего на заре жизни нашего вида или раньше. Подведем итог: маркеры, используемые нашими обществами, эволюционировали постепенно, и отправной точкой было поведение, которое, как я представляю в этой книге, первоначально было похоже на то, что наблюдается у современных шимпанзе и бонобо. Прежде всего, вероятно, появился пароль. Последующие маркеры включали использование всего тела в качестве холста для выражения принадлежности к обществу, но они, вероятно, не оставили следов в археологической летописи. Несколько десятков тысяч лет назад процветали более сложные общества, когда человеческие популяции росли и эффективно взаимодействовали, предоставив людям возможность сообща запоминать, формировать и видоизменять гораздо более сложные социальные черты, отчасти для того, чтобы отделить себя от своих соседей.

Путь от сообществ, характерных для других приматов и основанных на индивидуальном распознавании, к человеческим анонимным обществам со всеми их культурными особенностями – неведомыми миру муравьев с их простыми маркерами и заранее заданной общественной жизнью – был долгим. Эволюция анонимных обществ была частью огромного проекта перенастройки, охватывающей весь мозг, от коры больших полушарий до ствола мозга. Большая часть необходимых нейронных сетей выросла из того, что, вероятно, первоначально представляло собой простое взаимодействие «стимул-реакция», и превратилась в маркеры и группы, которые их разделяют. С тех пор наш переделанный мозг стал ассоциировать наши представления об отдельных личностях и обществах с непокорным миром эмоций и смыслов, которые управляют нашим поведением каждую минуту на протяжении лет. Взаимосвязь между этими типами поведения, на которую эволюционисты в основном не обращают внимания, разоблачает такая научная дисциплина, как психология.

Часть V

Функционирование (или нет) в обществах

12

Чувствуя других

Проведите некоторое время среди охотников-собирателей, и вы поймете, что представление о сне в течение всей ночи – это изобретение современности. Во время своей поездки в Намибию, когда ночное небо прорезала точеная полоса Млечного Пути, я слушал, как бушмены беседуют: их сложная, как голоса птиц, речь полна щелчков, резких звенящих звуков и щебета. Их хижины были едва видны в мерцании семейных костров, когда они с удовольствием делились как традиционными историями, так и событиями дня, сопровождая свой рассказ элементами драматического представления. При свете дня центральной темой их разговоров становились повседневные дела. Ночь была временем историй, которые передают общую картину надлежащей социальной жизни и упрочивают связи людей с более крупным обществом[439].

Годы спустя их оживленные повествования ясно всплыли в моей памяти, когда я стоял позади Ури Хассона, профессора психологии и нейрофизиологии Принстонского университета, который сгорбился перед монитором компьютера, рассматривая ряд снимков головного мозга. Хассон наблюдал за мозговой активностью людей, просматривающих фильм. Фрагменты, демонстрировавшиеся участникам эксперимента, можно было интерпретировать по-разному: некоторые зрители могли подозревать, что по сюжету фильма муж неверен, а другие могли решить, что лжет жена. Когда Хассон посмотрел на результаты сканирования мозга зрителей, он обнаружил, что и снимки различались соответствующим образом. Но если участники эксперимента говорили друг с другом во время просмотра видео, активность коры их головного мозга синхронизировалась: когда люди начинали следить за сюжетом, разделяя единую точку зрения, у них становились активными одни и те же области мозга. Хассон называет это сопряжение «разум—разум» «механизмом для создания и совместного использования социального мира»[440]. Удовольствие, которое выражали бушмены той звездной ночью, по-видимому, было результатом такого объединения разума.

Я предположил, что каждое общество представляет собой общность, которая должна быть социальным конструктом в воображении принадлежащих к ней людей. Это применимо и к элементам функционирования общества тоже. Люди превращают все, что они делают, в своего рода историю и интерпретируют свою жизнь в свете того, что она рассказывает. Затем, в результате постоянного взаимодействия людей, эта история превращается в охватывающее все общество повествование, в котором каждый играет свою роль. С момента рождения мы включаемся в систему ожиданий, которые представляет это большое повествование, с его правилами и надеждами, касающимися работы, денег, брака и т. д., и т. д. Все повествование наполняет жизнью наиболее любимые социальные маркеры общества и придает форму и смысл миру за счет создания единой основы для действий людей. Передаваемое в ходе истории и слегка видоизменяемое каждым следующим поколением, повествование влияет на наше восприятие собственного общества и на проводимую нами линию разграничения, отделяющую нас от чужаков[441]. Установление такой границы определяется не столько спецификой управления нами, сколько психологией, которая лежит в основе этого повествования, и тем, как она влияет на наше отождествление себя с другими. Формирование идентичности людей и наша реакция на эту идентичность управляют нашей жизнью, и ученые пытаются понять, каким образом.

До сих пор в этой книге мы исследовали происхождение и эволюцию обществ поэтапно. Мы начали с животного мира, рассмотрев, как различные виды создают сообщества и что они получают в результате своей принадлежности к ним. Затем мы изучили многообразие первых обществ, существовавших у нашего вида, и выяснили, что у охотников-собирателей были строго обособленные общества, отделенные друг от друга за счет маркеров идентичности, которые существуют в качестве организующего принципа обществ с момента рождения человечества. Для того чтобы выяснить, откуда могли появиться эти сигналы идентичности, мы исследовали далекое прошлое и увидели, что маркеры, вероятно, начали свое существование в качестве простых паролей. Но история становится куда более сложной, чем простое распознавание идентичности других людей. Как я расскажу в этом разделе, человеческие взаимоотношения с маркерами и группами, их устанавливающими, развивались наряду с богатыми психологическими механизмами, лежащими в их основе[442].

Умереть за флаг

«Люди следуют за флагом, как импринтированные в ходе эксперимента гусята – за мячом», – говорил Иренеус Эйбл-Эйбесфельдт, пионер в области исследований человеческого поведения через призму поведения животных[443]. Данные свидетельствуют, что усвоение маркеров и их использование для классификации людей, мест и вещей является инстинктивным – организованным в преддверии опыта.

Несмотря на то что вдохновляющие истории, которыми мы делимся, например о поднятии американского флага над островом Иводзима, добавляют маркерам значимости и важности, знание таких смыслов не является для нас обязательным, чтобы нас приводило в волнение все, что действует как могущественный маркер. Подобный сигнал также не обязательно должен быть связан с человеком для того, чтобы вызвать пылкую реакцию: как в присутствии сигнала (волнующий гимн), так и в его отсутствие (представьте себе город, где бы американцы застрелили белоголового орлана) задействована лимбическая система, эмоциональный центр мозга. Когда обнаруживается мощный маркер, эти нейронные сети могут выстрелить, подобно тому как вспыхивает огненный шторм: акт насилия вселяет еще больший ужас, если он также связан с уничтожением национального монумента[444].

При наличии подходящего наблюдателя и соответствующего контекста достаточно даже простейшего объекта или слова, чтобы вызвать сильную эмоциональную реакцию. Например, представьте равносторонний крест, у которого концы загнуты под прямым углом. У человека, пережившего Холокост, этот явно банальный орнамент может вызвать обморок. Но для того, чтобы свастика вызвала ужас, не нужно задумываться о ее символическом значении. Когда реакция страдания определена за счет выработки своего рода условного рефлекса, отставить ее в сторону возможно не больше, чем подавить рвотный рефлекс на чужеземные национальные блюда: хотя бы на миг представьте себе когда-то популярный на Корсике сыр, шевелящийся из-за кишащих в нем личинок.

Люди действительно любят флаг. Сегодня, по словам историка Арнальдо Тести, даже «тихие датчане сходят с ума из-за своего государственного флага. На самом деле, – продолжает он, – в демократических светских республиках флаг приобретает еще большее, пожалуй, почти сакральное общественное значение в отсутствие других связующих общество символов, подобных королю или Богу»[445]. Эта страсть связана с нашими самыми необходимыми группами: сражаться или умереть за флаг – большая честь для человека.

Вопрос о том, каким образом простой цветной узор, форма или звук могут стимулировать рвение или страх в человеческом мозге, изучен плохо[446]. Реакция появляется в детстве, и это неудивительно. В США флаги демонстрируются в школьных классах, а клятву на верность флагу часто читают вслух в детских садах (хотя теперь дети могут не принимать в этом участия). К шести годам ребенок воспринимает сожжение флага как плохое действие, чуть позже появляется гордость за страну[447].

Повсеместное присутствие знаков национальной идентичности обеспечивает каждому сходный опыт, который определяет наши чувства, даже когда наш разум занят чем-то другим[448]. В случае беды символы превращаются в путеводные звезды, которые побуждают нас действовать. Запись государственного гимна стала хитом в 1990 г., когда США вступили в войну в Персидском заливе; продажи американского флага резко возросли в 2001 г. на следующий день после атак 11 сентября[449].

Как малыши классифицируют людей

Большая часть психологических механизмов взаимодействия между человеческими группами касается того, как мы реагируем на маркеры, напрямую связанные с конкретными людьми. Работы Хассона и других психологов показывают, что наш мозг создан для социализации, и признание идентичности других – часть этого процесса. Необходимый первый шаг – вообще обратить внимание на других. Предположим, вы играете в шашки на компьютере, полагая, что ваш противник – машина, и в середине игры обнаруживаете, что за ходами соперника стоит человек, а не компьютерная программа. Сразу же произойдет переключение мозговой активности в те области мозга, которые ответственны за взаимодействие с другими людьми, включая медиальную префронтальную кору (передняя часть лобных долей) и верхнюю височную борозду (борозда в височной доле мозга). Так произошло бы, даже если бы информация оказалась неверной и никакого человека не было. Та же игра, тот же компьютер, но вы переключаетесь в другое психическое состояние – состояние, которое является нормальным, когда мы уделяем внимание людям и пытаемся предположить, что́ они думают[450].

Как существа социальные, мы зависим от своего знания о других. Ясность ума, свойственная человеку, шимпанзе и бонобо и совершенствуемая за счет воспитания представителей всех трех видов в сообществах со слиянием-разделением, где индивидуумы приходят и уходят, – это наше умение фиксировать небольшие различия и сходства между людьми[451]. Психологи пришли к удивительным заключениям о том, как люди относятся друг к другу и как к личностям, и как к членам групп. Почти все исследования касаются не отдельных независимых обществ, а рас в условиях городов. Поэтому примеры, которые я привожу, отражают такое смещение[452]. Эти характерные черты, по-видимому, впервые появились еще в те времена, когда охотники-собиратели жили в более однородных, чем современные, обществах, как реакция на маркеры их собственного и других обществ. Поэтому логично предположить, что социальные маркеры, такие как язык или украшения, дадут похожие результаты. (О том, почему психологические реакции людей на общества должны быть почти аналогичны реакциям на расы, мы поговорим чуть позже.)

Распознавание человеческих групп начинается уже с раннего возраста, и его нельзя подавить[453]. Благодаря молекулам, передаваемым через амниотическую жидкость, а затем через грудное молоко, младенцы получают представление о том, что ест их мать, в том числе о вкусе любых острых специй, таких как чеснок или анис, которые предпочитает ее этническая группа[454]. Годовалые дети, наблюдающие за людьми, говорящими на их языке, ожидают, что они будут предпочитать одинаковые блюда, а у людей другого происхождения будет другой рацион. К двум годам такое предположение превращается в закрепленное предпочтение: дети в этом возрасте и старше очень любят все, что едят члены их собственной группы, будь то жареный скорпион или сэндвич с тунцом[455]. Это выражение пристрастия к знакомому и потому безопасному, как известно каждому, кто наблюдал за малышом, который разражается плачем из-за самого незначительного незнакомого предмета.

Даже трехмесячные малыши сосредоточивают свое внимание на лицах представителей собственной расы[456]. К пяти месяцам список предпочтений малышей расширяется, и в него включаются те, кто говорит на языке их родителей и на их диалекте; ребенок растет, считая, что странный акцент труден для понимания, и очень чувствителен к различиям в речи[457]. В период между шестью и девятью месяцами малыши хорошо классифицируют людей других рас на основе черт лица, но позже они хуже различают людей, чья расовая принадлежность отличается от их собственной[458]. Это предшествует утрате мастерства в изучении иностранных языков после пяти лет. Я предполагаю, что подобное ухудшение реакции будет наблюдаться у малышей и в отношении столь же ярких маркеров идентичности, как прически и одежда.

Эйбл-Эйбесфельдт прав в том, что реакция ребенка на знаки принадлежности к обществу может быть в такой же степени рефлекторной, как и у цыпленка, связанного со своей матерью (или с мячом, если ему не повезет и он будет думать, что мяч – это его мама). У каждого вида существует свое временное окно (чувствительный период) для такого импринтинга. Возможно, вам хочется заверений в том, что подобные инстинкты более свойственны цыплятам, чем людям с их умом, но различия не столь отчетливы. Гибкость поведения необходима для выживания всех существ, не только людей. Цыпленок должен адаптироваться к внешнему виду матери после ее линьки, в результате которой она выглядит по-другому[459]. Если мать-курицу умертвят для приготовления обеда, у цыпленка может произойти импринтинг на другую курицу. Для того чтобы справляться с подобными случайностями, не обязательно быть умным позвоночным. Даже муравьи иногда приспосабливаются к идентичности рабочих муравьев другого вида и научаются относиться к ним как к членам своего гнезда, если чужаков внедряют в колонию до того, как они повзрослеют[460].

Возможно, нам свойственна большая гибкость, чем большинству животных, в том, что касается распознавания членов наших обществ, а также этносов и рас, к которым мы принадлежим по рождению, внутри этих обществ, однако, отличия – это лишь один уровень. Некоторые позвоночные способны доводить до совершенства свои способности и в отношении другого вида. Человеческий малыш, находящийся в окружении нечеловекообразных обезьян, к шести месяцам ловко различает этих обезьян как индивидуумов, а нечеловекообразные обезьяны, которых вырастили люди, на протяжении всей жизни демонстрируют такую же способность различать людей[461]. Интересно, объясняет ли общение с «неправильным» видом в юности ситуацию, которую наблюдали в 1960-х гг., когда зеленая мартышка жила среди павианов и спаривалась с ними, и ряд других случаев необычной дружбы, например когда медведи играют с тиграми[462].

Словом, еще до того как ребенок научится читать, даже до того как он начнет говорить или понимать язык, такая принадлежность к группе, как раса и этнос, является отличительным признаком, на который он без труда обращает внимание безо всякого вмешательства со стороны взрослых. Но даже несмотря на то, что в нас с рождения заложена способность выделять принадлежность к основным группам, таким как общество и раса, наше восприятие этих групп включает гораздо большее число уровней, чем просто идентификацию признаков, подобно тому как муравьи определяют запах колонии. Как мы сейчас увидим, люди рассматривают категории живых существ, и людей в том числе, как проявляющиеся в самой их сути.

Человеческая сущность и «инопланетяне»

Примерно с трех месяцев младенцы начинают приписывать каждому живому организму сущность – фундаментальное нечто, составляющее его основу, которое делает живое существо тем, кто оно есть, а не чем-то другим[463]. Этот ментальный конструкт зафиксирован в космологии охотников-собирателей, которые, как анимисты, были убеждены, что духи организуют мир. Они считали, что животные, растения и сами люди наполнены сущностями. Например, аче в Парагвае думали, что ребенок получает свою сущность от мужчины, который обеспечивал мясом мать ребенка, когда тот был в ее утробе[464].

Люди приписывают сущность разным видам живых организмов, исходя из того, как они выглядят и ведут себя. Но значение имеет именно сущность, определяющая эти черты, а не сами черты. Так мозг справляется с противоречиями. Ребенок без проблем воспринимает идею о том, что стул можно превратить в стол, если отрубить его спинку, но знает, что живые существа другие: бабочка остается бабочкой даже с оторванными крыльями; лебедь, выращенный утками, – по-прежнему лебедь.

Мы действуем так, будто отличительные признаки лебедей встроены в сами молекулы их организма. Генетики говорят о ДНК лебедей, поддерживая эту точку зрения; однако гены подвержены мутациям и дают возможность для превращения, скажем, когда один вид лебедей эволюционирует в другой. Люди, с их убеждением, что сущности неизменны, не допускают таких промежуточных вариантов. В экспериментах дети воспринимают картинку, на которой лев превращается в тигра, как изображение животного либо одного, либо другого вида, но не обоих сразу, даже несмотря на то, что каждый ребенок по-своему видит, в какой момент происходит это переключение при изменении облика кошки[465]. Сущности тщательно распределяют живых существ по категориям, к которым, как мы думаем, они принадлежат.

Я считаю, что именно эта особенность отличает общества – конечно, в том виде, в котором они существовали у первых людей, – от большинства современных групп. Участие в книжном клубе или команде по боулингу не обязательно, и никто не предполагает, что чей-то выбор супруга будет ограничен каждой из этих групп. Мы также не ожидаем, что архитекторы и адвокаты поднимут бунт или объявят друг другу войну, как подчеркивает антрополог Франсиско Хиль-Уайт[466]. Но это не исключает возможность того, что некоторые люди преданы своей вере или команде «Нью-Йорк Янкиз» больше, чем своей стране[467]. При этом футболку «Янкиз», одежду гота или рабочую униформу можно отбросить, не разрушая наше представление о том, кем является человек: страстно увлеченным болельщиком или представителем молодежной субкультуры, проходящим через определенную стадию. В отличие от описанной выше картины начиная с трехлетнего возраста люди рассматривают свое общество и свои расу или этническую принадлежность как неотъемлемые и неизменяемые признаки идентичности, закрепленные постоянно через сущность, так же как и признаки вида[468]. Не в пример многим помолвкам, национальность или этническая принадлежность остается с нами до тех пор, пока смерть не разлучит нас. Одним словом, для нас они естественны.

На этой основе единый вид – человек – распадается на множество. К чужакам – людям, принадлежащим к другим обществам (а в наши дни – и к другим этносам и расам), – относятся так, будто они представляют собой совершенно иные существа. Их маркеры передаются их потомкам так же надежно, как признаки, отличающие лебедя от утки, поэтому их принадлежность сохраняется со временем. Даже в этом случае, поскольку общества и этническая принадлежность воспринимаются как укоренившиеся глубоко – что называется, находятся в крови, – мы допускаем возможность, что человек, который выглядит как член одной группы, является частью другой, точно так же, как мы способны принять, несмотря на облик, что киты – это млекопитающие, а не рыбы. Для того чтобы считать, что странный человек принадлежит к нашей группе, мы должны быть убеждены, что его или ее родителями являются члены нашей группы, а его или ее дети тоже будут членами этой группы. Мы можем попытаться скрыть нашу родословную, с головой окунувшись в образ жизни другой группы, но какой бы сложной ни была маскировка, любой более осведомленный человек будет чувствовать, что наша сущность остается прежней. Избавиться от нашей сущности почти невозможно, это настолько же абсурдная затея, как попытка научить птенца лебедя быть утенком.

А как же люди, которые входят в другую группу, вступив в брак или попав в приемную семью, подобно лебедю, усыновленному утками? Несмотря на то что к таким членам семьи могут относиться с любовью, их путь к полному принятию может стать долгим и трудным. Разоблачая их внутреннюю сущность, наш орлиный глаз по-прежнему определяет отличия, например у потомков иммигрантов. Даже родившиеся в смешанных браках, заключавшихся на протяжении нескольких поколений, могут не влиться в общество полностью[469]. Это также объясняет, почему, несмотря на то что американцы используют термин «межрасовый» для обозначения человека, родители которого принадлежат к разным расам, на фоне доминирования белых в Америке ребенка белой женщины и афроамериканца будут считать афроамериканцем, независимо от того, насколько светлым будет оттенок его кожи. Такая точка зрения когда-то официально называлась «правилом одной капли крови»: человека даже с малейшим следом негритянской крови в родословной относят к чернокожим.

Порядок из хаоса

Невзирая на свойственную современности одержимость расовыми группами, реальные физические различия не являются единственными показателями идентичности. Человек с «каплей черной крови» может быть таким же белокожим, как любой представитель белой расы. И к недоумению чужаков, пытающихся разобраться в бесконечном конфликте израильтян и палестинцев, люди, вовлеченные в это противостояние, выглядят очень похожими: раввины у харедим и имамы у исламистов даже щеголяют одинаковыми бородами. Данные генетики доказывают, что эти люди принадлежат к одному небольшому племени, то есть обладают сходством, которое они сами, вероятно, признали бы с трудом[470].

Однако физические различия, которые действительно существуют, трудно игнорировать; на самом деле мы склонны их преувеличивать. За последние 12 000 лет наши правила, касающиеся социальных обязательств, адаптировались сначала к узко определенным группам, таким как гомогенное население соседнего общества охотников-собирателей, а затем к расам в том виде, как мы понимаем их сегодня. В наши дни термин «расы» широко применяется по отношению к людям, соответствующим неточным словесным портретам, которые мы самоуверенно считаем столь отчетливыми, что кодируем их по цвету: белый, черный, коричневый, желтый, красный. То, что эти категории – искусственные, можно доказать, продемонстрировав, как легко они меняются. В начале XX в. лишь немногие американцы считали белыми итальянцев, не говоря уже о евреях, греках или поляках. Разграничения, проводимые в то время в Соединенных Штатах, свидетельствуют, вероятно, о преувеличенно виртуозном определении мельчайших различий между людьми. А британцы того времени относили к чернокожим не только африканцев, но и индийцев, и пакистанцев[471].

Сравните эти грубо определенные по цвету расовые категории с тем, что я называю «генеалогическими расами», такими как бушмены или аче, каждую из которых, несмотря на разделение на множество обществ, можно проследить во времени как единую, умеренно компактную общую популяцию. Несмотря на то что наша склонность выделять разные морфологические признаки у людей может быть древней, едва ли чувствительность к изменчивому виду людей изначально появилась в процессе эволюции для того, чтобы реагировать именно на различающиеся в популяциях Homo sapiens расовые признаки, например цвет кожи, большинство которых появились как тонкие градации на огромных расстояниях, в том числе даже между континентами.

Несомненно, категории рас или этносов редко формируются лишь на основе одного комплекса человеческих черт. Точно так же, как ребенок понимает, что представлено на картинке, где лев превращается в тигра, видя одно или другое животное, но не оба сразу, мозг считает лица, черты которых являются промежуточными между группами (между расами в большинстве исследований), соответствующими либо одной, либо другой группе. Но мы так же тонко воспринимаем и другие нюансы идентичности, которые представляются нам менее неоднозначными и более четко определенными, чем это есть на самом деле. Когда исследователи придумали изображение человека с чертами лица, переходными между двумя расами, но его прическа была типичной для одной из этих рас, человека относили к расе, ассоциирующейся с прической. Поместите указатель, такой как прическа «афро» или ряды мелких косичек на голове, и испытуемые уверенно объявят человека чернокожим[472].

Именно так Рэйчел Долезал, женщина европейского происхождения, в детстве обладавшая бледной кожей и прямыми светлыми волосами, выдала себя за афроамериканку и стала президентом отделения Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения в Спокане. Она уделяла особое внимание стилю и структуре своей прически, при этом поддерживая загар, чтобы выглядеть так, будто у нее имеется необходимая «капля черной крови». Лишь немногие сомневались в ее самопровозглашенной идентичности до того, как ее двуличность разоблачили в 2015 г.[473]. Когда обнаружилось, что никакой «капли крови» не было, ее сущность «чернокожей» исчезла, раскрывая искусственность и бесполезность ее очевидных расовых маркеров.

Прически навешивают на нас настолько явный ярлык, что, если у кого-то с неопределенными расовыми чертами будет прическа, ассоциирующаяся с темнокожей расой, мы будем считать его или ее кожу более темной, чем в действительности[474]. Происходящий сдвиг в восприятии оттенка кожи очень похож на то, как мы воспринимаем один и тот же отрезок, который кажется нам короче или длиннее в зависимости от того, куда направлены стрелки на его концах – внутрь или наружу[475].

Оптическая иллюзия работает, потому что мозг не любит путаницы, в том числе и в социальных категориях. Если чья-то идентичность приводит нас в замешательство, наше изобретательное серое вещество определяет, в какую категорию она вписывается, систематизируя другую информацию, которую мы считаем полезной. Яркими примерами, наряду с прической, являются ермолка иудея, тюрбан сикха и черный наряд гречанки-вдовы. Более приглушенные признаки могли использовать охотники-собиратели, внешний вид которых, вероятно, редко значительно отличался, а если таковые различия и были, то, возможно, они не имели значения. В результате такого мыслительного процесса люди превращают искусственные (мысленные) категории в социальную реальность.

Раньше я поднимал вопрос о том, как маркеры ускоряют рас-познавание групп. Удивительно, как стремительно и бессознательно впитывается информация. Мы фиксируем комплекс маркеров человека без всякого обдумывания. Алекс Тодоров, жизнерадостный болгарин с яркой копной волос, кабинет которого находится рядом с кабинетом Хассона на факультете психологии в Принстоне, продемонстрировал, что лицо, увиденное мельком на десятую долю секунды (слишком короткий промежуток времени, чтобы произошло осознание), подсознательно оценивается по целому ряду показателей: эмоциональное состояние человека, пол, раса, а также (заверил меня Тодоров) его этническая принадлежность и общество[476]. Проворное определение маркеров должно снижать когнитивную нагрузку на наш мозг – затраченные нами сознательные усилия. И как признавал в 1940-х гг. Соломон Аш, пионер в области социальной психологии, мы способны помешать этим впечатлениям не больше, чем запретить себе слышать мелодию[477].

Иногда, если маркеры, даже взятые в совокупности, не справлялись, признаки идентичности насильно навязывали людям. Евреи были обязаны носить желтый знак в средневековой Франции и «звезду Давида» – в Европе, находившейся под властью нацистов. Власти определяли эти принудительные видимые метки как знак позора, но, вне всяких сомнений, причина их введения заключалась в том, что представителей этого народа теперь было невозможно неправильно идентифицировать. Доказательством того, что слова наносят такой же вред, как любая палка или камень, служит тот факт, что даже молва может поставить метку на человеке: слухи о происхождении семьи стали предпосылкой гибели множества людей при антисемитских режимах.

Когда давление становится очень сильным, люди склонны настолько тревожиться из-за возможности ошибочно принять незнакомых чужаков за членов своего общества, что допускают ошибки и делают вывод, что некто, кажущийся странным, не принадлежит к их обществу, даже когда он или она на самом деле принадлежит к этому обществу. Такая тенденция настолько предсказуема, что психологи называют ее (довольно нескладно) эффектом внутригруппового сверхисключения[478]. Иногда последствия исключения из внутренней группы бывают катастрофическими, как свидетельствует новостной репортаж времен Второй мировой войны:

Целый поезд немецких беженцев из Гамбурга, ошибочно принятых нацистскими чиновниками за депортированных евреев, был истреблен гестапо в «камерах смерти» концентрационного лагеря для евреев рядом со Львовом, сообщает сегодня Manchester Evening Chronicle… Когда поезд прибыл, голодные и измученные немецкие беженцы немногим отличались от голодных и измученных евреев, которых всегда привозят в этот лагерь на смерть в газовых камерах. Гестаповский конвой, не теряя времени, заставил вновь прибывших раздеться и отправил их в газовые камеры[479].

Подсознательные сигналы тревоги

Как наш мозг обрабатывает информацию об идентичности людей, с которыми мы встречаемся? Как только мы отличили человека от животного, компьютера или другого объекта, мозг переключается на прием информации об этой персоне, оценивая, помимо других факторов, является ли он или она угрозой. Подобные оценки необходимы в мире неопределенности, это вопрос жизни и смерти для охотников-собирателей, неожиданно наткнувшихся на кого-то, или для войск во время войны. Но оценивание происходит даже в менее рискованных ситуациях как часть фоновой активности нашей нервной системы.

Последующая психическая реакция зависит от того, кто эти люди и насколько мы знакомы с ними или их группой. Если человек нам незнаком, но идентифицирован как один из членов нашей или другой безопасной группы, благодаря нашему знанию его или ее маркеров идентичности незнакомец кажется более знакомым[480]. Независимо от того, постараемся ли мы индивидуализировать этого человека (то есть отнесемся к нему или ней как к личности) или нет, у нас имеются некие гарантии, касающиеся его убеждений и поведения, хотя мы, возможно, по-прежнему будем начеку, если кто-то кажется нам сомнительным или неприятным или если у него просто выдался плохой день.

Чужаки – и определенно те, кто принадлежит к нелюбимому или незнакомому обществу, – могут вызывать подсознательные сигналы тревоги независимо от их поведения. Как минимум, мы чувствуем дискомфорт в их присутствии. У бушменов даже след чужака, например странно сделанный наконечник стрелы, найденный в земле, вызывал тревогу, потому что поведение человека, изготовившего этот наконечник, нельзя было предсказать[481]. Один исследователь, изучавший бушменов г/ви, отмечал «вновь обретенную уверенность и снижение напряжения, которое наблюдается, когда незнакомца распознают как своего собрата г/ви»[482].

Между незнакомцем (человеком, которого мы не знаем, независимо от того, является ли он или она частью нашего общества) и чужеземцем, или «чужаком» (членом другого общества, не важно, знаем мы его или нет), большая разница. У нашего вида эти два понятия четко отличаются: мы можем дружить с иностранным студентом, который учится в нашем классе по обмену, и при этом ни разу не встретить загадочного ближайшего соседа. Психологи, к сожалению, часто смешивают эти два понятия, поскольку в английском языке это различие размыто. Например, слово «ксенофобия» часто волей-неволей одинаково применяют по отношению к нашей негативной реакции и на незнакомцев, и на чужеземцев. В действительности же человеческий мозг, по-видимому, развивался так, чтобы реагировать на незнакомцев и чужеземцев по-разному, и сильнее всего – на чужеземных незнакомцев[483].

Наше мгновенное и бездумное отнесение людей к категориям имеет явные адаптивные преимущества. Как мы видели, оно заставляло нас настороженно относиться к тем, чьи действия нельзя было предсказать, и снижало напряжение по отношению к тем, кто был на нас похож. Оценка происходит, не только минуя наше сознание, но и влияет на нас до мозга костей. Например, у большинства участников исследования, просматривавших видео, на котором людям делали укол шприцем для подкожных инъекций, наблюдались менее интенсивное потоотделение и меньшая активность в передней части островка в обоих полушариях мозга, когда человек, которому делали инъекцию, принадлежал к расе, отличающейся от расы испытуемых. Такая нейробиологическая реакция свидетельствует о пониженной эмпатии[484]. Даже шимпанзе будет демонстрировать подобную избирательную связь с другими, зевая в ответ только на зевок другого шимпанзе, который принадлежит к его собственному сообществу[485]. Такая реакция выдает основной компонент человеческих взаимоотношений: мы ведем себя так, будто сущность людей, принадлежащих к нашей группе, является высшей, будто в нас больше человеческого, чем у других групп. Столкнувшись с тем, кто не вписывается, мы дистанцируемся. В экстремальных ситуациях мозговая активность человека, смотрящего на индивида, которого он или она считает чужеземцем, выглядит так же, как мозговая активность человека, смотрящего на животное. Едва только люди будут обозначены как чужаки, мозг отказывается от детализации и может совсем исключить их из категории «человек». В совокупности эти реакции поддерживают шаткое здание человеческих стереотипов.

13

Стереотипы и истории

Стереотипы – это мысленные условные обозначения, неизбежный результат подразделения нашего опыта на категории, которые делают мир понятным. Без подобных надежд на регулярность и порядок мы бы постоянно удивлялись, не ожидая почувствовать аромат лилии или жалящий укус пчелы[486]. Уолтер Липпман, журналист, давший термину «стереотип» его современное определение, писал о стереотипах так: «…усмотрев в каком-то человеке знакомую, свойственную определенному типу черту, мы восполняем отсутствующую информацию о нем с помощью стереотипов, содержащихся в нашем сознании»[487][488].

Поэтому, отнеся объект к категории «кресло» за счет восприятия его характерных ножек и сиденья и потому ожидая, что объект будет служить нашему желанию сесть, мы плюхаемся в кресло, даже не потрудившись подумать. (Возможно, однажды мы удивимся, когда наш стереотип в отношении кресла не сработает и, не заметив, что оно сделано из бумаги, мы вместе с креслом с грохотом упадем на пол.)

Конечно, мы, как правило, не ассоциируем стереотипы с мебелью. Когда термин применяется по отношению к людям, как это обычно бывает, стереотипы – это признанные обществом упрощенные прогнозы, создаваемые перегруженным мозгом для оценки других. Некоторые из наших прогнозов безобидны. Мы отдаем деньги баристе в кафе не задумываясь. На самом деле мы относимся к нему или к ней (наиболее откровенно это проявляется, когда нас отвлекают или мы торопимся) больше как к машине, которая снабжает нас кофеином, чем как к человеку. Бариста может воспринимать это спокойно, в свою очередь относясь к нам как всего-навсего к очередному клиенту из длинной череды покупателей. Тем не менее мы также создаем стереотипы, касающиеся людей, принадлежащих к обществам и этническим группам внутри их. Например, мы ожидаем от них определенных действий, включая и то, как эти люди будут вести себя по отношению к нам, или заранее делаем выводы о том, что они будут думать о людях из нашей собственной группы[489]. Сущность, которой, по нашим представлениям, обладают другие, соответствует не только поддающимся проверке человеческим маркерам, но и багажу наших убеждений и предубеждений, касающихся людей, обладающих этими маркерами. Такие обобщения могут нанести вред, поскольку на людей из определенного общества или происхождения навешивается ярмо в виде комплекта нежелательных и по большей части совершенно неверных предположений[490].

Наши личные предубеждения распространены гораздо более широко, чем нам нравится считать. Один из эффективных инструментов для выявления наших стереотипов – тест имплицитных (подсознательных) ассоциаций. Тест состоит из ряда попарно появляющихся на экране изображений, которые скомбинированы случайным образом: одно из изображений – слово, а второе – лицо человека, чаще всего или с темной, или со светлой кожей (хотя при использовании изображений двух этнических групп тест тоже работает). Наблюдателя просят связать тип лица с определенной группой слов. Например, человеку могут сказать, что он должен нажимать на кнопку, только если слово рядом с фотографией темнокожего имеет позитивное значение, скажем «мир» или «радость», и не нажимать на кнопку, если слово носит негативный оттенок, например «насилие» или «болезнь», и действовать в обратном порядке при демонстрации лиц светлокожих.

Оказывается, почти каждый создает психологический портрет по расовому признаку. Американцы выполняют задачу быстрее и с меньшими усилиями (с меньшим числом ошибок), когда их просят соотнести темнокожие лица со словами с негативным значением, а светлокожие лица – с позитивным. Это справедливо даже для тех, кто считает стереотипы нежелательными и гордится тем, что он непредвзят. Результаты теста вызывают потрясение у большинства участников эксперимента, которые редко задумываются о собственных предубеждениях. Но еще больше поражает тот факт, что, по словам социальных психологов, разработавших тест, «знание о скрытых предубеждениях, по-видимому, не помогает нам избавиться от них»[491]. Практика не улучшает результаты.

Авторы мюзикла «Юг Тихого океана», композитор Ричард Роджерс и либреттист Оскар Хаммерстайн, в песне выразили общепринятое представление о том, как такие предубеждения проникают в наше сознание:

You’ve got to be taught to be afraid

Of people whose eyes are oddly made,

And people whose skin is a diff’rent shade,

You’ve got to be carefully taught.

You’ve got to be taught before it’s too late,

Before you are six or seven or eight,

To hate all the people your relatives hate,

You’ve got to be carefully taught!

Тебя должны научить бояться

Людей со странным разрезом глаз

И людей с другим оттенком кожи,

Тебя должны усердно учить.

Тебя должны научить, пока не стало слишком поздно,

Пока тебе не исполнилось шесть, или семь, или восемь,

Ненавидеть всех, кого ненавидят твои родные,

Тебя должны усердно учить!

Это неверно: ни одного мальчика или девочку не нужно систематически учить подобным вещам. Наоборот, усвоение стереотипов – это дополнение к совершенствующемуся мастерству ребенка в определении закономерностей, основная задача каждого не достигшего зрелости существа, стремящегося к независимости.

Для ребенка различение категорий людей – всего лишь начало. Ребенок ассоциирует эти категории не только с примерами действий людей, которые он видит сам, но и с тем, что об этом поведении говорят другие, и более того, оцениваются ли эти действия как хорошие или плохие. Для подобной дискриминации не требуется мотив. Людям не нужно чувствовать, что другие являются врагами или их конкурентами в чем-либо. Подобные предубеждения легко появляются, даже когда группы совершенно условны. Например, дети, случайным образом распределенные в одну из двух групп, предполагают, что те, кто находится в другой группе, чаще поступают плохо[492]. В сущности, группы – и особенно долговременные и важные, такие как нации и этносы, – представлены мысленными файлами, которые начиная с детства наполняются эмпирическими правилами, от безобидных, например «итальянцы едят пасту», до таких сомнительных выводов, как «мексиканцы выполняют черную работу».

«Расизм – это не то, что происходит с ребенком, а то, что он делает», – утверждает психолог Лоуренс Хиршфельд[493]. К трем годам дети не просто различают расы: они воспринимают расы не поверхностно, а находясь под грузом стереотипов[494]. Это происходит неотвратимо, потому что при формировании своей точки зрения ребенок усваивает отношение других людей, не только родителей. В действительности мама и папа зачастую обладают на удивление малым влиянием[495]. Даже дети прогрессивных родителей впитывают предубеждения своего общества. Молодежь – это маленькие машины предубеждений, демонстрирующие негативное отношение, которое по силе равно негативному отношению взрослых, но им плохо удается его скрывать[496].

Детям также важно выяснить, чему они сами соответствуют. Для этого дети основную часть своего времени отдают наблюдению за другими. Вместо того чтобы изучать свое отражение в зеркале, они обращают больше всего внимания на людей, принадлежащих к той же расе и этносу, что и их родители или воспитатели[497]. Но, если ребенка усыновляют люди другого этнического происхождения или воспитывает няня-иностранка, он, по-видимому, определяет свое собственное происхождение и то, какого поведения от него ждут, по тому, как к нему относятся другие люди[498]. Тот факт, что ребенок принимает идентичность, навязываемую ему другими, – это признак характерного для человека сильного желания найти свое место. Вне всякого сомнения, если бы ваш мозг в младенчестве трансплантировали в голову ребенка из джунглей Сенегала или из микрорайона Макау, вы бы выросли, как дома, в той социальной среде, точно так же, как вы росли в социальной среде, которая сформировала вашу нынешнюю идентичность. Дети даже могут впитать две культуры, хотя по мере взросления они, вероятнее всего, будут рассматривать себя в основном как представителя или одной, или другой[499].

Хотя ни одно конкретное предубеждение не определяется генетикой, наша врожденная склонность к предвзятости имеет неприятные последствия: однажды сформировавшиеся стереотипы не поддаются пересмотру. По заключению группы ведущих психологов, этот прискорбный факт «может отчасти объяснить, почему конфликты между разными языковыми и социальными группами распространены повсеместно и их трудно искоренить»[500].

Скоропалительные суждения

При всех вышеперечисленных условиях скоропалительные суждения – это норма. Алекс Тодоров, психолог из Принстонского университета, выяснил, что за ту же самую десятую долю секунды, которая нужна нам, чтобы отнести человека к категории, мы уже делаем вывод о его надежности, помимо остальных стереотипов. Чужак по отношению к нашей группе получает самую быструю и поверхностную оценку. Вид чужака стимулирует запускающее реакцию беспокойства миндалевидное тело, или миндалину, – ту же область мозга, которая становится активной, когда мы с ускоренным сердцебиением отмахиваемся от пчелы. Наша усиленная, поспешная реакция на все, что мы считаем потенциальной угрозой, «устойчива к изменениям и предрасположена к обобщению», как написал один нейрофизиолог[501]. Меня поражает, что мы выносим такой вердикт еще до того, как наше сознание зафиксирует этого человека. Если мы продолжим рассматривать лицо человека больше чем мгновение, единственным результатом станет лишь подтверждение выводов, уже сформированных подсознательно. В сущности, в этот критический, первый момент восприятия мы не видим человека. Вместо этого мы фиксируем наши стереотипы о нем или ней, мысленно создавая его некое подобие, образ, который перекрывает большинство характерных черт реального человека.

Любое демонстрируемое людьми отклонение от наших стереотипных представлений о них является мерой их индивидуальности. Ценная информация, не правда ли? Тем не менее мы серьезно рассматриваем только людей, принадлежащих к нашему собственному обществу или этнической группе. Детализация черт личности тех, кому мы даровали подобные особые привилегии, начинается в латеральной затылочно-височной извилине (веретенообразной извилине) – участке височной и затылочной долей, который отвечает за распознавание лиц. Например, если лицо, вызывающее сомнения, будет нами интерпретировано по «ярлыку», связанному с прической «афро», как лицо чернокожего, то более вероятно, что мы сформируем более полное представление об этом человеке, если сами – чернокожие. Эта реакция усиливается в том случае, если у нас с этим человеком имеются особые общие интересы, скажем, политические пристрастия: импульсная активность нейронов смещается к нейронам нижней части медиальной префронтальной коры, в ту же область, которая активируется, когда мы думаем о себе[502].

Цена такой автоматизированной системы фильтров – затруднения в понимании чужаков. Я не утверждаю, что мы не хотим тратить дополнительные усилия, чтобы узнать, скажем, такую социальную характеристику человека из внешней группы, как его имя. Однако, учитывая, насколько неуклюже мы индивидуализируем тех, кто не относится к «своим», мечта Мартина Лютера Кинга остается гонкой с препятствиями: даже людям с добрыми намерениями часто не удается судить о представителях другой группы исключительно на основе черт их характера.

В определенном смысле в момент встречи мы автоматически судим о книге по ее обложке и не ограничиваемся беглым взглядом лишь в том случае, если обложка пройдет проверку. К тому же мы вспоминаем людей более точно через часы, дни и недели после встречи, если они принадлежат к нашей группе. Если же это не так, то любые детали, связанные с этими людьми и которые мы, возможно, разглядели, исчезают из нашей памяти. Одним из результатов становится печальный факт: многие ложно обвиненные люди оказываются в заключении на основании показаний свидетелей со стороны обвинения, расовая принадлежность которых отличается от расовой принадлежности обвиняемых[503].

Казалось бы, тот факт, что достаточно сильные сигналы могут вытеснить вредные предубеждения, служит хорошим знаком для отношений групп внутри и между обществами. Например, если человек другой расы или другого этнического происхождения носит футболку нашей спортивной команды, эта футболка может стать основной деталью, по которой человека оценивают: приняв во внимание нашу общую преданность команде, мы можем забыть о его статусе чужака[504]. К сожалению, изменение будет временным и повлияет только на человека, надевшего эту футболку. Стоит нам увидеть его или представителя его этноса щеголяющим в другой футболке – и наши укоренившиеся предубеждения восстановятся. Попытки подавить наши собственные негативные представления могут дать обратный результат за счет такого же эффекта, который вызывает фраза «не думай о слоне»: мы будем думать о чем-нибудь, например о слоне, даже больше, если попытаемся насильственно переключить наше внимание на что-то другое. В итоге мы еще больше активизируем наши предубеждения[505]. Ирония заключается в том, что затрата энергии на попытки преодолеть стереотипы может привести к утомлению, и, как следствие, мы будем допускать ошибки и вести себя еще хуже[506].

Можно было бы подумать, что остроту проблемы можно снизить, если разные этнические группы или общества узна́ют друг друга лучше. Однако, как свидетельствует история расовых предубеждений, касающихся афроамериканцев в Америке, даже там, где живет много чернокожих людей, частых контактов недостаточно, чтобы преодолеть влияние стереотипов. Психологи Кимберли и Отто Маклин сравнивают проблему с движением транспорта на Манхэттене: пешеходы видят тысячи машин, но, поскольку у них нет причин иметь собственную машину, не способны отличить один автомобиль от другого. В лучшем случае они знают опознавательные знаки такси[507]. Для того чтобы отличать чужаков как личностей, а не исходя из стереотипов, нам нужно не просто видеть их, подобно тому как жители Нью-Йорка видят машины. Вот новое направление, в котором применима идиома о яблоках и апельсинах: справедливое отношение к чужакам означает выход за пределы легковесного представления о них как об аналоге яблок, и о нас – как обо всех сортах интересных видов цитрусовых. Отношение к чужакам с такой детализацией не формируется без усилий и встречается нечасто.

Только фанатики и наивные маленькие дети выставляют напоказ свои предубеждения. Став взрослыми, большинство из нас или оправдывают любые поспешные суждения, которые нам известны, и беспокойство, которое они вызывают, или так глубоко их запрятывают, что не способны заметить их существование. Но тест имплицитных ассоциаций показывает, что нам не нужно быть радикальными ксенофобами, чтобы демонстрировать предвзятость по отношению к чужакам. Даже среди людей, действующих из лучших побуждений, восприятие, не поддающееся сознательному контролю, все равно влияет на их реакцию, которая варьирует, по словам двух социальных психологов, «от умаления достоинства до понижения статуса и отчужденности»[508]. Почти каждый владелец магазина, работодатель, инспектор дорожного движения и прохожий проводит границу между членами внутренней и внешней групп, реагирует на определенные внешние группы с повышенной бдительностью и менее вероятно обратится к ним за помощью. Поскольку эти же самые люди более склонны беспокоиться о тех, кого они конкретизировали как индивидов, – такая склонность называется эффектом идентифицируемой жертвы, – они могут испытывать трудности с объективным отношением к чужакам из-за усилий, которые необходимы для того, чтобы отличить одних от других. Тем не менее большинство людей не имеют ни малейшего представления о том, что они плохо себя ведут. Такая динамика наблюдается в каждом взаимодействии между обществами и между этносами внутри их, и эффект межличностных отношений не поддается исчислению[509]. Все эти предубеждения выдерживают воздействие противоречащей информации. Мы исключаем из своих предвзятых представлений друга – гражданина страны, которая нам не нравится, и этот человек не улучшает нашу оценку своего народа: по нашему мнению, наш приятель – это исключение из правила[510].

Несмотря на негативные моменты, человеческая способность к ведению дел с абсолютными незнакомцами служит для упрощения положительных взаимодействий внутри и между обществами в такой форме, которая недоступна видам, чьи представители должны знать друг друга, чтобы жить в сообществе. Люди могут отмечать, что человек – чужак, но при этом вступать с ним или ней в продуктивные взаимоотношения. Умеренно враждебную реакцию можно смягчить, поддерживая отношения с людьми, но при этом сохраняя формальную дистанцию[511]. Но это хорошие новости лишь отчасти. Помимо того что наша склонность относиться к собственному народу чуть лучше, чем к другим, представляет опасность, при подстрекательстве или при удобном случае подобная неприязнь или зависть может быть направлена на оправдание действий против целых классов чужаков[512].

Давление общества, требующего соответствия, может превратить стереотипы в само собой сбывающееся пророчество. Люди стремятся изо всех сил блеснуть мастерством в тех областях, в которых, согласно усвоенным ими стереотипам, они будут обладать способностями. Например, в Америке превалируют клише о том, что чернокожие добиваются превосходных успехов в спорте, а азиаты – в математике. В результате люди лишаются имевшихся у них других потенциальных возможностей и таким образом еще больше поддерживают стереотипы[513]. Вопрос о том, являются ли стереотипы порождением различий в способностях, или стереотипы поощряют такую разницу, остается открытым, но люди могут столкнуться с негативной реакцией своей собственной группы и сверстников, если они не оправдают ожиданий, касающихся поведения группы[514]. Следовательно, наши предубеждения не ограничиваются только внешними группами: мы также ожидаем, что люди, подобные нам, будут вести себя определенным образом.

Все сводится к тому, что мы ведем себя предвзято, даже когда считаем, будто это не так. Такое стремление, должно быть, появилось в результате эволюции для того, чтобы побудить людей служить насущным интересам группы, даже когда их отношения с чужеземцами были хорошими. Когда узы разрушались, тогда, как и сейчас, незамаскированная дискриминация была отчетливо видна.

Запоминание, забывание, смысл и истории

Исследования выявили, что, когда речь идет о других людях, мы реагируем автоматически, наши положительные или отрицательные чувства и предубеждения инициируются в течение миллисекунд в момент встречи. Я предполагаю, что наш ответ на сами маркеры осуществляется точно так же – автоматически, и только впоследствии, когда мы вынуждены объяснить свое поведение, мы обосновываем свои реакции, расшифровывая, что для нас символизирует маркер. Это вовсе не означает, что смысл маркеров не важен. Идеи и истории, с которыми мы растем, касаются многих аспектов нашей идентичности и управляют тем, как мы расцениваем свое место в обществе и в мире. В предыдущей главе я объяснил, что люди все превращают в истории. Существенные культурные особенности, выбранные для передачи – например рассказ о Бетси Росс, пришивающей звезды и полосы на первом американском флаге, – придают этим деталям эмоциональную окраску, которая впоследствии помогает их вспоминать и сохранить преемственность. Такие истории похожи на стереотипы тем, что снижают затрачиваемые нами умственные усилия, прокладывая путь через болото информации, чтобы напомнить нам о том, что действительно важно в наших отношениях с другими.

В историях общества может рассказываться о стремлениях людей и об их прошлом. Это может быть история о недавнем прошлом, возможно, об успехе атлета на Олимпиаде в этом году, но большинство важных историй передают из поколения в поколение: итальянцы по-прежнему чтят память о Римской империи, а граждане Индии, несомненно, могут рассказать о вкладе таких древних династий, как Маурья[515]. Рассказ о рождении общества может быть особым источником вдохновения и удовольствия, независимо от того, подписывал ли предок человека Декларацию независимости или он только что стал натурализованным гражданином. Однако ни одна история происхождения не является простым изложением событий. Создание повествования, которое равно коллективному историческому сознанию, – вопрос щепетильный. Важна не истина, а легенда, такая, что сообщает о прошлом, вызывающем чувство гордости, и отваге, проявленной ради группы и ее ценностей во времена кризиса; легенда, в которой неизменный вопрос, с которым сталкиваются все люди в своей жизни, – «кто я?» – превращается в «кто мы?»[516].

После того как Вьетнам в X в. получил независимость от китайской династии Южная Хань, ученые того времени создавали рассказы об истории страны, которые прекрасно выполняли вышеуказанную функцию. В течение многих веков династия основателей древнего государства, известных как короли Хунг, считалась частью вьетнамского наследия. Археологические данные показали, что эти короли – выдумка средневековых авторов[517]. В первой половине XIX в. революционеры проделали то же самое для этнической группы хань, которая стала основным населением Китая: придумали стройную историю и их общего предка – мифологического Желтого императора (Хуан-ди)[518].

Счастлива та нация, у которой нет истории[519]. Так говорил мыслитель XVIII в. Чезаре Беккариа. Я трактую это утверждение следующим образом: полное и точное изложение прошлого вызывает нарушение связующей функции коллективной памяти. Представьте историю как шкатулку с сувенирами, найденную на чердаке, из которой мы достаем что пожелаем и прячем в ней то, о чем лучше забыть. Независимо от того, является ли повествование, которое получается в результате собирания сувениров, свободным от ошибок, чистой воды выдумкой или чем-то средним между ними, всякое оспаривание этой истории вызывает неодобрение или запрещено. Искусно созданная история служит для того, чтобы представить людей в лучшем свете и придать форму их будущему, хотя хитрый лидер может манипулировать содержанием найденной на чердаке шкатулки, чтобы собрать горячих последователей[520]. В то же время в памяти людей отпечатывается каждая деталь выдумок, которыми они делятся. Как рассуждал историк Эрнест Ренан, «забвение, или, лучше сказать, историческое заблуждение, является одним из главных факторов создания нации»[521][522]. Поэтому мы получаем упрямый отказ Турции признать геноцид армян и американский рассказ о Войне за независимость, в котором, по мнению британцев, много недостатков: например, сильно преуменьшена важность поддержки повстанцев Францией[523].

Охотники-собиратели, не имевшие письменных источников и механизмов для раскрытия вызывающих огорчение фактов, были мастерами по части избирательных воспоминаний. Они наслаждались историями, но больше увлекались объяснением природы, чем признанием достижений предков. Не все общества относятся к истории как к чему-то выдающемуся, и тем более люди, живущие в локальных группах. Несмотря на то что сведения, касающиеся вопросов первой необходимости в повседневной жизни, например как разжигать огонь, передавались так усердно, насколько возможно, когда речь шла о прошедших днях, забвение было полным. Для дописьменных обществ прошлое редко представляло собой разворачивающуюся сагу, которую стоило запоминать. Наоборот, они рассматривали время как одновременно бесконечное и соединенное в циклы, похожие на фазы луны, почти гарантируя, что история, как предсказывал философ Джордж Сантаяна, будет повторяться[524].

Такое отношение представляет резкий контраст с нашим современным увлечением историей. По всем данным, общины жили и дышали настоящим временем. В одном из тех немногих примеров, где мне встретилось упоминание об охотниках-собирателях, повествующих о давних временах, речь шла об аборигенах, рассказывавших о прибытии индонезийских рыбаков тремя столетиями ранее[525]. Когда я спросил о таком отсутствии интереса к былым временам, антрополог Полли Висснер предположила, что прошлое приобрело значение (и, как я полагаю, также появилась хронология, связанная с людьми и их землей), только после создания людьми политических систем, которые должны быть обоснованы и передаваться из поколения в поколение, так, как это излагается в Конституции Соединенных Штатов.

«Эта земля была создана для нас с тобой», – пел Вуди Гатри. Это чувство совместного владения территорией, наряду со всеми объектами в ее пределах, по-видимому, оказалось жизненно важным для связи человека с обществом. Я уже рассказывал, что охотникам-собирателям почти всегда была свойственна территориальность, так же как и всем людям. Самый сильный отклик, больше, чем рассказы об отце-основателе, важные для духа наций, у охотников-собирателей вызывала эта привязанность к земле и ее священным местам, таким как Медвежья гора в Южной Дакоте, почитаемая шайенами. Такая тесная связь с землей передает, почему люди готовы умереть за родину, – это вопрос выживания культуры[526]. Именно здесь применяются их знания о мире, здесь, где почва пронизана их священными тропами. На самом деле истории и пространство могут быть связаны. Люди с развитой памятью связывают свои воспоминания с местоположением в воображаемом месте или ландшафте. И ландшафты памяти, и реальные ландшафты закодированы в гиппокампе[527]. «Время сновидений» австралийских аборигенов относится к этой традиции запоминания: эти яркие истории связаны с местами в таких деталях, что аборигены могли воссоздать рельеф своей земли без всяких карт[528].

Сегодня люди сохраняют эту убежденность в общем пользовании национальной территорией, даже когда многие из них получили в индивидуальное владение всего лишь крошечный участок земли в ее границах. Даже если «нация – это все люди, живущие в одном месте»[529], как заметил Леопольд Блум, вымышленный персонаж Джеймса Джойса, никому не нужно пройти каждый сантиметр территории, принадлежащей обществу, чтобы чувствовать духовную связь[530]. Территориальные границы зафиксированы мысленно так же, как границы идентичности, которые отделяют «нас» от «них», тех, кто живет по другую сторону. Территория – слишком огромная, чтобы ее можно было когда-нибудь увидеть всю целиком, – в воображении людей не менее реальна, чем огромное сообщество соотечественников, с большинством которых они никогда не встретятся. А насколько эмоциональны строки о достоинствах родины в национальных гимнах: «берега золотого песка и солнечного света» Фиджи, «ах, они безграничны» – о красоте и очаровании Болгарии; сельская местность в Чили – «прекрасная копия Эдема». Гайана «подобна чистому драгоценному камню, в оправе из гор и морей», а Лесото «среди стран – самая красивая». Люди могут обожать чужую страну, но лишь немногие смешивают это чувство с теплым чувством принадлежности и глубокой связи с историями, которые соединяют их с родиной[531].

Это не значит, что людям нужна территория, чтобы прочно идентифицировать себя со своей группой. Вечные странники цыгане (самоназвание – рома), потомки выходцев из Северной Индии, – устойчивый этнос, который сохраняет общую культуру, несмотря на то что у них нет земли с момента расселения по Европе тысячу лет назад. Тем не менее без дома или, по меньшей мере, без притязаний на родину группа, этническая или иная другая, может казаться беспомощной[532]. Поэтому эпические истории о евреях и палестинцах, добивающихся получения собственного участка земли, вызывают такой эмоциональный отклик.

Истории и территория, с которой они часто соединены, – великие связующие элементы обществ. Сознание бушменов в их лагерях, вероятно, было прочно связано, когда они рассказывали друг другу истории, важные для них, создавая то, что один специалист назвал групповым сознанием[533]. Преподавали ли эти истории в школе или вокруг костра, они передавались по наследству из поколения в поколение, и описываемые в них люди и страна служат обрамлением для нашего общего воспитания и судьбы: они напоминают нам о том, что мы находимся в одной лодке, и о том, что другие – «они» – находятся в другой лодке, такими способами, которые, возможно, не отвечают нашим интересам. Парадоксальные аспекты традиционной сказки, будь то гомеровский циклоп или Моисей, разделяющий Красное море, запоминаются, и их невозможно перепутать с верованиями других. Сюжеты историй могут быть настолько подчеркнуто неправдоподобными, что чужаки неизбежно сочтут их нелепыми, однако люди принимают их парадоксальные элементы безоговорочно[534]. Назначение таких мифов – не передать логику, а вызвать эмоции и связать нас с местом, где мы живем, и друг с другом. Кроме того, важно, как представлена история. Истории, рассказанные вслух приглушенным голосом и в громкой песне посвященных, вероятно, не просто запоминаются, искажение рассказа может стать пародией или грехом. Надлежащий пересказ истории становится общепринятой практикой в процессе нашего воспитания и частью нашей души.

Связь людей со своей землей добавляет эмоциональной привлекательности общей принадлежности точно так же, как повествования и стереотипы людей, касающиеся их самих и других, формируют идентичность, которая придает жизни смысл. Как мы выясним, каждый из этих элементов превращается в грозную силу, поскольку их все можно использовать для поддержания нашего представления о самих себе как о людях, обладающих превосходством. Их также можно применять в качестве оружия против групп, которые составляют нам конкуренцию или оскорбляют нас. Увы, именно это делает перечисленные элементы настолько пугающими.

14

Великая цепь

Джахай, охотники-собиратели полуострова Малакка (Малайзия), называют себя менра, или «настоящие люди». Такое же значение имеет слово «дана-дзаа», которым называют свое племя канадские индейцы бивер, и самоназвание «михак» народа кусунда в Непале. «Даже спокойные сан [бушмены] Калахари, – рассказывает нам Эдвард Уилсон, – называют именно себя !кунг – единственные люди»[535]. Это действительно так, но даже у них определение «человек» применяется не к каждому бушмену, а только к тем, что принадлежат к обществу бушменов !кунг[536].

Тот факт, что люди, принадлежащие к определенному обществу, могут испытывать чувство своего превосходства, не является неожиданностью, хотя мы почти не перестаем размышлять о том, каким непомерным, а временами даже возмутительным может быть это чувство, как замечательно объясняет критик Эрнст Гомбрих:

Я знаю одного старого мудрого буддийского монаха, который однажды в своей речи сказал своим соотечественникам, что он очень хотел бы понять одну вещь: почему, когда кто-нибудь говорит о самом себе «я самый умный, самый сильный, самый храбрый и самый талантливый в мире», бывает смешно и неприятно. Но когда вместо «я» он говорит «мы», «мы самые умные, сильные, храбрые и талантливые люди в мире», то ему восторженно аплодируют в своем отечестве и называют его патриотом[537][538].

Культивирование и поддержание этой уверенности в своем превосходстве и то, как мы определяем в сравнении статус тех, кто принадлежит к другим обществам, характерны для всех людей. Конечно, американцы не изобрели идею о том, что их нация – величайшая. «Возможно, где-то есть рационалистическая страна, которая просит своих детей воздержаться от эмоциональной оценки своей родины до тех пор, пока они не проведут тщательное сравнение ее изобретений, героев и захватывающих дух чудес природы с теми, что есть у их конкурентов, – говорит социальный психолог Роджер Джинер-Соролла. – Но это, вероятно, не та страна, где выросли вы или я»[539]. Такое же представление о величии воплощено в национальных гимнах, в которых озвучены почти идентичные темы: лесть национальной истории и героям, выражение гордости отношением людей к труду, их преданностью и отвагой, а также тем, что государство обеспечивает мир, безопасность и (самое часто используемое слово) свободу. Для многих людей сама идея о существовании черт, которые могут быть предметом сравнения, выглядит абсурдной, даже когда сходства очевидны. Мельчайших деталей может оказаться достаточно для высокомерного отношения к тем, кто во всем остальном, возможно, совершенно неотличим, – феномен, который Фрейд назвал нарциссизмом малых различий[540]. Членов общества редко нужно убеждать в том, что их уклад лучший: они абсолютно точно знают, как должно быть, и для них жизнь, устроенная таким образом, – именно та, которой стоит жить.

Чувство превосходства – лишь часть картины. Ситуацию осложняет та тревожащая легкость, с которой люди способны обесценивать незнакомцев. Если бы инопланетяне высадились на Землю и понаблюдали за человеческим поведением, они могли бы счесть людей неспособными к социальным отношениям: не размышляя, мы то начинаем относиться к животному как к человеку, то к человеку относимся так, будто он или она – отдельная личность, кофе-машина или низший вид животного. Принимая во внимание практическую выгоду от способности очеловечивать животных (например, охотники часто представляют, что́ думает олень, чтобы предсказать его следующее движение), потрясает, насколько легко люди обесчеловечивают (дегуманизируют) других людей[541]. Самоназвания многих охотников-собирателей отражают тот факт, что люди относятся к чужакам по-иному и с превосходством по сравнению с их собственным народом или другими группами, которые они знают и которым доверяют. Даже у многих современных наций названия, применяемые по отношению к их собственным гражданам, такие как Deutsch у немцев и Dutch у жителей Нидерландов, происходят от слова, которое в их языках обозначает «человек».

Структура психики, устроенной таким образом, чтобы воспринимать человеческие группы как обладающие собственными сущностями, не гарантирует им всем равенство. Мы рассматриваем наше общество и общества других людей как входящие в иерархию, наряду с другими живыми существами; такое представление об иерархичности в Средние века было систематизировано в виде Великой цепи бытия. Обычно цепь венчает монаршее «мы» (выше находятся только Бог и ангелы). Другие люди располагаются в нисходящем порядке, и некоторые из них, провозгласил Аристотель, «в такой сильной степени отличаются от других людей, в какой… человек от животного»[542][543]. Эта иерархия сохраняется и в мире природы, где, как иронически написал Оруэлл в романе «Скотный двор», «некоторые животные более равны, чем другие»[544][545].

Шкалу не придумали в башне из слоновой кости греческие философы; люди интуитивно постигали мир таким образом еще до того, как слова стали процарапывать на глиняных табличках и наносить на пергамент[546]. Более чем вероятно, это основная особенность нашей психологии. Исследования показывают: дети считают, что люди занимают высшее положение по отношению к животным, а чужаки находятся ближе к животным, чем их собственная группа[547]. Более того, склонность охотников-собирателей и племенных народов описывать себя как людей свидетельствует о том, что такой тип мышления характерен даже для небольших обществ, у которых много общего с их соседями (намного больше, чем у вас, с вашим обширным знанием мира, и современного тибетского пастуха яков)[548]. Использование эпитетов, означающих «нечеловеческий» или «животный», также предполагает, что эти люди чувствовали себя вправе категорически относиться к некоторым чужакам как к другому биологическому виду – точка зрения, которая, естественно, влияла на их взаимоотношения.

Ранжирование других

Психологи могут многое рассказать о том, как люди ранжируют чужаков. Статус, который мы приписываем разным группам, связан с нашими убеждениями относительно того, как и насколько хорошо люди, принадлежащие к этим группам, выражают эмоции[549]. Сначала немного основ. Шесть эмоций часто считают основными: счастье, страх, гнев, печаль, отвращение и удивление. Это отдельные, врожденные, физиологически отличные психические состояния, которые впервые выражаются в младенчестве и присущи людям во всем мире с небольшими культурными адаптациями[550]. Мы комбинируем эти основные эмоции во вторичные – выражение наших чувств по отношению к другим, на которое оказывает влияние культура. Мы опираемся на вторичные эмоции для интерпретации намерений друг друга и реагирования на мнение других о нас как о личностях или как о представителях групп. Многие из этих сложных чувств – положительные, такие как надежда и уважение, но есть и негативные, например смущение и сожаление. Эти общие вторичные эмоции важны для объединения членов общества: удовлетворение чувством гордости и патриотизма, наряду со стремлением избежать чувства стыда или вины, служат стимулами для совместных действий в значимых ситуациях[551]. Вторичные эмоции требуют обучения и больших ресурсов мозга, чем основные, и появляются позже, в то время, когда ребенок «впитывает» свою идентичность[552].

Люди, как правило, интуитивно знают, что каждый человек выражает основные эмоции и что эти эмоции – общие для нас и некоторых животных (вспомните счастливую собаку, виляющую хвостом)[553]. О вторичных эмоциях мы думаем иначе и относимся к ним наряду с такими качествами, как благовоспитанность, самоконтроль и вежливость, не просто как к уникальным для человека, но и как к менее развитым или сомнительным у народов, отличающихся от нашего собственного. Больше всего мы ставим под сомнение сложность эмоций у тех, кто находится почти у основания Цепи бытия: мы считаем, что ими почти всегда управляют лишь основные эмоции животных[554]. По нашему мнению, у таких групп отсутствует самоконтроль, а также способность тонко чувствовать и с ними нельзя обходиться разумно. Мы с недоверием относимся к доказательствам того, что они сожалеют (вторичная эмоция) из-за приписываемых им проступков и наших сомнений в их искренности[555]. Поскольку мы связываем свое «августейшее» положение с моральными качествами, то можем ассоциировать таких парий с аморальным поведением: они не следуют (и, как мы часто думаем, не могут следовать) правильным этическим нормам. Таким образом, предполагаемые недостатки этих людей с точки зрения морали помещают их за границы справедливого отношения – нашей сферы правосудия[556]. В довершение всего дегуманизированные люди вызывают у нас мало вторичных чувств, и такая холодность ухудшает положение дел, поскольку, как кажется, подтверждает оценку другой стороны насчет нашей собственной эмоциональной несостоятельности.

Наше неравное отношение к членам внешней группы усугубляется из-за недопонимания. При переводе многое теряется не только вследствие возможных языковых различий, но и из-за неспособности прочесть даже основные эмоции на лице чужеземца[557]. Хотя мы замечаем разного рода детали, касающиеся людей, подобных нам, при взаимодействии с чужаками, которые заставляют нас чувствовать себя некомфортно, мы определяем выражения только самых крайних эмоций (особенно гнев и отвращение). Так, в исследованиях было продемонстрировано, что белые американцы быстрее фиксируют выражение ярости на лицах чернокожих, чем на лицах белых, а в том случае, когда им показывают лицо человека, чью расу трудно определить, с большей вероятностью приходят к выводу, что этот человек чернокожий, если он выражает гнев[558]. Люди, больше всего склонные ассоциировать этнос с опасностью, то есть расисты, проводят самую быструю поверхностную оценку: чем темнее кожа, тем опаснее человек[559]. 27 июня 1994 г. журнал Time опубликовал снимок крупным планом О. Дж. Симпсона, обвиненного в убийстве. Эта фотография была модифицирована таким образом, чтобы сделать лицо обвиняемого более темным, как стало ясно, когда Newsweek опубликовал тот же снимок без корректировки. Протесты заставили Time изъять номер из газетных киосков.

Даже определить, когда иностранец говорит правду, бывает трудно. В недавнем исследовании с участием турок и американцев испытуемые не смогли поймать друг друга на лжи[560]. Точно так же появилось клише о загадочных китайцах, чьи эмоции, нечитаемые для европейцев, полагают недоразвитыми, тогда как граждане Китая, которые ведут себя в соответствии с другими правилами, считают европейцев чересчур эмоциональными. Социальные последствия реальны. Я видел, как туристы громко перекрикиваются, не замечая раздражения на «непроницаемых» лицах жителей Китая или Индонезии, где при обычных обстоятельствах эмоции сдерживают[561]. Отчасти для того, чтобы опровергнуть мнение европейцев и американцев о своей пассивности, некоторые азиаты хирургически удаляли складки на своих веках[562].

В основе наших эмоциональных реакций на чужаков лежат два элемента, связанные с нашим восприятием. Первый, называемый теплотой, – это мера их надежности, которая оценивается очень быстро в момент формирования первого впечатления. Другой показатель, который оценивается медленно и определяется признанием положения группы в иерархии, – это компетентность. Компетентность является мерой их достоинств как народа и, следовательно, их способности действовать в соответствии с их мнением о нас: будут ли они способны нам помочь или причинят нам вред[563]. Мы реагируем по-разному в зависимости от этих инстинктивных оценок: жалеем членов тех групп, которых мы считаем тепло настроенными, но некомпетентными (например, кубинцы в исследовании, где в качестве испытуемых выступали итальянцы); завидуем тем компетентным другим, которые, согласно нашему восприятию, относятся к нам холодно (японцы и немцы в том же исследовании с участием итальянцев), и стремимся к взаимодействию с компетентными группами, которые относятся к нам тепло. Наконец, отвращение с оттенком злости – презрение – это иногда нескрываемая реакция на тех, кого мы считаем враждебно настроенными и неумелыми (многие европейцы так реагируют на цыган)[564].

Из-за отвращения, вызываемого цыганами и другими оклеветанными народами, люди прочно помещают их среди паразитов на самый низкий уровень иерархии. Можно вспомнить тысячи подобных примеров. «Гуаяки», название, которое дали охотникам-собирателям аче их соседи-земледельцы, означает «свирепые крысы»[565]. Провозгласив, что не каждое существо с человеческим лицом – человек, нацисты Третьего рейха уподобляли евреев пиявкам и змеям[566]. Во времена геноцида в Руанде в 1994 г. хуту сравнивали своих соперников тутси, немного отличающуюся расовую группу чуть более высоких людей, с тараканами. Приравнивание чернокожих к обезьянам началось с первых контактов европейцев с населением Западной Африки. Нам нравится думать, что такая вопиющая точка зрения – давняя история, но тест имплицитных ассоциаций демонстрирует, что этот образ остается встроенным в умы американцев[567]. Это не разовые сравнения, равносильные пренебрежительному отзыву о чьем-нибудь поведении (когда говорят, что он ведет себя как свинья) или комплименту (когда человеку говорят, что он умен, как сова)[568]. Восприятие каких-нибудь людей в качестве отвратительных недочеловеков позволяет нам обращаться с ними таким же образом. Такова оказалась судьба военнопленных в тюрьме Абу-Грейб, которых американский персонал в 2003–2004 гг. фотографировал в унизительных ситуациях. В лучшем случае к заключенным относились с пренебрежением или злорадством, когда персонал наслаждался их страданиями.

Отвращение – это сложная эмоция. Оно направлено не только на определенных людей и животных, но и на все, что заражено или негигиенично. Это включает такие чужеземные блюда национальной кухни, как движущийся сыр, а также все – или всех, – напоминающее нам о нашей нечистой животной природе[569]. Отвращение по отношению к людям и отвращение по отношению к антисанитарным объектам и предметам, по-видимому, по существу равноценны и являются результатом активности двух областей мозга: островка – глубоко спрятанной складчатой области коры, и миндалины, которая представляет собой парное миндалевидное скопление нейронов, расположенное внутри височных долей, часть системы быстрого реагирования мозга. Тем временем медиальная префронтальная кора, область мозга, вовлеченная в человеческие взаимодействия, не активируется, как будто мы просто столкнулись с объектом[570]. Я подозреваю, что неверная идентификация полного поезда немцев, которых гестапо случайно отправило в газовые камеры для «санобработки», отчасти была связана с отталкивающим видом людей, прибывших после долгого путешествия в переполненном поезде с антисанитарными условиями. То, что угнетенных американцев обязывали пользоваться отдельными фонтанчиками с питьевой водой и туалетами, кажется разумным, если вы считаете, что чистоплотность стоит рядом с набожностью, и полагаете, что ужасно запятнанные находятся на том конце шкалы, где грязь и безбожие.

Иммигранты, которых часто принижают как «нечистых» или «паразитов», особенно беззащитны перед крайними проявлениями ксенофобии. Подобное отвращение, возможно, появилось в результате эволюции человека как способ предотвратить проникновение болезней в общество за счет принудительного создания препятствий для контакта с чужаками. Такие инфекционные заболевания, как птичий грипп и Эбола, в наши дни могут вызывать такой же страх[571]. Территория, закрытая для чужаков, функционирует как остров, до которого некоторым паразитам тяжело добраться[572]. Болезни стали непреднамеренным оружием во времена завоеваний. Колониальные общества часто были переносчиками возбудителей заболеваний, к которым у местного населения не было иммунитета. Араваки, контактировавшие с Колумбом, оказались среди многих племен коренных американцев, которые погибли от оспы[573].

Выживание на дне

Независимо от того, преуспевают маргинализованные народы в построении взаимоотношений с более могущественными соседями или нет, из-за своего низкого статуса они оказываются в неблагоприятном положении как с точки зрения психологии, так и экономики. Они не только чувствуют себя нижестоящими, но могут испытывать настоящую подавленность, как показывает рассказ бушмена !ксŏ о современных верованиях его народа:

[Бог] Гу/э сначала создал всех людей одинаковыми, позже он разделил их на разные народы, чтобы некоторые работали на других. И все-таки, когда Бог впервые создавал человека, он сначала создал белого человека, а потом – черного. Из осколков горшков, которые у него остались, он сделал бушменов, вот почему бушмены такие маленькие и у них так мало разума по сравнению с другими людьми. Гу/э сделал то же самое, когда создавал животных. Сначала он создал больших, потом тех, что поменьше, а из осколков горшков – самых маленьких существ[574].

Тем не менее даже народ с низкой самооценкой или страдающий от побоев чужаков стремится ценить свою самобытность, находя значимые отличительные особенности своей группы, которые придают их жизни смысл[575]. Исходя из того, что мне известно о !ксŏ, например, я бы не удивился, если в наши дни они гордятся своими превосходными знаниями природы настолько, насколько это возможно.

Тот факт, что ценности и идентичность общества могут защищать даже при демонстрируемом превосходстве чужаков, подчеркивает, что сама идея о том, что значит быть человеком, может быть по-разному интерпретирована. Каждое общество или этническая группа представляет свои стандарты и определяющие черты в благоприятном свете. Таким образом, даже не дегуманизируя полностью людей, принадлежащих к другим обществам и этносам, мы можем приписывать им и самим себе отличающиеся качества[576]. Китайцы воспринимают свою нацию как ту, в которой главенствует общество, а американцы гордятся индивидуализмом. Мы можем признавать иностранцев умными, более амбициозными или более эмоциональными, чем мы сами, и в этом случае способны решить, что наша прямолинейность, довольство или скрытность – надлежащее и простительное поведение. Провозглашая наши недостатки «свойственными человеку», мы сохраняем свое положение настолько близко к вершине иерархии, насколько возможно. Мы рационалистически объясняем, что, хотя в других есть много того, что может нравиться, они терпят неудачу в тех категориях, где мы блистаем. Возможно, в конечном итоге они будут работать как машины, поскольку безнадежны в тех областях, которые наша группа считает важными в жизни, или лишены моральных принципов[577].

Предубеждения у животных и в процессе эволюции

Склонность рассматривать неприятных чужаков как отвратительных паразитов заставляет предположить, что предубеждения по отношению к людям и фобии, связанные с животными, имеют в основе общие психологические механизмы. Однажды я провел день, наблюдая за тем, как Барр Тэйлор, профессор психиатрии в Стэнфорде, лечил пациентку с арахнофобией. Доктор Тэйлор демонстрировал ей пауков, постепенно открывая каждую часть тела паука: сначала головогрудь, затем брюшко, потом каждую ногу. То, что было пугающим, становилось обычным по мере того, как женщина воспринимала детали[578]. При таком рассмотрении проблемы осведомленность порождала понимание или, по крайней мере, терпимость. Неспособность надлежащим образом воспринимать чужаков как индивидов может выдавать сходное чувство дискомфорта рядом с людьми, которых мы считаем непонятными, – боязнь посмотреть им в глаза[579].

Нечто подобное приравниванию внешних групп к паразитам, возможно, имело место и у других приматов. В варианте теста имплицитных ассоциаций для обезьян самцы макаков легко ассоциируют членов стада с фруктом, а чужих обезьян – с пауками[580]. По-видимому, дегуманизация предшествовала появлению речи. Резонно предположить, что наше ранжирование обществ и этнических групп в Великой цепи бытия появилось из иерархии доминирования, в соответствии с которой организованы взаимоотношения индивидуумов внутри сообществ многих животных. Для любого макака или павиана каждый момент продиктован различиями в статусе, в соответствии с которыми доминантные особи докучают подчиненным. Как таковое, восприятие положения чужих сообществ и их членов ниже иерархии собственного стада, по-видимому, было простым, если рассматривать затрачиваемые когнитивные усилия, и, вероятно, предшествовало дегуманизации групп[581].

И все же у других видов животных, за исключением человека, трудно представить сложные предубеждения, которые свойственны людям. Одна из причин заключается в том, что биологам неизвестно, существуют ли у какого-нибудь другого животного вторичные эмоции, которые, по-видимому, являются необходимой основой для человеческой оценки чужаков. Но, учитывая шанс построить взаимоотношения, весьма разумно принимать во внимание теплоту отношения чужака, его компетентность, эмоциональную глубину или статус, какими бы поверхностными ни были эти оценки. Подобное, например, невозможно у шимпанзе, у которых единственная реакция на встречу с чужим животным (за исключением некоторых встреч с одинокими самками) – бегство или смертельная драка с дубинками.

Появление анонимных обществ, без сомнения, сформировало наше восприятие чужих обществ как биологических видов. В сущности, маркеры – это признаки, которые мы демонстрируем, чтобы утвердиться в качестве настоящих людей[582]. Демонстрация нашей идентичности с использованием тела в качестве холста, возможно, началась с реакций наших предков на неандертальцев и другие, ныне вымершие боковые ветви нашего генеалогического древа, для которых слабо развитый подбородок, выступающий вперед лицевой отдел черепа, скошенный лоб и поведенческие аномалии служили их собственными отличительными признаками. Если так, то со временем произошел перенос нашей реакции, связанной с чужаками, которые когда-то действительно принадлежали к другим биологическим видам, на другие общества нашего собственного вида[583].

Такая оценка чужаков и видение в них того, что вызывает у нас страх, возможно, были разумной реакцией в нашем далеком прошлом, особенно в период до 50 000–40 000 лет назад, когда контакты с чужаками были редкими, знания о них – обрывочными, а продолжительность жизни – слишком короткой, чтобы зависеть от подробного изучения. Создание стереотипов (даже если они представляли собой немногим больше, чем предчувствия, предотвращающие перегрузку неопределенной информацией) давало нашим предкам примерное руководство для предсказания поведения чужаков: будут ли они полезны или нанесут вред. Опираться на предубеждения было менее рискованным, чем пытаться понять характер индивидов с неизвестными нравами, мотивами и манерой поведения, узы с которыми были непрочными или не существовали вообще.

Философ Иммануил Кант утверждал, что предметом нашей моральной озабоченности должно быть человечество[584]. Полагаю, теперь ясно, что разум неохотно приспосабливается к такой точке зрения. Тот факт, что мы помещаем себя на вершине Великой цепи бытия, может объяснить, почему мы каждый день можем слушать о смертях людей в заграничных войнах и по-прежнему наслаждаться ужином[585]. Один из результатов наших суждений о невысоких интеллектуальных и эмоциональных способностях других людей и об отсутствии у них морали заключается в том, что мы препятствуем своему взаимодействию с ними обычным способом. С чисто эволюционной точки зрения совершение зверств, облегчаемое психологической оценкой чужаков как низших, может представлять существенную выгоду. Когда злодеяние совершено, рассмотрение тех, кому мы нанесли вред, так, будто в них меньше человеческого, превращается в механизм самосохранения для смягчения вины, который позволяет нам двигаться дальше[586]. Могут смениться несколько поколений, прежде чем мы признаем свои действия отвратительными, если наша избирательная память вообще позволит это сделать. В действительности, поскольку мы сомневаемся в искренности выражения сожаления у других, идея о том, чтобы сказать, что мы (как общество) сожалеем, появилась на удивление недавно, и это дается нелегко[587]. В тексте Закона об ассигнованиях на оборону 2009 г. было запрятано извинение «за множество случаев насилия, плохого обращения и пренебрежения по отношению к коренным народам со стороны граждан Соединенных Штатов». Оно не попало на первую полосу.

До сих пор я описывал социальные стереотипы как характеризующие отдельных членов общества или этноса. Нам еще предстоит разобраться, как предубеждения определяют наше восприятие группы во всей ее полноте. Дальше мы исследуем, почему общество может казаться единым целым, как оно способно отвечать единогласно и действовать единым фронтом.

15

Великие союзы

Величайшей демонстрацией мощи в довоенной нацистской Германии были съезды в Нюрнберге. Каждый год сотни тысяч восхищенных людей (со временем их число достигло почти миллиона) заполняли стадионы, Марсово поле и Цеппелинфельд, окруженное 130 прожекторами, настолько яркими, что их свет был виден за сотню километров. Во время пылких речей войска, волна за волной, маршировали строем под громадными флагами и знаменами под грохот музыки Вагнера.

Зрелище ясно показывало, что нацисты поместили немцев на вершину Великой цепи бытия. Но что касается людей, смотревших новости по всему миру, то этот спектакль также играл на руку человеческой склонности делать вывод, что все члены внешних групп, в данном случае немцы, – одинаковые. Демонстрация солидарности была такой чрезмерной, что все бесчисленные участники шоу, выглядевшие и действовавшие одинаково и отождествлявшиеся с одинаковыми символами, по-видимому, превращались в умах людей, у которых нацисты вызывали ужас, в мрачную однообразную массу, рой, который обычно ассоциируют с колониями насекомых. Действительно, Джордж Оруэлл называл национализм «привычкой считать, что человеческие существа можно классифицировать, как насекомых, и что к миллионам, а то и к десяткам миллионов людей могут быть, ничтоже сумняшеся, приклеены ярлыки “хорошие” или “плохие”»[588][589].

Даже когда группы не внушают благоговейный страх, как толпа в Нюрнберге, их члены могут сливаться, подобно множеству муравьев, потому что из-за незнакомого облика и общих способов действий трудно отличить одного представителя группы от другого. Это представляет резкий контраст с людьми, принадлежащими к нашей собственной группе. В наши дни проблема приобретает размах как внутри обществ, так и между разными обществами. «Они все выглядят одинаково», – говорят люди, принадлежащие к европеоидной расе, об азиатах, которые, в свою очередь, то же самое говорят о европеоидах. При такой точке зрения за лесом не видят деревьев, поскольку в обеих расах наблюдается одинаковая изменчивость черт[590]. «Им нельзя доверять» – это предубеждение когда-то было общим для охотников-собирателей, так же как и в наши дни.

Как только мы втиснем других в категории, скандирующая толпа из враждебной страны или аплодирующие болельщики из дружеской страны сливаются в воображении, как будто отдельные люди представляют собой множество клеток организма, подобного созданию Франкенштейна, существа из плоти и крови с собственным характером и амбициями, которое способно обеспечивать себя на протяжении долгого жизненного пути. Психологи говорят, что группа обладает высокой энтитативностью, то есть ее воспринимают как некое существо[591]. Подавляющая демонстрация символов, таких как флаги и музыка в Нюрнберге, усиливает эффект. Чужаки выглядят в этом случае не просто более сплоченными, но и более компетентными (следовательно, могут представлять бо́льшую возможную угрозу), холодно настроенными и пугающими, а потому не заслуживают доверия[592]. Наша оценка силы группы и перспектив ее ожесточенного соперничества с нами, в свою очередь, влияет на то, как мы о ней думаем: как о враге, союзнике, вынужденно зависимой и т. д.[593].

Несмотря на то что создатели помпезных представлений в Нюрнберге, несомненно, получали удовольствие от производимого на внешний мир впечатления, суть их стратегии заключалась в том, чтобы немецкий народ все больше отождествлял себя с государством. Конечно, для участников мероприятий все это предприятие было одурманивающим. Можно предсказать, что представления немцев подвергались такой же перестройке, какую претерпевал их образ в умах иностранцев, но с другим результатом. Хотя большую часть времени люди добиваются признания, которого так жаждут, путем выражения своих связей с обществом за счет личного вклада и рассматривают друг друга как личность, удовольствие от того, что все они – горошины из одного стручка, усиливается, когда люди чувствуют себя частью единой толпы. Стремление участников к выражению своей индивидуальности отбрасывается, о различиях забывают, и остается бурлящее в крови ощущение похожести друг на друга и принадлежности к единому целому.

Представление о нашем обществе как о реальном существе – это нормальный жизненный опыт, и его подпитывает любое национальное торжество, с его парадами. фейерверками и размахиванием флагами[594]. Восприятие начинается в младенчестве со стремления к принадлежности, ощущения комфорта в присутствии других, которое по мере взросления трансформируется в сильные узы с нашим обществом[595]. Чувство, что мы являемся частью чего-то более значительного, заставляет нас преувеличивать масштабы общих черт с другими членами общества, не важно, индивидуализируем мы этих людей или нет. Благодаря этому чувству становятся еще более отчетливыми различия, которые мы видим между нашим обществом и теми гораздо более однородными чужаками, которые кажутся в еще большей степени одинаковыми, если они нас пугают или вызывают у нас гнев. В то же время наше невнимание к деталям еще больше усиливает впечатление, что каждая группа – это единое целое.

Те, кто находится у власти, вносят вклад в такую энтитативность. В крайних случаях, подобно Гитлеру во времена Третьего рейха, лидер становится символом и олицетворением идентичности всех остальных, таким же грозным, как любой тотемный столб. Люди так же могут смотреть на иностранного лидера: как на типичного представителя его или ее общества. Подобная точка зрения усиливает стереотипную предвзятость, которая заставляет нас относиться к чужакам как к точным копиям. Лидер становится оригиналом, с которого были напечатаны копии.

Наша убежденность в таком точном копировании не нуждается в доказательствах того, что чужеземцы действительно похожи. Если мы предполагаем, что все представители какого-нибудь государства или этнической группы одинаковы, и столкнемся с враждебным человеком, мы склонны ожидать, что все они враждебны. В первом приближении людей рассматривают как типичных представителей их общества, подобно тому как воспринимают их лидера на международной арене. Это особенно верно в отношении любых черт личности, которые нам не нравятся[596]. Такое восприятие ничем не отличается от того, как мы делаем общие выводы о других угрозах. Вывод о том, что все пчелы жалят, если жалит одна, является адаптивным. Целесообразно пчел прихлопнуть. Наша реакция на общества, к которым мы относимся как к биологическим видам, может быть такой же упрощенной и иногда такой же губительной для чужаков. Лучше безопасность, чем быть ужаленным.

Общество становится частью «я»

При рассмотрении чувства, в соответствии с которым общества выглядят как самостоятельные существа, возможно, полезно сделать небольшое отступление и дать общее представление о невероятном диапазоне человеческих связей, от самых личных до самых абстрактных. Различные стили взаимодействия применимы в группах разного размера, и эти стили и размер групп имели большое значение еще с древних времен[597]. Наиболее близкие отношения – это отношения в парах, таких как семейная пара или подчиненный и начальник. Затем следуют взаимоотношения между небольшим числом людей, совместно выполняющих задачу. У охотников-собирателей это были отряды, которые собирали растения или охотились на дичь, а в наши дни это применимо к сотрудничеству на рабочем месте, где требуется спокойно принимать решения для достижения цели. Вопрос «где мы можем выкопать эти клубни?» сменился вопросом «как мы можем продать этот автомобиль?».

Следующая ступень – отношения в группах, первоначально представленных локальными группами охотников-собирателей из двух-трех десятков человек, а в наши дни такой размер соответствует многим классам, подразделениям организаций и клубам по интересам. В таких более крупных группах, возможно, труднее улаживать конфликты, но люди по-прежнему прочно связаны знакомством со всеми остальными. От нескольких сотен до нескольких тысяч человек были привержены общине, а сегодня мы наблюдаем соответствующую численность в таких социальных объединениях, как церковные приходы, конференции и школы, – основных институтах, которые служат для обмена информацией и ресурсами внутри более крупного сообщества. На этом уровне скопление людей намного превышает число индивидов, которые могут непосредственно взаимодействовать или даже знать друг друга. В этом случае бо́льшая часть анонимной толпы идентифицирует себя неким символическим образом.

Было бы большим преувеличением говорить, что класс – это эквивалент локальной группы охотников-собирателей или что такая кратковременно существующая группа, как конференция, – эквивалент общины. Однако удовлетворение от дружеских взаимоотношений в классе или более абстрактное удовольствие от участия в конференции вместе с большим числом коллег-энтузиастов может служить отражением психологии взаимодействий в ранних локальных группах и обществах соответственно. Невзирая ни на что, для большинства людей сами общества, не важно, насколько густонаселенные, остаются основной опорой, их переплетающиеся маркеры создают условия для того, чтобы люди рассматривали друг друга и представителей чужаков как часть постоянного, единого целого.

Действительно, люди считают важными как членов их общества, так и само общество, которое воспринимается как реально существующее образование, представляющее собой нечто большее, чем простая сумма его членов[598]. Мы считаем, что играем роль в сохранении нашего общества, рассматриваем себя в качестве носителей его прославленной истории, традиций, законов и нравов – всех тех маркеров, которые связывают нас и ведут в будущее[599]. Справедливости ради стоит отметить: люди полагают, что они продолжают жить в своих потомках, а также благодаря этому союзу – любовь страны становится косвенным путем к бессмертию[600]. Один из ранних этнографов Элсдон Бест рассказывал об одном из проявлений этого феномена у коренных новозеландцев:

При изучении обычаев маори надо все время помнить, что коренной житель настолько полно отождествляет себя со своим племенем, что всегда использует местоимение первого лица. Упоминая о битве, которая, вероятно, произошла десять поколений назад, он скажет: «Тогда я победил врага», указав название племени[601].

Поэтому, если солдаты нашей страны гибнут на войне, наша реакция – горе, гнев или страх. Если наша национальная команда побеждает на Олимпийских играх, мы испытываем восторг не просто потому, что рады за команду, но и потому, что чувствуем, будто выиграли игру сами[602]. Объединение с остальными гражданами сопровождается всплеском гордости и осознания силы и величия. Такого рода этноцентричная любовь, по утверждениям некоторых ученых, – это результат действия окситоцина, гормона, который оказывает тормозное влияние на миндалину, ответственную за реакцию тревоги, и усиливает нашу эмпатию по отношению к похожим на нас другим; положительные чувства также связаны с флагом[603]. Моменты подобной солидарности и единства могут быть кульминационными в жизни человека. Американцы чувствовали такое родство в тот момент, когда мы высадились на Луну, а у британцев чувство единства «мы» сопровождало коронацию короля или королевы. Мы забываем о своих различиях, когда нас поддерживает общая идентичность и наши сильные, перекрывающиеся чувства делают нас ближе, – это называется влиянием групповых эмоций[604]. Спросите человека, как он себя чувствует, и он может ответить, что вполне счастлив; однако, если потом этот же человек услышит о террористическом акте против своей страны, скорее всего, он скажет, что глубоко опечален или разгневан. Групповые эмоции, которые значимы для человеческой самооценки, сосредоточивают гордость, внимание и энергию на национальном уровне, так что общество, к которому принадлежит человек, по сути, становится частью его собственного «я».

Когда реакция действительно распространяется, временами подобно заражению, ответ усиливается тем больше, чем ближе друг к другу находятся индивидуумы, будь то обезьяны, собравшиеся у фруктового дерева, или восторженные фанаты, аплодирующие на стадионе[605]. Но современным толпам нет необходимости культивировать групповые эмоции и связи. Объединение в более скромных масштабах сделает это. У бродячих охотников-собирателей связь с их обществом, должно быть, достигала максимума, когда локальные группы собирались в одном месте. Члены общества, вероятно, поддерживали сплоченность, не только обмениваясь товарами и строя дружеские отношения, но и более фундаментальным образом: отождествляя себя с собравшимся сообществом. Встречи, вероятно, обеспечивали чувство священного в форме коллективной гордости и патриотизма. Люди из локальных групп вновь подтверждали свое единство с помощью пиров, историй, песен и танцев[606].

Удовольствие от этих занятий и отказа от индивидуальности ради группы, возможно, проистекает из стремления действовать таким образом, что нас, по нашему мнению, обязательно примут благосклонно. Это заметно по тому, как мы «отзеркаливаем» не только вокальные тики и жесты, но и эмоции тех, кого мы уважаем, а мы склонны чаще всего испытывать уважение к представителям нашей расы или этноса[607]. Такие действия непреднамеренны и отчасти индуцированы зеркальными нейронами премоторной коры, которые возбуждаются, когда мы совершаем действие или наблюдаем за выполнением этого действия кем-то другим[608]. Это поведение имеет генетическую основу: новорожденные подражают печали, страху или удивлению других[609]. Отзеркаливание других индивидуумов и эмоциональные реакции на групповом уровне проявляются и у других животных тоже, например у взволнованного стада обезьян. Шимпанзе копируют игривость или гнев сородичей, которых они видят на видеозаписи[610].

Действуя как один

Не так давно я был в Токио, наслаждаясь морозным январским воздухом в синтоистском святилище Тэпподзу Инари, которое известно своими вековыми тории (воротами в святилище) и аркообразными крышами, когда больше сотни людей, одетых лишь в головные и белые набедренные повязки, собрались во внутреннем дворике вокруг бассейна, наполненного льдом, и начали монотонно петь. Примерно 30 человек залезли в бассейн и, став на колени так, чтобы ледяная вода доходила до талии, воспроизводили движения гребцов лодки, а их мелодичная молитва чередовалась с хором из двух нот и грохотом слов. После нескольких минут в холодной воде верующие выбрались из бассейна, и их сменила следующая партия людей.

Этот ритуал называется праздником зимнего очищения кантю мисоги. Я наблюдал за ритуалом вместе с Паносом Миткидисом, сотрудником Центра оценки прошлого с позиции современности Университета Дьюка, где психологи исследуют мыслительные процессы людей, включая то, как люди действуют в унисон в тяжелых условиях (это область исследований Миткидиса). Несмотря на холод, Миткидис весь покрылся потом, пока его команда собирала данные по мере развития событий в тот день.

Ритуалы состоят из повторяющейся последовательности действий, которые не имеют очевидной практической пользы. Моменты всеобщего оживления у некоторых видов млекопитающих – это наблюдаемое в природе поведение, близкое к ритуалам. Волки наскакивают друг на друга и тявкают, а пятнистые гиены начинают тереться друг о друга, подняв хвосты. Такое оживление побуждает участников пойти на риск, которого они избегали бы, если бы были одни, например напасть на другую стаю или клан[611]. Подобная дерзость может немного напоминать то, что у нашего вида называется эффектом прерывности: группы, взаимодействующие с другими группами, склонны больше конкурировать и меньше сотрудничать, чем при взаимодействии индивидов, из которых эти группы состоят, один на один[612]. Конечно, между людьми и другими животными есть разница: у людей часто имеются символы – флаг, – вокруг которых наблюдается оживление. Муравьи-рабовладельцы, возможно, являются исключением из этого правила. Рабочие, обладающие общим «флагом» из феромонов, толпой мечутся в своем гнезде, прежде чем отправиться на захват новой группы слуг[613].

Люди придерживаются превращенных в ритуалы моделей поведения гораздо чаще, чем мы можем представить, и выходят за рамки простого отзеркаливания речи и эмоций друг друга. В детстве мы становимся очень искусными в копировании сложных действий других, обычно не преследуя никаких явных целей, кроме демонстрации нашей преданности группе. Вспомните о ребенке, который получает признание группы модников из своего класса, соблюдая любые придуманные ими правила игры. «Мы одеваемся именно так» – ладно, принято[614]. Безошибочное воспроизведение несущественных деталей поведения – правильное исполнение ритуала – это уникальный способ, которым люди доказывают свою идентичность, в том числе и своему обществу[615].

Панос Миткидис обнаружил, что у тех, кто участвует в значимых ритуалах, сплоченность значительно повышается, и в том, что касается подтверждения идентичности, она превосходит по силе обычные социальные маркеры за счет образования действительно тесной связи между участниками. Такого рода поведение превращается в откровенное затуманивание мыслей братствами, которые формируют коллективное единство посредством тяжелых испытаний. Когда формальное выражение преданности повторяется регулярно, людей могут вынудить настолько объединить свои судьбы, что они вполне способны совершать рискованные согласованные поступки. Культы и банды внушают чувство единства очень похожим образом; это особенно верно в таких криминальных организациях, как мафия, которая принуждает своих членов к выполнению обязательств на протяжении жизни многих поколений.

Ритуалы еще более экстремальные, чем праздник зимнего очищения, порождают радикальное воплощение групповых эмоций, известное как слияние идентичности. Участники считают себя и свою группу тождественными и все сильнее демонстрируют свою преданность друг другу, обеспечивая при этом строгое соблюдение стандартов группы[616]. Такие «обряды, наводящие ужас» выполняют редко и часто лишь немногие избранные. В современных государствах подобное практикуется только в самых радикальных программах военной подготовки или во время настоящих смертельных схваток[617]. Такие пышные обряды, которые было трудно подделать, были характерны для охотников-собирателей и племенных групп (когда люди постоянно вступали в конфликт с враждебными чужаками) и включали в том числе нанесение болезненных и неизменяемых маркеров, таких как шрамы на теле. Представьте такие действия как имитацию мучительной боли, ожидающей участников во время предстоящего тяжелого испытания, которая подготавливает их к совместному участию в бою.

Как биолога, специализирующегося на муравьях, меня особенно заинтересовала церемония инициации воинов, которая по-прежнему практикуется народом сатере-маве, живущим в северной части бассейна Амазонки. В ходе обряда мальчики должны вытерпеть жалящие укусы ужаса, как не без основания некоторые называют муравья-пулю[618] с туловищем ромбовидной формы длиной 2,5 см[619]. Я однажды испытал шок от укуса муравья-пули, даже несмотря на то, что мне удалось стряхнуть его, прежде чем он успел полностью впрыснуть свой яд. Но мой опыт не идет ни в какое сравнение с тем, что приходится пережить подросткам сатере-маве, которых кусают десятки муравьев-пуль в течение пяти минут: это похоже на пытку и уж точно сопоставимо со страданиями от множества ран, полученных в бою[620]. Неудивительно, что сатере-маве предрасположены к битвам.

Конечно, людям не нужны ритуалы, чтобы быть готовыми поддержать друг друга. В опасные времена они могут объединиться так же решительно, как это делает табун лошадей, когда противостоит стае волков. Вступление в борьбу ради общего блага может быть источником радости и вдохновения, но это связано с опасностью. Соотечественники реагируют как один даже если некоторые испытывают противоположные чувства относительно образа действий группы. Например, они могут скрывать свое мнение из-за опасений, что их отвергнут или сочтут трусами, или чтобы просто соответствовать вызывающему трепет моменту. Какими бы независимо мыслящими не были люди как личности, их различия могут быть отставлены в сторону ради поддержки реакции группы[621]. Специалист по психологии развития Брюс Худ сделал следующее замечание о подобных ситуациях: «Какой бы собственной личностью мы, по нашему убеждению, ни обладали, ее заглушают другие»[622].

Я не хочу сказать, что все присоединятся к демонстрации единства. Степень сотрудничества и доверия может возрасти, но такое отношение не всегда разделяют все члены общества. Если кто-то будет открыто не согласен, большинство, завернувшееся во флаг, посчитает это проблемой. Отстаивание персональной точки зрения может быть крайне непопулярным или даже считаться предательством, настолько отвратительным нарушением верности, что в средневековой Европе это полагали грехом, заслуживающим сдирания кожи или потрошения[623]. «Мы все в одной лодке» превращается в нечто более серьезное: «Кто не с нами, тот против нас»[624]. Лучше уступить или, по крайней мере, представить дело так, будто у вас не было выбора, если вас потом призовут к ответу. Нацистские преступники, выступая в свою защиту на Нюрнбергских процессах, утверждали, что они лишь выполняли приказы. Следовательно, мы не только отказываемся от здравого смысла в пользу слепой веры в наше общество, но и избавляемся от чувства вины за его действия или наши собственные, совершенные от его имени.

У людей, которые решились применить электрический шок к другому человеку после того, как им это приказал сделать кто-то из начальства, наблюдается угнетение мозговой активности, свидетельствующее о том, что те, кто действует по приказу, эмоционально дистанцируются от последствий[625]. Когда мы не просто слушаем командира, а следуем общей воле и опьянены групповыми эмоциями, наше чувство виновности может вообще исчезнуть. Испытываемое нами рвение разрешает нам идти по пути, за который мы не захотели бы быть привлечены к ответственности, если бы поступали так в одиночку[626]. Более того, ощущение похожести и взаимозаменяемости обеспечивает нам безопасность в нашей анонимности. Будь то воинские соединения, подобные тем, которые маршировали в Нюрнберге, или хаос на поле сражения, обычные солдаты обучены действовать так же надежно, как клоны, и их невозможно отличить.

Если толпа объединяется без плана или явного лидера, ее действия могут быть в такой же степени внезапно возникающими свойствами коллектива, как единое поведение полчища муравьев-кочевников. Может показаться, что человеческая масса достигает целей благодаря собственной воле, несмотря на то что вклад каждого отдельного человека очень мал. Однако может быть и так, что реакцию толпы грамотно координируют, но ее действия бестолковы: или неадекватны, или дают людям преимущество, но, как правило, совершенно безнравственны. Группа без лидера, вероятно, принимает здравые решения только в тщательно сконструированных условиях, при которых участников опрашивают после того, как каждому человеку предоставят время для защиты собственных предпочтений, на которые не оказывают влияние другие. В противном случае то, что часто называют «интеллектом» роя, можно более точно охарактеризовать как власть толпы, когда участники отказываются от своей воли и поддаются групповой истерии[627]. Присоединение к массам предоставляет тем, кто обычно лишен власти, лазейку, позволяющую получить внушающее страх влияние, вплоть до насилия банд и геноцида.

Евреи, успешный и вызывающий зависть этнос (такой, которого враждебные чужаки считали холодно настроенным, но компетентным), столкнулись с классической реакцией, которая приходила в голову при нацистах. Хотя до Холокоста евреям скупо демонстрировали уважение и покровительствовали их бизнесу, когда проблемы обострились, начались гонения – массовое обвинение жертв[628]. Эта закономерность повторяется на протяжении истории. В 1998 г. во время беспорядков на Яве на жителей-китайцев нападали по тем же причинам. В ходе бунтов в Лос-Анджелесе в 1992 г. американцы корейского происхождения стали целью своего рода коллективной истерии, которая временами переходила в массовое убийство[629]. То, что происходит, когда напряжение растет, не имеет никакого отношения к разумности[630]. Потрясает легкость, с которой обычные люди пробуждаются, чтобы наносить вред, исходя из самых туманных обоснований. После геноцида в Руанде большинство хуту признавали, что тутси были прекрасными соседями. Изменению такой точки зрения способствовало не просто распространение сравнений тутси с насекомыми: отношение к убийствам как к норме поддерживали прежде имевшиеся, но скрытые предубеждения, которые вышли на поверхность; по словам одного из участников событий, «когда началось насилие, оно обрушилось на нас, как внезапно начавшийся дождь»[631].

Маленькие группы мыслящих людей справляются ничуть не лучше. Групповое мышление способно материализоваться, желание братства и единства затмевает поставленную цель – принимать разумные решения[632]. Люди могут представлять в ложном свете свое восприятие фактов, чтобы соответствовать ожиданиям группы[633].

Трагедия человеческого существования заключается в том, что поведение нашей группы может подтверждать страхи и предубеждения, которые имеются у чужаков относительно нас. Оказывается, мы действительно способны действовать как единое целое и копировать поведение друг друга. Воспринимаемая взаимозаменяемость людей больше всего соответствует реальности в период высокой напряженности, и мы можем идти в ногу так же, как солдаты на параде. Внутри нашего общества, как и в других, такая напряженность побуждает к сотрудничеству или по меньшей мере к молчаливому согласию с образом действий общества. Затем она усиливает ощущение, что наши судьбы связаны и не в ладах с другими, объединенными таким же образом.

Это ощущение похожести на других может распространяться и на повседневное поведение. Хиваро в Эквадоре были садоводами и охотниками на крупную дичь. Для хиваро убивать тех, кто «говорит по-другому» (то есть другие племена), а затем с помощью специального набора приспособлений высушивать головы своих жертв было обязательным[634]. Такой свирепости по отношению к чужакам можно противопоставить относительную мягкость обществ бушменов в недавнем прошлом. Жестокость хиваро и доброта бушменов – это стереотипы, и весьма спорные, особенно в части, касающейся их применения по отношению к конкретным людям. Тем не менее стереотипы могут отражать настоящие различия между группами в том, что называется коллективной личностью, появляющейся на популяционном уровне[635]. Как было показано, это справедливо даже для животных: например, колонии медоносных пчел из одной и той же популяции по агрессивности поразительно отличаются[636]. Что касается людей, то коллективная личность появляется приблизительно так же, как и более очевидные маркеры общества: как продукт повторяющихся социальных взаимодействий, которые заставляют людей выглядеть и действовать одинаково. Известно, что британцы более сдержанны, чем американцы, а американцы более эмоционально реагируют на проявления гнева, чем французы[637]. Различия в национальном характере, вероятно, возникли еще давно: бушмены !кунг более открыто выражали гнев, чем г/ви, а бушмены обычно более робкие, чем другие южноафриканцы[638]. Такие «явно выраженные личности» еще больше усиливают впечатление, что общества – это самостоятельные существа.

При исследовании обществ с разных точек зрения я пропустил один неопровержимый факт из области психологии: благополучие большинства людей во многом зависит от их семейных связей. Установив, как человеческие общества могли функционировать с момента своего появления и каким образом мозг человека реагирует на других людей, принадлежащих к его собственному и чужим обществам, теперь мы сделаем небольшое отступление и рассмотрим отношения между семьями и обществами.

16

Поставить родственников на место

Имеет смысл настойчиво утверждать, что общество – это больше, чем простая нуклеарная семья, то есть двое родителей с поколением их зависимых потомков. Но это не исключает возможность того, что семьи и общества, возможно, имеют похожие психологические и биологические основы. Может ли общество представлять собой своего рода расширенную группу родственников, либо с точки зрения настоящей родословной народа, либо (с точки зрения психологии) в воображении его членов? В связи с этим – кого мы должны считать родственниками, расширенной семьей в широком смысле? Имеется ли в семьях такого же рода принадлежность и явная идентичность, которых мы ожидаем от обществ? Насколько всеобъемлющи, универсальны и точны наши знания о наших биологических родственниках и применимы ли логика и эмоции, задействованные в наших связях с семьей, к тому, как мы связаны с обществами?

Семьи, несомненно, занимают главное место в повседневной человеческой жизни и характеризуются особыми отношениями, не свойственными другим биологическим видам. Взять, например, общепринятые ожидания, что отец будет находиться рядом со своим потомством. Каждый дельфин, слон, шимпанзе или бонобо растет, не зная своего отца. И родители с детьми – всего лишь часть общей картины. Человеческие семейные взаимоотношения очень запутанны по сравнению с родственными взаимосвязями других животных. У людей не только родители принимают участие в жизни своих детей и внуков до тех пор, пока живы, но мы отслеживаем целый ряд родственников со стороны матери и отца. Мы знаем своих родных братьев и сестер, и братьев и сестер обоих родителей, и супругов этих родственников и их потомков. Люди не просто находят супруга на всю жизнь (или, по крайней мере, пытаются это сделать) – эти узы связывают их с сетями родственников[639].

Изучение этих сетей биологами и антропологами стало важной основой для исследований социального поведения, и особенно кооперации и альтруизма. К 1960-м гг. биологи создали основную массу работ, посвященных теории родственного отбора, согласно которой вид в процессе эволюции формирует поведение, благоприятствующее передаче генов родственников следующему поколению. С тех пор ученые толковали родственные отношения как ключевую движущую силу не только в семьях, но и в наших связях с обществом: согласно одной концепции, если общества – это воображаемые сообщества, то человеческий разум представляет общество в качестве продолжения семьи. Это, в свою очередь, должно было бы заставить нас рассматривать членов нашего общества как родственников.

Действительно, способы выражения людьми своих связей с родственниками и своей связи с обществом частично совпадают. В то же время данные, полученные и в мире животных, и в мире людей, одинаково свидетельствуют, что понимание и отслеживание родственников и понимание и отслеживание членов общества представляют собой разные задачи, которые, как правило, выполняются для решения разных, хотя временами и перекрывающихся проблем.

Родственные отношения и сообщества в природе

Для того чтобы родственный отбор действовал, индивидуумы должны быть способны выделять своих родственников из толпы или по меньшей мере оказывать предпочтение родственникам случайно. Для муравьев и других общественных насекомых это не проблема: обычно сообщество и есть родственники. У таких видов колония – это одна многочисленная нуклеарная семья, состоящая из царицы-основательницы и множества поколений ее потомков.

Однако за пределами колонии муравьев представление об обществе как о родственниках становится весьма туманным. Основная группа, или «ядро», саванных слонов, которую часто неверно называют семьей, может позволить вступить в свои ряды совершенно чужим особям, и, насколько можно судить, с этого момента к чужакам относятся как к равным[640]. Тот факт, что, как правило, «ядро» в конечном итоге состоит из родственников, – это побочный результат его истории. Поскольку родные братья и сестры растут вместе, они склонны оставаться вместе. Стаи серых волков могут представлять собой семьи, но доказано, что они тоже способны принимать чужаков в качестве постоянных членов[641].

Любые действительно существующие родственные линии могут быть недолговечны. Это справедливо даже для таких видов, как волк и сурикат, чьи сообщества могут напоминать колонию общественных насекомых тем, что иногда они состоят из семьи с множеством поколений молодых особей, которые помогают растить детенышей и выполнять другую работу. Стая или клан может существовать в течение многих поколений без нарушения целостности. Но вглядитесь внимательнее: размножающиеся самцы и самки приходят и уходят, иногда мирно, а иногда их замещают чужаки в результате борьбы. Десять, двадцать или пятьдесят лет спустя в том же сообществе, на том же участке земли, родственные линии могут сменять друг друга до тех пор, пока это сообщество не станет состоять из животных, не связанных кровным родством с его основателями.

Часто у волков и саванных слонов, а также, без исключений, у многих других млекопитающих, от афалин до горных горилл, сообщества состоят из множества разных родственных линий[642]. Существуют также сообщества, между членами которых вообще нет родственных связей. В табуне лошадей, вероятно, ни одно взрослое животное не связано с другими родством. Это результат процесса формирования такого сообщества. Взрослеющие лошади обоих полов образуют связи не с друзьями детства, как это делают слоны, а с теми особями, которых они встретят, покинув сообщество, в котором родились. Взрослые лошади утрачивают все связи с родственниками, с которыми выросли. Теория родственного отбора предсказывает, что животное будет рисковать жизнью ради родственников. Тем не менее не связанные родственными узами члены этих сообществ лошадей остаются вместе долгое время и даже все как один встают на защиту жеребят от волков[643].

К одним из наиболее устойчивых среди всех сообществ млекопитающих относится сообщество летучих мышей вида обыкновенный копьенос, состоящее из особей, которые вообще не являются родственниками. Каждая пещера в местах обитания этих летучих мышей вмещает множество сообществ, устраивающихся на ночлег на отдельных участках. Такие сообщества включают от 8 до 40 самок, которые впервые встретились, будучи еще молодыми взрослыми особями, и одного самца, почти не представляющего ценности. Хотя эти самки вообще не связаны родством, они хорошо относятся друг к другу. Самки вместе добывают корм на общей территории и становятся настолько преданными группе в течение всей своей жизни продолжительностью более 16 лет, что, если детеныш падает с насеста, они защищают его от чужих летучих мышей до тех пор, пока мать не придет на помощь[644].

Несомненно, сообщества обеспечивают преимущества (например, защиту детенышей), которые могут удерживать животных вместе, не важно, связаны ли они родством. Хотя родственные связи могут служить дополнительным мотивом для того, чтобы оставаться в определенных сообществах, присутствие родственников не обязательно для благоденствия и процветания самого сообщества. Ключом к его успеху служит взаимовыгодное сосуществование.

А что насчет человекообразных обезьян, за исключением человека? Когда молодые самки бонобо и шимпанзе переходят в другое сообщество, рядом с ними больше нет ни одного родственника, но они охотно устанавливают связи (особенно это заметно у бонобо). Самцы, наоборот, остаются рядом со своими родственниками, и все же их ближайшими союзниками, как правило, выступают не братья или сестры[645]. Самцы устанавливают дружеские отношения с индивидуумами с похожим характером. Общительные или раздражительные шимпанзе держатся вместе – возможность свободно перемещаться в сообществе со слиянием-разделением обеспечивает значительное преимущество[646].

Более того, в генетически разнообразных сообществах, как человеческих, так и других видов, выяснять родство, как правило, непрактично. Рассмотрите отношение ребенка к его матери. Казалось бы, нет никакого иного члена семьи, которого ребенку было бы проще узнавать. Но даже здесь существует камень преткновения, поскольку ребенок должен научиться отличать свою мать от нянюшек, бабушек и тех остальных, кто часто помогает ухаживать за малышами, – помощников, которые существуют у многих образующих сообщества видов с кооперативным размножением. У людей есть решение: малыш слушает свою мать, находясь в утробе, и формирует привязанность к лицу, ассоциирующемуся с этим голосом, в течение трех дней после рождения[647]. Подобный короткий путь маловероятен, когда речь идет о распознавании любого другого родственника, в том числе отца.

Бывают ключи к разгадке в виде сходства между членами семьи. Например, хомяк может не только различать других хомяков, но и способен определить родственника, с которым он никогда не встречался, сравнивая запах другой особи со своим собственным[648]. В одном исследовании шимпанзе смогли подобрать к фотографиям незнакомых детенышей фотографии матерей этих малышей чаще, чем если бы это была просто случайность[649]. И все-таки сходство, даже среди ближайших родственников, может быть неравномерным. Известно, что у людей отцы переоценивают, насколько они похожи на своих детей. Хотя исследователи продемонстрировали, что чужаки способны определить родителей малыша чаще, чем ожидалось бы при случайном совпадении, ошибок очень много[650]. Взрослея, люди начинают узнавать членов семьи, но не потому, что ориентируются на внешнее сходство или какие-то доказательства генетической взаимосвязи, а потому, что доверяют другим, которые рассказывают, кто есть кто, и находятся вместе с этими членами семьи с рождения.

Помимо сложностей, связанных с выявлением родственников, существует еще вопрос о том, какое родство вообще имеет значение для людей и других животных. Люди определяют категории родственных взаимоотношений, такие как «мать» или «брат», и, вероятно, это же делают и другие позвоночные, как было зафиксировано у павианов[651]. Тем не менее то, что происходит в голове у павиана, взаимодействующего со своей сестрой, вряд ли соответствует представлению человека о сестре. Павианы полагаются на объединения ради поддержки больше, чем на родство или сходство. Связи между этими низшими узконосыми обезьянами возникают в результате тесного знакомства, а не обусловлены настоящей – непознаваемой – родословной[652]. Каждая самка отслеживает свою матрилинию – персональную сеть самок, которые обычно являются ее родственницами, такими как ее потомство, сестры, мать и т. д. На практике решение вопроса о том, кто из других самок будет входить в матрилинию конкретной самки павиана, зависит от ее вкусов, так что родственниц могут не принимать во внимание, а приятных неродственных особей включать[653].

Кто проходит отбор? Лучше всего это сформулировал Шекспир, сказав «природа и зверей учит, как распознавать друзей»[654]. Животные часто выстраивают лояльные отношения с теми, кто находился рядом с их матерью, когда они были младенцами. Приятель детства не обязательно должен быть родственником, хотя велика вероятность, что некоторые действительно ими являются. Это может быть старший брат или сестра, которые все еще находятся с матерью, но также возможно, что товарищем по играм будет не родственник. Жизнь может вращаться вокруг родственников и по чистой случайности, например, когда самец павиана, надеясь на продолжение флирта, поддерживает самку, с которой он вступал в спаривание. В результате он может подружиться с ее детенышем, который вполне может оказаться его отпрыском[655].

Следовательно, животные в основном придерживаются социальных связей, а не связей с биологической семьей как таковой. Исследования в области психологии взаимоотношений свидетельствуют, что люди почти одинаковым образом реагируют и на друзей, и на родню и ценят их одинаково[656]. Как гласит пословица, друзья – это семья, которую ты выбираешь. Взаимозаменяемость тех и других может быть особенно важна для людей с маленькой или неполной семьей или для стариков, которые потеряли всех членов семьи из своего поколения[657].

Община состояла из множества родов, и дружба определяла социальный выбор точно так же, как и родство, если не больше. Семейная пара обычно растила своих детей в той же локальной группе, в которой жили дедушка с бабушкой с одной или другой стороны и, возможно, один или два человека из братьев и сестер. В противном случае их родственники – семьи их братьев и сестер, кузены, тетушки и дядюшки – были рассеяны по локальным группам, входящим в общество[658]. Локальная группа оставалась единой благодаря совместимости. Как и другие виды со слиянием-разделением, человек ищет других людей, придерживающихся тех же взглядов[659]. Среди бушменов даже сегодня, в той мере, в какой продолжается их существование в качестве охотников-собирателей, как сообщал один антрополог, «локальные группы отличаются характерами: одна может состоять из людей, которые по обыкновению спокойны и серьезны, другая может представлять собой веселую толпу или, например, состоять из людей, которым нравится немного едкий юмор»[660]. Я не хочу сказать, что локальная группа была однородной в том, что касается характеров ее членов; как и в любой социальной группе, люди могли поневоле оказаться в компании изгоя, который никому не нравился, например надоедливого родственника какого-нибудь смущенного человека из того же лагеря.

Даже при этих условиях пространственная близость могла быть решающим психологическим фактором в нашей оценке других в качестве возможных близких родственников. Люди склонны избегать сексуальных отношений с теми, с кем они находились в частом контакте, когда росли; это, по-видимому, действует как способ избежать инцеста, выработанный опытным путем[661]. Бродячие охотники-собиратели тоже находили брачных партнеров в основном за пределами социального пространства, в котором вращались в детстве, и предпочитали вступать в брак с жителями локальных групп, расположенных на некотором расстоянии от их собственной, где всякое родство, вероятно, было дальним[662].

IQ и знание человеческих взаимоотношений

Очевидное различие между людьми и другими животными заключается в том, что, когда ребенок, начинающий ходить, обретет словарный запас, его можно учить не только тому, кто есть кто в его семье, но и рассказывать ему о родословной, то есть о том, какие семейные взаимоотношения связывают этих людей (даже когда речь идет о родственнике, которого редко видят)[663]. Вероятно, самыми древними и широко распространенными словами являются «мама» и «папа»: эти слова малыш уже в возрасте шести месяцев может правильно применять по отношению к своим родителям[664]. Однако понимание смысла этих слов приходит позже, с открытием, что у других детей другие мамы и папы.

Поразительно, насколько плохо малыши понимают такие отношения. Ребенку необходимо достаточно повзрослеть, чтобы использовать средства языка в построении сложных представлений о взаимоотношениях, прежде чем он поймет, кто с кем связан, а на постижение таких понятий, как «дядя», потребуются годы. Разобраться в родственных взаимоотношениях бывает так же трудно, как запомнить таблицу умножения, но с одной оговоркой: таблица умножения одинакова везде, где бы ни преподавали математику, но то, что ребенок узнает о родственниках, зависит от требований, предъявляемых к нему его обществом. Сложность наших знаний, касающихся родства, может меняться со временем, так же, как и от одной культуры к другой. В современном английском языке выражение «first cousin» может относиться как к сыну брата отца (то есть к двоюродному брату), так и к дочери сестры матери (то есть к двоюродной сестре), тогда как в среднеанглийском языке это различие обозначалось отдельными словами. Даже внутри общества понимание родства может отличаться у разных людей, в зависимости от размера семьи и близости отношений в ней. Люди родом из маленьких или разобщенных семей могут с трудом разобраться во взаимоотношениях, которые другие воспринимают как сами собой разумеющиеся. («Троюродный? А что это значит?») Как однажды саркастически заметил в разговоре со мной биолог Дэвид Хэйг, специалист по семейным взаимоотношениям, «мудр тот ребенок, который знает своего отца, и еще мудрее тот, кто знает папиного троюродного брата»[665].

Учитывая, какое значение ученые придают родственным взаимосвязям, возникает вопрос о том, сколько людей способны отслеживать свое родословное древо. Многие ли пройдут тест на коэффициент интеллекта (IQ), в котором оценивается знание родственников? Замысловатая классическая песня 1940-х гг. «I’m My Own Grandpa» («Я – свой собственный дедушка») начинается с того, что отец певца женится на дочери жены певца от другого брака; распутывая гордиев узел, исполнитель приходит к осознанию факта, изложенного в названии. Я заработал головную боль, следя за словами, и подозреваю, что большинство людей провалили бы тест IQ на знание родства, который включал бы эту песню.

Хорошее знание родственных взаимоотношений, по-видимому, не является необходимым для человеческой жизни. Подобно тем племенам, в языке которых нет слов для иных чисел, кроме «один» и «два», некоторые общества меньше, чем другие, одержимы классификацией этой путаницы с родством, по крайней мере, когда речь идет о том, как родственные отношения представлены в их словаре. У жителей некоторых островов Восточной Полинезии имеется всего несколько терминов, выражающих родство. У племени пираха, живущего в Амазонии, их и того меньше. Так, одно-единственное слово применяется по отношению к обоим родителям, двум дедушкам и двум бабушкам, а также ко всем четырем прадедушкам и четырем прабабушкам. Одно слово, обозначающее «ребенок», используется и для внуков, и для правнуков, тогда как слово, означающее «брат или сестра», применимо также к братьям и сестрам родителей, а также к детям этих родственников. В языке пираха, видимо, отсутствует рекурсия (вспомните: «мама отца его мамы») – нечто вроде петли, которая необходима, чтобы обозначить дальнего родственника[666].

Несмотря на такую лингвистическую простоту, отсутствие названия для категории, вероятно, не мешает пираха понимать различия между членами семьи. Имеющиеся данные не позволяют с уверенностью утверждать, но возможно, эти индейцы, не располагая специальным термином, отличающим сестру от двоюродной сестры, все равно интуитивно постигают, какое место занимает человек в родословной, исходя из его возраста и зная, кто его произвел на свет. Существует и другая возможность: такая категория, как «кузен», непостижима для пираха, подобно тому как тяготение оставалось не замеченным большинством людей до тех пор, пока Ньютон не придал этому слову смысл. Такой вариант кажется правдоподобным, учитывая, какую досаду испытывают пираха, размышляя и говоря о других видах категорий, для которых в их языке мало слов, например о числах[667].

Суть в следующем: для того чтобы понять семейные связи, признанные в конкретном обществе, требуются годы обучения, тогда как трехмесячные дети, слишком маленькие, чтобы говорить, искусно определяют членов обществ или этносов. Практический смысл наших попыток разобраться с родством заключается в том, что наши родственники – это не отдельная группа с четкими границами: всегда можно добавить еще больше родственников, сделав шаг назад всего на одно поколение. Относительная легкость, с которой маленькие дети отличают этнические и расовые группы, свидетельствует о том, что для эволюции человека важны более широкие группы, чем родственники. Общества и их характерные отличия, а не семьи, за исключением ближайших родственников, – необходимая составляющая духовного мира человека.

От фиктивного родства к расширенным семьям

Даже у людей с впечатляющим IQ в вопросе родственных взаимоотношений знание их настоящей родословной, скорее всего, не выходит за эти пределы. Память людей о родственниках в основном ограничивается теми, кого они застали в живых в течение своей жизни: например, они помнят прадедушку и прабабушку, с которыми встречались, будучи детьми. Лишь некоторые люди помнят многое о более далеких предках (за исключением тех, кто специально это узнает, чтобы похвастаться). Даже в тех обществах, в которых практикуется поклонение предкам, редко от кого-нибудь требуют знания своей родословной, скорее почитают всех предков.

Люди в большинстве локальных групп охотников-собирателей еще меньше внимания уделяли знанию своих точных биологических взаимосвязей. Слабые связи с прошлым и его людьми делали сохранение такой информации маловероятным[668]. Упоминание предков сулило несчастье, и поэтому представляло в большей или меньшей степени табу для бушменов, следовательно, выяснение дальнего родства по крови, вероятно, не обещало ничего хорошего. Коренные австралийцы никогда не говорили об умерших, поэтому их забывали через поколение. Поразительная причина изменения языка некоторых аборигенов заключалась в том, что после смерти конкретного человека следовало избегать использования любого слова из словарного запаса, которое случайно звучало как имя умершего. Люди должны были придумать новое слово[669].

Что касается охотников-собирателей, то культура и другие маркеры брали верх над генетикой. В некоторых племенах американских индейцев семьи могли усыновлять детей, захваченных во время битвы, и такая практика приводила к усилению резерва воинов в племени. Усыновленных детей связывали с племенем не кровные узы, а приверженность обычаям племени, которые они усваивали наряду с другими детьми. Такое совместное воспитание означало, что и семьи, и их общества были культурно однородными и генетически разнообразными[670]. Даже в том случае, когда родословные считали важными, их могли придумывать, так же как истории групп. Члены центральноазиатских племен, которые заявляют о чистой родословной, оказывается, связаны с членами своего собственного племени не больше, чем с популяцией в целом[671].

Что действительно играло роль для охотников-собирателей, так это терминология, связанная с родством. В общинах обычным явлением было фиктивное родство, иногда называемое культурным родством, – способ обеспечить каждому человеку символическую связь с другими. Например, люди использовали такие слова, как «отец» или «дядя», для обращения к членам своего сообщества, и все отцы и дяди были равны[672]. Это может объяснить, почему, несмотря на то что бушмены ценили близких родственников (с которыми они были связаны генетически), таких как биологические родители, дедушки и бабушки, братья и сестры, в их языках не было слова, обозначающего «семья»[673]. Когда бушмены говорили о родственнике, они не обязательно имели в виду кровного родственника: часто это мог быть любой, по отношению к которому использовался данный термин, обозначающий такое фиктивное родство. Мужчина не мог жениться на женщине, которая считалась его сестрой, в каком бы дальнем родстве они ни состояли. Основная ценность фиктивного родства заключалась в поддержании социальных сетей взаимодействия, основанных на правилах, касающихся всего: от монументальных проблем, таких как брак, до таких деталей, как решение вопроса о том, кто с кем должен обмениваться подарками. Отголоски таких представлений сохраняются и сейчас, когда мы называем не связанного с нами родством человека так, будто он – член семьи. Не так ли, сестра/брат?

Одна из причин не придавать слишком большого значения дальнему кровному родству заключается в том, что если оценивать с точки зрения генетики, то только ближайшие родственники действительно важны[674]. Родственник есть родственник. Мы все в какой-то степени связаны. За исключением ближайших семейных связей, родственники, исходя из их общей ДНК, сливаются с общей популяцией, и довольно быстро. Произведите вычисления, и вы выясните, что двоюродные братья и сестры имеют 12,5 % унаследованных общих генов, троюродные – ничтожные 3 %. Даже два человека, случайно выбранные в одном сообществе, могут иметь такую же крошечную долю общих генов совершенно случайно. Следовательно, каким бы IQ, если речь идет о знании родственных взаимосвязей, люди ни обладали, вероятнее всего, это касается лишь немногих ближайших родственников.

На деле культура влияет на то, кого мы считаем семьей. Многие латиноамериканцы, например, полностью опираются на расширенные семьи[675]. И все же лишь немногие культуры устанавливают абсолютные правила, касающиеся принадлежности к семье, помимо ближайших родственников. При описании нашей семьи мы не ожидаем столкнуться с целым рядом одинаковых имен, совпадающих с именем одного из наших кузенов, хотя можем предвидеть, что некоторые из них повторяются. Несмотря на это, связи с более широкой сетью кровных родственников могут иметь ценность для выживания и размножения, когда эти родственники обязаны прийти друг другу на помощь. Конечно, готовность помочь выражают и люди, не связанные родством, и такая помощь может быть так же ожидаема. Фраза «относитесь друг к другу как к семье» передает, насколько обычно подобное сотрудничество среди членов тесно связанных групп, таких как воинские подразделения и церковные приходы[676]. Было бы также неверно утверждать, что помощь проще всего (либо гарантированно) можно получить от генетически близких членов семьи. Вспомните, как вы конфликтовали с братом или сестрой, и это вовсе не новость, учитывая, что сибсы конкурируют за внимание измученных родителей[677]. Диккенс в «Холодном доме» упоминает о том, что «печально, но бесспорно, что даже у сильных мира сего бывают бедные родственники»[678]. Тем не менее семьи могут восстать и наказать любого среди них, кто не проявляет щедрость. Поэтому от обязательств перед семьей трудно уклониться. Для большинства людей, несмотря на все неприятности, родственники есть родственники на всю жизнь[679].

Если локальные группы охотников-собирателей так мало думали о настоящих родословных, то откуда взялась наша современная одержимость и зависимость от взаимоотношений в расширенной семье? Генеалогическое древо стало предметом беспокойства для охотников-собирателей, отказавшихся от образа жизни, при котором они владели лишь тем, что могли нести с собой. У людей, осевших на одном месте, которые наследовали социальное положение и материальные предметы, имелись веские причины знать свою родословную[680]. Точно так же в индустриальных обществах больше всего поощряются расширенные семьи, когда имеется богатство, которым можно поделиться[681]. Сам размер таких обществ тоже поощряет людей, создающих комплекс обширных и надежных связей, и сети родства предоставляют для этого постоянно доступный путь. Приобретенная способность представлять расширенные семьи, а также отслеживать и ценить такие взаимоотношения, появилась в процессе эволюции человека недавно. Для этого необходимы сложная коммуникация и обучение, и эта характеристика серьезно зависит от ожиданий каждого общества.

Возможно ли, что отношение людей к обществу является ошибкой разума, неправильным мысленным представлением о родственниках? Так могло бы быть, если бы люди ошибочно принимали свое общество за огромную семью, простирающуюся, как поется в песне, от моря до сияющего моря[682]. Некоторые охотники-собиратели, по-видимому, действительно использовали приблизительно такое представление об обществе как о родственниках. Для них фиктивное родство было создано, чтобы включать все общество. Каждый человек мог идентифицировать каждого члена общества с помощью термина родства[683]. Слабые отголоски подобного универсального родства сохраняются в таких словах, как «братство», – условном обозначении для привычки относиться ко всем, будто они одной крови[684]. Тем не менее, как мы видели, в локальных группах охотников-собирателей родство действительно было метафорическим и имело мало общего с кровным родством, а их общества – и того меньше.

Для нашего вида общества из людей, состоящих в дальнем родстве, – это норма. Ни одно общество, даже «страна матери» маленького племени, никогда не состояло из потомков одной матери подобно тому, что может представлять собой колония насекомых. Даже у общественных насекомых, чья успешность часто объясняется с точки зрения теории родственного отбора и тесного генетического родства царицы-основательницы с дочерьми-рабочими, царица спаривается с несколькими самцами, дав потомство, которое имеет разных отцов. Еще более впечатляющий факт: сообщество аргентинских муравьев, например, не является близкородственной семьей. В большой суперколонии существуют генетически разные царицы. Однако ни один муравей не отдает предпочтение близким родственникам и даже не распознает, какая царица произвела его на свет или какие особи являются его родственниками. Как и у любого другого вида муравьев, каждый муравей усердно трудится, потому что его внимание сосредоточено на принадлежности к колонии, а не на родстве[685].

Я считаю сомнительным, что человеческие общества представляют собой всего лишь расширенные варианты семейных взаимоотношений. Но это не исключает возможность того, что семейные связи играли роль в самых ранних обществах людей и сообществах других видов животных. Первые проблески, связанные с зарождающимся обществом, должно быть, появились у наших предков задолго до отделения шимпанзе, бонобо и предков человека от общей ветви, вероятно, когда предшественник человекообразных обезьян стал испытывать привязанность не только к своему детенышу, но и к другим особям[686]. Поскольку приматы не так плодовиты, как царицы муравьев, возможно, что без увеличения размера группы и выхода за рамки одной семьи нельзя было извлечь все выгоды от проживания в группе. Некоторые антропологи утверждают, что маркеры, идентифицирующие общества и этносы (одежда, стиль прически и т. д.), заменяют сходство между членами семьи[687]. Я считаю это неубедительным, принимая во внимание, что родственники редко бывают неизменно похожими. Тем не менее с точки зрения очень древней истории общество может представлять своего рода «страну матери».

Несмотря на все вышесказанное, нельзя отрицать того, что родство представляет собой мощную силу. Обязательства по отношению к ближайшим родственникам закреплены в физических процессах мозга так же, как обязательства по отношению к обществам, хотя с обществами и семьями, по сути, связаны различные аспекты жизни. Ученые могли бы извлечь пользу, скорректировав направление исследований и уделяя чуть меньше внимания родству и чуть больше – психологическим и биологическим основам обществ.

Как становится ясно, психология взаимоотношений человека с обществом очень сложна. В нескольких предыдущих главах мы выяснили, что членов определенного общества воспринимают так, будто они обладают некой сущностью, и представляют их как эквивалент биологического вида. Кроме того, мы разобрались, что такое восприятие составляет основу нашей безжалостной, невероятно быстрой и ограниченной оценки других людей. Наши предубеждения настолько масштабны, что касаются даже того, как мы воспринимаем способность представителей других обществ выражать эмоции (как свойственную человеку или больше напоминающую выражение эмоций у животных) и в целом теплоту и компетентность их «вида». Мы также видели, как подобные оценки проявляются на уровне популяций. Мы склонны не учитывать различия между людьми и воспринимать членов их обществ – и в меньшей степени членов нашего собственного общества – как похожих и формирующих единое целое. Наконец, мы рассмотрели, каким образом психология отношений в семье связана с восприятием нашего общества и обеспечивает влияние обоих элементов на человеческие дела. Мы пришли к заключению, что, хотя биологическое родство имеет серьезную основу в виде общих генов, доставшихся по наследству, тогда как общества – это сообщества, созданные воображением, общества играют фундаментальную роль и жизненно важны для человеческой психики и мышления.

Так происходит потому, что выбор, касающийся того, к кому следует относиться как к членам общества, может оказаться решающим для выживания, не важно, окажутся ли эти люди кровными родственниками или нет. Когда людей воспринимают в качестве чужаков, неизвестно, как будут разворачиваться события. Вероятность соперничества и сотрудничества между обществами – тема, которую мы рассмотрим далее.

Часть VI

Мир и конфликты

17

Необходимы ли конфликты?

Я впервые встретился с дикими шимпанзе во время путешествия вместе с командой исследователей во главе с приматологом Ричардом Рэнгемом по национальному парку Кибале в Уганде. У меня чуть сердце не выскочило из груди, когда я услышал уханье и вскрики десятка шимпанзе, проделывавших акробатические номера в поисках фруктов на фиговом дереве, которое, как смутный кулак, нависало над более низкими деревьями надо мной. Эти упитанные человекообразные обезьяны выглядели устрашающе, что превзошло мои ожидания, но они оказались очень милыми: держались за руки, играли в догонялки и обнимались. Это отчасти напоминало вечеринку братства, отчасти – собрание дзен-буддистов. К моему удивлению, я чувствовал себя очень мирно, как будто находился среди друзей.

Но по прочтении литературы, которую я взял с собой, в том числе книги «Демонические самцы: человекообразные обезьяны и истоки человеческого насилия» (Demonic Males: Apes and the Origins of Human Violence) Рэнгема и работ Джейн Гудолл, моя эйфория прошла. Я мог только представить себе, какое потрясение испытала Гудолл в 1974 г., когда после многих лет относительного спокойствия в национальном парке Гомбе в Танзании началась кровавая бойня. Одно сообщество постепенно уничтожало другое во время односторонней четырехлетней войны. Насилие среди шимпанзе вызвало воспоминания о самых худших сторонах человеческого поведения, когда члены общества, реагируя все вместе на других людей, которых во многих случаях они даже не знают, отбрасывают свои колебания, касающиеся применения насилия, чтобы напасть на чужаков.

Способность к такому насилию – это связующая нить между людьми и шимпанзе, а также другими видами животных. Вольтер писал: «Печально, что часто, чтобы быть хорошим патриотом, до́лжно быть врагом остального человечества»[688]. Шимпанзе, относящиеся в соответствии с классификацией к роду Pan, по-видимому, всегда готовы сражаться со всем остальным родом шимпанзе[689]. Тем не менее, хотя в резком замечании Вольтера немало истины, он слишком преувеличивает, по крайней мере в том, что касается людей. Людям свойственна гибкость, и в их распоряжении имеется ряд вариантов для получения ресурсов и ослабления угнетателей, в том числе агрессия, терпимость и сотрудничество между группами. Как человеческие общества выбирают между этими вариантами, мы и будем обсуждать в этом разделе. Сосредоточившись в этой главе на убийстве и драках, мы чаще, чем в последних нескольких главах, будем обращаться к миру дикой природы, чтобы посмотреть на факты, которые помогают понять человеческое поведение. Что нам, с нашим нездоровым увлечением темной стороной прошлого, действительно хочется узнать: обречены ли человеческие общества на насилие.

До того как Джейн Гудолл стала свидетелем разгула убийств в Гомбе, зарегистрированные случаи конфликтов среди шимпанзе относились к животным внутри сообщества. Было известно, что самцы дерутся, иногда до смерти, за социальное положение, а самки, как выяснилось впоследствии, способны убить детеныша соперницы. Дело было не просто в том, что никто не замечал насилия между сообществами шимпанзе. Большинство исследователей считали, что сообществ не существует: они не знали, что шимпанзе живут в строгих территориальных границах, не говоря уже о том, что, никого не щадя, защищают свою территорию[690]. Вы, наверное, испытываете дежавю: первоначальная неосведомленность приматологов о существовании сообществ шимпанзе напоминает исходную точку зрения энтомологов, согласно которой аргентинские муравьи считались мирными до того, как выяснилось, что они убивают друг друга вдоль территориальных границ. Поскольку члены сообществ не всегда заметны в повседневной жизни, сами сообщества, которые крайне важны, можно легко пропустить.

Акты невероятной жестокости

Агрессия между обществами не похожа ни на что наблюдаемое в обычных условиях между членами одного общества. В сообществе шимпанзе агрессия в основном связана с драками между особями, или иногда несколько особей объединяются против одной жертвы. О драках между группами внутри сообщества с участием множества особей с каждой стороны не сообщалось. Подгруппа шимпанзе, например, может с осторожностью приближаться к другой подгруппе собственного сообщества, но никогда не проявляет открытую враждебность. Жестокость со стороны группы направлена на чужие общества.

У шимпанзе такая жестокость проявляется во время набегов на соседей. Социальная структура со слиянием-разделением делает животных уязвимыми к нападению. Набеги осуществляют не на любые подгруппы, которые, как ясно по издаваемым ими звукам, могут быть достаточно велики, чтобы оказать сопротивление, а выделяют одинокую мишень, самца или самку, которую налетчикам довелось обнаружить. Подобные атаки, по-видимому, и являются целью налетчиков. Обезьяны не выглядят голодными и не перестают кормиться. Для того чтобы враг не мог предпринять подобную тайную вылазку и уйти безнаказанным, вдоль границ дежурят патрули, иногда двигаясь тихо, а иногда бравируя. И патрули, и группы налетчиков почти целиком состоят из самцов – для мужского пола характерна острейшая конкуренция и сосредоточенность на территориальности[691].

Набеги являются полной неожиданностью. Убивая чужаков, налетчики со временем могут ослабить и иногда в конечном итоге уничтожить сообщество, ставшее мишенью, что и произошло в Гомбе. Эти действия имеют долговременные последствия: агрессор расширяет пространство, занимаемое его сообществом, за счет прилегающей территории, улучшая доступ к пище, для того чтобы растить детенышей и привлечь больше самок, даже приняв одну или двух выживших самок из проигравшей группы[692].

У некоторых животных конфликты между сообществами служат проверкой их силы и, как правило, не отличаются особой жестокостью. Стада кошачьих лемуров меряются силами: самки шлепают друг друга и делают выпады, поднимая гвалт, а самцы машут хвостами, нагоняя устрашающий запах. Кланы сурикатов, подняв хвосты, совершают прыжки лицом к лицу в воинственном танце. Но даже у этих видов обстановка обостряется, если силы двух сторон равны и ни одна из них не отступает. Проигравшие получают раны (или их убивают) и иногда лишаются своей собственности. Несколько других видов больше напоминают шимпанзе своей необузданной жестокостью. Битвы между кланами пятнистых гиен и между колониями голых землекопов могут превращаться в кровавую бойню. У паукообразных обезьян Нового Света, еще одного вида со слиянием-разделением, стратегия нападений ближе всего к стратегии шимпанзе. Самцы объединяются, чтобы напасть на соседей, предпринимая необычные меры для животных, обычно передвигающихся по верхушкам деревьев: они вереницей крадутся по земле так же тихо, как шимпанзе во время налета[693]. Тем не менее именно волки больше всего сравнимы с шимпанзе своей чистой злобой. Волки регулярно убивают членов чужих стай, часто в ходе наглых вторжений на другую территорию в поисках добычи[694].

Приемы, с помощью которых волки убивают членов чужих стай, отличаются от того, как они заваливают лося, быстро вгрызаясь в шею. Во время поездки к исследователям, изучающим волков в Йеллоустонском нацпарке, я узнал, что стая только что убила старую самку и ее товарища из другой стаи. Оба погибли от укусов в живот и в грудную клетку, которые наносили, видимо, в течение многих часов. Что касается насилия в Гомбе, то, как будет вспоминать Джейн Гудолл, «бывали бандитские нападения с необычайной жестокостью. Они вытворяли такое со своими собратьями шимпанзе, чего никогда не сделали бы внутри сообщества, но поступают так, когда пытаются убить животное на охоте»[695]. Это недооценка: жестокость шимпанзе и волков по отношению к чужим животным может превосходить все используемые ими методы убийства добычи или конкурента в их собственном сообществе.

У людей насилие распространено гораздо меньше по сравнению с шимпанзе, которые встречаются с агрессией каждый день[696]. Тем не менее конфликты между человеческими обществами доходят до крайней степени зла, и, вероятно, так было всегда. Свидетельства первых массовых убийств среди охотников-собирателей обнаружены на месте древнего захоронения Джебель-Сахаба на севере Судана, где 58 мужчин, женщин и детей были захоронены примерно 14 000–13 000 лет назад после того, как каждого от 15 до 30 раз пронзили копьями или стрелами. Такое количество нанесенных ран намного больше, чем необходимо, чтобы убить человека, и указывает на то, что сообщество было жестоко стерто с лица земли[697]. Существуют также рассказы о том, как аборигены уничтожали друг друга в настоящих сражениях, в одном из которых участвовало 300 человек. Один из первых европейских путешественников рассказывал, как «и женщины, и мужчины яростно бились, обливаясь кровью… без перерыва два часа»[698]. В конце концов победители проследили врагов до их лагеря, где забили их до смерти. Рассказ продолжается: «Трупы убитых они изуродовали самым зверским образом: в ход были пущены томагавки, которыми отрубили руки и ноги, а также осколки кремня и раковины»[699]. На протяжении всей истории человечества воины забирали в качестве трофеев части тел своих жертв, от усохших голов до скальпов и гениталий, часто для того, чтобы укрепить дух собственного народа, поглощая жизненную силу чужой группы[700]. Избыток стрел, превративших тела в некое подобие подушечки для иголок, и безобразное уродование трупов заставляют вспомнить об убийствах, совершенных волками в Йеллоустонском нацпарке, и о жестоких избиениях, которые устраивают шимпанзе чужакам, будто те – предмет охоты. Когда клевета превращается в демонизацию, характер насилия, который в ином случае считался бы психопатическим, становится нормой. То, что в любое другое время осуждали бы как нечто гнусное и чудовищное, становится поводом для празднования.

Как и у других животных, ключом к пониманию, когда и почему агрессия превращается в буквальном смысле в массовое убийство, является групповая идентичность. Соседние локальные группы бродячих охотников-собирателей более чем вероятно принадлежали к одному и тому же обществу и не проявляли враждебности[701]. Конечно, не все хорошо ладили друг с другом, и конфликты между отдельными людьми могли стать отвратительными, но локальные группы в целом не держали злобы на другие локальные группы своего общества и не считали их враждебными. Групповая агрессия, как правило, была направлена на другие общества. Масштабы и форма такого насилия долгое время были в антропологии спорным вопросом. С определенностью можно сказать, что бродячие охотники-собиратели уклонялись от высокорискованных столкновений[702]. Их положение было сравнимо с положением муравьев с маленькими колониями, тоже не имеющих постоянных сооружений и обладающих небольшим имуществом, которое следовало бы защищать: когда угрожали чужаки, разумно было просто уйти[703]. Кочевники предпринимали более опасные действия только во времена острого соперничества и конфликта, как мы видели на примере бушменов ≠ау//еи, которые превратились в воинственных агрессивных соседей в XIX в. Бойня, подобная той, что произошла в Джебель-Сахаба, была редкостью для людей в локальных группах – вероятно, в этом месте находилось поселение охотников-собирателей. Люди-кочевники, как и шимпанзе и паукообразные обезьяны, которым тоже свойственно слияние-разделение, предпочитали тайные вылазки.

Набеги часто оправдывали как расплату за кажущиеся грехи другой стороны, например колдовство или вторжение на территорию[704]. Даже если налетчикам удавалось определить конкретного человека, совершившего проступок, спровоцировавший их нападение, они, как правило, выбирали мишенью всякого, кто мог легко попасться им в руки. Безразличие в части выбора жертвы было закономерным результатом рассмотрения чужаков (в случае кочевников, вероятно, это были те, кого агрессоры знали) как идентичных и взаимозаменяемых. Это также давало незваным гостям возможность напасть и быстро уйти невредимыми. Как только люди сводятся к категории, они все становятся равноценными мишенями. Библейская установка «око за око» не делает различий между очами; считается, что несправедливость, совершенную всего одним или несколькими чужаками, можно исправить нападениями на любого, принадлежащего к их «виду». Такая социальная подмена оборачивается против того, кто так считает, поскольку соотечественники жертв рассматривают их в качестве уникальных и безвинных людей. Страдания жертв воспринимаются как вред, нанесенный всем, поэтому возмездие неизбежно[705]. Ни одно из известных нам животных не направляет свою агрессию и не вершит расправу с чужими группами таким образом.

Принимая во внимание, что у локальных групп охотников-собирателей было мало материальных ценностей, какова же была награда в таких столкновениях, за исключением немедленного утоления жажды крови? В человеческих обществах, так же как и в сообществах шимпанзе, агрессорами преимущественно были мужчины, обладавшие контролем над частными владениями, которые (с точки зрения биолога) давали ресурсы, необходимые для выращивания потомства. Одним из ценных ресурсов были женщины, рожавшие детей, и женщин могли захватывать во время рейдов. Кроме того, сама территория могла выступать в качестве ценного актива. Тем не менее описания захвата территории охотниками-собирателями встречаются очень редко[706]. Одна деталь, которую упоминает антрополог Эрнест Берч в рассказе об эскимосах инупиак, дает ключ к разгадке, почему это так: «Подавляющее большинство людей считали, что их собственные владения были лучшим местом для жизни, и они могли долго и пространно рассуждать о том, что в них было такого особенного»[707]. Вероятно, точка зрения «в чужом саду трава всегда зеленее» редко имела смысл в традиционных обществах, где люди росли, зная каждую кочку на родной земле. Нелогично было жаждать заполучить соседскую землю, если только она не обеспечивала серьезных улучшений по сравнению с хорошо знакомым районом. При этом налеты могли продолжаться до полного уничтожения группы соперников и до тех пор, пока не был надолго занят каждый участок земли. Какими бы крошечными ни казались нам сегодня общины, их относительный размер, вероятно, имел решающее значение для их успеха. Более крупные группы могли вытеснять маленькие, даже когда они решали не выставлять напоказ свое могущество, – вот доисторический первоисточник девиза «мир с позиции силы».

Насилие и идентичность

Еще одним результатом агрессии является укрепление единства. «Разве войны… являются чем-либо иным, нежели средством, питающим, укрепляющим и поддерживающим народ?»[708] – эти слова маркиза де Сада, написанные им после Французской революции, заставляют вспомнить о нацистских съездах в Нюрнберге[709]. Когда злоба членов общества направлена на чужаков, отождествление с обществом усиливается; чувство общей цели и общей судьбы людей, поднявшихся как один, укрепляется[710]. Для того чтобы выковать такого рода единство среди янки на севере Соединенных Штатов, понадобилась Гражданская война. «До войны наш патриотизм выражался в фейерверке, салюте, серенаде летними вечерами и в праздники, – размышлял Ральф Уолдо Эмерсон. – Теперь смерти тысяч и решимость миллионов мужчин и женщин показывают, что он настоящий»[711].

Уильям Грэм Самнер, социолог, который ввел термин «этноцентризм», столетие назад писал в широко обсуждавшемся отрывке: «Постоянная опасность войны с чужими – это то, что сплачивает членов “мы”-группы изнутри и не дает развиться в ней разногласиям, которые ослабили бы ее военную мощь»[712][713]. По Самнеру, идет ужасная игра: война с внешним врагом и мир внутри взаимозависимы. Любое соперничество и конфликт с чужаками перенаправляет внимание людей с соперничества и конфликтов друг с другом на их идентичность как группы[714].

Является ли насилие по отношению к чужакам обязательным для сохранения целостности общества или нет, понятно, что противопоставление нас самих чужакам и особенно тем, кому мы отводим роль врага, помогает выдвинуть наше общество на передний план в повседневной жизни. Мы объединяемся под влиянием стремления к самозащите. Израильский психолог Даниэль Бар-Таль рассказывает своим читателям, что каждое общество выбирает группы, которые «служат в качестве символов зла, греха и порока», чья угроза, даже если она действительно существует, обычно всячески подчеркивается[715]. В Соединенных Штатах в последние годы эта роль досталась России, Северной Корее и Ирану. Если вдруг противника не окажется, люди будут искать до тех пор, пока не найдется новый враг – или его придумают. Мы выступаем как один против террористов, беженцев, незаконных мигрантов, занимающих рабочие места, или членов нашего собственного общества, обладающих, по нашему мнению, ложными убеждениями, с легкостью переключая свой гнев с одних на других. Когда такая враждебность глубоко встроена в групповую идентичность, ею начинают слишком дорожить, чтобы от нее отказаться. Подобной позиции упрямо придерживаются многие израильтяне и палестинцы; каждая сторона стала действовать с исключительной солидарностью и неизменной решимостью признавать существование различий между ними.

Ситуацию еще больше усугубляет тот факт, что из-за нашей слабой способности оценивать риск наша реакция на внешние группы часто бывает слишком острой. Частью проблемы является избирательный подход людей к выбору информации, склонность, которая не сулит ничего хорошего для межгосударственных и межэтнических отношений. Мы более вероятно будем помнить чужака, нанесшего нашему обществу вред, чем того, кто делает столько же добра[716]. Новости о террористах приводят в действие спусковой механизм наших предубеждений, даже несмотря на то, что вероятность погибнуть в результате террористического акта гораздо меньше, чем вероятность умереть, поскользнувшись в ванне, в результате падения. Наша повышенная чувствительность имеет смысл, если учитывать, что человеческий мозг эволюционировал таким образом, чтобы распознавать все, что могло бы нанести вред людям, объединявшимся в маленькие группы в древности. Наша сверхчувствительность к подобным угрозам – пережиток далекого прошлого – может заставить людей слишком поспешно встать на тропу войны[717].

Но с другой стороны, боязнь физического вреда – возможно, не единственная причина нашей тревоги. Для понимания наших страхов не следует недооценивать роль идентичности, включая наше восприятие идентичности чужаков, которые нам не нравятся или нас пугают. Люди склонны цепляться за негативные стереотипы, даже когда у них нет для этого настоящих оснований (вероятно, это объясняет когда-то бытовавшее среди племен убеждение в том, что люди из соседнего племени, внушавшего страх, – каннибалы)[718]. Сильные эмоции могут поддерживаться видом могущественных человеческих маркеров, особенно объектов символического значения, и тем, как к ним относятся[719]. Поэтому, если чужаки демонстрируют уважение к нашему флагу, мы воспринимаем их как заслуживающих доверия и в ответ относимся к ним тепло. И наоборот, любое отношение к символу, воспринимаемое как плохое, приводит в ярость: вспомните о шумных протестах, которые начинаются, когда избивают чучело нашего лидера. Наша привязанность к эмблемам идентичности означает, что причина, по которой мы впадаем в панику из-за терроризма, но не паникуем из-за падений в ванне, заключается не в том, что террористы, возможно, угрожают нам как индивидам, а в том, что они способны навредить объектам, имеющим символическое значение для нашего общества. Вспомните о башнях-близнецах и Пентагоне. Страх повторения событий 11 сентября приводит групповые эмоции в состояние повышенной готовности.

Уход от насилия: уроки природы

Остается вопрос из вопросов: применима ли к обществам характеристика «клюв и клык всегда в крови»[720], данная природе Альфредом Теннисоном? Действительно ли разделение мира на группы обязательно ведет к отчужденности между людьми? Это на самом деле так в случае муравьев, у разных видов которых не существует альтернативы конфликту между сообществами: они постоянно воюют и борются за ресурсы, прежде чем их расхватают соседние колонии. Можно предположить, что это справедливо и для людей тоже по одной простой причине: пространство для человеческих обществ ограниченно, точно так же, как ограниченно пространство для индивидов. Когда общества процветают благодаря конкурентным преимуществам, которые они предоставляют своим членам в сравнении с чужаками, они редко готовы охотно уступить чужакам хоть что-нибудь, если только в результате этого действия не извлекают какую-нибудь очевидную выгоду. Отсюда и латинская поговорка Homo homini lupus – «Человек человеку волк».

При определенных обстоятельствах животные могут менее настороженно относиться к чужакам. Нечто подобное достижению гармонии было зафиксировано даже у драчливых волков. Волки, как и пятнистые гиены, могут проходить через чужую территорию, преследуя мигрирующие стада. Правда, трудно сказать, ведут ли они себя так благодаря вежливости собственников территории, или это коварное вторжение. Более убедительно поведение волков в Алгонкинском провинциальном парке в Канаде, где 40 лет назад стаи волков положили начало традиции, которая не наблюдается больше нигде. Вместо того чтобы занимать свои территории круглый год, волки каждую зиму следуют за мигрирующими оленями к маленькому участку земли рядом с парком – зимнему пастбищу для оленей. Здесь скапливается достаточно оленей, чтобы накормить всех волков. Стаи не то чтобы ведут себя по-компанейски, но, учитывая, что их плотность в десять раз превышает обычную, они живут в мире. В одном случае две стаи на время объединялись без происшествий; однажды три стаи в течение дня без всяких ссор питались мясом с одной туши. Подобное осторожное безразличие можно считать минималистичной формой партнерства. Это также служит свидетельством гибкости вида (обычно отличающегося ксенофобскими настроениями), который, по нашим предположениям, действует на основании инстинкта.

Среди животных, известных своей дружелюбностью, выделяются саванные слоны и афалины. У слонов обычно наиболее сильна привязанность между основными группами, имеющими общую историю, – теми, что разделились в прошлом. Члены связанных основных групп устраивают церемонию приветствия: издавая рокот и трубя, они хлопают ушами и кружатся на месте. Члены одной основной группы знают слонов из другой группы, и некоторые особи дружат. Во Флориде дельфины из одного сообщества присоединяются к другому и взаимодействуют по-дружески. Но даже у этих видов животных не все так гладко. Боевые шрамы самцов афалин связаны со стычками на границе. Саванные слоны избегают основных групп, которые им неизвестны или не нравятся, подслушивая инфразвуковые сигналы других слонов. Часто крупная основная группа или группа с сильным матриархом оттесняет слабую от дерева или водопоя. Такая демонстрация силы может влиять на здоровье и размножение отдельных членов сообщества и выживание самих сообществ[721].

Бонобо наиболее известны мирными отношениями между сообществами: у них сообщества открыто перемешиваются. Каждое сообщество имеет собственный участок, но вместо того, чтобы сурово защищать эти пространства, подобно шимпанзе, бонобо проходят через чужую территорию, чтобы нанести дружеский визит, сопровождаемые детенышами. Бонобо даже предпочитают давать еду незнакомцам, не являющимся членами их сообщества, – выдающееся свидетельство того, с каким энтузиазмом они строят «международные» отношения[722]. Вместе с тем бонобо едва ли ведут себя бесцеремонно во время своих светских визитов. Хотя бонобо не крадутся, подобно налетчикам-шимпанзе, территориальные границы существуют, и их пересекают с должной осторожностью. Обитатели территории могут отреагировать на появление чужих яростным преследованием, криками, укусами и царапинами. Потом все обычно успокаиваются, но, если смешению не предназначено состояться, посетители отправляются домой. Более того, определенные сообщества никогда не видели вместе. Так же как два индивидуума могут находиться в плохих отношениях, у некоторых сообществ явно имеются непримиримые противоречия. При таких условиях бонобо действительно держатся только по свою сторону от территориальной границы[723].

Почему, за исключением подобных предостережений, сообщества бонобо, как правило, настолько терпимы? Редкость случаев насилия связывают с обилием богатых источников пищи в их местах обитания[724]. Если дело в этом и сообщества бонобо – всего лишь ненадежные друзья, хорошие отношения могут закончиться так же, как, вероятно, прекратилось бы перемирие среди волков в Алгонкинском парке, если бы численность популяции оленей зимой не позволяла наполнить желудки всем. В период конфликтов преимущества нахождения в сильном сообществе бонобо стали бы очевидными. К счастью, тяжелые времена, по-видимому, бывают редко в той части Конго, которая служит домом для всех бонобо. В любом случае бонобо вполне способны устроить драку. «Иногда после ссор вызывают ветеринаров, чтобы наложить швы на мошонку или пенис», – сухо сообщает антрополог Сара Хрди о бонобо в неволе[725]. Помимо редких нападений, в дикой природе бонобо могут и убить. В одном случае несколько бонобо объединились против самца из их собственного сообщества. Исследователи подозревали, что произошло убийство, хотя тело не нашли[726].

Даже у наименее жестоких видов животные, когда речь идет о «международных отношениях», чаще всего предпочитают игнорировать или избегать чужаков, как это делают волки на зимнем пастбище оленей. Кашалоты живут среди чужих кланов, но держатся подальше: они настолько велики, что любое столкновение угрожало бы жизни. Гелады – мастера по части игнорирования чужаков: их стада перемешиваются при видимом безразличии, за исключением предостережений, которые демонстрируют альфа-самцы окружающим холостякам во избежание беды. Такое поведение, возможно, говорит лишь о том, что между этими приматами, питающимися обильной растительностью, конкуренция за пищевые ресурсы низкая или отсутствует[727].

Виды, представители которых обычно стремятся вступить в схватку с чужаками, тоже иногда проявляют терпимость. Когда прайд львов разделяется и каждая половина получает часть первоначальной территории, они, по-видимому, дают друг другу передышку для расселения. Даже в этом случае через год или два бывшие партнеры по прайду становятся такими же враждебными по отношению друг к другу, как и по отношению к абсолютным незнакомцам[728]. Стада павианов, так же как и стада горных горилл, перемешиваются и позволяют малышам играть вместе, когда в этих сообществах нет готовых к спариванию самок, за которых стали бы бороться самцы. Луговые собачки предусматривают политику разрядки за пределами их территории на землях общего пользования, где они осуществляют поиски корма и где почва слишком плохая для того, чтобы рыть норы, поэтому такая территория не стоит того, чтобы ее защищали.

А что насчет шимпанзе: могут ли самцы с ярко выраженной территориальностью изменить своей демонической природе, которую приписывает им Рэнгем, и сосуществовать со своими соседями? Когда речь идет об уживчивости с чужими сообществами, этот вид, по-видимому, занимает нижнюю строчку списка. Самое лучшее, что можно сказать об этих приматах: некоторые популяции реже совершают налеты и убивают чужаков. Тем не менее их относительная сдержанность больше связана с отсутствием возможности, чем с пацифизмом: в таких районах шимпанзе держатся в больших подгруппах и поэтому редко уязвимы для нападений[729].

Принимая во внимание генетическую близость шимпанзе и бонобо к человеку, казалось бы, разумно сделать вывод, что на базовом уровне наше инстинктивное недоверие к чужакам и стремление нанести им вред является частью нашего общего наследия с шимпанзе, тогда как способность отбрасывать тревоги и устанавливать отношения – это наш общий дар с бонобо. Два родственных нам вида превращаются в двух противоборствующих ангелов, стоящих на наших плечах и нашептывающих свои хорошие и плохие советы. К счастью, человек как вид ограничивает насилие, связанное с импульсивными реакциями, характерное для шимпанзе; наш больший эмоциональный контроль и терпимость по отношению друг к другу – это общая с бонобо адаптация[730]. При этом послание из мира дикой природы едва ли можно назвать оптимистичным. Мы снова и снова обнаруживаем, что сообщества животных могут находиться в хороших отношениях или, по крайней мере, не наносят вреда друг другу, если для такого поведения подходят условия: когда низка конкуренция за ресурсы или брачных партнеров или когда борьба того не стоит. Подобное идеальное положение вещей редко сохраняется долго. Например, волки в Алгонкинском парке возвращаются к насилию при ухудшении условий, когда летом олени снова рассредоточиваются и охотиться становится труднее[731]. Как только стаи снова начинают конкурировать за пищевые ресурсы, волки опять возвращаются к своим отвратительным привычкам.

Учитывая, как обстоят дела у разных видов в условиях высокой конкуренции и человеческую реакцию на конкуренцию и столкновение идентичности с чужеродными силами, по-видимому, справедливо предположить, что борьба за хладнокровное отношение к соседям будет вечной. Говорят, Платон утверждал, что только мертвые видели конец войны, и, вне всякого сомнения, это правда. Как описывал Уильям Самнер, война может объединить людей, и, каким бы тревожным это ни казалось, общество, не способное воспользоваться таким избирательным подходом, окажется беззащитным во времена опасности.

Одно можно сказать с уверенностью: обществам не нужно быть враждебными по отношению к чужакам больше, чем требуется для сотрудничества членов обществ в пределах собственных границ. Враждующие общества большую часть времени проводят без сражений, даже если мир между ними ненадежен. Они могут быть невысокого мнения о других людях, о том, как те живут, или об их символах, и тем не менее они не всегда жгут флаги друг друга. Иногда все, чего могут достичь два общества, – это терпение, позволяющее отложить споры и заняться своими делами, подобно волкам на зимнем пастбище оленей. Соглашения такого рода оказывались успешными в периоды ожесточенных конфликтов, хотя и ненадолго. Примером служит рождественское перемирие 1914 г., когда солдаты германской армии и войск Антанты свободно выходили на нейтральную полосу на Западном фронте и в течение дня распевали рождественские гимны и пили вместе. Даже рассмотрение чужаков в качестве занимающих более низкое положение по сравнению с нами не обязательно приравнивать к враждебности, как подтверждено для макаков. Я упоминал, что эти низшие узконосые обезьяны сразу связывают чужака с паразитом («какой ужас, паук!»); обычно вследствие такого предубеждения стада предоставляют друг другу пространство, а не нападают[732]. Различия между обществами, воспринимаемые подобно разнице между биологическими видами, и негативные стереотипы, которые так естественно укореняются в сознании людей, не вынуждают нас к насильственной реакции, и, возможно, такое обезьяноподобное отсутствие нетерпимости, так сказать, было ступенькой к первым элементарным человеческим альянсам.

Несмотря на то что общий враг может, без сомнения, побудить людей сплотиться вокруг своего общества, война – это тактический выбор, и у нас могут быть противники, которых мы не стремимся убить. Сам факт формирования международных альянсов служит неопровержимым доказательством того, что лояльность и расположение по отношению к собственному обществу психологически не зависят от плохого мнения о чужаках. Одно может существовать без другого[733]. До тех пор, пока взаимная антипатия не коренится глубоко, масштабы сотрудничества между человеческими обществами могут превосходить все, что наблюдается в природе. Далее мы рассмотрим условия, при которых подобные теплые отношения процветают, и что это говорит о человечестве.

18

Хорошие отношения с другими

Как и многим исследователям, мне приходилось обменивать рыболовные крючки на то, что мне нужно, – в моем случае это было долбленое каноэ, сделанное племенем в тропическом лесу недалеко от Тихоокеанского побережья Колумбии. Ничего особенного в заключенной сделке не было, пусть даже и пришлось сделать несколько глотков ферментированного напитка, который мне не очень понравился. Тем не менее, какой бы обыкновенной ни казалась эта сделка, учитывая все, что нам известно о борьбе между сообществами в дикой природе, такая готовность обеих сторон не только отказаться от враждебности, но и рассматривать чужака иначе, чем имеющего злые намерения, довольно необычна.

Как вы, наверное, уже догадались, исходя из вывода, сделанного в предыдущей главе, любые положительные контакты между сообществами животных проблематичны, а настоящее сотрудничество между ними встречается редко или вообще отсутствует. Очень часто положительные взаимодействия между ними выглядят однонаправленными. Бонобо представляют собой не одну из сторон соглашения или торговых отношений, их щедрость, которая выражается в предложении пищи незнакомцам, лучше рассматривать как оливковую ветвь. Обезьяны, по-видимому, ничего не ожидают в ответ от чужих животных, кроме, возможно, терпимости, не говоря уже о каком-то объединении с ними для совместных действий в качестве группы. Сообщества саванных слонов и афалин тоже не демонстрируют признаков выхода за пределы дружбы и формирования партнерства. Структуры, наиболее близкие к альянсу, существуют у кашалотов, которые объединяются с другими социальными единицами-сообществами для того, чтобы ловить кальмаров более эффективно, чем это могла бы сделать каждая социальная единица-сообщество в одиночку[734].

Человеческие общества способны получать бо́льшую выгоду, действуя вместе, а не против друг друга, снижая уровень любой конкуренции за ресурсы, – подобный подвиг крайне редко могут совершить другие животные. Например, человеческие общества способны превратить дефицит в изобилие за счет извлечения большего количества ресурсов из окружающей среды с посторонней помощью (так же, как это делают две социальные единицы кашалотов, охотясь вместе). В свете того, что опасность со стороны чужаков весьма реальна, следует задаться вопросом: как и почему люди в процессе эволюции стали осуществлять подобные предприятия? А с появлением таких союзов возникает следующий вопрос: каким образом людям удавалось сохранить баланс между потребностью находиться в альянсе и (учитывая давление, которое оказывается на общества, чтобы сохранить их обособленность) потребностью быть разными? Для рассмотрения этих проблем мы обратимся к данным об охотниках-собирателях.

Разнообразие альянсов

Одним из самых выдающихся примеров сотрудничества между охотниками-собирателями являются аборигены, занимавшиеся ловлей угрей в районе горы Эклс в Австралии. По меньшей мере пять групп, говоривших на разных диалектах гундитжмара, и, весьма вероятно, другие народы региона создали обширные водные сети, которые дали им всем возможность ловить рыбу. В их взаимоотношениях не обходилось без кровопролития. Иногда начинались войны. Но по сравнению с воинственными индейцами Тихоокеанского Северо-Запада, тоже зависевшими от хода рыбы, австралийские племена относились друг к другу почти по-товарищески, и это приносило взаимную выгоду: успех каждого зависел от общего труда по сохранению водотоков. Богатые уловы угрей были результатом международных усилий[735].

Некоторые альянсы охотников-собирателей включали передвижения их участников для достижения общей цели, как правило для обороны. Хотя подобное поведение неизвестно у других животных, объединение сил против общего врага служило основанием для объединения человеческих обществ, во многом напоминающего объединение членов одного общества при угрозе со стороны чужаков. Североамериканские индейцы, носящие общее название «ирокезы», – охотники, населявшие территорию на западе современного штата Нью-Йорк, у которых существовали элементарные формы земледелия, – еще до прибытия европейцев, примерно между 1450 и 1600 гг., образовали союз, Лигу ирокезов[736]. Племена-участники были экономически самостоятельными и независимыми, однако при необходимости собирался большой совет для управления их взаимоотношениями и координации защиты от чужаков, в конечном итоге и от европейцев[737]. Помимо этого, так же как это были способны делать племена и охотники-собиратели в остальных частях Северной Америки и во всем мире, племена ирокезов сотрудничали и по другим вопросам в соответствии со своими интересами, причем манера сотрудничества постоянно менялась[738].

У людей создание изобилия за счет отношений между группами часто достигается путем торговли[739]. Возможности для подобных соглашений универсальны. Араваки предполагали, что Колумб, хотя и был представителем общества, находящегося далеко за пределами их опыта, будет с готовностью обмениваться товарами. К несчастью, вместо искомой взаимной выгоды, они нашли свою погибель: их уничтожал принудительный труд, мушкетный огонь и болезни до тех пор, пока они полностью не исчезли как независимое общество. Льюис и Кларк проходили через территории коренных американцев, которые обычно были настроены к чужакам враждебно и без сожалений убивали их, за исключением тех случаев, когда европейцы представляли собою перспективных торговых партнеров. Для поддержания таких союзов в течение долгого времени требуется деликатное взаимодействие между сторонами. В идеале они должны рассматривать друг друга как независимых, но равных по силе и важности. В противном случае более сильная группа может диктовать условия соглашения в ущерб другим.

Судьба араваков напоминает нам, что контакт с чужаками может быть чреват неприятными последствиями. Люди всегда сначала обращались к представителям собственного общества, чья общая идентичность позволяет более легко вести социальный и экономический взаимный обмен. Существует больший риск обмана и недопонимания в переговорах с теми, чьи способы ведения дел, ценности и, конечно, язык являются чужими. Исходя из результатов исследований взаимодействия между расами в современных обществах, принятие различий требует значительных мыслительных усилий и внимания, поэтому вероятны ошибки[740]. Тревогу также усиливает возможность отказа или ответных действий, если что-то пойдет не так[741]. Самообеспечение – наилучший выход. Следовательно, всем, от поиска брачного партнера до обеспечения продовольствием и защиты от врагов, по мере возможностей стремятся управлять изнутри[742].

К тому же общества не обязательно должны быть открыты для торговли и культурного обмена. Некоторые бушмены с готовностью сотрудничали с соседями, а некоторые – нет[743]. Представьте разделительную линию между обществами в виде бутылочного горлышка для регулирования перемещений людей, информации, сырья и готовых товаров. Все эти элементы умеренно беспрепятственно перемещаются внутри общества, но между обществами их поток регулируется и зачастую значительно сокращается. Однажды созданное «горлышко» может расширяться или сужаться в зависимости от выгод или убытков, обеспечиваемых в результате контакта. Когда чужое общество не нравилось и его влияние на местную культуру воспринималось как разрушительное, «бутылочное горлышко» могло сужаться. Но даже в таком случае было невозможно остановить признание полезных товаров и изобретений, каков бы ни был их источник, и именно этим может объясняться широкое распространение новых каменных орудий в ранней археологической летописи.

Движение товаров

Трудно сказать, когда впервые возникло сотрудничество между человеческими обществами. Известно, что охотники-собиратели не только веками торговали с земледельцами, но и давно пытались получить товары в обществах друг друга. К сожалению, альянсы, даже торговые, не оставляют явных свидетельств. Находка орудия, изготовленного из камня, происхождение которого связано только с участком, находящимся за многие километры от места обнаружения орудия, может использоваться в качестве доказательства торговли между обществами[744]. Однако этот каменный инструмент мог появиться на участке, где его обнаружили, и другим способом. Может быть, орудие приобрели не в результате обмена с чужаками, а бесстрашный человек просто нес его на протяжении всего пути с такого далекого расстояния или им обменялись члены одного общества, чья территория включала место происхождения камня.

Или, возможно, перемещение этого инструмента осуществлялось в несколько этапов от одного общества к другому в цепи передачи. Примером могут служить древние образцы китайской керамики, которые сменили множество рук, пока не достигли далеких деревень во внутренней части Калимантана (Борнео)[745]. Даже в этом случае передвижения не всегда объясняются торговлей. Coenobita compressus, вид раков-отшельников, перемещается в более крупную раковину каждый раз, когда он перерастает свой дом. Часто раковину, которую он выбрал, раньше занимал другой рак – так один человек может подобрать безделушку, оброненную другим. Раковины, передвигаемые раками, перемещаются в среднем на 2410 м в год, от одного суетливого рака к другому. В человеческом измерении это равносильно перемещению каждой раковины на один километр каждый день[746].

Орехи, запрятываемые грызунами, служат примером цепи передачи, в этом случае распространяющейся за счет воровства. Белки крадут желуди, спрятанные другими белками про запас. Орех может перемещаться таким образом от одного места к другому на километры до тех пор, пока не прорастет или один из воришек его не съест[747]. Некоторые муравьи и медоносные пчелы грабят другие колонии: они выхватывают еду у чужих рабочих и бросаются прочь[748]. Подобные примеры служат напоминанием о том, что кража – это проверенная временем альтернатива торговле в качестве средства перемещения объектов по территории, существовавшая еще до появления человечества.

Хотя мы не знаем, зависели ли ранние человеческие общества больше от торговли или грабежей, грубая сила редко безотказно обеспечивала людям то, что они жаждали получить. Это свидетельствует о том, что человеческие потребности более сложны и разнообразны, чем потребности белок или пчел. Как только люди стали зависеть от изделий, подобных стрелам и краске для тела, поиск подходящей пищи и воды перестал быть их единственной заботой. Не все товары, которые общество страстно желало заполучить, были доступны во владениях, ими контролируемых. Несмотря на то что люди старались удовлетворить материальные потребности за счет местных ресурсов, построение отношений с чужаками, готовыми вести торговлю на долгосрочной основе, стало во многих случаях не роскошью или символическим жестом дружбы, похожим на то, как бонобо дарят лакомые кусочки чужаку, а необходимостью[749].

Тем не менее торговля могла начаться и с чего-то очень похожего на непринужденные дружеские контакты бонобо с чужаками. Может статься, что даже до этого было достаточно простой терпимости по отношению друг к другу, чтобы предоставить возможность для потока товаров в обоих направлениях. Общины часто мирились с тем, что чужаки приходят на их землю, чтобы самостоятельно добыть желаемый ресурс. Я не хочу сказать, что всегда имелась возможность полностью прекратить нарушение границ. Если черный дрозд со своего центрального насеста способен оценить ситуацию в каждом уголке своего маленького участка и постарается предотвратить любые вторжения на свою частную территорию, то владения человеческих обществ и сообществ многих других животных для этого слишком обширны. Клан сурикатов способен даже дойти до того, что самым бесстыдным образом устраивается спать в одной из нор другого клана, когда ее владельцы отсутствуют. В лучшем случае обитатели могут противостоять обнаруженным нарушителям, усердно отгоняя их от внутренней части территории, географического центра, где у многих видов находится логово или нора.

Но охотники-собиратели очень умело читали по знакам в окружающей среде. Американские индейцы и бушмены не только обнаруживали следы, оставленные несколько дней назад, они могли определить пол и возраст того, кому эти следы принадлежали, и часто даже назвать конкретного человека[750]. Нарушителей, скорее всего, могли найти и после свершившегося факта. Поэтому было благоразумно избежать возмездия, постаравшись получить разрешение на посещение территории чужих групп. В любом случае чужаки часто не могли просто прокрасться и найти то, что им нужно: они зависели от своевременного совета местных жителей относительно того, когда и куда идти. Поэтому, как правило, охранять землю было не нужно и непрактично[751]. Разрешение на доступ к ресурсам стремились получить, оказавшись в затруднительном положении в экстренных случаях. Рассказы об охотниках-собирателях полны упоминаний о пересыхании водоемов и миграциях дичи от одной территории к другой. В любом случае терпимое отношение к визитам зависело от обстоятельств. Ожидалось, что обе стороны будут платить услугой за услугу на постоянной основе, и надежда на такую взаимность заставляла людей стараться вести себя как можно лучше.

В зависимости от выгод и издержек, связанных с защитой или предоставлением доступа к ресурсам, чувство собственности по отношению к своей территории у разных охотников-собирателей отличалось[752]. Некоторые использовали подход шимпанзе «пленных не брать», другие избирательно защищали ресурсы, так, как это делают павианы, третьи были открыты для чужаков, как бонобо, а в разного рода промежуточных вариантах имелась возможность для обсуждения разнообразных концессий. Но неоднозначность в вопросе о том, кто чем владеет, возникала редко. Из-за ценных активов, в том числе материалов, почитаемых в связи с их символическим значением (например, пигментов, используемых в церемониях), соперничество могло усиливаться. Тем не менее, как правило, низкая плата за переговоры о праве использования территории была еще одной из причин не захватывать чужие владения. Это всегда содействовало контакту и дружеским отношениям между человеческими обществами.

Те, кто обладал ценными ресурсами в избытке, могли себе позволить быть щедрыми. Совки богонг, Agrotis infusa, ежегодно совершают перелеты к Снежным горам Австралии в таком количестве, что в подходящее время чужакам, пришедшим в этот сезон, отводили места на склоне, где они отлавливали и съедали около 1 кг насекомых на человека в день. Традиция сохранялась тысячи лет. Такая масса бабочек содержит столько же жира, что и 30 бигмаков. К концу сезона прежде тощие люди отправлялись к себе домой поправившимися и довольными и, как можно представить, с надеждой, что они дадут местным жителям что-то взамен[753].

Первые рынки

Независимо от того, было ли терпимое отношение к чужакам, приходящим на чью-то территорию для сбора необходимых ресурсов, предшественником торговли, торговля в привычном смысле слова началась, когда участники стали обмениваться товарами лицом к лицу. Первые простые рынки, вероятно, располагались на границе территорий из уважения к частному пространству каждой стороны, при этом предоставлялась возможность для выборочных проверок, гарантирующих, что ведется справедливый обмен.

Но что было справедливым? Сделки между людьми из одной общины обычно принимали форму случайного обмена[754]. Доверие было достаточным, чтобы не ожидать полного равенства, подобно тому как христиане обмениваются подарками по праздникам. Если одна из сторон не соответствовала, они могли компенсировать это в следующий раз. Торговля между обществами отличалась, поскольку была менее предсказуемой: в этом случае было больше споров и оплошностей, а также существовал больший риск испортить отношения.

Легкое отношение к обмену внутри обществ исчезало по мере роста поселений. Когда торговцы, как правило, предлагали очень разные товары и услуги, а в обществе появлялось все больше незнакомцев, едва знавших друг друга, за предлагаемыми ими товарами необходимо было закрепить особую цену. В результате взаимодействие внутри обществ стало больше походить на торговлю между обществами. Чумаш, охотники-собиратели Калифорнии, в своих поселениях использовали бусины в качестве валюты, назначая цену на товары в современном смысле.

У охотников-собирателей недавнего прошлого цепи передачи поддерживались преимущественно за счет торговли, объясняемой широкими связями между общинами[755]. Такие товары, как лекарственные растения, точильные камни и охра, перемещались от одной группы австралийцев к другой, иногда через весь континент. Цена товаров с расстоянием росла, такая же закономерность наблюдалась и у американских индейцев[756]. Жемчужная раковина, должно быть, казалась волшебным материалом, когда она появлялась в далеких внутренних районах страны для применения в орнаментах. Некоторые предметы использовали не по назначению. Бумеранги перестали делать на севере Австралии столетия назад. Обитатели юга, продолжавшие их изготавливать, в конце концов смогли обменивать бумеранги на другие товары, когда север оказался охвачен новым увлечением: эти метательные предметы стали использовать не как оружие, а в качестве ударных инструментов для музыкальных представлений[757].

Помимо сырья и готовых изделий, общины обменивались идеями. Все, от модного слова до усовершенствованного способа изготовления орудия, общества, находясь на значительном удалении друг от друга, могли копировать. Об обрезании, которое практикуется во время церемонии инициации мальчиков, аборигены, вероятно, узнали от индонезийских торговцев в XVIII в. Процедура получила широкое распространение в Австралии, и у некоторых аборигенов такая практика приняла крайние формы в виде рассечения пениса на всю его длину[758]. Аборигены также копировали друг у друга песни и танцы. Лучше всего документально подтвержден пример, о котором впервые сообщалось в 1897 г. Ритуал молонго народа воргайя был связан с фантастическими представлениями в течение нескольких длинных ночей. Главная особенность представлений заключалась в замысловатых костюмах. В последующие 25 лет ритуал молонго распространился в Центральной Австралии на территории протяженностью 1500 км, даже несмотря на то, что только воргайя понимали его слова[759].

Некоторое представление о социальных связях служило поддержкой для беспрепятственного взаимодействия обществ. Охотники-собиратели часто устраивали браки между представителями своих обществ ради привлечения союзников; супруги обычно имели возможность посещать дом, таким образом, у них существовал некий эквивалент двойного гражданства, что не встречается у других животных[760]. Понимание друг друга было главным. Помогало то, что, как результат долгой истории межгрупповых взаимоотношений, многие охотники-собиратели говорили на языках своих соседей. И у австралийцев, и у индейцев Великих Равнин были широко распространены общие языки жестов, использовавшиеся в дипломатии. Некоторые жесты были видны издалека, поэтому участвовавшие в переговорах могли общаться на расстоянии, превышающем дальность полета копья[761]. У тех же жестов имелось и второе назначение: воины во время набега могли подавать друг другу сигналы для безмолвной координации нападения.

Торговля и культурные различия

Индивидуумы взаимодействуют тем спокойнее, чем больше у них общего, это же справедливо и для обществ: сходства облегчают путь к дружбе[762]. Например, похожие языки и сходная культура упрощала партнерство между ирокезами. Археологи говорят о взаимодействии между обществами как о «сфере взаимодействия», в которой сопоставимые ценности и другие аспекты идентичности помогают движению товаров[763]. Сам процесс торговли все больше усиливал сходство между обществами. Это особенно верно, когда перемещающиеся товары представляют собой нечто большее, чем просто сырье, как в случае, когда, например, группы торгуют новыми методами изготовления вещей, или методами действий, или самими изготовленными предметами.

И все же общества должны оставаться достаточно отличающимися друг от друга для того, чтобы сохранить у своих представителей чувство ценности и значимости, по крайней мере, насколько можно судить по данным, полученным психологами. В этом и заключается компромисс, который так часто влиял на ход истории. Сходства – это плюс, но до определенного момента. Слишком интенсивный взаимообмен может рассматриваться как угроза уникальной идентичности людей. Возможно, проблема осложняется еще и тем, что похожесть может привести к обратным результатам: в случае, когда вдруг выясняется, что общества стремятся получить одни и те же редкие объекты или изделия и вступают из-за них в драку.

Раньше я уже говорил о теории оптимальной отличительности, согласно которой индивидуумы стремятся быть достаточно похожими на других членов своего общества, чтобы заслужить их уважение, и в то же время хотят достаточно отличаться, чтобы чувствовать себя особенными. Разумно предположить, что при построении взаимоотношений со своими соседями общества точно так же стремятся к компромиссу: установлению сильной связи, которая возникает благодаря сходствам, и сохранению гордости в связи со своей самобытностью. Быть здоровым обществом или уравновешенным человеком – значит быть таким же и иным. Даже общества, очень похожие внешне, должны сохранять собственные отличительные признаки, близкие сердцу людей.

Сокращение числа частичных совпадений между обществами могло соответственно снижать конкуренцию; так утверждает теория, предложенная для объяснения, например, различий в рационе племен, живущих в непосредственной близости в Амазонии[764]. И желание ценить различия могло быть удовлетворено в полном объеме за счет появления различных экономических ролей, выполняемых обществами. Кроме того, у сторон, предлагающих идентичные изделия, было мало причин для торговли. Общество могло обменивать избыток орудий, изготовленных членами общества, на предметы, изготовление которых они считали слишком трудным, чтобы заниматься этим самим. Принимая во внимание универсальность, которая была необходима в локальной группе охотников-собирателей, чьи представители оттачивали общие умения, отличавшиеся только в зависимости от пола и возраста людей, специализация на уровне обществ, вероятно, возникла прежде, чем среди индивидуумов внутри обществ.

Хотя подобные различия в способностях между обществами охотников-собирателей не были распространены повсеместно, данные свидетельствуют, что они встречались. «В каждой местности обычно делали определенные объекты с мастерством и талантом, которыми восхищались в других местностях», – пишет об аборигенах Джеффри Блэйни, австралийский историк. Разные группы изготавливали копья, щиты, миски, точильные камни, украшения и т. д. На самом деле, добавляет Блэйни, «по большей части специализация существовала на протяжении поколений, и ее происхождение даже стало темой племенных мифов»[765]. На Тихоокеанском Северо-Западе одеяла, сотканные тлинкитами чилкат, и лезвия для тесел, изготовленные другими племенами, обменивали вдоль всего побережья (или их воровали). Имеется множество документально подтвержденных примеров двусторонних отношений между маленькими племенными обществами, зависимыми от домашних животных и культурных растений. Например, земледельцы фур в Судане обеспечивали просом различные племена пастухов-скотоводов в обмен на молоко и говядину[766].

За счет достижения оптимального уровня отличительности общества прежде всего становились взаимозависимыми на протяжении длительных периодов времени, и их народы находили все больше оснований избегать ожесточенности и разыскивать друг друга ради взаимной выгоды. Но, я подчеркиваю, каждое общество сохраняло свои границы, независимо от того, как часто члены общества вступали в контакт с чужаками или обменивались с ними товарами или насколько зависели от них каким-то другим образом. Так обстояло дело (если рассмотреть два примера австралийских обществ) и с кое-как перебивающимися обществами Западной пустыни, и с сытыми рыбаками, управлявшими водными путями, полными угрей, в районе горы Эклс. «Торговля не разорила еще ни одного народа»[767], – сказал Бенджамин Франклин, и так оно и есть не только в экономическом плане, но и в социальном[768]. Индейцы североамериканских Великих Равнин мандан и хидатса сохранили свою идентичность, когда их культурные центры превратились в центры торговли: это обстоятельство заставило другие племена выучить их языки[769]. Что касается ирокезов, то Лига должна была оставаться достаточно свободной, чтобы входящие в нее племена не утратили свою автономию или землю. В действительности контакта между обычными людьми из разных племен ирокезов почти не было, и разделение между ними сохранялось и, возможно, усиливалось, несмотря на их взаимозависимость.

Непохожие народы тоже находили способы получать взаимную выгоду. Путь к торговле мог оказаться тем короче, чем более радикальными были их различия. Аборигены Австралии радушно встречали индонезийских рыбаков, прибывавших на северное побережье в XVIII в., а бушмены торговали изделиями с пастухами банту, жившими среди них на протяжении двух тысячелетий[770]. Пигмеи и их соседи-земледельцы продвинулись на шаг дальше, кодифицировав взаимоотношения, которые способствовали выживанию и тех и других в лесу, где можно было с трудом прокормиться как за счет возделывания бедной почвы, так и за счет охоты на редко встречающуюся в джунглях добычу. Каждая группа пигмеев, которые большую часть времени существовали в качестве охотников-собирателей, стала объединяться с деревней. Там каждый пигмей поддерживал деловой контакт с одним из земледельцев, часть года работая на его полях и обеспечивая его мясом и медом из буша в обмен на зерно и другие товары. Связи между пигмеями и земледельцами настолько прочно и давно укоренились, что некоторые фермеры считают, будто пигмеи первыми привели их в лес[771].

Одна из предполагаемых функций маркеров якобы заключается в том, что они удерживают людей от подражания чужакам, когда чужие способы действий способны нанести вред[772]. Я в этом сильно сомневаюсь. Конечно, чужое влияние может быть пагубным. Но, даже если соседи резко отличаются, оба стремятся перенять друг у друга то, что им подходит, при этом взаимообмен не вызывает катастрофу. Действительно, люди способны обратить несоответствие во благо. Несомненно, сначала проблема коммуникации с непохожими другими могла оказаться серьезной помехой. При этом народы в этих обществах, скорее всего, имели совершенно разные материальные потребности; даже если одно общество считало, что другое занимает по отношению к нему более низкое положение, возможно, они не были соперниками из-за одних и тех же вещей. Их образ жизни и навыки могли дополнять друг друга, как в случае пигмеев и земледельцев.

Сходства и различия между обществами, большие или малые, обязательно оказывали влияние на мнение людей о чужаках, например о теплоте их отношения и компетентности. Это, в свою очередь, влияло на то, в какой мере чужаков рассматривали в качестве грозной враждебной сущности или как людей, с которыми можно вести честные переговоры. Как только древние люди усовершенствовали свои способы хорошего обращения с другими, результатом таких оценок стало взаимодействие между обществами, которое могло быть таким же разнообразным, отлаживаемым и способным к адаптации с течением времени, каким оно является и в наши дни. До образования союза вошедшие в него племена ирокезов были жестоки по отношению друг к другу; на самом деле мира между ними можно было добиться только посредством войны. Как мрачно заметил один специалист, «иногда лучший способ заставить кого-то перестать воевать – воевать с ним до тех пор, пока он действительно не перестанет»[773]. Тем не менее после достижения договоренности о прекращении военных действий между ирокезами настала очередь вождей племен нервничать вдали от дома. По иронии судьбы, гармония между обществами может привести к насилию в этом регионе за счет появления более опасного противника для тех, кто воплотил в жизнь дружеское соглашение[774]. Одного врага сменяет другой.

Нейронная сеть мозга, в состав которой входит миндалина, никуда не исчезает, и она по-прежнему запускает древние защитные рефлексы «бей или беги». Преодоление таких базовых побуждений для установления взаимного доверия между обществами, предвзято относящимися друг к другу, – трудное занятие, ключевая проблема дипломатии. Даже в случае групп, находящихся в отличных отношениях, сублимированные предубеждения гарантируют, что игра никогда не будет абсолютно честной, поскольку каждая сторона добивается лучших условий сделки. Наша коллективная идентичность подстегивает нас быть своекорыстными и беспощадными, подрывая хорошие отношения и создавая благодатную почву для появления врагов в трудные времена[775]. Соперничество между группами не порождает этноцентризм, но выявляет его самые отвратительные стороны[776].

Как мы избегаем конфликта, когда ресурсы и возможности иссякают? В последние столетия, даже с учетом массовых зверств, вероятность погибнуть в результате акта агрессии между обществами уменьшилась во всем мире. Вероятно, мирному существованию благоприятствуют увеличившиеся контакты между странами. Государства также все больше зависят от одаренных людей и ресурсов, находящихся за пределами их границ[777]. В идеале подобные взаимосвязанность и взаимозависимость должны поддерживать государства в периоды дефицита, иногда даже в таких случаях, когда у сообществ животных, например, обычно исчезает всякое спокойствие. Тем не менее уклонение от насилия, когда потенциальные социальные и материальные выгоды от войны высоки, требует большего, чем одних лишь благих намерений: необходимо создавать и развивать условия для того, чтобы в долгосрочной перспективе выгода от мирного существования оказалась гораздо больше по сравнению с конфликтом и чтобы это признавали даже ненавидящие друг друга враги. Когда же этот минимум не может быть выполнен, каждое государство обязано действовать против тех, кто отказывается соблюдать правила, служащие гарантией международного порядка. Это высокая цель. Надо надеяться, что она достижима в свете опасностей современной войны. Ни у одного биологического вида, за исключением человека, сообщества не согласовывают свои действия для сохранения мира.

Изменчивость взаимоотношений между обществами имеет свои аналоги внутри общества, где связи между людьми постоянно меняются. Идентичность членов общества на протяжении очень долгого периода претерпевает изменения, которые в общих чертах можно предсказать, и эта изменчивость имеет отношение к подъему и упадку обществ.

Часть VII

Жизнь и смерть обществ

19

Жизненный цикл обществ

«Мы не можем даже с приблизительной точностью определить, в какой момент рождается общество и в какой оно умирает», – сетовал выдающийся французский ученый Эмиль Дюркгейм больше века назад[778][779]. Несмотря на очевидную практическую и академическую важность основных вопросов, касающихся обществ, – как они формируются, развиваются и как их сменяют новые общества, – со времени заявления Дюркгейма, сделанного в 1895 г., никакого определенного ответа так и не появилось. Дюркгейм указывал, что даже биологам в его время немногое удалось решить в вопросах жизни и смерти обществ. Хотя теперь такие жизненные циклы определенных групп организмов хорошо изучены, вплоть до наших дней в сфере естественных наук обращали мало внимания на эту тему как на предмет общего исследования. Что касается социологов и историков, им свойственно относиться к рождению или распаду любого общества, будь то Древний Египет или бывшая Чехословакия, как к событию, исключительному для этого времени и места.

Конечно, дьявол кроется в деталях. Расцвет и упадок сообществ в природе указывает, что наши социальные группы были созданы эволюцией таким образом, чтобы приходить и уходить, подобно тому, что происходит с отдельным организмом. Такие взлеты и падения обществ связаны с тем, как их члены воспринимают идентичность других. Поведение животных и способы, которыми люди вырабатывают идентичность в меняющейся социальной среде, тесно связаны с социальными потерями и восстановлением. С серьезным вопросом об идентичности связаны критически важная тема травм и вопрос о том, является ли это печальной необходимостью в жизненном цикле обществ.

Динамика происхождения и трансформации сообществ уникальна для каждого вида и составляет его основную историческую хронику. Это повествование зависит от правил, по которым представители вида взаимодействуют и идентифицируют другу друга, и от ресурсов, доступных в определенное время. Вдобавок появляется еще один вопрос для обсуждения: жизнь требует постоянного удовлетворения потребностей – в пище, убежище, брачных партнерах. Когда эти потребности не удовлетворяются, растущие физические и социальные стресс-факторы стимулируют распад сообществ. Зачастую самые серьезные проблемы возникают, когда размеры сообщества превышают те, которые способна обеспечить окружающая среда. Даже когда большое сообщество может захватить территорию более мелких соседей, рост численности его членов обостряет конкуренцию между ними, и на каждого члена сообщества ложится дополнительная нагрузка, связанная с необходимостью отслеживать, кто есть кто. Так происходит в том случае, если у определенного биологического вида имеются возможности для роста сообществ до таких размеров, когда подобная проблема возникает. Способность членов сообщества поддерживать взаимоотношения и координировать действия снижается[780]. Это провоцирует изменение привязанности и формирование большей преданности по отношению к подмножествам в составе сообщества: отколовшимся группам, в которых каждому живется лучше.

Отделение подгрупп и их превращение в независимые сообщества – в порядке вещей у позвоночных животных. Например, несколько львиц покинут прайд, который стал слишком большим, чтобы прокормить всех его членов. В случае, если к прайду присоединится агрессивный самец, самки, которые растят львят от другого самца, могут уйти и таким образом расколоть прайд, чтобы избежать инфантицида со стороны вновь прибывшего. Львы в перенаселенном прайде вынуждены начинать все заново с теми, кого они знают и с кем ладят лучше всего. Это характерно для видов, полагающихся на индивидуальное распознавание[781]. Такое осложнение взаимоотношений резко отличается от явления, которое я называю разделением, – временного случайного разделения членов сообщества, которое постоянно происходит у видов со слиянием-разделением, таких как львы, шимпанзе и люди, у которых индивидуумы свободно могут отделяться и вновь присоединяться друг к другу. Когда сообщество делится на части, мало надежд на то, что разрозненные фрагменты снова соединятся[782].

Начало с нуля у шимпанзе и бонобо

Ответ на вопрос о том, как рождаются новые сообщества, – самый серьезный пробел в наших знаниях о наших родственниках, человекообразных обезьянах шимпанзе и бонобо. Это редкое, эпохальное событие: сообщества позвоночных, как правило, появляются раз в десятилетия, если не в столетия. Подобная редкость представляет собой проблему. Прежде всего, у нас мало данных. Еще хуже, что можно просто не обратить внимания на события, критически важные для создания или разрушения сообществ, и игнорировать их как аномалии лишь потому, что они являются нехарактерными. Таким событием может быть появление новичка извне или смерть животного, игравшего в этом сообществе важную роль. Каждое из таких изменений может угрожать стабильности группы.

Великолепным примером служат жестокие конфликты среди шимпанзе в Гомбе, документально зафиксированные Джейн Гудолл в начале 1970-х гг. В то время они были загадкой, но, оказывается, эти конфликты проливают свет на то, как происходит раскол сообществ. Теперь приматологи понимают, что́ вызывало тот прилив особенно страшной злобы: одно сообщество разделилось на два на глазах наблюдательной Джейн Гудолл и ее ассистентов. Раскол стал точкой в конце продолжительного процесса. Первые признаки, свидетельствующие о том, что что-то идет не так, появились в 1970 г., когда некоторые шимпанзе объединялись друг с другом явно чаще, чем с остальным сообществом, создав две подгруппы, которые я буду называть группировками. Нет доказательств, что группировки, пусть даже слабые, уже существовали, когда Джейн Гудолл впервые приехала в Гомбе за десять лет до этого. В любом случае к 1971 г. группировки окрепли, и одна обычно занимала северную, а другая – южную часть территории[783].

Сначала члены этих отколовшихся групп, когда им доводилось встретиться, вполне мирно смешивались друг с другом. Доминантные самцы из каждой группировки при встречах яростно атаковали друг друга, но в этом не было ничего необычного, поскольку претенденты на альфа-статус в рамках сообщества часто бросают вызов соперникам. Однако в 1972 г. пути группировок разошлись, и образовались независимые сообщества, которые больше не смешивались. Джейн Гудолл, признав, что шимпанзе разделились на два сообщества с четким составом, назвала их сообществами Касакелы и Кахамы. После этого раскола началось насилие: обезьяны Касакелы совершали налеты на более слабых шимпанзе Кахамы на юге, в конце концов уничтожив сообщество Кахамы и вернув себе бо́льшую часть его территории[784].

Двухэтапный процесс, наблюдавшийся в Гомбе, – появление группировок с последующим разделом, – по-видимому, распространен повсеместно у приматов, живущих в сообществах, и в настоящее время зафиксирован в стадах по меньшей мере пары десятков видов обезьян[785]. Я могу лишь предполагать, почему это происходит. Так же как и люди, другие позвоночные ищут союзников и брачных партнеров, избегают врагов или сражаются с ними и игнорируют других. Во время перемещений шимпанзе и бонобо в результате слияния-разделения каждый индивидуум может выбирать, какая из меняющихся подгрупп больше всего отвечает его интересам в это время. Обычно каждая обезьяна активно поддерживает взаимоотношения, создавая благоприятные возможности для общения, куда бы она ни отправилась в пределах своей территории. Такое поведение помогает сохранять взаимосвязанным все сообщество. Но при стрессе, связанном с ростом численности, возможно из-за слишком большого числа шимпанзе, могут сформироваться группировки, поскольку члены сообщества фокусируют свое внимание на объединении более удобного размера, обычно состоящем из приятных индивидуумов. Сначала эти обезьяны будут оставаться частью исходного сообщества, и группировки будут смешиваться без всяких досадных происшествий, принимая во внимание, что между ними остается множество социальных связей. Тем не менее из-за того, что животные все больше времени проводят врозь, любые союзники, имевшиеся у каждого индивидуума «на другой стороне», в конце концов будут постепенно вычеркнуты из его жизни с непоколебимостью, которая ожидалась бы от человека, который перестал общаться с другом, присоединившимся к культу. Месяцы или годы спустя с момента формирования группировок отношения обостряются: у шимпанзе все оставшиеся связи рвутся (за редким исключением, как в случае дружбы между самками из разных сообществ, которую они хранят в секрете, о чем упоминалось в главе 4)[786]. Одно сообщество дает начало независимым образованиям, паре сообществ, настолько же несовместимых, как любые две колонии муравьев.

Надо признаться, приматологам известны лишь немногие особенности, касающиеся того, как разворачивается история у шимпанзе. Единственный наблюдавшийся раздел сообщества произошел в Гомбе. Точно так же существует единственное свидетельство деления сообщества бонобо. Ход событий довольно похож на то, что наблюдалось в Гомбе. Однако, в отличие от ситуации в Гомбе, группировки бонобо уже существовали к началу исследования, поэтому мы не можем сказать, как и почему они сформировались. До того как произошел разрыв, две подгруппы сохраняли стабильный состав на протяжении всех девяти лет исследования, за исключением двух самок, перешедших на другую сторону, и одного самца, который сделал это временно. По прошествии времени между группировками начались шумные ссоры. Когда сообщества действительно разделились, они держались порознь год, а по истечении этого периода стали дружными, что является привычным для отдельных сообществ этого вида животных[787].

Раздел, должно быть, инициируется, когда сообщества достигают максимальной численности. Численность сообществ шимпанзе редко превышает 120 особей, а сообщества бонобо чуть меньшего размера. При таком размере сообщество можно считать зрелым, поскольку оно достаточно велико, чтобы доминировать над своими соседями, но это сопровождается определенными трудностями. Отношения внутри сообщества становятся напряженными, так же как между львами в очень большом прайде, где все особи больше не знают друг друга достаточно хорошо. Может показаться, что зрелость становится той конечной точкой, пройдя которую сообщества делятся, и часто, вероятно, так и есть. Но по крайней мере в Гомбе было по-другому: там сообщество раскололось. когда оно насчитывало только около 30 взрослых особей. Очевидно, что давление, которое обостряет отношения в сообществе, может возникнуть в любое время. Вероятно, в Гомбе раздел спровоцировали сами ученые, когда стали обеспечивать обезьян бананами, чтобы привлечь их для исследования, – кажущаяся удачной идея привела к непредвиденным последствиям. Шимпанзе преимущественно избегают конкуренции с другими членами сообщества за счет рассредоточения. Такая тактика срабатывает, потому что большая часть их корма распределена на отдельных участках. Но как только все животные в Гомбе ринулись к одному и тому же источнику, где была сосредоточена пища, конфликты обострились, когда индивидуумы, позднее сформировавшие сообщество Касакелы и уничтожившие сообщество Кахамы, получили контроль над приманками. Вражда между этими группировками усилилась, и ситуация стала еще хуже, когда фрукты исчезли и обе группировки столкнулись с нехваткой пищи.

Борьба за доминирование тоже могла ускорить раздел. В Гомбе группировки сформировались в течение нескольких месяцев после смерти доминантного самца Лики, которая оставила вакуум во власти, который нужно было заполнить. Хамфри, претендент на статус альфы, отказался признавать господство Чарли и его брата Хью. Можно представить себе спор между самцами, заставляющими всех остальных принять чью-то сторону, выбрать предпочтительный вариант – подгруппу, предлагающую исключительную социальную стабильность, возможности для защиты, обеспечение кормом и брачными партнерами. Возможен и другой вариант: каждый шимпанзе мог выбрать участок территории, которому, по воле случая, отдавали предпочтение или один альфа-самец, или пара других. Хамфри предпочитал северную половину территории, где в конце концов сформировалось сообщество Касакелы. Борьба за альфа-статус вызывает распад сообществ на фрагменты у разных видов животных, от горных горилл до лошадей и волков. Стадо павианов может расколоться, если самки выберут разных самцов-фаворитов или восстанут против самки-тирана[788].

Социальный антагонизм не всегда является фактором, который играет роль при разделе сообщества. У общественных насекомых, в том числе у большинства муравьев, царицы покидают родные гнезда, чтобы основать собственное новое гнездо, без всяких столкновений. Сообщества медоносных пчел и муравьев-кочевников не могут функционировать без многочисленного населения и формируют колонии путем раздела, но механизм отличается от процесса, наблюдаемого у других животных, и не требует агрессии. Рабочие разделяются на две группы: половина остается с царицей-основательницей, а остальные следуют за ее дочерью, новой царицей. Все проходит гладко, несмотря на эти различия, касающиеся преданности монарху[789]. Мирный раздел встречается даже у позвоночных. Сверхкрупная основная группа слонов после смерти ее матриарха часто становится несогласованной, нестабильность заставляет членов группы собираться вокруг разных самок, ближайших к матриарху по старшинству. Такие группировки все больше отделяются, пока не станут независимыми, временами (хотя и не всегда) на дружеских условиях. Кашалоты тоже формируют новые сообщества без особого напряжения, как в случае, когда социальная единица с избыточной численностью больше 15 взрослых особей испытывает трудности с осуществлением активности. Социальная единица разделяется на подгруппы, которые странствуют все дальше друг от друга, пока не станут полностью обособленными, без социальной напряженности. Но во всех остальных случаях у позвоночных животных некоторая ожесточенность почти гарантирована.

Нам еще многое предстоит узнать, и будем надеяться, что на подходе еще один раздел шимпанзе, который может стать предметом более детального документирования. Численность одного сообщества в Уганде достигла 200 особей – это самое крупное из когда-либо зафиксированных сообществ. Группировки внутри его сформировались по меньшей мере 18 лет назад. Сохранение сообщества наводит на мысль о том, что обезьяны способны долго разбираться со своими социальными предпочтениями, прежде чем достичь независимости[790]. Я представляю каждую группировку как средство для достижения спокойствия: отдельные члены приспосабливаются к всеобщему смешению, прежде чем сконцентрироваться в функциональном сообществе, способном существовать отдельно.

Другие способы основания обществ

Раздел – не единственный способ формирования сообществ и обществ, возможно даже у нашего собственного вида. У некоторых других млекопитающих одинокая особь или брачная пара могут основать сообщество способом, похожим на способ большинства муравьев и термитов, с их расселяющимися царицами и самцами. По сравнению с разделом такой путь представляет риск для индивидуума. Безопасность, обеспечиваемая за счет тесной связи с сообществом, – это преимущество, от которого члены сообщества редко отказываются, за исключением случаев, когда предоставляется исключительная возможность (появляется свободная территория, которая способна обеспечить одинокое животное) или возникает опасность (как в случае, когда животное или группу животных агрессивно вытесняют конкуренты). Среди млекопитающих только для голых землекопов характерно следование своим путем в одиночку как часть регулярного цикла формирования сообщества. Пусть они лишены шерсти и беззащитны, но голые землекопы обоего пола, набрав жир для грядущих испытаний, покидают свое родное гнездо и, выбравшись из-под земли на поверхность, предпринимают опасное путешествие, чтобы выкопать первую камеру для новой колонии. Там одинокое животное ждет, пока один или несколько потенциальных брачных партнеров его обнаружат[791]. Иногда пара луговых собачек, так же как, возможно, и пятнистые гиены, начинают «собственное дело» на участке земли, не занятом другими представителями их вида, хотя у обоих видов раздел является обычным способом формирования новых сообществ. И последний пример: беременная самка волка может уйти из стаи и существовать самостоятельно, хотя ей и трудно без помощи охотиться и защищаться от врагов. Одиночество такой волчицы редко длится долго, хотя ее жизнь не становится менее рискованной, если к ней присоединяется самец, учитывая, что пара волков не равноценна целой стае.

При крайней необходимости шимпанзе тоже способен перебиваться самостоятельно. На одном участке в Гвинее самцы иногда оставляют сообщество, в котором родились, – поведение, типичное для самок. У самца-дезертира нет возможности, как у самок, присоединиться к другому сообществу, вероятно, потому, что местные самцы его убили бы. Однако в Гвинее человекообразные обезьяны не стеснены ограниченным пространством. Если самцу удастся найти безопасное убежище между территориями сообществ, он там останется и будет предпринимать попытки к спариванию с любой проходящей самкой, стремящейся переселиться. Неизвестно, останется ли с ним такая самка, чтобы с нуля сформировать сообщество, хотя их шансы на успех, должно быть, незначительны[792].

Если пока отставить в сторону вопрос о том, насколько важно для людей находиться в обществе в течение долгого времени, то «обязательная взаимозависимость», характерная, по утверждению некоторых, для нашего вида, довольно преувеличена[793]. За исключением нашей зависимости от старших в детстве, иногда целесообразно действовать в одиночку, или парой, или семьей. Я упоминал о западных шошонах, которые сезонно разделяются на семьи, но их локальные группы снова объединяются каждый год. Мало кому удавалось выжить в полной изоляции, как это попытался сделать 24-летний путешественник Крис Маккэндлесс на Аляске в 1992 г. Трагические результаты этой попытки описаны в книге Джона Кракауэра «В диких условиях». Из-за опасностей, связанных с жизнью в одиночестве, шансы пары отшельников породить целое общество сводятся почти к нулю[794]. В книге Уильяма Пейсли «Последние из кочевников» (The Last of the Nomads, 1983) рассказывается захватывающая история Ятунгки и Варри из племени охотников-собирателей мандилджара, которые оказались в одиночестве в Австралии, потому что их отношения не признавали по законам племени. Пару спасли несколько лет спустя, когда они чуть не погибли от засухи[795]. При благоприятных условиях к настоящему времени у них уже могли бы быть внуки. Даже в этом случае их потомки были бы опасно инбредными в качестве зарождающегося общества. К тому же одиночное существование – это последнее средство. Этот вариант зависит от численности: колонии муравьев избавляются от сотен будущих цариц и самцов, которые должны с ними спариваться, так что колония продолжает размножаться, даже когда почти все царицы погибают. Ни одни позвоночные не размножаются в таком количестве.

Там, где пара потерпит неудачу, у маленькой группы имеются неплохие шансы, как у людей, так и у представителей других видов. Исход нескольких животных из сообщества называется «отпочковыванием», если они преуспели в формировании независимой группы[796]. В идеале им не нужно уходить далеко. Несколько волков или львов могут отделить уголок территории их бывшего сообщества, пользуясь преимуществами доступа к участку, который им уже хорошо известен. Если же такая маленькая свита отправится дальше, она может получить исключительную выгоду, если по счастливой случайности путь приведет их на незанятые земли с молочными реками и кисельными берегами или с соответствующими эквивалентами для конкретного вида животных. Величайший пример такого успеха – нашествие аргентинских муравьев: первоначальная горстка колонистов быстро разрослась и превратилась в суперколонии из миллиардов муравьев. Некоторые миграции людей в доисторическую эпоху, вероятно, были такого же рода. Как и все инвазивные виды, первые люди добивались наибольшего успеха, когда размещались на участке, где конкурентов было мало или не было совсем. Таким образом возникли некоторые североамериканские племена, например, когда атапаски Субарктики переселились на территорию современной Мексики и юго-запада США и свыше 500 лет назад стали прародителями апачей и навахо. Однако переселение смелых людей в действительно далекие земли было более драматичным; кто бы ни отправился на первом плоту из Азии в Австралию, он служит показательным примером. Такие люди, полностью отрезанные от своих бывших соплеменников, заявляли права на всю территорию. На каждого счастливчика, пережившего путешествие в переполненной лодке, должно быть, приходилось ужасное число погибших.

В природе существуют и иные способы формирования сообществ, но, по-видимому, они в основном недоступны нашему виду. Клан сурикатов или стая гиеновых собак часто формируется, когда несколько самцов из одного клана или стаи присоединяются к нескольким самкам из другого клана или стаи. Такой метод группового знакомства с самого начала обеспечивает относительную безопасность многочисленного населения вновь сформированного сообщества[797]. Табун лошадей часто формируется, когда свободно блуждающие особи из разных сообществ объединяются в образование, которое можно рассматривать как мини-вариант «плавильного котла». Наиболее близкая ситуация у людей – когда представители истребленных групп объединяются, формируя общину: так случилось с некоторыми американскими индейцами и беглыми рабами-африканцами, известными как мароны, которые создавали общества, разбросанные по всему Новому Свету[798].

Разрушение человеческих обществ

Исходя из вышесказанного, раздел, по-видимому, является обычным путем к рождению человеческих обществ и сообществ других видов позвоночных. Деление дает виду явные преимущества, к тому же обе стороны, как правило, многочисленны, когда начинают отдельное существование[799]. Тем не менее маловероятно, что раздел человеческого общества похож на лишенный стрессов, автоматизированный процесс, характерный для медоносных пчел. В сообществах насекомых группы недовольных не поднимают мятеж, но люди, в конце концов, являются типичными сварливыми позвоночными. У нас имеется достаточно информации, чтобы определить факторы, которые, вероятно, вызывали распад обществ, состоящих из локальных групп охотников-собирателей, и оценить, какова возможная роль этих факторов в распаде оседлых обществ, включая современные государства.

Раздел общества у кочевых охотников-собирателей, вероятно, не ускоряли местные социальные проблемы, такие как семейные ссоры или избыточное воздействие социальных стимулов на людей, у которых частной жизни почти не существовало[800]. Учитывая, насколько свободно люди могли перейти в локальные группы, расположенные где-нибудь в другом месте в пределах территории, подобные конфликты можно было решить без болезненного социального разрыва[801]. Что характерно, распад плохо функционирующей локальной группы не влиял на представление каждого о том, кто он такой, – на его идентичность. Жизнь продолжалась после того, как люди выбирали, с кем из их общества они чувствуют себя более комфортно. Раздел общества становился более типичным результатом разлада между более крупными объединениями людей, во многих локальных группах. Именно на этой стадии у нашего вида начинал разворачиваться двухэтапный процесс, наблюдаемый у наших родственников-приматов и других млекопитающих: появлялись фракции, с которыми люди становились все более связанными, а затем, часто годы спустя, следовало обострение отношений.

Вопрос в том, что́ приводило к появлению таких фракций, поскольку многие факторы, обусловливающие возникновение группировок у других позвоночных, по-видимому, не так важны в человеческих обществах. Тем не менее стоит их рассмотреть последовательно. Нехватка пищи, воды, брачных партнеров или убежищ, имеющая значение при разделе сообществ у других видов, в конечном итоге помогла ускорить падение многих человеческих обществ. Даже в этом случае дефицит ресурсов не является необходимостью для процесса. Поскольку общины не имели лидеров, маловероятно, что их судьба зависела от действий конкретных людей в том смысле, в котором это описано для шимпанзе в Гомбе, которые отдавали предпочтение разным претендентам на доминантный статус. В любом случае к разделу нельзя было принудить; люди в локальных группах восстали бы против самой идеи[802]. Трудности с координацией деятельности могли изредка представлять проблему, но для живущих далеко друг от друга в общине и так обычно не было необходимости в сотрудничестве со сколько-нибудь большим количеством людей. К тому же, поскольку люди в локальных группах уделяли мало внимания кровным родственникам, за исключением самых близких, ослабление связей биологического родства среди растущего населения, вероятно, тоже не имело значения. Кроме того, фиктивные родственники – люди, которых человек мог называть отцом, тетей и так далее, – по-прежнему находились везде в обществе. Сохранять связь с союзниками, наверное, становилось труднее, когда численность сообществ превышала тысячу человек, но, вероятно, не намного. А из-за использования общих маркеров, крупных (ритуалы, язык) и мелких (манеры, жесты), присутствие незнакомцев или, по крайней мере, не очень хорошо знакомых людей больше не представляло собой такую проблему, какой оно могло бы стать для шимпанзе или бонобо в растущем сообществе.

В действительности за счет общих маркеров общества у людей модель разделения на группировки перед окончательным разделом, свойственная млекопитающим, претерпела изменения, и этот переход от индивидуального распознавания к анонимным обществам непосредственно повлиял на способы, посредством которых происходило разрушение обществ. Возможно, решающая роль маркеров в социальных разрывах не сразу видна. В конце концов, общие маркеры способны снизить напряжение между индивидами, которое побуждает других приматов обострять отношения. В истории периодически повторяются ситуации, когда люди, глубоко отождествляющие себя друг с другом, не только стойко держатся, но и объединяются и процветают в самых тяжелых условиях[803]. Морите их голодом или преследуйте, собирайте вместе или разделяйте, но смею вас заверить: связи, которые объединяют людей наиболее прочно, помимо уз с ближайшими родственниками, – это их принадлежность к обществу. В тех случаях, когда в стаде нечеловекообразных обезьян или кружке луговых собачек отношения неизменно испортились бы, маркеры дают людям способность оставаться преданными другим членам общества. Фактически, учитывая преимущества большой численности для победы в конкурентной борьбе с другими обществами, мы можем предсказать, что, как только наши предки стали использовать маркеры, чтобы отличить «своего» от чужака, человеческие общества смогли расти без ограничений. Все-таки, когда маркеры общественных насекомых надежны, для связи с астрономически огромным сообществом нужно затрачивать не больше усилий, чем для связи с крошечным: аргентинские муравьи продолжают сохранять общую идентичность с остальными муравьями в своей суперколонии даже после того, как она распространилась по континентам, стерев с территории всех соперников.

Тем не менее нужно проводить различие между неизменной смесью молекул, определяющей сообщество муравьев, и неописуемо различными маркерами, которые связывают человеческое общество. Несмотря на социальную прочность, которую маркеры дают людям, со временем на даруемую ими стабильность нельзя надеяться. Наши маркеры не высечены в камне, а подвергаются изменениям, порождая социально-классовые отличия, региональные варианты и многое другое. Даже несмотря на то, что размер популяции не является проблемой для Homo sapiens в такой степени, как для шимпанзе, разрушительные различия в маркерах обязательно становятся реальностью для нашего вида, если множество людей редко взаимодействует, – обычная ситуация при расселении первых людей в локальных группах. Чем больше изменений накапливается в маркерах общества, а люди к ним не приспосабливаются, тем более велика вероятность появления в этом обществе все большего числа фракций. В конце концов – в локальных группах людей скорее раньше, чем позже (о чем я расскажу дальше), – каждое общество достигает критической точки.

20

Динамика понятия «мы»

В 1950-х антропологи зафиксировали, что народ вальбири, живущий в пустынях к северу и западу от Алис-Спрингс и знаменитый своими танцами и искусством, верит, что он существовал всегда с теми же самыми религиозными связями с землей[804]. Тем не менее для них, как и для всех нас, стабильность общества – это иллюзия. Мы страдаем культурной амнезией, избирательной памятью, которая позволяет нам представлять фундаментальную сущность нашего народа как скалу-основание, на которой вытравлены ценимые клейма идентичности. На самом деле маркеры постоянно изменяются. Число звезд на флаге США увеличилось с 13 до 50, не нарушая связи граждан с их государством: в действительности увеличение количества звезд стало предметом гордости. Даже образ действий, который кажется необходимым для жизни общества, такой как рабовладение, меняется или отмирает. В долгосрочном периоде имеют значение не особенные маркеры, которые мы высоко ценим в данный момент, а то, что маркеры, какими бы они ни были модными, гарантируют обособление общества от чужаков, и это означает, что общества открыты для преобразований[805]. С тех пор как изменение человеческих культур ускорилось в доисторические времена, общества стали объектом постоянного улучшения, новой интерпретации и полного переустройства. Способ верных действий меняется со временем, не вызывая дестабилизации общества или исчезновения разрыва между этим обществом и другими. Но, когда такая социальная гибкость отказывает, мы оказываемся на неустойчивой почве.

Улучшения и нововведения

Со временем границы между обществами превосходят маркеры, которые их определяют. Тем не менее члены обществ действуют таким образом, чтобы минимизировать изменения, влияющие на то, что они считают исключительными качествами своего общества. У народов, не имевших письменности, многие составляющие идентичности, от верований до танцев, сохранялись на протяжении веков с удивительной точностью. По словам антропологов из Университета штата Коннектикут, повторение и ритуализация служили для того, чтобы «охватить почти невзламываемые (для непосвященных)“коды”», чуть ли не гарантируя сохранение деталей[806]. Для того чтобы в этом убедиться, нет необходимости обращаться к церемониям и преданиям охотников-собирателей: до изобретения алфавита древние греки передавали Илиаду и Одиссею из уст в уста. В тех аспектах культуры, обучение которым требует такого рода настойчивости, люди обычно оказывались на высоте: назовите это зрелостью, поскольку переходные обряды, главные для большинства обществ, означают принятие поведения и ответственности взрослого человека. Тем не менее, несмотря на такую непрерывность традиции, у охотников-собирателей не было неизменных стандартов, касающихся способов действий, и определенно не имелось средств для подкрепления своих маркеров в течение столетий. Древние люди не жили в вакууме, статичном и инертном, пусть даже археологические свидетельства указывают на то, что скорость претерпеваемых изменений была едва заметной.

Наиболее твердо сохранялись навыки, необходимые для выживания, и самым очевидным доказательством служит постоянство типов каменных орудий на протяжении длительных периодов времени. Это не останавливало людей от того, чтобы при необходимости изменять источники средств к существованию, невзирая на тот факт, что некоторые упрямо цеплялись за свой образ жизни, несмотря на тяжелые последствия. Гренландские викинги, например, явно были привязаны к родной земле из-за случайного характера торговли и давления, оказываемого церковью, требующего сохранения их земледельческих традиций. Возможно, некоторые из их общин голодали в результате печальных попыток выращивать ввезенный домашний скот, вместо того чтобы заняться охотой на китов и тюленей, характерной для местных инуитов[807].

И все же готовность искать возможности и варианты – это отличительная черта человека. Народ пуме (или яруро) служит отличным примером такой адаптивности. В саваннах Венесуэлы, где заниматься земледелием было бы трудно, пуме, живущие в локальных группах охотников-собирателей, питаются ящерицами, броненосцами и дикими растениями, тогда как пуме, проживающие в деревнях вдоль рек, выращивают сады с маниокой и дикими бананами. Эти различия ничего не значат для пуме. Все они выполняют обряд тоха, длящийся всю ночь, говорят на одном языке и думают друг о друге как о пуме[808].

Гибкость человеческой идентичности означает, что различия в способах существования не являются краеугольным камнем при дифференциации наших обществ подобно тому, как это происходит у других видов животных, выполняющих свою экологическую роль и занимающих определенную экологическую нишу. Да, общества способны выбирать различные подходы к обеспечению себя пропитанием, что может снизить конкуренцию. Например, прибрежные общества могли обоснованно полагаться на рыбную ловлю, а их соседи – охотиться на дичь, и народ мог рассматривать этот выбор как часть того, что их характеризует. Тем не менее общества, живущие в одних и тех же условиях, могут питаться одинаковой пищей и делать одинаковые орудия, и единственными внешними различиями между ними являются произвольные вариации в мифах или одежде.

Не все изменения идентичности происходят намеренно. Люди стараются выполнять традиционные действия как можно лучше, но из-за ошибок памяти поведение может ненамеренно меняться из поколения в поколение, и временами это причиняет вред, как в ранее приведенном примере с когда-то хорошо знавшими океан тасманийцами, которые забыли навыки рыбной ловли. Письменные свидетельства замедляют, но не предотвращают утрату даже тех вещей, которые люди ценят больше всего. Слабая память и новые настроения могут влиять на восприятие хорошо документированных событий, когда мы представляем прошлое в виде аллегорий. Члены дописьменных обществ, зависевшие от воспоминаний друг друга, наяву проживали игру «Испорченный телефон», в которой предложения, передаваемые от человека к человеку, все больше искажаются и становятся неузнаваемыми, – за исключением того, что для членов таких обществ искажение могло охватывать все, что они делали.

Изменения речи сами по себе служат наиболее ярким доказательством такого сдвига. Даже в наш век глобального взаимообмена сохраняется богатое разнообразие языков и их диалектов. На речь, приближенную к речи жителей штатов Среднего Запада, часто указывают как на стандарт американского английского. Тем не менее, слушая этот акцент по телевидению и радио из поколения в поколение и отчасти его перенимая, англоговорящее население по всему миру сохраняет свои собственные отличительные речевые модели и направление изменений языка. Жители Среднего Запада сами продолжают отклоняться от «своего» стандарта: изменение гласных звуков началось в районе Великих озер в 1960-х гг. и характеризуется удлинением звука «a» в определенных словах, так что, например, trap стало звучать как tryep[809]. Лингвисты наслаждаются такими вариациями, фиксируя их во всех обществах, от локальных групп бушменов !кунг до британской королевской семьи.

Все, что может служить в качестве маркера идентичности, будь то язык, национальная кухня или жест, постоянно видоизменяется таким образом. Некоторые изменения, возможно, являются следствием скуки, которую люди чувствуют, постоянно действуя одинаковым образом[810]. Новшества могут вводиться «снизу вверх», скажем с притоком товаров и идей за счет торговли или воровства, или являются результатом распространения новых веяний среди населения. Эссеист Луи Менанд обобщил имеющиеся свидетельства: «Нас привлекают те вещи, которые, как мы видим, привлекают других, и вещи нравятся нам тем больше, чем дольше они нам нравятся»[811]. Охотники-собиратели не перенимали увлечения с регулярностью, которую мы воспринимаем как само собой разумеющуюся, от меняющихся подолов юбок до популярных приложений для сотовых телефонов, и их культуры не кичились меняющимися субкультурами, свойственными современности. Тем не менее они раскрашивали свою кожу и исполняли музыку по-разному, пусть эти различия и были едва уловимы. Люди, без сомнения, осторожно поддерживали новый социальный выбор, и со временем он начинал нравиться им все больше и больше.

Абсолютные новшества тоже находили свое место. Представьте себе охотника-собирателя, столкнувшегося с чем-то радикальным. Если нововведение не имело ценности, оно бы не распространилось, не важно, каков был источник. В противном случае реакция человека зависела от изобретателя. Люди предпочитают следовать за теми, кто соответствует их ценностям, но они могут предоставить своему необычному товарищу некоторую свободу действий. Хотя в локальных группах охотников-собирателей не было явных лидеров, новшества могли вводиться «сверху вниз» любым, кто обладал хоть небольшим влиянием. Такой образец для подражания мог подтолкнуть каждого к выбору в новом направлении, вероятно, за счет подсознательного побуждения к отзеркаливанию поведения других людей, которыми восхищались[812]. Например, люди могли следовать совету человека, обладавшего духовными способностями, как показывает история, рассказанная антропологом, который наблюдал за андаманцами:

Давно укоренившиеся обычаи могли измениться мгновенно в результате «откровения» какого-нибудь провидца, только для того, чтобы новые обычаи со временем были ниспровергнуты следующим «откровением». Я наблюдал это у онге, когда Энагаге, известный провидец, однажды объявил, что он получил от духов указание, касающееся способа демонстрации охотничьих трофеев. Челюстные кости свиньи больше не должны были насаживать одну позади другой на шесты, подвешенные горизонтально вдоль покатой крыши хижины на небольшой высоте над кроватью охотника[813].

В наши дни большая часть культурных вариаций исходит от подростков, которые делают первый шаг, бросая вызов «правильному» поведению. Даже несмотря на то, что их выбор не может выйти за рамки допускаемой обществом свободы действий, не вызвав сильную негативную реакцию, по прошествии времени каждый, от хиппи до скинхеда, оказывает влияние на господствующие тенденции; сдвиг уравновешивается старшими поколениями, которые сдерживают изменения, связанные с отличиями поколений, до тех пор, пока их влияние не ослабнет. Подобные битвы между молодыми и стариками кажутся вневременными, но неясно, происходили ли они в обществах охотников-собирателей: большинство рассказов о людях, живших в локальных группах, сосредоточены на том, как дети изучали традиции, а не противились им или изобретали новые. Дети есть дети, и вызывающее поведение, по-видимому, является неотъемлемым элементом на пути ребенка к независимому существованию. Как все мальчики и девочки, дети охотников-собирателей, вероятно, были восприимчивы к новому опыту, от экспериментов с прическами до открытия неизведанных земель[814]. Когда в далеком прошлом появлялись эффектные идеи, методы или изделия, вероятнее всего, их внедряла молодежь.

Рождение внешней группы

Следует ожидать, что деталей, касающихся раскола общин, будет недостаточно, принимая во внимание тот факт, что застать хотя бы одну общину в момент раздела почти невозможно – этого никогда не было сделано. Частота, с которой рождаются языки, может служить примерным ориентиром при оценке продолжительности существования общества. Языки со временем расходятся во многом так же, как происходит расхождение последовательностей нуклеотидов между видами (метод датирования таких событий называется молекулярными часами), и оценки такого лингвистического расхождения указывают, что языки разделяются в среднем каждые 500 лет[815]. Однако не у всех обществ формируется и развивается то, что лингвисты считают их родным языком: у некоторых обществ наблюдаются только различия в диалектах. Следовательно, период в 500 лет может оказаться переоценкой продолжительности жизни обществ. Тем не менее немногочисленные оценки долговечности общин указывают, что цифра отличается не намного[816]. Такая продолжительность существования не уникальна: сообщества шимпанзе достигают такого же возраста[817].

И все же, хотя окончательный раскол может происходить примерно один раз в пять столетий, путь к этому моменту оказывается достаточно длительным, чтобы оставить множество свидетельств о том, что происходило. Сочетая эту обрывочную информацию с нашими знаниями о том, как обычно разделяются человеческие группы, я намерен дать общее представление, как выглядел жизненный цикл обществ на протяжении большей части времени существования человечества.

В локальных группах эффект «испорченного телефона» усиливался из-за неточного знания о том, что происходит в других местах. Больше всего изменений незаметно накапливалось, когда члены общества редко вступали в контакт. В анонимном обществе людям, живущим на большом расстоянии друг от друга, возможно, и не нужно было знать друг друга лично, но для того, чтобы их маркеры остались теми же, им действительно было необходимо знать, чем занимаются находящиеся далеко члены общества. Определенные факторы могли усиливать пространственную вариабельность между людьми из общины, разделенными большими расстояниями. На территориальной границе, очевидно, влияние идей и товаров извне было сильнее. Отдаленные локальные группы, чаще всего вступавшие в контакт с чужими обществами и меньше всего взаимодействовавшие с остальными частями собственного общества, начинали отличаться от членов своей общины, живущих в других местах[818]. Ситуация усложнялась еще больше из-за того, что границы разной протяженности отделяли от разных соседей. Поэтому от участка к участку локальные группы сталкивались с резко отличавшимися проблемами и возможностями, которые усиливали различия в идентичности между ними и другими членами их общества[819]. В результате люди на приграничных территориях становились все более изолированными[820]. Из числа таких изолированных групп рождались фракции.

Отличительная черта людей, которая помогает сохранить общество вопреки потенциально разрушительному разнообразию, состоит в том, что люди способны закрывать глаза на такие различия, даже когда сталкиваются с ними. Философ Росс Пул идеально сформулировал это: «Важно не столько то, что все представляют себе одну и ту же нацию, сколько то, что они думают, что представляют себе одну и ту же нацию»[821]. Даже когда различия замечали – у охотников-собирателей, например, во время воссоединения локальных групп ради праздника, – люди стремились избегать открытого выражения разногласий в вопросах идентичности, если существовала вероятность конфронтации, что во многом напоминает наше поведение сегодня[822]. Тем не менее в определенный момент даже различия, которые когда-то могли казаться случайными и несущественными, начинали считать важными и слишком неприятными, чтобы их игнорировать. Воссоединение локальных групп было временем оживленного обмена сплетнями. К обсуждаемым темам, должно быть, относилось и любое странное поведение, особенно когда люди видели, как члены общины, которых они знали плохо или не знали совсем, делали что-нибудь неожиданное. Люди склонны приписывать незнакомцам больше негативных побуждений, и, конечно, чем больше общество (даже общество охотников-собирателей), тем больше таких малоизвестных других[823]. При колебании мнений и в отсутствие лидера, вынуждающего каждого соответствовать, была подготовлена благодатная почва для появления все более отличающихся и независимых фракций. Назовем их аутгруппами (внешними группами, «они»-группами) в процессе формирования.

Точно так же, как судьба шимпанзе может определяться тем, к какой появляющейся группировке он присоединится и, следовательно, где и с кем в конечном итоге он будет жить, судьба человека могла зависеть от выбранной им фракции, возможно, даже больше, чем от его выбора супруга. Тем не менее при принятии решений у охотников-собирателей, вероятно, имелось мало информации, поскольку, в частности, крайне маловероятно, что они имели хоть какое-нибудь представление о том, что ждет впереди. Древние люди, как и животные, переживающие раскол сообщества, редко до этого проходили через раздел общества. Они были не способны полностью понять меняющиеся обстоятельства или точно представить идеальный результат. Хуже того, результаты исследований проблемы принятия решений свидетельствуют, что люди могут быть удивительно неуверенными в том, что лучше всего отвечает их интересам, даже когда на карту поставлено многое: например, они часто поддерживают идею, которую считают популярной, но в которую на самом деле верят лишь немногие[824]. Что касается проблем идентичности, то телега может оказаться впереди лошади. Хорош ли выбор или плох, можно выяснить только после того, как люди вынуждены занять твердую позицию по этому вопросу[825].

Несмотря на все вышесказанное, более чем вероятно, что чаще всего выбор фракции охотниками-собирателями был предсказуем. Люди чувствуют удовлетворенность, находясь со знакомыми: в общине это были представители их собственной локальной группы и, возможно, других ближайших локальных групп. Привязанность людей к определенному общему участку в пределах территории – «своей территории» – сама по себе могла быть связующим звеном. Даже в Гомбе группировки формировались вокруг шимпанзе, предпочитавших тот же клочок земли. Высокая вероятность соответствия человеческих фракций участкам, где люди проводили бо́льшую часть времени, определяется тем, что распространение новомодных маркеров осуществлялось из места их происхождения; из-за такой диффузии фракции охотников-собирателей, как и многие современные культурные различия, были региональными.

Разные фракции не обязательно должны были враждовать, и определенно противоборство начиналось не сразу. Как и шимпанзе в Гомбе, которые сначала общались, люди по-прежнему отождествляли себя с исходным взаимосвязанным обществом. Не так давно у вальбири существовало четыре подгруппы, которые были в хороших отношениях, при этом мечты и ритуалы у каждой подгруппы принимали собственную форму, а команчи распались на три фракции с собственными малыми диалектами, танцами и военными союзами[826]. Принимая во внимание, что человеческий мозг относится к обществам как к биологическим видам, на мой взгляд, мы трактуем такое разнообразие внутри общества во многом так же, как различия в пределах вида животных: например, породы собак мы (и, оказывается, собаки тоже) считаем вариациями на одну тему; точно так же мы воспринимаем членов других фракций в пределах нашего общества – как варианты нашего собственного «вида»[827].

Проблемы усугублялись, когда фракции становились источником недовольства. «Искусной защитой против верного социального восприятия и перемен всегда и в каждом обществе служит огромная убежденность в правильности любой существующей формы поведения», – утверждал психолог Джон Доллард[828]. Опять же, важно осознавать, что только сами члены общества решали, какое поведение было надлежащим или оскорбительным. Почти любое различие могло спровоцировать такую «праведную» реакцию и инициировать процесс укрепления фракций.

Можно представить, что раздел мог ускориться из-за накопления множества странностей либо из-за одного особенно досадного различия; в детской истории «Сничи» (The Sneetches) Доктор Сьюз описал мир, в котором обладатели звезды на животе отказываются общаться с теми, у кого ее нет. Из числа незначительных изменений, которые могли превратиться в нечто, имеющее такое же значение, как звезда на животе, язык был главным претендентом, эта истина разъяснена в истории о Вавилонской башне[829]. По мере увеличения размеров обществ охотников-собирателей в них могли возникнуть несколько региональных диалектов[830]. В 1970-х гг. лингвист сообщал, что группа коренных австралийцев дирбалнан, которая жила в северной части территории, занимаемой этим народом, не только имела собственный диалект, но и называла себя другим именем, что наводит на мысль о приближающемся разделе общества[831].

Без сомнения, фактором, приближающим раздел, мог послужить эффект «паршивой овцы», когда люди все более враждебно относятся к любому члену общества, чьи возмутительные демонстрации выглядят как публичное оскорбление представлений о том, чем является их общество. В исследованиях психологов «паршивая овца» – это один или несколько человек: возможно, бунтарь-подросток, ставший преступником. Но что, если, как сказал американский социолог Чарлз Кули, «тот, кто, казалось бы, выбивается из общего ритма, на самом деле шагает под другую музыку»?[832][833] К такому отличающемуся человеку в его или ее компании могут вовсе не относиться как к «паршивой овце». Люди отсеивают одни социальные варианты и принимают другие в рамках допустимого ими разнообразия. Тем не менее то, что они допускают, может не соответствовать тому, что принято во всем обществе. Человек, которого другие, возможно, считают отклонением, может прекрасно себя чувствовать среди единомышленников, его или ее выбору могут подражать те, кто настроен на ритм другого барабана. Поедание мертвых, практиковавшееся среди аче ипети, акт, наполненный духовным значением, но неверно понимавшийся другими группами аче и пугавший их, вероятно, был камнем преткновения в те времена, когда пути этих групп расходились[834].

Географические барьеры могли стать причиной появления достаточного числа отличий, чтобы общество было способно расколоться без всякой реакции на отклоняющееся поведение[835]. Люди, оказавшиеся в абсолютной изоляции, как первые поселенцы-аборигены в Австралии, были свободны в выборе направления преобразований, которое соответствовало месту[836]. В другом месте топографические особенности приводили к разделению людей, несмотря на сохранение определенных контактов с бывшими членами их общества. Еще одна группа аче разделилась в 1930-х гг., когда посреди их территории построили скоростное шоссе. Опасаясь чужаков, перемещавшихся по этому пути, охотники-собиратели отвели для дороги обширное пространство. Поскольку социальные связи между ними сократились почти до нуля, аче ивитируцу отдалялись от северных аче до тех пор, пока каждая из обеих групп не стала считать себя независимым народом[837].

Окончательный разрыв

Описывая падение Римской империи, американский сенатор XIX в. Эдвард Эверетт писал, что общество раскололось «на враждебные атомы, единственным движением которых было вызванное взаимным отталкиванием»[838]. Можно предположить, что у охотников-собирателей процесс раздела тоже приводился в действие, когда каждая фракция начинала рассматривать другую как враждебный атом, ее идентичность – как недопустимую, а ее действия – как выходящие за рамки приемлемого для общества поведения, пусть даже только из-за разногласий в вопросе о том, где находятся эти рамки. Если общество придает миру смысл, передавая историю о том, какой должна быть жизнь, то когда-то единая история, вероятно, раскалывалась на две.

Никто специально не создавал модель возможного процесса раздела общества, но исследование социального психолога Фабио Сани, выполненное в основном вместе с его коллегой Стивом Райхером и посвященное расколу внутри разного рода групп, выявило факторы, которые могут действовать и на уровне целого общества[839]. В англиканской церкви после 1994 г. произошел раскол, когда те ее представители, которые считали посвящение в сан женщин противоречащим истинной природе Церкви, выбрали собственный путь, придумывая другие названия. Второй пример, относящийся к тому же периоду времени: Итальянская коммунистическая партия, следуя господствующим тенденциям, сменила название на новое, что стало причиной отделения фракции меньшинства с созданием новой партии, придерживающейся прежних принципов и сохранившей первоначальную партийную символику. В обоих случаях члены групп, которые считали, что усовершенствования укрепляют их идентичность, ухватились за изменения, полагая их обязательными. По их мнению, такие изменения укрепляли группу. Однако другие члены групп толковали преобразования как вредные отклонения от характеризующей их нематериальной сущности, которые угрожают их единству. Убеждение в том, что их идентичность будет разрушена, вбило клин между ними и теми, кто поддерживал преобразования.

Можно было бы ожидать, что в большинстве случаев, сейчас и в прошлом, к разделу подталкивают изменения идентичности обеих сторон. Однако результаты исследований Сани предполагают возможность существования дисбаланса. Более консервативная фракция, та, что меньше всего поддерживает преобразования, – во времена охотников-собирателей, вероятно, это были люди, жившие в центральной части территории, огражденные от чужеродного влияния и сохранявшие большинство старейших характеристик общества и исходное название, – должно быть, привлекала тех людей, которые ненавидели изменения и которых сегодня мы называем националистами. Прямо на глазах таких людей распространялось опасное поведение, источником которого, возможно, была единственная «паршивая овца». Вместо одного ставшего чужим человека, заслуживающего наказания или еще худшей участи, возникала целая фракция, которая действовала как единое целое ненадлежащим образом, даже со злым умыслом. Члены такой фракции могут быть исключительно ей преданы, потому что думают одинаково. Фракциям свойственны более ограниченные линии поведения по сравнению с теми, что представлены в целом обществе, что позволяет более легко достичь в них единства. Тем не менее радикальная сторона, населявшая окраины территории, рассматривала ситуацию точно так же, и ее представители чувствовали себя такими же едиными в отношении собственной точки зрения. Поскольку эти люди считали изменения, которые они продвигали, необходимыми для укрепления того же общества, то, по их мнению, диссидентами были консерваторы, отвергающие усовершенствования.

Когда фракции формируются на основе различий, которые они считают неприятными, можно ожидать, что каждая из сторон будет прикладывать крайне мало усилий, чтобы взглянуть на вещи с точки зрения противоположной стороны. Психологические исследования показывают, что такое снижение внимания к другой стороне проявляется даже у только формирующихся и потому все еще незначительно отличающихся фракций[840]. В результате общение прекращается и фракции укрепляются. Индивидуализировать других становится не просто трудно, но и вредно. Если это сделать, то у нас могут появиться причины поставить под сомнение наши убеждения, когда мы уверены в том, что наши мотивы чисты, а мотивы других неверны и даже злонамеренны. Следовательно, с точки зрения обеих сторон угроза, из-за которой происходит раскол общества, – это вовсе не нехватка пищи или места для проживания, даже в том случае, когда отчаянное положение, к которому приводят эти беды, может способствовать гибели общества. Это дефекты коллективной идентичности, когда-то объединявшей обе стороны[841].

Мы уже видели, что люди воспринимают общества так, будто это отдельные биологические виды. Метаморфоз обществ, когда они откалываются друг от друга, называют псевдовидообразованием – по существу, превращением одного вида человека в два[842]. При таком расколе маркеры выполняют роль, схожую с ролью генов[843]. Так же как для биологов, которые устанавливают хронологию происхождения видов, выяснение вопроса о том, кто от кого отделился в доисторические времена, из-за повсеместного распространения изменений становится проблематичным. Опыты антропологов еще больше усугубляют проблему из-за того, с какой готовностью общества торгуют, заимствуют и крадут[844]. Заключительные слова Дарвина о живых существах в «Происхождении видов» в равной мере применимы и к обществам: «…из такого простого начала развилось и продолжает развиваться бесконечное число самых прекрасных и самых изумительных форм»[845][846]. Более детальное рассмотрение психологических механизмов, лежащих в основе разделения человеческих обществ, подтвердит, что такая красота досталась непросто.

21

Изобретение чужаков и смерть обществ

Распад общества – это время переосмысления. Любое прочтение истории предполагает, что распад обществ служит зеркальным отражением распада брака. Когда кто-то не способен предотвратить разрыв, начинают высказывать годами подавляемые мнения, которые могут выражать совершенно противоположное тому, что проповедовали за месяц, если не за день, до этого. Когда давление, заставляющее соответствовать социальным нормам, меняется, ослабевает или исчезает полностью, люди с обеих сторон получают свободу исследовать способы взаимодействия, которые были не в почете или считались еретическими. Прежде неприемлемые действия могут выйти на первый план, помогая каждой группе дистанцироваться от тех, кто теперь стал другими, которых теперь воспринимают как чужаков в такой степени, что они начинают казаться еще более чужеродными.

Данные свидетельствуют, что множество модификаций дочерних обществ – смещение признаков, если заимствовать термин из биологии, – происходит в первые годы после того, как они отделились. Причиной может служить их новообретенная свобода выражения. Именно в этот период язык – и, без сомнения, многие другие, менее изученные аспекты идентичности – с самой высокой скоростью претерпевает изменения, прежде чем впоследствии стабилизироваться в состоянии относительного застоя[847]. В действительности довольно часто различия между обществами – это результат не их неосведомленности друг о друге из-за географического разделения, а, наоборот, их знания и взаимодействия друг с другом. Это становится особенно очевидным после раскола обществ. Возможности для независимого мышления и изобретательства, предоставляемые вновь созданным обществом и ведущие к сближению в восприятии тем и предметов, которые члены общества считают собственными и ценят, могут превратить годы становления в золотой век. Например, Декларация независимости и Конституция США остаются ориентирами, к которым обращаются американцы за советом, когда возникают вопросы об управлении государством. Исходя из того, что известно о преобразовании идентичности, я полагаю, что, как и сейчас, то же самое происходило и в процессе эволюции человека.

Тем не менее, вероятно, существовал более глубокий психологический стимул для того, чтобы сразу после раздела полным ходом шла переработка идентичности. Чувство, будто плывешь по течению и твоя судьба отделена от смысла и целей, когда-то обеспечиваемых более крупным обществом, вероятно, превращало срочный поиск прочной идентичности и обособленной сущности в крайнюю необходимость для людей[848]. Более того, отождествление друг с другом на самом деле должно иметь значение. Определенные группы, такие как люди, лишенные дома или страдающие ожирением, возможно, и обособлены, но не создают общества с собственной идентичностью. Этого не делают и больные или покалеченные шимпанзе или слоны, даже когда другие относятся к ним как к изгоям. Маргинализованным людям не удается объединиться, поскольку они не рассматривают других, находящихся в таком же положении, в хорошем свете. У них отсутствует характеристика, которую психологи называют позитивной отличительностью[849].

Поэтому, согласно представлениям психологов, члены нового общества будут стремиться найти положительные отличительные особенности. Чтобы этого достичь, они придумывают лелеемые характерные признаки или выражают старые по-особенному. Процесс аналогичен развитию признаков, которые биологи, изучающие дивергенцию видов, называют изолирующими механизмами. Любые оставшиеся сходства с другим обществом могут отрицать или игнорировать. Как разведенные люди, которые не общаются, общества могут прекратить контакты, и это означает, что вся общая история будет забыта или от нее откажутся[850]. Несмотря ни на что, какими бы похожими, на взгляд постороннего, ни казались новые общества, воссоединение быстро становится невозможным.

Разделение и восприятие «мы» и «они»

Одна удивительная особенность разделения общества заключается в том, что взаимоотношения между бывшими товарищами должны перестраиваться на уровне индивидов – каждого из них.

Разделение должно недвусмысленно дать понять, кто к какому обществу принадлежит, поскольку лишь таким образом каждое ответвление поддерживает порядок и независимость с самого начала. Именно из-за травмирующего характера такой перестройки идентичности у шимпанзе налеты сообщества Касакелы на сообщество Кахамы становились все более ужасающими. Убитые животные были не просто знакомы агрессорам – у многих среди них были друзья. Лучшие друзья Хуго и Голиаф оказались на противоположных сторонах при расколе сообщества, но продолжали обыскивать друг друга, когда группировки расходились (Голиаф оказался на стороне проигравших). Хуго не принимал участия в его убийстве, но другой шимпанзе, Фиган, это сделал, хотя Голиаф, как вспоминает Джейн Гудолл, был «одним из героев его детства»[851].

Голиаф был обречен из-за изменений, связанных с тем, как шимпанзе рассматривали своих прежних товарищей-сородичей, – как они классифицировали друг друга. Мастерство человекообразных обезьян в обращении с категориями напоминает нам, что, как сформулировал один приматолог, «шимпанзе, как и люди, делят мир на “нас” и “них”»[852]. Джейн Гудолл дальше развивает эту тему:

У шимпанзе сильное чувство групповой идентичности, и они точно знают, кто «принадлежит», а кто – нет… И это не просто «боязнь незнакомцев» – члены сообщества Кахамы были знакомы агрессорам Касакелы, тем не менее те жестоко их атаковали. В результате отделения они как будто лишились «права» на отношение как к членам группы. Более того, некоторые формы и характер нападений, направленных против индивидуумов, не принадлежащих к группе, никогда не наблюдались во время драк между членами одного сообщества: выворачивание конечностей, выдирание кусков кожи, питье крови.

«Жертв, – делает вывод Гудолл, – следовательно, фактически не относили к шимпанзе»[853]. Вероятно, так же как дегуманизация в случае людей, способность выключать восприятие принадлежности к «своему виду» становится механизмом, с помощью которого члены нового сообщества утверждают окончательное отделение от своих бывших сотоварищей[854]. Такое изменение восприятия может происходить постепенно и предшествовать самому разделу. Например, при разделе стада макаков от драк между индивидуумами из разных группировок, происходивших на начальных стадиях, обезьяны перешли к сражениям между целыми группировками по мере приближения к распаду сообщества. Это выглядело так, будто обезьяны относились к другим не как к отдельным существам, а как к коллективу[855].

Что же случилось в Гомбе, чтобы в конечном счете заставить одну группу отделиться от другой? Что послужило последней каплей, когда шимпанзе, после всех этих лет существования в качестве группировок, терпимо относившихся друг к другу, в конце концов разорвали все оставшиеся связи? Каким-то образом они все стали воспринимать своих бывших сотоварищей по одному сообществу по-другому – как не относящихся к шимпанзе других. Пропустили ли ученые ссору, которая заставила каждого шимпанзе изменить его точку зрения о членах другой группировки?

То, что какой-нибудь решающий инцидент способен сыграть роль в разделе сообщества, кажется правдоподобным для обезьян, которые остаются в постоянном контакте с каждым членом стада и поэтому редко пропускают что-нибудь важное. Такое точное знание невозможно у шимпанзе, которые рассеяны по территории. Не каждый индивидуум может стать свидетелем любого жизненно важного события, а шимпанзе почти не способны узнать у других, что происходит. Это привлекает наше внимание к важнейшему отличию разделения сообществ у шимпанзе и бонобо от разделения человеческого общества: при ответе на такие важные вопросы, как «с кем я остаюсь?» и «другие теперь чужаки?», наши родственники человекообразные приматы в лучшем случае действуют исключительно на основе той немногой информации, которую они способны по крупицам собрать от членов сообщества, случайно оказавшихся рядом. Несмотря на то что закономерности процесса разделения, возможно, сформировались в процессе эволюции еще до появления речи, люди способны установить, что происходит где-нибудь в другом месте, и могут выражать или поддерживать мнение о том, кого нужно изгнать из общества, а кто к нему принадлежит.

Что бы ни вызвало окончательный раскол сообщества в Гомбе, кажется определенным одно: лишение «права» принадлежности к шимпанзе не могло произойти в результате индивидуальной договоренности каждого животного со всеми остальными об изменении взаимоотношений. Вероятно, к моменту разделения эти человекообразные обезьяны были готовы внезапно пересмотреть свое отношение к другим шимпанзе из другой группировки. И вот, пожалуйста! Бывшие компаньоны стали чужаками в результате единого переноса идентичности, и родилось сообщество. Для агрессивных животных, таких как шимпанзе и волки, подобный сдвиг границы, отделяющей тех, кто находится в сообществе, от тех, кто находится вне его, превращает прежние взаимоотношения в ничего не значащие. Когда-то любимый Голиаф в одно мгновение превратился в нечто чужеродное и даже опасное.

Конечно, у шимпанзе, волков и большинства других млекопитающих нет маркеров, с которыми они связывают свою идентичность. Наш вид эволюционировал таким образом (если верить этой исходной гипотезе), чтобы связать этот массовый перенос идентичности с уникальными характеристиками, которые члены группы начинают ассоциировать со своей фракцией. В результате такого изменения точки зрения создаются «линии напряжения», вдоль которых происходят столкновения между людьми, пока они все еще являются частью одного общества. Можно ожидать, что, как только люди начинают рассматривать группу сотоварищей как объединившуюся на основе поведения, которое они считают действительно непростительным, даже отвратительным, члены этой группы становятся безнадежно другими. На этом этапе отчетливо проявляются предубеждения, поскольку маркеры такой группы, считающиеся неприятными, превращаются в то главное, на что обращают внимание при восприятии этих людей.

Другие виды с анонимными сообществами ведут себя похожим образом, хотя некоторые используют более формально организованную и безболезненную стратегию по сравнению с людьми. В разделяющейся колонии медоносных пчел у двух дочерних роев сначала будет один и тот же общий идентифицирующий маркер – одинаковый запах. Насколько известно, единственная причина, по которой дочерние рои не объединяются вновь, заключается в том, что один из них улетает далеко от первоначального гнезда. Хотя этот вопрос не был изучен, разумно предположить, что, как только две колонии поселяются каждая на своем месте, различия в рационе и, что более вероятно, генетическом фоне потомков каждой матки приводят к расхождению их «национальных» запахов. В результате каждая колония, пусть и запоздало, обретает собственную идентичность.

Анализ гражданских конфликтов показывает, что реакция людей на других, принадлежащих к их же обществу, может внезапно и быстро измениться и принимать любые формы, вплоть до вопиющей дегуманизации и откровенной жестокости. Примеры, лучше всего подтвержденные документально, касаются современных этносов, а не появляющихся фракций и указывают на проблему в ее крайних проявлениях. Расследования американского историка польского происхождения Яна Томаша Гросса подтверждают, что обычные граждане могут разорвать отношения полностью и таким же жутким способом, как и любой шимпанзе. Гросс восстановил историю Едвабне, польского городка, в котором за один день в 1941 г. местные жители – поляки уничтожили более 1500 жителей-евреев[856]. Хотя я сомневаюсь, что подобное насилие было обычным в обществах охотников-собирателей, на отколовшуюся фракцию вполне могли смотреть как на низшую. В зависимости от реакции людей на новые способы действий членов такой фракции это отношение могло проявляться с самого начала ее существования. Такую точку зрения, девиз, выкованный на мече социальной дезинтеграции, было трудно изменить. Вскоре группы окончательно разделялись.

Само чувство, что к тебе презрительно относятся, может оказаться психологическим ударом. В действительности отвержение даже теми, кого мы отвергли сами, может приносить боль и вызывать депрессию. Больно даже в том случае, когда нас исключает группа, которая нам не нравится; одно из исследований, посвященных этому вопросу, названо «Ку-клукс-клан не позволит мне играть» (The KKK Won’t Let Me Play)[857]. Поэтому результат предсказуем: люди, отождествляющие себя с фракцией, привязываются к ней тем сильнее, чем хуже к ним относятся[858]. Те, кто примыкает к сепаратистским движениям Квебека, Уэльса, Шотландии и Каталонии, с глубоким негодованием объединяются вокруг всего, что они воспринимают как несправедливость, – например чрезмерное налогообложение и нарушения гражданских прав, – подчеркивая линии разлома, вдоль которых может произойти распад их обществ[859].

Тесные узы, как правило, в основном выдерживают раздел общества. Выросшие вместе члены семьи часто думают одинаково и, скорее всего, выберут одну и ту же фракцию. Это может объяснить, почему после разделения общества охотников-собирателей в образовавшемся новом обществе число людей, связанных родственными отношениями, в среднем было чуть больше, такая же закономерность присутствует после раздела сообществ и у других приматов[860]. Эта тенденция еще отчетливее проявляется в племенных поселениях. Люди в них зависят от расширенных семей, когда дело касается совместного использования товаров и завещания собственности, поэтому большинство разделов проходит точно по границе между семьями[861]. Несомненно, отношения родственников и союзников, которые оказались на противоположных сторонах при социальном расколе, проходят серьезную проверку. Для всякого, примкнувшего к другой фракции, существует риск, что от него отрекутся и его место займут друзья, оставшиеся верными той же фракции[862]. История изобилует рассказами о братьях, убивающих братьев. Один из примеров мучительных документальных свидетельств таких событий представляют времена Гражданской войны в США, известной как война братьев из-за раскола в семьях и городах, разрушившего отношения между людьми на протяжении жизни нескольких поколений[863].

Я не знаю, что могло послужить последней каплей, заставлявшей общества первых охотников-собирателей окончательно расколоться, но письменные свидетельства человеческой истории и данные о других приматах указывают, что полное отсутствие вражды, вероятно, встречалось крайне редко. Так было и после появления языка, когда наши предки теоретически могли бы «аннулировать» отношения с помощью спокойных переговоров. Во время событий, приведших к разделу сообщества в Гомбе, вспыхивали драки, но такие ссоры были довольно обычным поведением для шимпанзе. Слабое утешение: убийства начались, как только сообщество распалось.

Тем не менее, когда речь идет о людях, сравнение с разводом и общее предположение о непримиримых отношениях после него – возможно, не лучшая аналогия для описания последствий разделения общества. Как показывает пример некоторых других млекопитающих, откровенное насилие не обязательно играет роль в разделе обществ или портит отношения между ними впоследствии. Саванные слоны (и, по-видимому, бонобо тоже) могут сталкиваться с беспорядком и неопределенностью, пока происходит разделение, и переносят похожее глобальное изменение состава. Вместе с тем потом они часто (хотя и не всегда) восстанавливают связи. У этих видов, так же как и у нашего, разделение сопоставимо с конфликтами подростков с родителями – трудной фазой роста, через которую обоим участникам необходимо пройти, чтобы достичь независимости. В любом случае, за исключением самых бурных конфликтов, существует надежда реабилитироваться, даже если две стороны теперь окончательно разделены.

Магическое число

На протяжении сотен тысяч лет изменчивость человеческой идентичности была тем фактором, который гарантировал раскол обществ малого размера. В действительности этот размер был настолько предсказуемым, что некоторые антропологи провозгласили число 500 «магическим». Такова была, по приблизительной оценке для разных частей света, средняя численность общины охотников-собирателей[864]. Сообщество шимпанзе, скорее всего, становится нестабильным, когда его численность превышает 120 особей. Точно так же разумно предположить, что 500 – приблизительная верхняя граница численности населения стабильного общества на протяжении большей части существования Homo sapiens в доисторические времена[865].

Можно прийти к выводу, что существовала практическая причина, по которой общество включало по меньшей мере 500 человек: по некоторым оценкам, при такой численности населения у людей появляется возможность избрать супруга, который не является близким родственником[866]. Это может объяснить, почему люди, в отличие от многих видов млекопитающих, которые живут в сообществах, состоящих из нескольких десятков особей, редко демонстрируют постоянное и рискованное стремление присоединиться к чужому обществу. Благодаря большому выбору брачных партнеров большинство людей на протяжении истории имели возможность оставаться в том обществе, где они родились, в течение всей жизни. Но что же тогда инициировало процесс разделения при такой численности, а не при какой-нибудь большей, которая могла бы дать нашим предкам еще более широкий выбор супругов, а также преимущества в защите, обеспечиваемой группой более внушительного размера? Такое число, по-видимому, не отражает сдержки и противовесы для обществ, живущих в природе, поскольку экологические факторы, такие как наличие хищников и доступность пищи, заметно отличаются в джунглях и тундре, где жили охотники-собиратели. Площади территорий, занимаемых охотниками-собирателями в таких разных экосистемах, значительно отличались – люди в Арктике странствовали на более дальние расстояния, – но численность населения обществ была почти одинаковой везде.

Возможно, что низкая верхняя граница численности общины обеспечивалась действием психологических механизмов, управляющих выражением человеческой индивидуальности. Поддержание баланса было необходимо: члены общины должны были чувствовать себя достаточно похожими друг на друга, чтобы разделять чувство единства, но оставаться достаточно разными, чтобы считать себя уникальными. В главе 10 я доказывал, что у людей было мало стимулов для отделения от других, когда все в обществе жили в нескольких локальных группах, поэтому группировки среди таких охотников-собирателей возникали явно редко. Но как только численность увеличилась, те же люди стали испытывать сильную потребность в различиях, которые обеспечивались за счет связей с более узкими группами. Это растущее стремление к многообразию идентичности, вероятно, способствовало появлению фракций, которое в конечном итоге приводило к разногласиям между локальными группами и разрыву отношений. В оседлых обществах, в конце концов достигших колоссальных размеров, ситуация была другой. В отличие от людей в локальных группах большинство тех, кто ведет оседлый образ жизни, нашли возможности для связи с социальными группами, представляющими собой не фракции, а вполне приемлемые и необходимые для функционирования общества объединения: рабочие коллективы, профессиональные ассоциации, клубы общения и ниши в социальной иерархии или в расширенной сети родственников.

Я оставил открытым вопрос о том, что такого особенного в числе 500, называемом антропологами магическим. По моим предположениям, примерно при такой численности населения средства, позволяющие людям иметь хотя бы самое грубое представление о каждом человеке в обществе, становятся ограниченными настолько, что индивиды при взаимодействии друг с другом в значительной степени должны опираться на маркеры. В группах численностью больше 500 человек люди начинали чувствовать себя по-настоящему безымянными; такое положение вещей не оказывает влияния на муравьев, но оно подрывает желание людей быть значимыми как личность. Такая утрата самоуважения заставляла людей стремиться подчеркнуть свою отличительность за счет принятия любых новшеств, встретившихся на их пути. Без тщательной организации и надзора, свойственных крупному оседлому сообществу, подобные новшества побуждали к разделу. Я не могу сказать, сформировалась ли эта особенность социальной идентичности в эпоху палеолита (по причинам, в которых еще предстоит разобраться) для поддержания численности общины на таком уровне, который был идеальным для жизни в то время. Возможен и другой вариант: это могла быть адаптация для усиления индивидуальных социальных взаимодействий, и в таком случае, вероятно, число 500 стало случайным следствием этой психологической особенности. Более вероятно, что имело значение и то и другое.

Как погибают общества

Человеческие общества и сообщества животных появляются и исчезают. Колонии муравьев и термитов обычно погибают вместе со своей царицей. Каждое поколение колонии начинает заново с новой основательницей. Некоторые сообщества млекопитающих достигают почти такого же решительного конца. Если размножающаяся пара в стае волков или гиеновых собак или в клане сурикатов умрет, не оставив жизнеспособного преемника, их сообщество обречено. Тем не менее, в отличие от насекомых, другие члены сообщества продолжают жить и рассеиваются, чтобы, если повезет, присоединиться к какой-нибудь другой стае или другому клану.

Разделение гарантирует, что большинство сообществ позвоночных животных не окажется в таком совершенно безвыходном положении. В идеальных условиях сообщество может размножаться, как амеба, которая продолжает делиться. Биолог Крейг Пэкер за 50 лет исследований в Африке наблюдал за разделением нескольких прайдов львов на протяжении десятка поколений.

Больше всего близки к бессмертным сообществам суперколонии аргентинских муравьев и нескольких других видов муравьев, чьи представители сохраняют отождествление с колонией по мере распространения по всему миру. Однако даже у них в какой-то момент предположительно появляются новые суперколонии. Для того чтобы это произошло, идентичность муравьев из одной и той же суперколонии должна измениться и стать несовместимой. Поскольку муравьи никогда не экспериментируют с вариантами поведения, которые побуждают людей расстаться, расхождение их идентичности должно иметь генетическую основу. Возможно, царице, которая имеет мутацию, влияющую на ее «национальный» запах, удается избежать гибели в своей родной колонии, если ей посчастливится найти изолированное место. Там она основывает гнездо, имеющее свой уникальный запах идентичности, которое могло бы, каким бы невероятным это ни казалось, вырасти в суперколонию.

Среди позвоночных сообщества афалин, обитающих у побережья Флориды, возможно, сравнимы с суперколониями своим постоянством, но, конечно, не масштабами (учитывая, что их сообщества основаны на индивидуальном распознавании). Сообщество, занимающее один и тот же участок Мексиканского залива у Сарасоты, на протяжении четырех десятилетий исследования оставалось устойчивым и насчитывало около 120 животных, а его территория передавалась из поколения в поколение – наследование владений является одним из основных преимуществ принадлежности к сообществу у многих видов. Данные генетики свидетельствуют, что это сообщество дельфинов обитало там несколько веков[867].

Тем не менее, несмотря на потенциально бесконечное повторение делений, гибель сообществ в какой-то момент, должно быть, неизбежна, если не у афалин, то во всех остальных случаях. Даже амеба, которая бесконечно делится, сталкивается с неблагоприятными условиями, когда пищи не хватает. В период голода после каждого деления одна из двух амеб погибает, оставляя свою сестру делиться дальше. Эта генетически запрограммированная реакция сохраняет общую численность амеб почти на уровне емкости среды – максимального числа особей в популяции, которое способна поддерживать окружающая среда[868].

Такой высокий уровень смертности заставляет вспомнить о трагедии, произошедшей с шимпанзе в Гомбе, когда одно сообщество уничтожило другое, и по понятной причине. В обоих случаях применима мальтузианская реальность: популяции даже самых медленно растущих видов достигают пределов емкости среды всего за несколько поколений. Поэтому, исключая изменения среды обитания, на любом подходящем участке на протяжении тысячелетий будет существовать примерно одинаковое число сообществ шимпанзе. До того как шимпанзе (или львы, или люди) достигнут этого пика численности, продукты каждого разделения сообщества способны без ожесточенной борьбы найти место, где поселиться. Но как только сообщества оказываются бок о бок, конфликты, вероятно, примут угрожающие размеры, и не только между соседними сообществами, но и внутри каждого из них, поскольку члены сообществ скандалят и дерутся из-за ресурсов, усиливая напряженность в отношениях до тех пор, пока они не разрушатся. Если большое сообщество расколется в таких условиях перенаселенности, его члены не станут чувствовать себя лучше. Животные продолжат бороться за ресурсы, которые были доступны им всем, пока они были частью одного сообщества. Разделение само по себе не уменьшает популяционный стресс.

Тем не менее разделение сообщества может предоставить жестокий практический выход из тупика. Когда сообщество шимпанзе, где все конкурируют друг с другом, раскалывается пополам, дочернее сообщество, которое побеждает другое (как в случае с сообществом Касакелы, уничтожившим Кахаму), захватывает все ресурсы и одновременно снижает остроту конфликтов среди собственных членов. Это стратегия отбора голодающей амебы, навязанная грубой силой. Когда численность сообществ достигает или почти достигла лимитов емкости среды, что, как правило, происходит со всеми сообществами, путь вперед действительно может быть жестоким. Если вас не уничтожат ваши бывшие сотоварищи, теперь действующие сами по себе, то это могут сделать другие сообщества. Не надо быть математиком, чтобы понять, что со временем большинство сообществ погибнет.

Безжалостные подсчеты выживаемости показывают, что, с точки зрения первичных эволюционных причин, в основе разделений обществ находится конкуренция. Принимая во внимание, насколько менялись маркеры от одного места к другому, в какой-то момент разделение общин, вероятно, становилось неизбежным, независимо от перенаселения. Вопрос в том, что происходило, когда люди заселяли территорию, достигая лимитов емкости среды, так что отделившимся обществам, оказавшимся бок о бок с соседями-конкурентами, уже не хватало пространства для роста, и уйти было некуда. Люди обычно объединяются вокруг угрозы, когда конкуренция с чужаками становится их важнейшей заботой. Общество, находящееся в окружении, вероятно, единым фронтом препятствовало появлению противоречивых точек зрения, в том числе, предположительно, и фракций, конфликты между которыми служат предпосылкой разделения общества. Возможно, общество в таком труднейшем положении было способно сохранить единую отчетливую, лишь слегка меняющуюся идентичность, даже если на него воздействовали извне со всех сторон[869]. Тем не менее я полагаю, что такая ситуация лишь откладывала разделение общества, но не останавливала его. На самом деле, если социальные разногласия побуждают к разделению, то, когда дочерние общества находятся в тесном соседстве, утрата более уязвимого из них почти гарантирована. Вероятно, именно это и произошло на участке леса в Гомбе, когда у шимпанзе сообщества Кахамы не осталось пространства для отступления. Подобный конец, должно быть, выпадал на долю многих человеческих обществ в доисторическую эпоху: они погибали в результате истощающих налетов, а немногие выжившие, обычно женщины, вероятно, присоединялись к победившей группе.

«Прошлое – это другая страна» – так сказал писатель Лесли Поулс Хартли[870][871]. Таким образом, основные правила, в соответствии с которыми люди меняют свою идентичность, гарантируют такое запланированное устаревание. Даже доминирующие общества со временем могут принять такие формы, которые их отцы-основатели отвергли бы как невыносимо чужие. За определенное время общество меняется так же неизбежно, как и биологический вид, который эволюционирует вплоть до того, что ныне живущие поколения не узнали бы своих предшественников, если бы с ними встретились, а палеонтологи сочли бы его заслуживающим нового видового названия.

Так что в доисторическую эпоху общества вновь и вновь отделялись друг от друга, некоторые из них исчезали с лица земли, но даже победители со временем неузнаваемо менялись, чтобы опять разделиться. Каждый раскол, вероятно, становился источником большого горя и страданий и осуществлялся по причинам, которые были важными в тот момент, но в конечном итоге забывались. Такие разделения обществ – это часть ритма жизни, такая же главная, как любовь или смерть отдельного человека, но раскрывающаяся на протяжении длинного ряда медленно сменяющих друг друга поколений, выходящего за рамки того, что мы способны постичь. Общества, будь то победители или побежденные, как и их отдельные члены, мимолетны.

Сколько обществ родилось в течение цикла? Если взять в качестве приблизительного показателя оценку общего числа всех когда-либо существовавших языков, то количество человеческих обществ исчисляется сотнями тысяч[872]. Поскольку не всякое общество имеет собственный язык, по самой консервативной оценке свыше миллиона обществ появилось и исчезло; каждое состояло из мужчин и женщин, уверенных в значимости их общества, неизменности его существования и успехе по сравнению с его предшественниками; и ваше общество – одно из них.

Следовательно, разделение и гибель человеческих обществ и сообществ животных неизбежны. Итак, краткий обзор. У большинства видов позвоночных животных процесс не имеет ничего общего с маркерами, которые позволяют людям комфортно чувствовать себя в компании других. У шимпанзе существуют традиции, передающиеся в результате социального обучения, но эти обезьяны не ущемляют интересы тех, кто действует странно. Более того, нет причин полагать, что они придумывают обычаи, которые некоторые члены сообщества перенимают, а другие отвергают, что вызывает распад сообщества. Однако у людей принадлежность к обществу сопровождается обязательствами действовать надлежащим образом, соблюдать его правила и соответствовать его ожиданиям. Тем не менее эти правила и ожидания представляют собой движущуюся мишень. С тех пор как наш вид впервые стал применять маркеры по отношению к обществам, эти общества распадались на фракции, состоявшие из людей, придерживавшихся взаимоисключающих точек зрения на свою идентичность. Психологические механизмы управляют изменениями, превращая то, что когда-то было знакомым, в чужое.

Схематично описывая рождение обществ наших предков охотников-собирателей, я ничего не сказал об особенностях подъема и упадка наций. Это станет одной из тем следующей части книги. Прежде чем перейти к этому вопросу, я должен рассмотреть социальные механизмы, которые сделали возможным существование таких огромных обществ. Оказывается, успеху цивилизаций способствовало все что угодно, но только не мирная политика. Теперь на первый план выходят общества, перешедшие к завоеваниям и со временем включившие в свой состав целые этносы и расы. Остаточные эффекты их борьбы, в древности и в наше время, сегодня сохраняются в каждом уголке земного шара.

Часть VIII

От племен к нациям

22

Превращение деревни в общество-завоевателя

Десять тысяч лет назад – всего лишь один удар сердца в длинной предыстории нашего вида – последний ледниковый период заканчивался. По мере потепления климата некоторые охотники-собиратели перешли к земледелию – это изменение известно археологам под названием «неолитическая революция». Такие преобразования происходили независимо в шести частях света: первое и наиболее заметное началось 11 000 лет назад в Месопотамии, области на Ближнем Востоке; 9000 лет назад – на территории современного Китая; в высокогорных районах Новой Гвинеи – 7000 лет назад, если не раньше; между 5000 и 4000 лет назад – в Центральной Мексике и приблизительно в то же время в Андах в районе современного Перу; между 4000 и 3000 лет назад – на территории современной восточной части США[873].

Из этих простых источников в четырех областях появились огромные царства: в Китае, на Ближнем и Среднем Востоке (я отношу сюда и Индию, которая обеспечивалась за счет зерна, ввозимого из этого региона), Мексике (начиная с майя, а затем ацтеков) и в Андах (кульминацией стала империя инков). Ничто не выглядит более величественным и заслуживающим более детального рассмотрения, чем возникновение цивилизации с ее городами и сложной архитектурой и культурой. Тем не менее после того, как размеры обществ вышли за пределы численности локальных групп охотников-собирателей, начиная с людей, перешедших к оседлому образу жизни в племенах, наш рассказ ускоряется по простой причине: предпосылки для превращения этих племен в цивилизации более просты, чем может показаться.

У других млекопитающих не наблюдается ничего, что хотя бы приближенно соответствовало современному государству по масштабам и сложности; в природе только некоторые общественные насекомые создают то, что, в сущности, является их собственными цивилизациями. Понятно, что эволюция анонимных обществ стала решающим фактором для появления и распространения цивилизаций. Однако анонимности недостаточно, чтобы объяснить, почему мы, люди, способны формировать большие общества и как мы их сохраняем. Должен действовать целый ряд дополнительных факторов. Некоторые из них, например достаточное обеспечение продовольствием, вполне ясны. Другие, такие как наличие средств для решения социальных проблем и предоставления членам общества достаточных путей для распознавания, гораздо менее очевидны. Тем не менее для достижения обществом состояния, близкого к тому, что мы называем цивилизацией, требовалось еще нечто большее: насилие и политические интриги.

Книги по истории переполнены повествованиями о величии государств, их столкновениях и партнерствах, об их стремлениях и ярких характерах, о правительствах, которые ведут вперед или терпят неудачу. Мы воспринимаем детали близко к сердцу часто потому, что это рассказы о нашем народе и они имеют для нас значение. Несмотря на все это, когда речь идет о различиях между государствами и большинством обществ, им предшествовавших, имеет значение не столько характер, сколько степень таких различий.

Я говорю о большинстве обществ, предшествовавших государствам, потому что по мере роста размера и сложности обществ произошел огромный сдвиг, имевший первостепенное значение: общества начали поглощать друг друга. С этого момента открытая неолитической революцией дорога к тем государствам, какими мы знаем их сегодня, действительно стала короткой. Для того чтобы эти общества-завоеватели пустили корни, были необходимы несколько элементов, начиная с самых основных ресурсов.

Продовольствие и пространство

Для большего количества людей требуется больше продовольствия. Исходя из этой очевидной истины, легко предположить, что хорошего обеспечения продовольствием достаточно, чтобы стимулировать рост обществ. Это не так. Вспомните об обезьянах, кричащих вокруг рынков в Нью-Дели. Городские макаки живут за счет плодов (и мяса, и овощей) сельского хозяйства, украденных у уличных торговцев. Хотя относительное изобилие действительно поддерживает более высокую общую численность популяции обезьян, размер городских стай тем не менее остается примерно таким же, как у их собратьев в сельской местности и в чаще леса[874]. Большее число стай размещается настолько тесно, что незанятого пространства не остается. Похожая ситуация наблюдается у аргентинских муравьев, по-прежнему живущих в Аргентине, где колонии, окруженные множеством враждебных соседних колоний, не могут стать очень большими, сколько бы корма у них ни имелось. Те муравьи, что живут в Калифорнии, избежали такого ограничения.

Совершенно ясно, что человечество не оказалось в такой ситуации, как городские обезьяны. Долина Нила стала домом не для тысяч мини-Египтов, а для одного величественного Древнего Египта, давшего жизнь Рамзесу II. При этом по всему земному шару реакцией людей на доступность надежных ресурсов продовольствия, будь то обеспечиваемые за счет земледелия или имеющиеся в изобилии в дикой природе, действительно было создание множества маленьких обществ вместо одного большого. Например, в 1930-х гг., когда чужаки впервые поднялись в горные районы Новой Гвинеи, их уже населяли сотни тысяч людей. Для того чтобы добраться до территории другого оседлого племени, требовалось пройти пешком всего несколько километров. Каждое племя опиралось на продовольственные ресурсы, производимые в их районе и обычно включавшие введенные в культуру растения и одомашненных животных этого острова. Исследователи выявили такую же закономерность в бассейне Амазонки и в других местах. Несмотря на то что культура большинства таких садоводческих племен была менее яркой по сравнению с охотниками-собирателями Тихоокеанского Северо-Запада, они тоже жили в деревнях или, по крайней мере, у них имелось главное строение в качестве убежища (хотя некоторые племена, особенно в районах Африки и Азии, были кочевниками, пасшими стада одомашненных животных). В прошлом лишь крошечное меньшинство таких племенных групп оказались точками перехода к крупным обществам нашего времени. В следующей части нашего путешествия мы разберемся, как были организованы племена и какие особенности позволили этим немногим повысить численность и сложность.

Деревенские общества

Жизнь в племени могла представлять собой одну большую «мыльную оперу». Как и у оседлых охотников-собирателей, поводов для мелких ссор и насилия было немало. Возникали разного рода конфликты: это могли быть ссоры из-за вопросов, способных испортить семейные встречи (например, о том, что будет на ужин), а также обвинения в колдовстве, борьба за супругов и споры о распределении ответственности[875]. Подобные разногласия могли ускорить распад деревни, поскольку временами люди бывали настолько рассержены, что уходили очень далеко, чтобы как можно реже встречаться друг с другом. Многие жители деревни переживали подобный социальный катаклизм один или несколько раз в течение своей жизни. Доисторические деревни на юго-западе Америки, например, обычно существовали от 15 до 70 лет[876]. Примером разделения деревни служит процесс, практикуемый гуттеритами. Эта религиозная община-секта, возникшая в XVI в. на территории современной Германии и сохранившаяся до наших дней, появилась относительно недавно по стандартам групп, которые мы обычно называем племенами. После нескольких веков переселений, в 1874 г. гуттериты эмигрировали из России на американский Запад, где они живут в колониях, насчитывающих до 175 человек, каждая из которых управляет фермой. По мере роста колонии социальный стресс увеличивается до тех пор, пока в конце концов члены колонии не договорятся о ее разделе, и такое урегулирование происходит в среднем каждые 14 лет. Хотя такие превращения управляются более упорядоченным образом по сравнению с разделением деревень в дописьменную эпоху, динамика во многом похожа[877].

Племенам, для того чтобы вообще остаться вместе, требовались средства для разрешения или, по крайней мере, управления конфликтом. Большинство племен, зависимых от садоводства, разрабатывали стратегии, похожие на использовавшиеся охотниками-собирателями, перешедшими к оседлости. Один подход, который использовался снова и снова, заключался в снижении уровня конкуренции между людьми за счет добавления новых аспектов социальных различий, приемлемых в их обществе[878]. К их числу относились различия, касающиеся рода занятий и статуса. Поэтому, даже если некоторым племенам поначалу была свойственна эгалитарность, как охотникам-собирателям в локальных группах, такое мировоззрение редко сохранялось долго. Различия между членами племени также усиливались за счет возможности быть частью социальных групп. Среди всех племен мира дифференциация, возможно, достигла своего апогея в Новой Гвинее. Самой сложной организацией отличались (и по-прежнему отличаются) энга, региональная популяция, которая сохраняет социальное существование, напоминающее сложностью хитроумные машины Руба Голдберга[879]. В каждом племени энга, насчитывающем более тысячи человек, гордятся своей историей как народа. При этом каждый член племени принадлежит к клану и субклану, который заявляет права на собственный участок сада, и временами между кланами возникают споры и даже драки. Тем не менее каждое племя долгое время сохраняет целостность[880].

Определенное централизованное управление для решения социальных вопросов также было почти гарантировано в человеческих поселениях, даже если в самых простых из них оно существовало в рудиментарной форме. Как я уже говорил ранее, рассказывая об оседлых охотниках-собирателях, по сравнению с представителями локальных групп люди, устроившиеся на одном месте, более терпимо (хотя зачастую лишь ненамного) относились к демонстрациям власти; в каждой деревне обычно был вождь, но его важная роль проявлялась только во времена конфликтов, и даже тогда он проводил большую часть времени, убеждая людей, а не руководя ими.

Тем не менее даже такие племена, как обитатели высокогорий Юго-Восточной Азии, описанные антропологом Джеймсом Скоттом в книге «Искусство быть неподвластным», не были лишены управления. Название книги намекает на усилия, которые прилагают племена, чтобы избежать поглощения могущественными цивилизациями, распространяющимися, подобно амебам, из низин. У жителей гор были вожди, которые могли быть тиранами[881]. Где-то в другом месте сам вопрос о том, кто должен иметь власть, мог стать предметом спора. Надзор за решением социальных вопросов не всегда требовал наличия определенного человека у руля. Народ ньянгатом, живущий на юге Судана и в Эфиопии, – пастухи, расселившиеся по многим деревням, каждая из которых перемещается несколько раз в год к участкам, пригодным для выпаса скота (ньянгатом можно описать почти как охотников-собирателей, которые, как оказалось, не охотятся, поскольку перегоняют одомашненный скот, вместо того чтобы выслеживать диких животных). У ньянгатом есть несколько специалистов, таких как те, что мастерски кастрируют скот или наносят символические шрамы на груди воинов, тем не менее они поддерживают мир без постоянного правителя; каждый мужчина может попробовать себя в управлении племенем вместе с остальными из его возрастной когорты[882].

Что касается племенных народов, которые живут в поселениях – будь то племена, выживающие за счет охоты и собирательства, садоводства или сельского хозяйства с использованием машин на бензине, – социальные разногласия ограничивают численность населения в одном месте от сотни или нескольких сотен человек до нескольких тысяч, как в случае обитателей горных районов Новой Гвинеи, которые рассредоточили свои дома так, чтобы, как я полагаю, снизить соперничество. Деревня яномама в южноамериканском тропическом лесу, где, наоборот, все размещались в овальном строении в гамаках почти на головах друг у друга, была гораздо меньших размеров и насчитывала от 30 до 300 жителей[883].

В некоторых случаях одна такая деревня представляла собой целое общество. Тем не менее часто встречались группы более крупные, чем деревня. Гуттериты, яномама и короваи Новой Гвинеи, известные своими хижинами на деревьях, – это пример племен, состоявших из более чем одной деревни. Структурным и функциональным эквивалентом общества кочевых охотников-собирателей был такой региональный кластер оседлых людей – назовем его племенным или деревенским обществом[884].

Так же как антропологи часто весьма недооценивали общины охотников-собирателей и предпочитали изучать локальные группы, центром антропологических исследований стала отдельная деревня, а не все деревни вместе. Такое смещение внимания связано прежде всего с автономией деревень. Ни один посторонний, даже из другой деревни того же племени, не мог указывать жителям, что делать, так же как одна локальная группа охотников-собирателей не указывала другой. Но другая причина концентрации исследователей на деревне в качестве объекта изучения заключается в том, что взаимоотношения между деревнями могут быть драматичными: деревни часто были печально известны конфликтами друг с другом, включая, как в случае с яномама, убийства из мести.

Точно так же племена были важны для их народов. Между деревнями янонама существовала смертельная вражда, напоминающая битву Хэтфилдов и Маккоев[885], хотя в случае с яномама было вовлечено множество семей. Даже при таких условиях деревни постоянно пересматривали свои взаимоотношения. Битвы чередовались с примирениями, сопровождавшимися заключением браков, пирами и торговлей. У каждого были друзья в других деревнях яномама, и так же, как члены локальных групп охотников-собирателей, люди могли переселиться в другую деревню, хотя жители деревни, обязанные ухаживать за садом (а в Новой Гвинее и за одомашненными свиньями), предпринимали такой шаг менее охотно, чем кочевники, которые свободно занимались поиском продовольствия в дикой природе. В действительности, подобно тому как житель деревни имел возможность перейти в другую деревню, могло происходить слияние и целых деревень. Такие процессы происходили так же, как в локальных группах охотников-собирателей: слияние и разделение деревень было обусловлено социальными отношениями[886]. Самое большое отличие между деревенскими обществами и общинами охотников-собирателей заключается лишь в том, что смена местоположения деревень (обычно поселение переносили к новым расчищенным для сада участкам) и расколы и объединения происходили реже[887].

С этой точки зрения, деревня и локальная группа не слишком отличались. Так же как люди в локальной группе, жители деревни редко задумывались о более крупном обществе, частью которого они были, но это общество было готово прийти им на помощь в тех редких случаях, когда они в этом нуждались. Их общая идентичность выходила на передний план, когда на уровне целого общества возникали трудности или появлялись новые возможности. Деревни хиваро, известных практикой высушивания голов, на территории современного Эквадора объединяли силы для нападения на чужие племена. В 1599 г., во время крупнейшей атаки подобного рода, 20 000 хиваро из многих деревень освободили свою территорию от иностранного господства в результате скоординированного массового убийства 30 000 испанцев[888]. У таких деревенских обществ были слова, обозначающие их общество целиком, так же как у охотников-собирателей. «Яномама» («яномами»), например, – это самоназвание народа, тогда как «яномами тапа» – это их обозначение всех своих деревень. Как и в случае многих самоназваний общин, «яномама» и «хиваро» означает «человек».

Коллективные маркеры идентичности определяли эти племенные кластеры деревень в качестве общества точно так же, как они объединяли другие общества по всему земному шару. Яномама – показательный пример. Одинаковая одежда, жилища, ритуалы и другие общие черты членов общества – все схожие признаки, которые люди узнавали, – давали возможность для слияния и разделения деревень. Когда жители деревни заходили в тупик и отправлялись собственным путем, расставание было похоже на то, что происходило в локальной группе охотников-собирателей. Даже если эти люди враждебно относились друг к другу, у них все равно был один и тот же язык и образ жизни, и они оставались частью того же общества[889]. При этом различия между деревнями одного племени все же накапливались. В оседлых племенах, так же как и в локальных группах охотников-собирателей, именно с этого момента ситуация начала ухудшаться все больше. В наши дни в результате изменений идентичности у яномама, по-видимому, происходит расхождение на несколько племен, каждое с населением в несколько тысяч человек. Некоторые лингвисты различают пять все еще очень похожих языков яномама. Сами яномама знают об отличиях и насмехаются над странными яномама из далеких деревень[890].

Племенам, подобным кочевым ньянгатом и оседлым энга и яномама, удавалось сохранить целостность, когда общая численность их населения часто составляла тысячи, то есть намного превышала обычный размер общины охотников-собирателей. В то же время наблюдения, касающиеся нетерпимости яномама к различиям между их собственными представителями, указывают на одну причину, почему лишь очень немногие племена вступили на путь строительства империи. Нахождение в окружении соседних племен было не единственным препятствием. Племя сталкивалось с той же проблемой, что и охотники-собиратели: начинался конфликт идентичностей его собственного народа.

Тем не менее, даже если племени удавалось сохранить неизменную идентичность, оно по-прежнему никогда бы не дало начало развивающейся цивилизации исключительно за счет роста населения. Этого не произошло бы даже при самых идеальных условиях: благоприятном уровне рождаемости, обеспечиваемом за счет наличия достаточного количества продовольствия и пространства, действенном руководстве и развитой социальной дифференциации. То, что этих элементов было недостаточно, демонстрирует следующий факт: все крупные человеческие общества, как оказывается при ближайшем рассмотрении, состоят не из потомков однородного племени людей, а из населения с разным наследием и идентичностью. Неспособность охотников-собирателей и племенных обществ приспосабливаться к разнообразию маркеров составляет резкий контраст с потрясающим успехом государств в этом отношении. В действительности, чтобы понять, как родились цивилизации, нам необходимо разобраться, как в их состав стали входить граждане самого разного происхождения и в конечном итоге современные этносы и расы.

Слияние обществ не происходит добровольно

Одно из возможных объяснений гетерогенности цивилизаций заключается в том, что рост общества якобы влечет за собой добровольное слияние. Факты свидетельствуют, что это не так. У животных слияние сообществ – настолько редкое явление, что оно почти не встречается даже у видов, в которых слабая конкуренция между сообществами[891]. Примером служат бонобо и шимпанзе: к их сообществам термин «слияние» применим лишь с очень большой натяжкой. Приматолог Франс де Вааль рассказывал мне, что бонобо, незнакомые друг с другом, могут без ссор сформировать сообщество с нуля. Склонность бонобо дружески относиться к незнакомцам должна упростить для них процесс приспособления друг к другу. Тем не менее такие организованные сообщества – это артефакты заточения в зоопарке. В природе сообщества бонобо, даже находящиеся в хороших отношениях, сохраняют отдельный состав. По сравнению с бонобо объединение шимпанзе, находящихся в неволе, в одно сообщество представляет собой ночной кошмар: для этого требуются месяцы осторожного введения животных в состав сообщества, которое сопровождается множеством кровавых стычек. Единственная причина, по которой ксенофобы шимпанзе приспосабливаются друг к другу, заключается в том, что, поскольку их родные сообщества теперь для них утрачены, они, как и бонобо в неволе, – беженцы, не имеющие выбора. Таким же образом, ряд зарегистрированных прочных слияний у обезьян, живущих в дикой природе, произошел после того, как стада этих животных были уничтожены и осталось всего несколько особей. Выжившие, как и человекообразные обезьяны в зоопарке, оказались своего рода беженцами, для которых отказ от прежнего сообщества ради присоединения к другому был вопросом выживания. Их связи не идут ни в какое сравнение с множеством союзов, которые наблюдаются между целыми группами людей[892].

При обычных условиях такая же ситуация наблюдается и среди общественных насекомых: объединение зрелых колоний не является частью их повадок, определяемых мозгом размером с булавочную головку[893]. Насколько мне известно, прочное слияние здоровых сообществ встречается только у африканских саванных слонов, но это происходит редко и только между двумя основными группами, когда-то принадлежавшими к одной, которая в прошлом разделилась. Восстановление первоначального состава, иногда годы спустя после разделения, очевидно, служит подтверждением того, что толстокожие никогда ничего не забывают[894]. В остальных случаях, как только сообщество сформировалось, так что его члены отождествляют себя друг с другом, и его численность достигла необходимого уровня, это сообщество остается обособленным от всех остальных.

То же самое характерно и для людей: как только идентичность членов общества сформировалась, добровольное слияние с другим обществом становится крайне маловероятным. Например, мне не встречались свидетельства того, что в локальные группы охотников-собирателей включалось значительное число чужаков. Это верно даже в случае близкого культурного сходства между чужаками и обществом, к которому, предположительно, они могли бы присоединиться. Поэтому, хотя локальные группы одного общества охотников-собирателей могли сливаться, как и деревни одного племени, общества оставались надежно разделены. Конфликт, связанный со слиянием человеческих обществ, осложняется тем, что крайне маловероятно, что каждый способен приспособиться к чужой идентичности остальных. Единственные примеры слияний опять напоминают ситуацию бегства: объединенные общества появляются, когда людей остается слишком мало, чтобы они могли существовать самостоятельно. С 1540-х гг. до XVIII в., после многих лет, сопровождавшихся гибелью в сражениях с европейцами и от завезенных ими болезней, объединение стало судьбой изгнанных из родных мест американских индейцев, особенно на Юго-Востоке. К наиболее известным примерам относятся семинолы и крики. При объединении эти популяции беженцев часто принимали название и основной образ жизни племени, доминирующего в смешанной группе, с некоторым учетом социальных маркеров всех остальных[895].

Даже увлечение чужим образом жизни не ведет к слиянию. Например, народ фур региона Дарфур (запад Судана) живет в аридной зоне, где земля обычно плохо обеспечивает кормом домашний скот. Семья, которой повезет держать излишек скота, сможет прокормить своих животных, только снявшись с места и присоединившись к тем, кого называют «баггара». Но это не изменение идентичности. Баггара – это не племя; это арабское слово применяют по отношению к пастушескому образу жизни, который ведут многие племена в Дарфуре. Поэтому, несмотря на то что члены семьи фур могут стать пастухами среди этих других племен и другие пастухи даже будут уважать их достаточно, чтобы принимать в качестве союзников, они остаются отличающимися. Даже у представителя фур, который, вступив в брак, входит в состав другого племени, принадлежащего к баггара, воспитание слишком отличается, чтобы его могли ошибочно принять за человека, родившегося в этом племени[896].

Несмотря на способность людей к созданию партнерств с чужаками, полное слияние обществ никогда не становится результатом таких альянсов. Как выяснили психологи, общества, которые сильно зависят друг от друга, склонны отдаляться[897]. Лига ирокезов играла решающую роль в борьбе с общими врагами – сначала это были другие индейцы, а затем европейцы, – и племена выполняли задачи по защите разных границ их объединенной территории. Тем не менее независимость шести племен никогда не ставилась под сомнение[898]. Подобные коалиции могли быть предметом гордости, но это не снижало значимости первоначальных обществ.

Таким образом, мы можем быть более-менее уверены: общества, от объединенных локальных групп охотников-собирателей до великих империй, никогда не отказываются легко от своего суверенитета ради построения еще более крупного общества[899]. Агрессивное поглощение народов и их земель, а не добровольное слияние, включало разные общества в единое образование. Древнегреческий философ Гераклит был прав, провозгласив «раздор – отец всех общий и всех общий царь»[900]. В разных местах, от Ближнего Востока до Японии, от Китая до Перу, единственным путем создания цивилизации обществом было сочетание взрывного роста численности его населения и расширения территории с помощью силы или доминирования[901].

Признание чужака

Включение чужаков в человеческие общества началось не с агрессии. Оно началось (довольно безболезненно, учитывая, что обе стороны соглашения могли получить выгоду) с признания случайного чужака в качестве члена общества, поскольку это необходимо для нахождения половых партнеров у многих видов. Хотя численность общин обычно была достаточной, чтобы их члены могли выбрать брачного партнера среди своих, иногда имели место перемещения для укрепления партнерства между группами и минимизации инбридинга на протяжении больших промежутков времени[902].

Вхождение такого чужака в общество было непростым, вероятно, даже для древних людей. Брачный партнер (часто женщина), или принимаемый беглец, или изгой должны были вынести напряжение, связанное с адаптацией. Некоторые из экзотических привычек новичков, возможно, поощряли, если общество получало выгоду от их умений: по сравнению с торговлей ради получения орудия, которое ты не можешь изготовить, лучший вариант – найти его изготовителя! Тем не менее, принимая во внимание, насколько люди лелеют и защищают свою идентичность в связи с угрозой контакта с чужаками, новичок, вероятно, оказывал незначительное влияние на поведение общества[903]. Каждого вновь прибывшего, не способного или не желавшего менять свое поведение, ждала тяжелая жизнь и возможное отвержение. Однако человек, родившийся в другом обществе, мог лишь в определенной степени изменить свою идентичность для того, чтобы соответствовать новому обществу. Преобразование принадлежности никогда не может быть абсолютным. Даже когда люди изо всех сил стараются приспособиться, их внутренняя сущность остается чужой, неизменной[904]. После многих лет, проведенных среди яномама, антрополог Наполеон Шаньон писал:

Все большее число людей начинали считать меня в меньшей степени чужаком или неразумным существом, и для них я становился все больше и больше похож на настоящего человека, часть их общества. В конце концов они начали говорить мне, и это звучало едва ли не как принятие с их стороны: «Ты почти человек, ты почти яномама»[905].

Восприятие Шаньона со стороны яномама подтверждает тот факт, что ни один новый человек в любом человеческом обществе никогда не мог довести до совершенства все маркеры чужого народа. Выдающие признаки раскрывали происхождение человека, даже если ему или ей удавалось довольно хорошо справиться с изменениями, имевшими наибольшее значение для членов общества, чтобы найти место среди них.

Даже при этих условиях принятия одного или двух чужаков подобным образом было недостаточно для того, чтобы стало реальностью нечто, хотя бы отдаленно напоминающее целую этническую группу. Неприятная правда заключается в том, что зарождающиеся этносы появились за счет индустрии, которая получила широкое развитие лишь среди тех людей, что перешли к оседлому образу жизни: рабства.

Захват рабов

Рабство – это система взаимоотношений, свойственная почти исключительно лишь человеку. Конечно, есть муравьи-рабовладельцы, обзор которых был дан ранее в этой книге. Среди других позвоночных единственный вариант поведения, напоминающий порабощение, встречается у тонкотелых обезьян – лангуров[906]. Никогда не рожавшая самка может украсть детеныша в другом стаде, чтобы вырастить его (хотя на практике шансы выжить у детеныша невелики)[907]. В Западной Африке самцы шимпанзе, совершая налет, вместо того чтобы убить, иногда угоняют чужую самку на свою территорию для спаривания, но она сбегает домой при первой же возможности, в тот же день[908].

Такой вариант, как захватить чужака и постоянно держать его поблизости, редко был очевидным для людей в локальных группах. Слишком легко было убежать. Даже при этих условиях группа, совершавшая налет, могла забрать всех выживших женщин, которым не оставалось иного выбора, как выйти замуж за победителей. Рабство регулярно практиковалось некоторыми локальными группами и маленькими племенными обществами, например среди индейцев Великих Равнин, которые не только захватывали пленников, но и торговали ими как товаром[909]. Хотя такие пленники могли сбежать, они, возможно, считали, что их прежняя идентичность настолько осквернена, что они никогда не смогут вернуться домой. Примером служит история испанской девочки, которую в 1937 г. в 11-летнем возрасте захватили яномама. После 24 лет, проведенных среди яномама, Елена Валеро убежала, но обнаружила, что ее детей с наполовину индейскими корнями избегает испанская община, поскольку, как она с горечью рассказывала антропологу Этторе Биокка, «она была индианкой и ее дети были индейцами»[910]. Женщина, захваченная команчами в 1785 г., отказалась от спасения, несмотря на то что была дочерью губернатора Чиуауа. Она отправила ответ, сказав, что стала бы несчастна, вернувшись домой, поскольку ее лицо покрыто племенными татуировками – своего рода несмываемым маркером, который обеспечивал пожизненные обязательства перед обществом и превратил эту мексиканку в чужую среди собственного народа[911]. В обоих случаях пленники были европейцами, но представители племен, захваченных другим племенем, сталкивались с той же проблемой.

Значение рабства возросло, когда поселения стали приспособленными для содержания пленников, хотя не все оседлые народы держали рабов. Даже индейцы Северо-Запада веками жили в поселениях, прежде чем стали прибегать к захвату рабов в качестве возмездия. Часто для таких племен гарантией того, что у рабов не будет возможности убежать, служило похищение людей во время экспедиций в столь удаленные деревни, что беглецам было почти невозможно добраться домой[912].

Рабство переводило неравенство в отношениях чужака и принимающего общества в абсолютную крайность, гарантируя этому обществу полное доминирование над пленником. За пленными сохранялся статус чужих, и им не рекомендовалось, или запрещалось, отождествлять себя с этим обществом. Поэтому, наверное, неудивительно, учитывая важность маркеров в человеческой жизни, что своего рода клеймо могли навязывать захваченным мужчинам и женщинам для обеспечения их идентификации в качестве рабов. Татуировки, наряду с настоящим клеймением каленым железом, преобладали в Северной и Южной Америке и в средневековой Европе. Также было широко распространено бритье голов: поскольку прическа является предметом гордости в качестве показателя идентичности, утрата волос была намеренным психологическим ударом. В дополнение к нанесенным травмам и оскорблениям во многих обществах рабов заставляли проходить через жестокие обряды посвящения, и им запрещали пользоваться именами, данными при рождении: такая практика лишала раба всякой надежды восстановить прежние связи и делала для каждого очевидным его или ее низкий статус и утрату значимой идентичности[913].

Как только рабов приводили в состояние «испорченного товара», навсегда лишив возможности вернуться домой, рабовладельцы могли воспользоваться знаниями таких людей о том обществе, где они родились, и брали их с собой, чтобы захватить еще больше рабов[914]. Рабов ценили также за знание языка, полезное при переговорах о перемирии или заключении торговых сделок. Одной из самых известных пленниц была Сакаджавея: на рубеже XVIII и XIX вв. индейцы хидатса похитили ее из племени шошонов, а позднее она стала проводником в экспедиции Льюиса и Кларка[915].

Выгода от обладания рабами была огромной. Пленник, захваченный во время короткой атаки, мог всю жизнь трудиться, и это стоило захватчикам не бо́льших затрат, чем на еду и убежище, без расхода времени и средств на выращивание его или ее с рождения. Дело в том, что у североамериканских индейцев не было рабочих животных, поэтому рабы играли такую же важную роль в экономике племен Тихоокеанского Северо-Запада, как лошади или волы во многих обществах Старого Света. История изобилует открытыми сравнениями раба с животным. Подобные сравнения больше, чем что-либо иное, показывают, насколько древней является склонность людей считать, что лишь принадлежащие к их собственному народу имеют истинную человеческую природу, и приписывать чужакам обладание человеческими качествами в гораздо меньшей степени. Даже эгалитарные охотники-собиратели могли считать чужаков недочеловеками; рабство превратило эту концепцию в обычную практику, придав этим «не лю́дям» статус товаров. Рассказывая о представлениях индейцев Тихоокеанского Северо-Запада о других племенах, один ученый говорит нам, что «свободное население побережья можно рассматривать как аналог непойманного лосося и несрубленных деревьев. И так же, как рыбак превращал лосося в еду, а плотник делал из деревьев убежище, воин-захватчик обращал свободных людей в богатство»[916].

Статус раба как животного, крайность из крайностей, был прямым результатом связанного с престижем дисбаланса, который часто возникал между людьми в оседлых обществах. Лишенные идентичности, низшие из низших, рабы оказывались точно на нижней ступени иерархии, порождаемой человеческим разумом. Эта кажущаяся предопределенной иерархия позволяла людям, еще с доаристотелевских времен и на протяжении тысячелетий, воспринимать ужасное положение рабов как естественное и справедливое. В действительности одна из причин захвата рабов из дальних мест заключалась в том, что благодаря их непривычному облику пленников было проще считать отличающимися и потому низшими.

Хотя большинство рабов принадлежало представителям элиты, наличие рабов также было благом и для членов общества с низким статусом, которые, с их точки зрения, переставали принадлежать к низшему рангу и были освобождены от выполнения унизительной работы, связанной с таким положением. Это наводит на мысль о еще одной причине, почему локальные группы охотников-собирателей редко захватывали пленников: рабство редко имеет смысл, когда все выполняют равнозначные задачи и имеют в запасе свободное время. Надзор за рабами увеличил бы их нагрузку. Но не со всеми рабами обращались плохо, и не каждый раб выполнял черную или опасную работу, такую как перевозка отходов или добыча камня[917]. Рабы лучше всего работали, находясь в хорошем физическом состоянии, и рабы лидера должны были быть достойны его статуса. Как бы то ни было, независимо от их роли, рабы служили ориентирами, подтверждающими идентичность. Например, историк Теда Пердью объясняет, что у чероки рабы «выполняли функцию людей, отклоняющихся от нормы» – бесценная услуга, учитывая, что «члены общества часто доказывают свою идентичность не посредством объявления о том, кто они такие, или нормы, а за счет тщательного определения, кем они не являются, или отклонения»[918].

Как только общество стало зависимым от рабов, ему приходилось, как правило, постоянно захватывать их все больше, потому что находящиеся в рабстве редко обеспечивали достаточным числом рабов: мужчин обычно кастрировали, чтобы ими было легче управлять, а стресс мог подавить репродуктивную функцию у обоих полов. Точно так же, как муравьи-рабовладельцы должны предпринимать постоянные набеги (иногда на те же самые гнезда), чтобы пополнить ряды рабов, у которых нет собственных размножающихся цариц, люди, владевшие рабами, должны были и в дальнейшем осуществлять налеты, часто на те же самые «низшие» общества, чтобы поддерживать численность рабов.

Общества-завоеватели

Само существование рабов требовало расширения социальных границ общества, для того чтобы принимать во внимание их число и непривычность, – радикальное достижение. Тем не менее рабовладение в первоначальной форме – в том виде, в каком оно практиковалось среди охотников-собирателей и большинства племенных обществ[919], – означало присоединение лишь нескольких человек время от времени. Несмотря на тот факт, что таких людей, обращенных в рабов, было очень мало и к ним могли относиться как к животным, они были предшественниками будущего разнообразия внутри обществ. В действительности само присутствие рабов сделало понятной идею о включении значительного числа чужаков в общество. Однако остается вопрос – как общества стали поглощать целые народы и рассматривать их в качестве своих членов?

Начало процесса связано с изменением мотивации для разжигания войны. Когда люди обосновывались рядом с богатыми источниками пищи, одомашненными или находящимися в дикой природе, им часто приходилось защищаться от жадных соседей. У племен Тихоокеанского Северо-Запада были прочные дома и ценные рыбные ресурсы и запасы, которые могли захватить; они также обладали людскими ресурсами для защиты или кражи добычи у других[920]. Остатки укреплений служат достаточным доказательством того, что древние деревни по всему миру должны были защищаться от угрозы со стороны чужаков[921]. Существование поселения, вероятно, само по себе усиливало страх и недоверие, поскольку сосредоточение людей в одном месте может создавать видимость потенциально опасного единства – это логичная реакция со стороны чужаков, поскольку люди, находящиеся в непосредственной близости, способны быстро действовать сообща[922].

Концентрация товаров, вынуждавшая занимать оборонительную позицию, вела к расширению территории обществ наряду с ростом населения. Хотя захваты чьей-то земли, не говоря уже о людях, живших на ней, редко происходили у бродячих охотников-собирателей, племенные общества обнаружили, что добыча может многократно увеличиться, если воинственная группа присоединит плодородную территорию и оставит в живых ее жителей. Фактически, как только люди начали жить в более крупных (по сравнению с общинами охотников-собирателей) обществах, которые могли развалиться после повторяющихся набегов, полное уничтожение чужой группы редко становилось целью или результатом столкновений в прошлом[923]. В этом свете большая часть истории прошлого века, например представление нацистов о мире без евреев или стремление ИГИЛ[924] уничтожить мусульман-шиитов, тем более выглядит отклонением от нормы[925]. В Библии утверждается, что все мужчины, женщины и дети, принадлежавшие к хананеям Содома и Гоморры, были убиты, но, как свидетельствуют данные генетических исследований, они являются предками современных ливанцев[926].

Полное уничтожение людей не имеет смысла, учитывая стимул получить выгоду от завоеванного населения. Почти так же, как рабство может оказаться экономически более прибыльным, чем убийство людей, при покорении такой же расчет применялся и к поглощению целых обществ, от которых можно было на постоянной основе получать дань или рабочую силу. Ни у одного вида животных, за исключением человека, не наблюдается ничего, даже близко напоминающего такой захват колоний. Он отсутствует у муравьев, для которых капитуляция с последующим покорением невозможна. У всех видов муравьев существует только два варианта обращения с военными трофеями: захват рабов или полное уничтожение проигравших, и в этом случае каннибализм – обычное явление, так же как было и у людей[927].

Охотники-собиратели в локальных группах не были способны добиться успеха в завоеваниях, но это могли сделать деревни. Не то чтобы все племенные общества прибегали к присвоению территорий. Индейцы Тихоокеанского Северо-Запада отправлялись далеко для захвата рабов, но редко (если такое вообще случалось) получали управление над чужим народом и его землей. В отличие от них племя, культура которого была связана с экспансией и господством, чаще всего сражалось с обитателями территорий, прилегавших к их собственной, как из-за того, что враждебно настроенный сосед представлял бо́льшую угрозу, чем находившийся далеко, так и потому, что людей в близлежащих владениях было проще контролировать. Победителей, использовавших такую тактику, называют вождеством, а их лидера – вождем.

Вождества никогда не были ничем иным, как меньшинством среди обществ. Тем не менее исследователи-европейцы наталкивались на сотни вождеств, и некоторые из них включали многие тысячи подданных. Например, на бо́льшую часть территории на востоке Северной Америки предъявляли права вождества, известные выращиванием кукурузы и возведением земляных курганов. Однако не каждое вождество зависело от земледелия. Например, калуса Флориды представляли собой вождество оседлых охотников-собирателей.

Вождества стали поворотным моментом, таким же важным для прогресса обществ, как и эволюция маркеров идентичности. Никаких цивилизаций не существовало бы без принципа, введенного вождествами после неолитической революции: покорение чужих обществ, вместо разгрома, полного разорения, обращения в рабов или убийства.

Для того чтобы завоевывать других, деревне требовался эффективный лидер. Несмотря на то что, как отмечалось ранее, руководство племенем обычно было слабым, иногда человек мог снискать известность. Такая фигура, названная антропологами «бигмен» (как и в случае вождей, чаще всего это были мужчины), обычно приобретала последователей, продемонстрировав качества превосходного воина. В Новой Гвинее, где племена постоянно конфликтовали, было (и по-прежнему есть) много бигменов. В зависимости от того, с какой угрозой сталкивался их народ, влияние таких лидеров могло меняться, а потом они могли исчезнуть. Я уже рассказывал о бушменах ≠ау//еи, которые на протяжении истории переходили почти непосредственно от локальных групп к обществам бигменов и обратно. Если существовал кажущийся риск, что соседи ударят первыми, «большие люди» могли перейти к методам грубой силы, которые применяются многими альфа-самцами шимпанзе, но у нашего вида они вели к гораздо более серьезным последствиям[928]. В подобной ситуации бигмен мог казаться незаменимым для координации многих людей, которые молчаливо соглашались стать единым роем ради укрепления «мы-группы» для ведения войны, как сформулировал это социолог Уильям Самнер.

Бигмен мог стать вождем, получив контроль над другими деревнями. Это не всегда происходило за счет захвата врагов. Временами он насильственным путем превращал в постоянный союз то, что первоначально представляло собой справедливый альянс между дружественными автономными деревнями, объединившимися для борьбы с общим противником. Такой хищный человек потом мог захватить целый регион в качестве основы для дальнейшего расширения своих владений[929]. Сильные вождества стали поглощать когда-то независимые деревни и в конечном итоге другие вождества целиком, и численность населения в них достигала десятков тысяч человек и больше.

Лишь немногие вождества просуществовали долго. Для того чтобы вождество сохранилось, его вождь должен был подавлять мятежи на протяжении длительного периода времени. Как бигмену, слабому вождю приходилось и дальше завоевывать уважение своих людей, а их вера в него нечасто сохранялась долго и редко автоматически распространялась на его детей. Для вождя выигрышным делом было сыграть на страхе людей перед нападением, поддерживая продолжение битв. Тем не менее в конечном итоге вождество должно было сохраниться и в мирные времена, а для этого требовалось, чтобы положение вождя и его избранных наследников было прочным. Наследуемый статус существует у некоторых животных: самка пятнистой гиены или павиана занимает социальное положение ее матери. Что касается людей, то поддержке лидера на протяжении долгого времени может способствовать психологическая склонность людей рассматривать существующее положение дел как правильное. Демонстрация власти составляла основную часть работы, и история экстравагантного одеяния королевских особ берет начало с головных уборов первых вождей. В наши дни наиболее притесняемые люди склонны считать, будто высокое положение других гарантировано, и предполагают, что важные люди умны и компетентны[930]. Это, возможно врожденное, убеждение, вероятно, могло сформироваться в процессе эволюции для защиты людей от импульсивных попыток свергнуть могучего человека и таким образом подвергнуть себя опасности, что объясняло бы, почему люди, сосредоточенные в поселениях, всегда были восприимчивы к диктаторам, автократам и представлениям о дарованном Богом праве. Вера в то, что лишь божество имеет власть над лидером, гарантирует его господство.

Сохранение контроля над многими людьми, особенно когда они принадлежат к множеству групп, всегда было трудным делом[931]. Для того чтобы расширяющееся вождество продолжало функционировать, побежденных, хотя их, возможно, в некоторой степени дегуманизировали, не могли опорочить так, как рабов. Их прежняя идентичность не была полностью утрачена. Многие оставались на своей земле с семьей и своим сообществом, и такое положение предоставляло возможность для роста их численности, в отличие от большинства рабов. Тем не менее жизнь в вождестве могла быть трудной. У жителей независимых деревень, как и у членов локальной группы, не было причин прилагать больше усилий, чем необходимо, чтобы выжить. Но покоренных, хотя они и занимали более высокое положение, чем рабы, по-прежнему часто рассматривали как ресурсы для эксплуатации. Объединение в более крупное общество означало, что рыночные отношения вышли за рамки мест у костров в локальной деревне, и в теории товары, отнятые у покоренных, должны были бы стимулировать развитие экономики к всеобщей выгоде. И все же трофеи распределялись не поровну и попадали в руки приближенных к вождю или направлялись на дальнейшие завоевания. Ненасытность вождеств отягчал спрос на ресурсы со стороны расширяющейся части общества, от священников до художников, вообще не задействованной в производстве продовольствия.

В общинах охотников-собирателей и деревенских обществах составлявшие их локальные группы и деревни были способны действовать полностью самостоятельно, и так и они и поступали большую часть времени. В вождествах такая слабая связь между населением общества стала делом прошлым. Таким образом, вождества были стадией формирования на пути консолидации обществ в единое целое – своего рода лакмусовой бумажкой для того, что мы сегодня представляем крепким государством. Для продолжения существования на протяжении поколений обществам, начиная с вождеств, было необходимо добиться того, что невозможно у других видов: постоянной толерантности, если не слияния, прежде обособленных групп. Как это ни странно, но такое формирование единого целого происходило наиболее интенсивно не в тех обществах, чьи члены были похожи больше всего, а в тех, где люди разного происхождения стали сосуществовать и зависеть друг от друга. Это было особенно верно в случае обществ-государств, которые берут начало от самых успешных вождеств. Их политическую организацию, стабильность и влияние на сплочение людей с разным происхождением мы и рассмотрим далее.

23

Построение и разрушение государства

Пять с половиной тысячелетий назад в Уруке, городе, располагавшемся на восточном берегу Евфрата на территории современного Ирака и окруженном несколькими взаимосвязанными маленькими городами, значительно выросла численность населения и сложность организации. Сам большой город населяли тысячи людей, обеспечиваемых целым рядом товаров и услуг, подобных которым никогда не видели раньше. В городе были улицы, храмы и мастерские. Множество табличек с пиктографическими надписями, найденных при раскопках в этом районе, свидетельствуют о том, что во многих сферах жизни существовало тщательное управление[932]. Урук – один из первых примеров общества, которое претерпело настолько полное преобразование, что то, что начиналось как вождество, приняло новую форму устройства: ученые называют такое общество государством (или нацией, как я иногда буду именовать современные государства, имея в виду неформальное значение термина). Хотя некоторые из древнейших государств были, по современным меркам, не больше деревушки, тем не менее они представляли собой общества такого же рода, как те, которым мы сегодня клянемся в верности.

Государства обладали рядом общих важных характеристик с самого момента появления. Принципиально важно, что в обществе-государстве лидер избегал многих препятствий, ложившихся тяжким бременем на вождей. У вождя были ограниченные основания для обладания властью, и его относительно легко могли свергнуть. Серьезным недостатком вождества была неспособность вождя делегировать власть. Когда вождество становилось большим, бывшим вождям покоренных деревень могли позволить сохранить свое положение, но верховный вождь должен был контролировать каждого из них лично. Такого рода слабый надзор, основанный преимущественно на доминировании лидера или силе убеждения, стал нецелесообразным, как только на обход объединенной территории стало требоваться больше времени, чем один день[933].

Все это изменилось с появлением государств. Главы государств не только отстаивали исключительное право диктовать свою волю, они могли поддерживать свои притязания с помощью официальной инфраструктуры. В государстве разделение труда и иерархия контроля превратились в институты, предназначенные для управления. Следовательно, именно с гордым рождением бюрократии общества стали усиливать сплоченность и управлять огромными пространствами. Когда одно государство завоевывало другое, территории бывшего государства обычно превращались в провинцию, а его столица – в административный центр[934]. Представителей государственной власти, каждый из которых специализировался на выполнении определенной работы, распределяли так, как требовалось. Такая система надзора означала, что обществами можно было управлять с бо́льшим применением силы по сравнению с тем, что было раньше, даже несмотря на то, что задержки при коммуникации между столицей и дальними областями по-прежнему оставались помехой в древних государствах. При достаточно сильной инфраструктуре государство могло пережить свержение своих лидеров или подавить их худшие порывы.

Государства также отличаются от вождеств и рядом других особенностей. Например, законы действительно устанавливаются: если в обществах со слабыми лидерами люди вершили самосуд, то в государстве наказания назначают те, кто обладает такими полномочиями. В государствах также в полной мере реализуются представления о частной собственности, в том числе о предметах роскоши, пользующихся спросом у высших слоев общества. В действительности, хотя люди в вождествах могли заработать престиж и иногда демонстрировали разницу в социальном положении, в государствах неравенство достигает крайних проявлений. Дифференцированный доступ к власти и ресурсам может быть как заработан, так и получен по наследству, и некоторые люди работают на других. Наконец, государства получают дань, налоги или труд граждан в более официальном порядке, чем вождества; взамен они обеспечивают инфраструктуру и услуги, которые гарантируют, что члены общества зависят от него больше, чем когда-либо прежде.

Организация и идентичность в обществах-государствах

Государства по всему миру имеют общие черты не только в том, что касается таких определяющих характеристик, как управление, но и в организации инфраструктуры и услуг. Как и любое общество, государство – это структура, предназначенная для решения проблем, а крупные проблемы часто требуют комплексных решений[935]. С этой точки зрения, в государствах можно распознать множество закономерностей, которые мы уже выявили у общественных насекомых. Когда общество, человеческое или муравьиное, становится крупным, к нему предъявляются все более сложные и разнообразные требования в части обеспечения и защиты его членов. Следовательно, такими же должны быть и средства, с помощью которых выполняются такие обязательства. Необходимо найти способы для транспортировки продовольствия, войск и другого персонала туда, где требуются товары и услуги. Неспособность обеспечить базовые потребности могла оказаться катастрофой. Поэтому, хотя существует больше чем один способ сформировать государство, заслуживающее называться «цивилизацией» с ее впечатляющими городскими центрами, в действительности перечень вариантов довольно ограничен[936]. Когда государства и их крупные города расширяются, использование земли становится более структурированным, институты, от учебных заведений и научных организаций до сил правопорядка, становятся все более сложными, а перечень вакансий стремительно растет.

Также повышается экономия за счет роста масштабов производства. Например, становится проще накормить и обеспечить жильем каждого члена общества, а такое снижение затрат может привести к появлению излишков средств, которые муравьи вкладывают в ведение боевых действий, а люди – в вооруженные силы. Хотя наш вид может также направлять эти средства в науку, искусство и на такие необязательные проекты, как Тадж-Махал, пирамиды и телескоп «Хаббл», которые требуют муравьиноподобного уровня координации и усердия[937].

Сходство между мировыми цивилизациями, даже теми, что имеют совершенно отдельную историю, поразительно, если не сверхъестественно. Историк и романист Роналд Райт сформулировал это так:

То, что случилось в начале XVI в., было поистине исключительным, чего никогда не происходило прежде и никогда не произойдет снова. Два культурных эксперимента, проводившиеся в изоляции 15 000 лет или больше, наконец встретились лицом к лицу… Когда Кортес высадился на берег в Мексике, он обнаружил дороги, каналы, крупные города, дворцы, школы, суды, рынки, ирригационные сооружения, царей, священников, храмы, крестьян, ремесленников, армии, астрономов, купцов, спортивные состязания, театр, живопись, музыку и книги. Высокоразвитая цивилизация, отличающаяся в деталях, но похожая в основных чертах, сформировалась независимо на разных концах света[938].

Многие из этих новшеств не только сделали возможным обеспечение продовольствием и жильем большого населения; они также внесли вклад в сохранение целостности обществ, оказывая влияние на то, как люди думают о других. Поддерживать принадлежность к обществу в нескольких локальных группах охотников-собирателей было почти невозможно; сохранение общей идентичности стало ужасающе трудной задачей, когда общества разрослись – иногда на всю ширину континента – и племена превратились в нации, со всем их разнообразием подданных. Основную часть проблемы составляла и составляет возможность установления связи. Для того чтобы замедлить разрушительные изменения идентичности, население должно быть взаимосвязано: чем больше у граждан актуальных знаний друг о друге, тем лучше. Люди могут как остановить изменения, так и приспособиться к ним только в том случае, если внутри общества существует эффективный обмен информацией[939].

Одним из факторов, которые позволили значительно возрасти числу взаимодействий между людьми, была сформировавшаяся в процессе эволюции нашего вида гибкость в том, что касается личного пространства. Как уже говорилось ранее, это было важно даже для первых человеческих поселений. Тем не менее в наши дни такая гибкость достигла кульминации. Плотность населения в Маниле и Дакке составляет примерно один человек на 20 квадратных метров, что в миллион раз превышает плотность населения у некоторых охотников-собирателей. Ощущение комфорта в близком присутствии других людей зависит от воспитания. Исключая такие расстройства, как агорафобия и монофобия (боязнь толп или одиночества соответственно), у людей, существующих бок о бок, редко проявляются патологии[940].

Пространственная близость – всего лишь один, очень низкотехнологичный способ, позволяющий людям оставаться в гармонии с идентичностью других. Но он не является обязательным. К тому же часть населения любого государства должна жить в сельских районах, чтобы выращивать сельскохозяйственные культуры. Общества разработали другие способы поддержания контактов на своей территории. Одомашнивание лошади в Евразии, изобретение письменности в Месопотамии, океанские корабли финикийцев, междугородние дороги инков и римлян, печатный станок в Европе – все эти новшества способствовали стабильности и расширению обществ. В дополнение к обеспечению транспорта товаров и расширенного контроля центральной власти такие изобретения улучшали распространение информации, и особенно информации об идентичности. Это касалось не только государств. С появлением одомашненных лошадей кочевые племена, такие как татары, и охотники-собиратели, такие как шошоны, сохраняли неизменной свою идентичность на гораздо больших расстояниях, чем это было возможно, когда их предки передвигались только пешком, хотя все стало еще более сложным, когда государства стали включать все больше и больше непохожих групп.

Несколько забегая вперед, обратимся к Древнему Риму. В период его расцвета все, даже самые удаленные, части империи были прочно связаны идентичностью, которая включала разные элементы: лексику, моду, от нарядов до аксессуаров и причесок; ремесла, такие как изготовление керамики, мозаик на полах и покрытых штукатуркой стен; повседневные привычки, официальные традиции и религиозные практики; кухню; дизайн дома и усовершенствования, такие как водопровод и центральное отопление. Отождествление с Римом распространялось также и на финансируемые государством общественные проекты: планировку городов, дорог и акведуков. Это не значит, что провинции подчинялись единому стандарту романизации. Рим, как и все общества, учитывал разнообразие, и на его территории люди эффектно выражали свою принадлежность к империи с учетом местных географических особенностей и с пышностью, отражавшей их происхождение и принадлежность к определенному классу, выбирая самые дорогие символы римской идентичности[941]. Такое стремительное приспособление маркеров требовало эффективной коммуникации, которая выходила далеко за рамки возможной в племенном обществе.

Какую бы форму ни принимало руководство государством – управление с использованием ротации кадров, при помощи комитета или единоличное правление, – лидер помогал формировать социальную среду, и часть этой миссии заключалась в поддержке идентичности людей. Иногда обладающие властью просто формулировали то, что в целом и так считалось приемлемым поведением, временами их собственные странности входили в моду, а порой лидеры могли и принуждать к поведению в соответствии с их выбором, устанавливая стандарты для всего, от речи до одежды. Для лидеров племенных обществ и вождеств, учитывая непрочность их положения, первая и самая безвредная из вышеперечисленных ролей – служить в качестве гласа народа – была средством к существованию. Подавая безупречный пример, эффективный лидер мог защитить свое положение, способствуя укреплению у граждан чувства общей идентичности и общей судьбы, помогая сохранить сильные связи между людьми, даже когда их было много. Но как только население всецело оказывалось в руках лидера, его или ее власть обычно усиливалась: короли редко считали себя обязанными демонстрировать щедрость так, как это делал вождь во время потлача. На протяжении истории во многих случаях влияние лидеров служило отражением надежного контроля над дорогами, печатными прессами и другими средствами, с помощью которых осуществлялась передача информации в их обществах.

К тому времени, когда общество стало проявлять признаки структуры государства, роль религии уже, как правило, изменилась так, что она еще больше усиливала идентификацию людей. Охотники-собиратели восхищались теми, кто обладал духовными способностями или мастерством целителя, однако философия анимизма, которой они придерживались, почти ничего не требовала от своих последователей[942]. В этом отношении большинство племен и вождеств не слишком отличались, однако в связи с тем, что из-за большой численности населения государства отдельные его члены становились незаметными, за ними требовался более строгий надзор. Представление о всемогущих богах обеспечивало механизм влияния на поведение людей даже за закрытыми дверями, за счет страха перед божественным наказанием[943].

При условии, что управление не слишком деспотично, государства способны предоставить абсолютные преимущества. Уровень взаимодействия внутри государств, подобный таковому в пределах роя, не только усиливает коллективную идентичность людей; скоростной обмен информацией обеспечивает эффект, противоположный тасманийскому, когда редкие и слабо связанные популяции забывали изобретения своих предков. При взаимодействии масс свежие взгляды не просто становятся популярными, они оказываются в центре постоянных социальных изменений. Эффект культурного храпового механизма, который начал серьезно проявляться 50 000 лет назад, усилился до такой степени, что нет такого общества, которое не претерпело бы заметные изменения за период с момента рождения человека до наступления его или ее старости. В результате таких улучшений принадлежность к обществу превращается в еще более подвижную мишень, чем была когда-то[944]. Более того, массовое установление связей сопровождается массовым невежеством. В отличие от почти всеобъемлющих культурных знаний охотников-собирателей, живущих в локальных группах, даже лидер государства знает лишь часть того, что необходимо для поддержания функционирования общества. В наши дни люди часто считают необходимым отслеживать быстро меняющиеся социальные тенденции при принятии решений о том, что им самим следует делать.

Для контроля и защиты большого населения требуется более высокая организация, которая прослеживается вплоть до первых обществ-государств. Государства собирали армии для подавления мятежей и осуществления дальнейших посягательств и вторжений на чужие территории с использованием наступательных стратегий, которые менялись по мере роста обществ. Осторожные набеги имели смысл для охотников-собирателей и племенных народов, поскольку они могли позволить себе потерять лишь немногих воинов, и их целью было нанесение вреда или убийство, а не покорение. Бигмены и вожди часто должны были лично возглавить воинов, чтобы мотивировать и сохранить своих последователей. Даже в этом случае каждый воин был склонен действовать в одиночку, и в запале планы часто нарушали, но не несли за это почти никакой ответственности.

Правитель государства, наоборот, надежно укрывался в столице, откуда он или она могли руководить атаками и, в случае победы в битве, наблюдать за захватом территории и ее выживших жителей. Выполнение военных задач могли поручать специалистам. Для обеспечения большого населения государства и поддержания таких военных усилий было необходимо заниматься земледелием в широких масштабах: как правило, выращивали энергетически богатые культуры, такие как пшеница, рис и кукуруза. Государство могло одержать верх над своими соперниками не только за счет большего числа воинов, но и за счет превосходства в тактике, вооружениях и коммуникациях. Также был примечателен строгий контроль государства над своими полками, состоявшими из граждан, призванных на войну. Сильная коллективная идентичность армии, прививаемая за счет подготовки и погружения в патриотические символы, укрепляла решимость солдат последовать призыву «кровь разожгите, напрягите мышцы»[945], как сказал Шекспир. Дисциплинированная подготовка обеспечивала намного бо́льшую надежность и единообразие войск. Такое единообразие и истинный масштаб войн гарантировали безличный характер предприятия. Все признаки индивидуальности подавлялись. Сражение между крупными государствами приобретало муравьиноподобные черты в гигантских анонимных обществах. Социальная взаимозаменяемость – ощущение, что возмездие за грехи можно совершить по отношению к любому из виновной группы, – увеличилась со времен, когда при налетах охотники-собиратели убивали любого чужака, который им встретится (причем часто он был им знаком): армии сталкивались с солдатами, которые были взаимозаменяемыми и неразличимыми незнакомцами. Негативные стереотипы, связанные с врагом, вероятно, затмевали всякое восприятие их в качестве отдельных личностей, как это часто происходит с чужаками. К тому же силы врага во время атаки были многочисленны, и все воины были одеты в одинаковые доспехи, поэтому было почти невозможно – и совершенно необязательно – их отличать.

Марш цивилизаций

«Война создала государство, а государство создало войну», – удачно заметил социолог Чарльз Тилли[946]. Настоящих пацифистских государств не существует. Говорим ли мы о вождестве или о нашей стране, мир служит маской для борьбы за власть и силового давления на протяжении поколений и почти постоянных пикировок. Любое общество размером больше, чем горстка деревень, состоит из когда-то независимых групп. Минойская цивилизация бронзового века на острове Крит известна своей спокойной культурой торговцев и ремесленников[947]. Тем не менее население Крита даже в безмятежный период расцвета минойской цивилизации (еще до появления исторической летописи), должно быть, объединялось принудительно. Это касается и современного населения таких государств, как Люксембург и Исландия, которые, если проследить их историю достаточно далеко, долгое время вели мирное существование. Так же как вождества поглощали племена, а затем друг друга, закономерность экспансии наций и империй, которые затем последовали, осталась прежней. На протяжении письменной истории человечества за завоеванием следовала консолидация и установление контроля, и так повторялось до бесконечности.

Рождение государств в результате конфликта и обязательное включение людей из различных источников имеет простое объяснение: к моменту появления государств, по существу, не осталось пригодной для обитания незаселенной земли. Какая-нибудь группа – будь то бродячие охотники-собиратели, племя, вождество или государство – уже присутствовала на этом участке и была готова сделать все, что было в ее силах, для сохранения своей независимости. Любому расширяющемуся обществу приходилось или вытеснить, или завоевать, или даже уничтожить другие народы, чьи территории могли бы стать частью целого участка на карте. Не то чтобы целью каждой битвы было получение контроля над землей – чаще всего в планах был захват добычи и рабов. И все-таки большинство жадных и успешных государств постоянно раздвигали свои территориальные границы. Лишь немногих охотников-собирателей оставляли влачить жалкое существование на участках, которые пропустили из-за того, что земля там была бесплодной и непригодной для земледелия.

Тем не менее превосходства в борьбе было недостаточно, чтобы общество сделало скачок от вождества к большому государству. Несколько колоссальных цивилизаций появились в обстановке, когда захваченные ими общества располагались в большом количестве на тесном пространстве. При таких условиях, которые антрополог Роберт Карнейро называл ограниченными, завоевание великолепно окупалось. Как выразился антрополог Роберт Келли, «война начинается, когда переселение – не вариант»[948]. Племена, возделывавшие плодородные участки, окруженные областями с суровыми условиями, испытывали подобное ограничение: они были вовлечены в борьбу, из которой временами могло выйти только одно племя[949]. Вспомните об окаймленной пустынями долине Нила, где закрепился Древний Египет; или о цепочках Гавайских и других островов Полинезии, точках посреди огромного океана, где гигантские вождества, ряд которых включал 100 000 человек, заявляли права на свои владения[950].

Хотя ограниченные условия отнюдь не являлись гарантией, но вероятность появления цивилизаций в таких местах была больше, чем где-либо еще[951]. Там, где не было ограничения, вождество или государство могло достичь лишь скромных размеров и, следовательно, было не способно к дальнейшей экспансии, поскольку окружающие общества перемещались, чтобы избежать захвата. Такая ситуация складывалась в Новой Гвинее, где все племя, например энга, могло переместиться как единое целое для того, чтобы его не загнали в угол: это напоминает о реакции бегства, которую может использовать маленькая колония муравьев, чтобы избежать конфликтов. Для того чтобы осесть на новом месте, спасающееся бегством племя, вероятно, должно было обсуждать любое смещение и заключать союзы со своими новыми соседями[952]. Поскольку у людей формируется эмоциональная связь с территорией, подобные миграции свидетельствовали об исключительном давлении. Однако, по-видимому, в результате таких быстрых перемещений-бегств на острове Новая Гвинея никогда не формировалось даже маленькое общество-государство до тех пор, пока в восточной части острова в 1975 г. не была основана страна под названием Папуа – Новая Гвинея. Даже тогда многим гражданам этого государства понадобились годы, чтобы понять, что такая вещь, как «страна», существует. Для большинства людей по-прежнему самое большое значение имеет их племя.

Если от агрессивно расширяющегося государства нельзя было укрыться, победа часто доставалась даже без кровопролития. Соседей могли устрашить демонстрации доблести, усиленные за счет доспехов и флагов, из-за которых выстроившиеся войска приобретали неясные очертания и превращались в «ощетинившееся чудовище», как говорится в одном рассказе о сражении[953]. Гарсиласо де ла Вега в начале XVII в. писал в хронике, посвященной истории Южной Америки: «…важно то, что они [инки] их завоевали не применяя оружие, а уговорами, и обещаниями, и показом того, что они обещали»[954]. И, как сформулировал Роберт Карнейро, «в действительности ясная политика инков при расширении их империи заключалась в попытках сначала применить убеждение, прежде чем прибегнуть к оружию»[955]. Но умение показать товар лицом, без сомнения, задавало тон переговорам, и, возможно, было безопаснее молча согласиться с покорением, чем беспрестанно подвергаться террору со стороны орд хорошо вооруженных чужаков.

Фрагментация, упрощение и циклы

Возможно, я повторяюсь, но в переходе к государствам не было ничего предопределенного. Тем не менее появление больших, сложных государств – цивилизаций – может выглядеть неизбежным, но лишь потому, что с их расширением резко сократилось число маленьких обществ. Неудивительно, что государства явно были редчайшей формой общества, но теперь они распространены повсеместно.

Общества-завоеватели – вождества и государства – возникли по всему миру после перехода к земледелию. Большинство были лишь мимолетны, и такая недолговечность служит напоминанием о том, что никакой уровень сложности не гарантирует длительное существование общества. В эпиграф этой книги вынесен фрагмент из сочинения Платона, который писал, что государству должно быть позволено увеличиваться лишь до таких размеров, которые соответствуют его единству. Если бы грамотные правители такого государства прислушались к совету Платона, единство этого государства по-прежнему было бы кратковременным. Государства проходят цикл и никогда не остаются в состоянии постоянного застоя или непрерывного подъема[956].

В своей книге «Коллапс. Почему одни общества выживают, а другие умирают» Джаред Даймонд исследует, каким образом такие факторы, как деградация окружающей среды и конкуренция, могут ускорить гибель общества[957]. Однако то, что Даймонд называет коллапсом, – это фактически всего лишь несколько крайних примеров непостоянства природы обществ. Наиболее важно, что такой коллапс – когда термин применяется для обозначения внезапного конца общества, а не по отношению к тяжелому экономическому спаду – представляет собой, если быть более точным, разлом. Хотя общины и племена делились, образ действий при распаде вождеств и государств представлял собой своего рода расщепление, сложное, но предсказуемое. Такой распад обязательно должен был в конце концов произойти, независимо от обилия ресурсов. Точнее говоря, характер поглощения чужаков заставляет вождества и государства наиболее вероятно разделяться вдоль нанесенных на карту границ, которые приблизительно соответствуют зонам их военной оккупации в прошлом, даже если политические и топографические факторы, а также причуды войны способны повлиять на то, где в конечном итоге пройдут эти разделительные линии[958]. Например, когда цивилизация майя разрушилась, семьи не просто быстро ушли в джунгли, и уж точно это происходило не на большой площади или в течение продолжительного времени, как можно предположить, исходя из термина «коллапс». В общих чертах – правитель утратил контроль. Высшее звено общества исчезло. Прежние священные и символические объекты, а также общественно значимые сооружения зачастую были осквернены[959]. Отдаленные районы, покоренные в далекую эпоху, таким образом освободились при лидерах, у которых больше не было людей, чтобы диктовать им, что делать. В результате разлома последнего царства майя, Майяпана, произошедшего за несколько десятилетий до прибытия испанцев, осталось 16 маленьких обществ-государств, которые и обнаружили конкистадоры[960].

Завоевание и дробление чередовались во времени. Если бы испанцы оказались в Мексике столетием позже, в иной точке этой петли, вполне возможно, что они встретились бы с другой, возрожденной, империей майя, подобной Майяпану, а может быть, – если недавний распад был особенно тяжелым – с изолированными деревнями земледельцев. В первом случае дворцы, храмы и искусство, вероятно, произвели бы на испанцев еще более сильное впечатление по сравнению с тем, что они увидели на самом деле. Эти общественно значимые сооружения разрушались каждый раз, когда прекращался контроль над трудовым процессом и иссякали предметы первой необходимости. В результате мелкие общества, оставшиеся после распада, переживали упрощение культуры. Несмотря на то что дворцы часто по-прежнему были собственностью майя, население, жившее в сельских районах, больше не обладало ресурсами и рабочей силой для поддержания их прежнего великолепия; в экстремальных ситуациях люди могли то переходить от земледелия к охоте и собирательству, то опять возвращаться к земледелию[961].

Римская империя в конечном счете тоже развалилась на меньшие государства. Эти государства сохранились невредимыми за счет делегирования обязанностей, связанных с управлением, землевладельцам. Такая структура превратилась в феодальную систему, форму социальной организации, которая функционально во многом эквивалентна вождеству[962]. На этом этапе общества, с точки зрения принадлежности людей к более крупной группе, казалось бы, утратили свое влияние в большей части Европы. Однако тщательное исследование показывает, что местные феодалы нанесли ущерб, но не уничтожили чувство принадлежности, испытываемое крестьянами по отношению к региону вне рамок феодальных владений. Тот факт, что нации быстро возникали в период Средневековья и по его окончании, показывает, как люди способны вновь восстановить чувство солидарности, которое уходит корнями далеко в прошлое[963].

Циклы завоеваний и распадов наблюдаются повсюду. Исторические документы изобилуют сведениями о вождествах и государствах, которые сначала приобрели новых граждан и собственность, а потом утратили после того, как размеры таких обществ слишком увеличились, чтобы они были способны сохранить свои территории. Этот феномен, который историк из Йельского университета Пол Кеннеди называет имперским перенапряжением, хотя он свойствен не только империям, все быстрее становится заметен за счет того, что чересчур честолюбивые общества могут быть ослаблены вторжениями и гражданскими войнами[964]. В такой ситуации важное значение имела экономика. Контроль над людьми в удаленных районах мог стать тяжелым испытанием с точки зрения логистики. Вероятно, существовала тонкая грань между восприятием населения из удаленных районов в качестве преимущества или помехи: либо потому, что эти люди конкурировали со своими завоевателями за ресурсы, либо потому, что они не вносили достаточный вклад, чтобы оправдать вложения завоевателя, или и то и другое. Между тем провинция крайне редко получала достаточную компенсацию за изъятые у нее ресурсы, и этот дисбаланс разжигал недовольство. Семьи, испытывающие чрезмерную нагрузку, могли уходить в глушь, где они жили, как беженцы, вне досягаемости для правительства. Тем не менее на протяжении истории тысячи раз те люди, которые предпочли остаться на своей земле, в конце концов завоевывали свою независимость, будь то за счет добровольного отступления завоевателя или в результате борьбы.

Имперское перенапряжение могло быть обусловлено тем, что источником самых экзотических и желанных товаров часто служили радикально отличающиеся общества, которые находились очень далеко. В какой-то момент более выгодным с практической точки зрения стал переход от завоевания к торговле, и именно такой расчет привел к появлению Великого шелкового пути и торговых сетей современности[965].

В больших масштабах появляются и другие закономерности. Месопотамия и Мезоамерика были похожи на Европу: множество государств в одном географическом регионе, у которых, благодаря торговле и историческим связям в результате прошлых завоеваний, было много общего. Как отдельные общества, так и подобные региональные скопления могли исчезнуть. Шумер, Аккад, Вавилония, Ассирия и другие государства в бассейне рек Тигр и Евфрат возникли и исчезли. Но у них у всех обнаруживаются общие элементы, которые мы называем культурой Месопотамии, с частично совпадающими стилями искусства и политеистическими религиями. Однако в I в. н. э., после того великолепия, что наблюдалось на протяжении трех тысяч лет, культурные традиции Месопотамии, политическая организация и языки почти исчезли. В результате вторжения номадов с юга и запада все пришло в упадок, и влияние этой культуры на современные популяции Ближнего и Среднего Востока оказалось лишь остаточным и очень слабым[966].

Все это напоминало безумную скачку, представленную в сверхзамедленном действии. Каждый подъем и упадок оставлял свой отпечаток на населении региона, принося новую мешанину элементов культуры. Завоеванные народы, вновь обретя свободу, могли вернуться к способам действий своих предков, но не полностью. Более крупное общество, частью которого они были, оставило свою метку, поскольку они, вероятно, выучили его язык или переняли верования тех, кто когда-то находился у власти. Следовательно, в целом регионе (например, на всей территории Мезоамерики, которую населяли множество последовательно сменивших друг друга цивилизаций майя) свидетельства существования в прошлом союзов между людьми сохранялись в виде растущего сходства их идентичности. Такое частичное совпадение, вероятно, с каждым разом превращало завоевание и контроль этими обществами друг друга в еще более легкую задачу.

Отпечаток прошлого обществ, возможно, объясняет некоторые любопытные моменты мировой географии. Например, состоящие в очень дальнем родстве народы, живущие в тропических лесах Южной Америки, имеют сходные ремесла, традиции и языки, похожесть которых непросто объяснить только торговлей. Их гибридные культуры могут быть характерным признаком существования могущественных вождеств, ныне исчезнувших, которые подавляли и перестроили идентичность многих. Археолог Анна Рузвельт, правнучка Теодора Рузвельта, утверждает, что в бассейне Амазонки когда-то были городские центры. Доказательства существования этих крупных городов, такие как доисторические каналы, которые я видел в Суринаме, запрятаны глубоко в земле под зеленым ковром[967].

Прогресс и падение наций

В прошлом веке по крайней мере большинство войн были гражданскими и представляли собой жестокие попытки разрушить общества, а не расширить их территорию[968]. Факторы, которые мы уже подробно разобрали при рассмотрении разделов древних человеческих обществ, продолжают играть роль. Идентичность остается главнейшим фактором как в построении, так и в раздроблении наций, но существует одно важное отличие. Раскол в общине охотников-собирателей возникал из ничего в пределах всей территории из-за различий, к которым приводила ненадежная коммуникация между людьми, почти одинаковыми на момент формирования общества. В племени фракции возникали на пустом месте таким образом, что подобное было трудно предвидеть, когда это общество было молодым. Что же касается современных наций, то многие фракции указывают на группы, различия между которыми возникли в далеком прошлом, еще до возникновения государства. Народы, которые борются за независимость, такие как шотландцы или каталонцы, интересуются не только политическими и экономическими вопросами, у них имеется существенный психологический стимул: они представляют себя другими еще с незапамятных времен.

Очень интересно рассмотреть, что это означает с точки зрения психологии. Реакция древних людей на раскол в их рядах, вероятно, формировалась очень медленно до того, как для членов общества, чьи предки во времена его зарождения считали друг друга равными, наступал переломный момент. Граждане государства, наоборот, могут отреагировать на многие восстания, сразу же сосредоточившись на давних социальных отличиях бунтарей, и такой выбор временами может привести к возобновлению вековых конфликтов. По всей вероятности, выходят на поверхность негативные стереотипы и пренебрежительное отношение, то есть представления, которые можно проследить, по крайней мере приблизительно, до времен, когда эти люди принадлежали к отдельным обществам.

Современные сепаратистские группы используют символы, которые имеют значимые связи с их прошлым, – и, несомненно, манипулируют ими для достижения сильного эмоционального эффекта, – чтобы сохранить единство своих людей вопреки трудностям или вдохновить их на выход из государства[969]. В результате распада Югославии появились шесть республик, которые переделывали гимны, флаги и праздники, прежде ценившиеся их населением, а также незамедлительно добавляли новые элементы. Такая радикальная замена напоминает о том, насколько быстро происходило расхождение между охотниками-собирателями и устанавливались различия после травмы, нанесенной в результате раздела[970]. Но притязания на проверенные временем маркеры – ненадежный способ вернуть к жизни свежедобытую независимость народа.

Как и в случае разделения на части древних обществ-государств, таких как государства майя, население образовавшихся стран часто должно обходиться гораздо меньшим по сравнению с тем, что они имели, будучи в составе более крупной нации. Если первоначальный режим не был чрезвычайно репрессивным, то такое положение превращает разделение в шаг назад в экономическом плане. В наши дни отделившиеся нации, которые почти не получают помощи извне, восстанавливаются очень медленно: среди стран, образовавшихся в результате разделения Югославии, Босния и Косово по-прежнему находятся в упадке. Тем не менее, как мне кажется, сильное чувство принадлежности к новому обществу может компенсировать любые потери, связанные с качеством жизни. К тому же вынужденное подчинение далекому правителю часто может привести к социальному истощению. К счастью, основы социального существования, такие как социальная поддержка, которую местные сообщества обеспечивают людям и семьям, по-видимому, устойчивы к подъему и упадку обществ. Поэтому, хотя раздел общины, вероятно, влиял на всех ее членов почти одинаково, распад государства является ударом для власть имущих, но, возможно, гораздо меньше воздействует на всех остальных.

Во всех этих вопросах география – это действительно судьба. Для того чтобы отделение прошло успешно, вступившая в конфликт группа обычно должна населять определенный участок территории страны, на который она часто предъявляет права как на древнюю родину. Это означает, что раскол в конечном итоге происходит между территориями, плотно заселенными этническими группами, которые когда-то имели собственные общества. Отклонения идентичности от места к месту по-прежнему сказываются, почти так же, как в локальных группах охотников-собирателей. Эти изменения способствуют рождению региональных культур, обнаруживаемых в каждом государстве, и влияют на самые разные сферы, от национальной кухни до политики.

Однако вероятность того, что подобная географическая изменчивость сама по себе приведет к распаду страны, по-видимому, относительно мала, даже когда такие различия всячески используют. Например, основной причиной Гражданской войны в США стало рабство, а не идентичность. В то время большинство южан считали себя прежде всего американцами. То, что мы сейчас называем культурой Юга, стало предметом гордости только после окончания войны. Во время борьбы интеллигенция Юга действительно рекламировала образ жизни южан, чтобы пробудить чувство преданности своему региону, в том числе они утверждали, будто белые южане – это отдельная этническая группа, потомки благородных британских родов, которые более строго придерживаются основополагающих принципов американского общества, чем северяне[971]. Однако их обращения к общности южан не имели особого эффекта. Большинство южан, сомневающихся в разумности отделения, вдохновляла не столько Конфедерация, сколько обязанность защищать свои семьи. Отсутствие сильной общей идентичности, обособленной от идентичности северян, было ключевым фактором, лежащим в основе борьбы Конфедерации за сохранение единства и в конечном итоге ее поражения[972].

Несмотря на то что при выходе из состава государства часто уделяется особое внимание вопросам идентичности, связанным с утверждением прежних территориальных прав (хорошим примером служит напряженное, но в конечном итоге мирное отделение Норвегии от Швеции в 1905 г.), конечно, существуют исключения. Политические вопросы могут оказаться первичными при создании государств, которые никак не связаны с какой-нибудь бывшей автономной группой[973]. Когда Венесуэла в 1830 г., а Панама в 1903-м отделились от Колумбии (первоначально единое государство представляло собой федеративную республику и называлось Великая Колумбия), сложности с перемещением между их территориями обострили политическую разобщенность. В результате они стали отдельными странами без всякого древнего раскола между людьми, связанного с их наследием. Возможно и преобладание внешних сил: например, как в случае с разделением в 1945 г. Северной и Южной Кореи, которое в значительной степени стало результатом соперничества между русскими, китайцами и американцами; или как в случае создания совершенно искусственных границ, отделивших Пакистан и Бангладеш от Индии в результате договоренностей британцев с правителями вассальных княжеств, образованных в период, когда регион находился под властью Британии вплоть до 1947 г. В других случаях фактором, сыгравшим свою роль в отделении, оказались новшества, связанные с эпохой колониализма. Вероятно, так было в случае с отделением Эритреи от Эфиопии, отличающейся более традиционной культурой: к тому моменту, когда Эритрея была присоединена к Эфиопии после Второй мировой войны[974], во всем остальном похожие граждане Эритреи уже в течение многих лет испытывали влияние итальянской культуры и правления. Война за независимость окончилась их победой в 1991 г.

Общество способно сохраниться лишь в том случае, когда для его народа важно быть его частью. Тираны какое-то время сохраняют целостность слабо функционирующих государств, но люди со слабой привязанностью к группе менее стойки и активны[975]. СССР – один из примеров государства, разрушившегося меньше чем через сто лет после того, как принадлежность к нему была навязана его народу. Как и Югославия, страна распалась на государства, по отношению к которым люди чувствовали бо́льшую преданность: в случае Советского Союза Латвия, Эстония, Литва, Армения и Грузия были ответвлениями, у которых существовала особенно глубокая историческая преемственность[976].

Археолог Джойс Маркус выяснила, что продолжительность жизни древних обществ-государств была ограниченна и составляла от двух до пяти веков[977]. Этот временной промежуток свидетельствует о том, что государства не более устойчивы, чем общины охотников-собирателей, которые, как показывают данные, тоже существуют несколько веков. Следует задаться вопросом: почему нации не более стабильны, учитывая, какое управление они задействуют, какие услуги обеспечивают, а также принимая во внимание усовершенствования обмена информацией, которая раскрывает гражданам представления каждого о надлежащем поведении? Несмотря на преимущества жизни в обществе-государстве, один из повторяющихся недостатков заключается в том, что, как заявил один археолог, «государства – это ветхие хитроумные изобретения, которые в лучшем случае лишь наполовину понятны людям, их создавшим»[978]. Все эти суды, рынки, ирригационные сооружения и все остальное, что должно было существовать в какой-то форме, не означали, что люди всегда правильно объединяли эти элементы. Неуклюжее устройство государства по большей части основано на плохом понимании происхождения преданности людей своей стране и друг другу и того, как этим можно управлять. Нациями можно управлять без чрезмерного принуждения до тех пор, пока люди чувствуют, что они обладают общей идентичностью и общей целью. Однако с началом завоеваний было все сложнее добиться установления достаточно крепких отношений в обществе. Маркеры идентичности стали радикально отличаться, и члены общества начали бороться за реализацию своих представлений об обществе, которые оказались совершенно противоположными[979].

Я продемонстрировал, что у других животных не встречаются случаи предоставления пристанища большому количеству чужаков. Большинство сообществ других позвоночных животных в лучшем случае могут принять случайного одинокого брачного партнера или беженца. Включение чужаков в качестве класса в человеческие общества началось с захвата пленников и рабов, но значительно возросло в масштабах с массовым завладением целыми народами не в результате добровольного слияния, а насильственным путем. Со временем появились общества-государства, способные лучше управлять и контролировать свое разное население, включая те группы, которые мы сегодня называем этносами и расами. Как эти народы уживались – тема следующей части книги. Общества-государства, как мы видели, недолговечны, и для того, чтобы вообще сохраниться, они должны функционировать вопреки ветхой структуре и несхожести населения. Для достижения успеха необходимо, чтобы государства сохранили свои признаки в качестве группы, принадлежность к которой их население ценит больше принадлежности ко всем иным группам. Это означает, что государство должно привести своих граждан к осознанию того, что они сделаны из одного теста, даже если (с включением чужаков) эти люди зачастую явно отличаются. В этом процессе признание господства и контроля играло важнейшую роль.

Часть IX

От пленника до соседа… до гражданина мира?

24

Появление этнических групп

Выйдя из здания в Бруклине, где находится моя квартира, я по пути встречаю молодых мужчин и женщин, выгуливающих своих собак или бегущих на метро до Манхэттена. Я заворачиваю за угол на Атлантик-авеню, чтобы заглянуть в Sahadi’s, столетний продуктовый магазин, в котором пахнет свежемолотыми специями и средиземноморской кухней. Вокруг расположены рестораны с ближневосточной кухней и рынки, где американцы арабского происхождения с легкостью переходят с языков своих предков на американский английский. Я удобно устраиваюсь в своем любимом кафе, присоединяясь к паре афроамериканцев, американской семье арабского происхождения и мексиканцу, который разговаривает с одним из нескольких белых людей, сидящих за маленькими круглыми столиками рядом со мной.

Для ньюйоркца это обычный, повседневный опыт. Однако с точки зрения охотника-собирателя 10 000 лет назад мой прекрасный весенний день оказался бы за пределами понимания. Объединение большого числа разных народов – это единственное наиболее радикальное новшество в истории человеческих обществ. Оно дало обществам возможность расти за счет поглощения прежде самостоятельных, зачастую соперничающих групп с созданием этнических групп, то есть таких, которые когда-то составляли свои собственные общества, но стали жить в одном обществе (и которые, по прошествии времени, обычно рассматривают себя, часто совершенно искренне, как часть этого общества). Хотя не всякий живет среди столь резко отличающихся этносов, как в моем районе, все современные общества, даже те, что, по-видимому, состоят из гомогенного населения, от малых государств, таких как Лихтенштейн и Монако, до таких больших, как Япония и Китай, представляют собой «смесь» из людей, и различия между их гражданами потускнели по прошествии веков. Другие радикальные изменения, происходившие в течение тысячелетий, от новшеств в политике до новых религиозных течений и научных открытий, требовали гораздо меньшего приспособления по сравнению с таким признанием и смешением разных людей.

В вождествах и первых малых государствах смешанное население не было тем, что мы сегодня считаем этническими группами и расами. Различия в идентичности между завоевателями и покоренными были минимальными или отсутствовали совсем. Более чем вероятно, это были расположенные рядом деревни того же племени, когда-то автономные, но теперь объединившиеся политически. Однако при достаточном расширении вождество или государство стало включать не только население разных обществ, но и группы, характерными чертами которых были непохожие языки и традиции. Заметные различия представляли собой проблему с точки зрения общения и контроля, но имели и свои преимущества: покоренные были со всей определенностью другими, и к ним можно было относиться соответственно. Беспокойство о благосостоянии новичков в обществе было менее важным нравственным императивом. Согласно некоторым определениям, империя – это государство, простирающееся достаточно далеко, чтобы контролировать народы весьма отличающихся культур. Такая стратегия превратилась в колониализм, когда перешли к завоеваниям далеко за границей[980].

Поскольку в состав государства включалось все больше народов, встречи с незнакомыми другими внутри собственного общества стали в порядке вещей. Общества заполонила масса людей, большинство которых были незнакомцами. Еще более странно, что таких незнакомцев, не важно, насколько непохожих, могли признавать в качестве членов общества и относиться к ним как к соотечественникам. Каким образом общества примирили все это разнообразие и превратили «их» в «нас»?

Контроль

«Когда народы завоевывали, объединяли в провинции и со временем они становились частью единой империи, – рассказывается в одном научном труде о появлении расизма в Римской империи, – это влекло за собой процесс этнической дезинтеграции и разложения»[981]. Во время поглощения чужаков популяции могли превращаться в этнические группы, которые хорошо взаимодействовали. Однако так происходило не во всех обществах. Посмотрите на этот фрагмент из исследования империи инков:

Одной из причин успеха инков было использование существующих политических и социальных структур завоеванных народов для управления ими. Вместо попыток изменить жизнь людей, они пытались поддерживать целостность, чтобы не нарушать жизнь подданных, настолько, насколько это было возможно… Они назначали покоренных лидеров на должности в правительстве, дарили им подарки, соответствующие их высокому положению, и уважали их религиозные верования и обряды. В ответ инки ожидали, что покоренные люди будут усердно работать на них и производить продовольствие, возводить здания, изготавливать одежду, керамику и другие большие и маленькие предметы и будут послушными и верными подданными[982].

Народы, покоренные инками, по существу, сохраняли идентичность, которую имели, будучи независимым обществом. Исходя из этого можно было бы прийти к заключению, что инки были менее деспотичными по отношению к побежденным, чем римляне. Однако я считаю такой вывод неправильным истолкованием того, что в действительности представляло собой жесткую форму непрямого правления. Несмотря на то что завоеванные народы получали какое-то количество продовольствия и некоторые товары от инков, жители большинства провинций не имели настоящего социального статуса в рамках империи. Они почти не вступали в контакт с обычным населением инков, и им запрещалось подражать своим властителям. Сохраняющаяся чужеродность этих людей была причиной исключения их из общества, и эти несчастные навсегда оставались совершенно бесспорно другими.

Если бы инки позволили покоренным ими народам влиться в более крупное общество, как в конце концов поступили Рим и династии Китая с населением множества завоеванных провинций, эти люди, возможно, стали бы не только отождествлять себя с государством, но и с самими инками и гордились бы империей, даже если бы по-прежнему занимали положение менее равных. В действительности же население далеких провинций силой заставляли подчиняться, бунты подавляли, а непокорные деревни переселяли с насиженных мест, чтобы обеспечить повиновение. Среди этого насилия, возможно, единственным положительным моментом была защита, поскольку инки отбрасывали чужие племена за пределы своих территорий. Можно предположить, что жители приграничных территорий предпочитали покориться врагу, который уже был им известен. Ничто не объединяет людей больше, чем общий враг, и это справедливо в любом случае, будь то отдельные общества, зависимые друг от друга в вопросах безопасности, полностью признанные группы внутри одного общества или, как это было в большей части империи инков, жители районов, запуганные своими властителями.

Вне сомнения, система работала. Когда в XVI в. испанцы добрались до Перу, они обнаружили империю с численностью населения, возможно, около 14 миллионов человек. Это было поразительно, учитывая, что менее чем за столетие до того инки были пастушеским племенем (пусть и таким, которое имело преимущество: они могли опираться на фундамент, заложенный более ранними царствами этого региона). Тем не менее изолировать маленькие группы внутри страны, как позднее поступят Соединенные Штаты с племенами индейцев, – это одно и совсем другое – править цивилизацией, большая часть населения которой настроена крайне недружелюбно к своим правителям и не отождествляет себя с ними. Интересно, как долго империя инков сохранилась бы невредимой, если бы они объединили провинции, мотивируя их жителей поддерживать господствующее население.

Сравнение методов управления обществом инков и римлян наглядно демонстрирует разницу между управлением людьми за счет абсолютного господства и посредством включения их в общество. В первом случае после покорения общества послушные местные лидеры часто оставались на месте. Им хорошо платили, чтобы они надзирали за получением товаров и услуг от своего народа, который мало что приобретал взамен. Альтернативным вариантом было решение принять покоренных в свои ряды, ожидая, что, даже будучи побежденной стороной, они станут считать себя частью этого общества. В этом случае центральное правительство обычно брало на себя управление обеспечением их потребностей, в награду получая товары и услуги. Чем более основательно происходило включение людей в состав общества – прежнее правительство расформировывали, преданность и идентичность людей менялась, – тем меньше возможностей у них было для того, чтобы попытаться отделиться от своих завоевателей.

Общества-государства пробовали разнообразные подходы, от жестокого господства до великодушного включения в состав общества, в зависимости от уступчивости народа и выгод от предоставления ему более высокого статуса и снижения ограничений. Римляне мирились с культурными и религиозными различиями свободных людей из разных регионов в пределах империи[983]. Тем не менее они по-прежнему сохраняли тщательный контроль над непокорными жителями окраин империи, таких как определенные районы Африки, и поглощали уступчивые народы, как бриттов[984]. Со временем стратегия государства могла меняться. В течение веков японцы поддерживали противоречивые отношения с айнами (айну), охотниками-собирателями острова Хоккайдо, в какие-то моменты пытаясь силой заставить айнов отказаться от их образа жизни и соответствовать основному населению, а в другие времена значительно отделяя их от всех остальных[985].

Китай поразителен тем, что завоевания в Восточной и Центральной Азии начались в древности и имели успех, в конце концов создав единообразие среди тех, кого сейчас считают китайцами, или хань, составляющими 90 % населения Китая. Такой масштабный результат можно приписать политике древних династий, принимавших всех, кто перенимал их культуру, письменность и иногда их язык. Эта традиция прослеживается к Конфуцию, который продвигал идею о том, что люди могут стать хань, просто приняв образ жизни хань[986].

Основываясь на свидетельствах древних текстов, а также на изменениях идентичности, выражавшихся во всем, от архитектуры до лаковых изделий, археологи выяснили, как династии Цинь (221–207 до н. э.) и Хань (202 до н. э. – 220 н. э.) объединили бо́льшую часть населения, которое в конце концов станет населением современного Китая[987]. В отличие от римлян, которые экспортировали в подвластные им районы разные усовершенствования водопроводов, освещения и других объектов и предметов первой необходимости, китайские династии обеспечивали жителям отдаленных районов мало выгод в том, что касалось качества жизни, больше полагаясь на военное присутствие для подавления постоянно возникающих бунтов. Некоторые методы, использовавшиеся Цинь и Хань, были обычными для многих территориальных экспансий по всему миру. Обе династии сосредоточились на объединении районов, ближайших к центрам империи, которые, как считается, находились вокруг предположительного места рождения первых хань на севере. Верных подданных поощряли заселять такие районы, чтобы гарантировать господство культуры хань. Богатые жители провинций первыми осознали, насколько желательно обучать своих детей традициям хань. На протяжении веков такое образование «просачивалось» в разные слои общества и привело к широкому распространению отождествления с хань к началу правления династии Мин в XIV в. Сосредоточенность династий на доступных территориях может объяснить, почему они постоянно утрачивали контроль над своими самыми удаленными регионами, включая те, что станут независимыми государствами Корея и Вьетнам.

Внутри границ существовали районы, где жили коренные народы, которых династиям не удалось встроить в основное течение. Часто группы, населявшие горные регионы, не подходящие для земледелия, мало что могли предложить взамен по сравнению с усилиями, затраченными на их подчинение. Некоторые этнические районы, особенно населенные тибетцами и уйгурами на западе и народом ва на границе с Бирмой, в конце концов попали под контроль династии, но даже тогда власти держали эти народы на расстоянии как не соответствующие стандарту, что было эквивалентно отношению древних японцев к айнам, о которых думали как о собаках[988]. Неписаной линией поведения было сохранение нетронутыми языков и традиций таких язычников. В XVI в. династия Мин даже отделила стеной мятежных мяо в их горных крепостях, подавляя эти и другие народы, как любая колониальная держава[989]. Сохраняя свою идентичность, исключенные из общества выполняли, возможно, ту же функцию, что и провинции внутренних районов у инков, и рабы в обществах, подобных чероки. Титан греческой поэзии Константин Кавафис был прав, задавая вопрос: «Но как нам быть, как жить теперь без варваров? Они казались нам подобьем выхода»[990][991]. Само существование варваров проливало свет на то, что является надлежащим и правильным.

Ассимиляция

Остается еще рассмотреть вопрос о том, как взаимодействие между такими соединенными обществами стали перестраивать и перешли от рабства и покорения к взаимовыгодным отношениям, которые больше не требовали применения силы. В результате таких преобразований появились общества, которые, несмотря на любые социальные разногласия, пробуждали преданность, которую демонстрировали члены маленьких обществ в прошлом. Каким-то образом людям пришлось принять чужаков с несовместимой идентичностью, даже несмотря на то, что, как мы видели, отторжение обществ на стадии объединения было таким же сильным, как реакция организма на кожный трансплантат, который не соответствует иммунологическому профилю хозяина. Я рассматриваю успех таких слияний как следствие характерной особенности человека, приспособленной к новой цели: хотя люди не способны взять и сменить одну идентичность на другую, их маркеры и способы их применения всегда должны были оставаться пластичными, чтобы люди могли адаптироваться к постоянным социальным изменениям внутри своих обществ.

Рассказывая о человеческой психологии ранее, я предположил, что данные исследований, касающиеся разных этносов и рас внутри общества, можно экстраполировать на отношение к членам чужих обществ. Но такое умозаключение применимо и к обратному утверждению: комплекс психологических инструментов, сформировавшийся в процессе эволюции у наших предков для взаимодействия с чужими обществами, приспосабливался и перестраивался, чтобы позволить этносам и расам общества сосуществовать. Рассмотрим, как это могло произойти. Люди гордятся своим обществом – знают о его уникальности и отличии их идентичности от таковой у чужаков. Когда племена-завоеватели начали включать тех же самых чужаков в свои общества, те же нейронные сети мозга, что отвечают за распознавание чужих групп и реакцию на них, вероятно, были задействованы, чтобы придать смысл взаимоотношениям между этносами внутри одного общества. Если это описание верно, принадлежность к обществу и этносу или расе во многих отношениях можно приравнять. Тем не менее есть одно важное отличие. Этнические группы стали вкладывать элементы своей идентичности и социальных обязательств в более крупное общество, частью которого они стали. Эти группы до некоторой степени действовали как общества внутри одного общества.

На этой финальной стадии нашего повествования люди вступили на путь, несколько аналогов которого встречается в природе. Приблизительное соответствие такой сложности – общества внутри одного общества – наблюдается в колоссальных кланах кашалотов, каждый из которых включает сотни социальных единиц-сообществ, состоящих из нескольких взрослых самок и их детенышей. Но это поверхностное сходство. Социальные единицы не отличаются поведением и отношениями власти так, как отличаются этносы. Принадлежность к одному и тому же клану обеспечивает социальным единицам возможность объединяться, чтобы эффективно ловить добычу за счет использования общих методов охоты, и это все. В отличие от кашалотов каждый аспект человеческой жизни пропитан этническими особенностями.

Если этносы должны считать друг друга приемлемыми в рамках более крупного общества, их следующим шагом должно стать приспособление идентичностей, достаточное для того, чтобы любые оставшиеся между ними различия стали гораздо менее важными. Поскольку различия между этносами, так же как и различия между обществами, записаны на теле – в форме маркеров, влияющих на поведение и внешний вид, – то включение чужаков в общество требует от них приспособления к местной «письменности». То есть они должны ассимилироваться[992].

Ассимиляция становится более трудной, когда необходимо навести мост между значительно отличающимися культурами, а у народов имеются людские и другие ресурсы, чтобы сопротивляться, – это препятствие, которое может тормозить расширение империй. Обычно это происходит особым образом, как я расскажу далее, поскольку способ включения чужаков в общество гарантирует, что каждое общество в значительной степени выкристаллизовывается вокруг одного этноса. Почти всегда этот преобладающий народ был основателем общества, с самого начала населял его центр и венчал Великую цепь бытия, а другие группы страдали от негативных предубеждений при сравнении с ним[993].

Власть главным образом сосредоточена в руках этой основной группы людей, особенно лидеров и знати, которые по большей части являются представителями доминантной группы и стремятся обеспечить свои интересы. Поэтому ассимиляция асимметрична. На другие этносы ложится бремя: они должны соответствовать доминантной культуре. С этого момента я буду использовать термин «этническая группа» так, как он обычно используется в повседневной практике, – для описания не доминантного народа, а таких групп с более низким статусом. Доминантная группа может принуждать эти этнические группы соответствовать или (если представители этносов считают, что изменения пойдут им на пользу) поглотить их на добровольной основе. Зачастую происходит и то и другое, а также определенное подстраивание для того, чтобы успокоить другие этнические группы. Независимо от того, навязаны ли изменения или они происходят добровольно, пока новоприбывшие узнают, чего от них ожидают, доминантный народ проявляет некоторую терпимость (определенно большую, чем обычно демонстрировали инки)[994].

В этом нет ничего удивительного. Вероятно, так же приспосабливаться приходилось отдельному члену локальной группы охотников-собирателей, который вступил в брак с представителем другого общества и стал жить там; от этого человека тоже ожидали поведения в рамках социальных границ, установленных в принявшем его или ее обществе. До тех пор местным приходилось принимать во внимание чужеродный образ действий новичка. Появление самой возможности ассимиляции целой популяции, должно быть, связано с такими избирательными перемещениями одиночек, стремящихся стать членами другого общества, своего рода переход, который широко распространен у животных и который, вероятно, происходил в нашем эволюционном прошлом.

Абсолютное признание требует от этнической группы отказаться от всего, из-за чего ее представителей могут заклеймить и назвать «паршивыми овцами», например от традиций, которые доминантная культура считает аморальными или достойными порицания. Один из бесчисленных примеров – запрет потлачей индейцев Тихоокеанского Северо-Запада, введенный в 1884 г. канадским правительством, которое объявило потлачи расточительными и нецивилизованными. Доминантные народы постоянно берут на себя обязанность «цивилизовывать» людей, навязывая им стандарты приемлемого поведения, а также требуя, чтобы эти «дикари» (термин, который поселенцы в Соединенных Штатах часто применяли по отношению к индейцам, хотя такое отношение существовало еще до появления письменности) покорно принимали предназначенное им место в социуме. Колумб заметил рабов в тот же день, когда «Санта-Мария» бросила якорь у берегов Нового Света, где коренные американцы разумно объясняли захват пленников как их «приручение»[995].

Хотя такое насаждение «цивилизации» касалось и менее выдающегося поведения, чем потлачи, целью доминантного народа никогда не было стирание границ между ними и другими этническими группами. Конечный результат ассимиляции – это своего рода слияние, но такое, что не приводит к утрате обособленной идентичности. Вместо этого идентичность когда-то независимого общества преобразуется по образу доминантной группы, но лишь до некоторой степени.

Я говорю «до некоторой степени», потому что если странное поведение части подчиненной группы вызывало дискомфорт у доминантного народа, то такую же реакцию мог вызывать и избыточный конформизм. В действительности слишком большое сходство между этносами может ущемлять желание людей отстаивать ценимые ими различия и в конечном итоге еще больше усилить предубеждения. Кроме того, слишком сильное уподобление может разрушить самооценку представителей этнических групп[996]. Поэтому, хотя доминантные группы в основном определяют то, что происходит, точка зрения этнических групп тоже имеет значение. Приспособление к ожиданиям людей, имеющих власть, усиливает положение этнической группы или, по крайней мере, ее легитимность, но только до тех пор, пока ее представители остаются достаточно отличающимися, чтобы не посягать на уникальную идентичность доминантной группы. Нацисты выбрали евреев в качестве мишени не потому, что те не смогли вписаться в немецкую культуру, а потому, по крайней мере отчасти, что их признавали отличающимися, но чаще всего не могли отличить от остальных немцев. Меноры и кошерная пища оставались невидимыми за закрытыми дверями. Такая неопределенность использовалась для поддержания страха, что евреи используют ассимиляцию, чтобы скрыть богатство, влияние и свои злые намерения[997]. Свободное владение доминантной культурой подвергало евреев такой же опасности, как и их отличия.

Конечно, каждый этнос оказывает некоторое влияние на доминантную культуру: границы позволенного обществом немного раздвигаются, когда оно принимает кухню, музыку и другие яркие особенности культуры этноса, точно так же, как общество могло импортировать такие элементы из других обществ[998]. Например, Рим в процессе романизации дальних районов также получал лучшее, что эти люди могли предложить: духи, красители, специи и вино[999]. Даже при наличии этого сказочного набора этнических признаков мы тем не менее можем выделить ряд общих характеристик, описывающих общество целиком (например, канадская культура). Но большинство обществ больше не характеризуются лишь одной культурой в том смысле, в котором люди обычно применяют этот термин. Члены общества настроены на общие черты, при этом учитывают разнообразие больше, чем когда-либо в прошлом: этническое богатство само по себе является неиссякаемым источником национального характера в таких местах, как США и Сингапур. Описывая такую терпимость и хорошие отношения между группами, психологи говорят о вышестоящей идентичности, культивируемой за счет общих черт в масштабах всего общества. При таком отождествлении сокращаются различия между «мы» и «они» и принимается в расчет всеохватывающая «мы»-ментальность[1000].

Конечно, сближение между этносами до идеального совпадения невозможно, даже если бы речь не шла об утрате самооценки. Людям, которые дистанцируются от своих этнических корней, не только не удается избавиться от акцента и других невербальных сигналов, свойственных их этносу, но, как правило, они невольно придерживаются базового кодекса поведения своих предков и прививают его своим детям[1001]. Различия будут сохраняться из поколения в поколение, даже когда на протяжении длительного периода истории (в случае хань – два тысячелетия) происходит почти слияние групп. Точно так же, как романизация людей в разных удаленных провинциях Римской империи отличалась, местные жители в любом обществе по-своему интерпретируют и пытаются представить свою идентичность, намеренно или нет, и другие члены общества это замечают. Несмотря на то что хань, жившие во времена древнейших китайских династий, возможно, рассматривали жителей провинции, перенявших образ жизни хань, в качестве настоящих хань, они все же замечали различия. Исходя из имеющихся свидетельств, они считали таких хань низшими, хотя и занимающими гораздо более высокое положение по сравнению с этническими группами Китая, не принадлежащими к хань[1002].

Ранее я обсуждал, что следовало бы говорить о том, что у охотников-собирателей были нации, несмотря на отсутствие правительственной инфраструктуры, которая ассоциируется с современными государствами. Но дело в том, что нации в том смысле, как представляют их многие ученые – как независимые группы людей, разделяющих одну и ту же культурную идентичность и историю, – в действительности существовали только во времена охотников-собирателей, когда общества были гораздо более единообразными[1003]. Каждое общество-государство, если изучить его достаточно тщательно, представляет собой мешанину этносов. Тем не менее я продолжу придерживаться разговорного стиля речи, упоминая современные государства, и буду называть их нациями.

Доминирование

Контроль доминантной группы над идентичностью общества и властью можно вполне обоснованно назвать преимуществом основателя. Однако, когда речь идет о составе доминантной группы, самое большое значение имеет общая этническая принадлежность с такими основателями, а не настоящая родословная, восходящая ко временам рождения нации. Поэтому белые остаются доминирующими в Соединенных Штатах, хотя предки многих американцев европейского происхождения приехали в США после 1840 г. Между тем почти все афроамериканцы происходят от рабов, которые прибыли в страну еще до того, как она стала независимой, то есть среднестатистическая семья чернокожих является американской семьей дольше, чем среднестатистическая семья белых[1004]. Говорят, Уинстон Черчилль сказал, что историю пишут победители. В действительности тщательно отредактированная история, которую нации обнародуют, представляет доминантный народ в лучшем свете и подтверждает их притязания на власть и статус. Это служит еще одним доводом в пользу того, что локальные группы охотников-собирателей, будучи эгалитарными, были слабо заинтересованы в истории.

Что удерживает доминантную группу у власти? Представителей доминантной группы часто называют большинством. Термин означает, что они обычно составляют бо́льшую часть населения, особенно на первоначальной территории доминантной группы. Однако тот факт, что иногда значительная часть населения состоит из других этносов, или меньшинств, свидетельствует, что положение на вершине может больше зависеть от обстоятельств, чем от численности. Так было, когда в ЮАР во времена апартеида белые африканеры правили коренными африканскими народами, и даже в еще более резкой репрессивной форме – в «обществах рабов», таких как в Древней Греции, где число пленников превосходило численность свободных людей. Такая же ситуация была в обществах, созданных кочевниками-пастухами, такими как монголы, которые использовали свое мастерство наездников для захвата гораздо более крупных земледельческих обществ.

Как правило, доминантная группа менее способна удержаться у власти в местах, где численность ее представителей значительно меньше численности представителей других групп, как обычно бывает в отдаленных провинциях. Такая проблема существовала в столице Римской империи, где рабов стало больше, чем граждан. Римские рабы имели разное происхождение, и их трудно было однозначно отличить от свободного населения, которое тоже было очень разнообразным. Правительство предпочло игнорировать эту проблему, поняв, что обозначение слуг сделало бы их численное преимущество явным и способствовало восстанию[1005]. Группы этнических меньшинств с низкой численностью, но относительно большим экономическим успехом тоже могут считаться угрозой. Китайцы столкнулись с этой проблемой в некоторых странах, таких как Малайзия, так же, как сталкивались евреи в разное время в истории.

Хотя людям из дальних районов, которые, вероятно, больше всего отличаются от доминантной группы, весьма успешно удавалось освободиться, они крайне редко могли захватить контроль над доминантной группой и всей страной. «Здесь мы сталкиваемся почти с политическим эквивалентом закона Ньютона, – указывают два политолога. – Группа, обладающая властью, обычно остается у власти, пока на нее не воздействуют внешние силы»[1006]. Это свидетельствует о том, насколько эффективно доминантная группа защищает свое положение, контролируя полицию и военных; но это также показывает, насколько трудно этническим меньшинствам, часто несопоставимым с точки зрения географии и культуры, пусть даже их общая численность велика, объединить силы. Были и имевшие успех перевороты. Один произошел в Южной Родезии (с 1970 г. Республика Родезия), когда белое население утратило свое высокое положение, а страна в 1980 г. была переименована в Зимбабве, что положило конец продолжавшейся в течение многих лет партизанской войне. Это исключение, подтверждающее правило: численность племенных групп значительно превосходила численность белого «большинства», бывших колонистов, которые отделились от Великобритании всего за пятнадцать лет до этого, и такое количественное неравенство делало власть белых очень хрупкой.

Под контролем доминантной группы находится все, связанное с идентичностью, от обычных элементов до символов, которыми общество дорожит больше всего. Подобный контроль большинства над маркерами общества делает слабым положение групп этнических меньшинств. Люди азиатского происхождения, родившиеся в Соединенных Штатах, возможно, почитают флаг своей страны, но экспериментальные исследования показывают, что они более охотно ассоциируют этот флаг с белыми людьми, чем с американцами азиатского происхождения[1007]. Даже когда представитель этнического меньшинства принадлежит к семье, члены которой являются гордыми гражданами страны уже на протяжении многих поколений, на каком-то уровне все равно присутствует ощущение, будто он «вечный чужестранец на собственной земле», говорится в одном исследовании[1008]. Между тем, как пишет социолог Милтон Гордон, «белый американец-протестант редко осознает тот факт, что он вообще живет в группе. Он живет в Америке. Другие живут в группах»[1009]. Это объясняет, возможно, самую важную определяющую черту людей, принадлежащих к доминантной группе, и почему о них редко говорят как об этносе. Люди, принадлежащие к большинству, наслаждаются роскошью выражать себя как уникальных индивидуумов больше, чем представители этнических меньшинств, которые в конечном итоге затрачивают больше времени и усилий, чтобы отождествлять себя с собственной этнической группой[1010].

Тот факт, что большинство ассоциирует «свою» страну преимущественно с собственным народом и гораздо меньше с другими этносами, имеет серьезные последствия. Лабораторные исследования показывают, что принадлежащие к доминантной группе часто выражают неуверенность в преданности этнических меньшинств[1011]. Поскольку люди могут все больше принимать постоянно выражаемое предвзятое мнение о них, подобное недоверие способно спровоцировать именно то поведение, которого большинство опасается, за счет изоляции меньшинств. Представители особенно принижаемых групп могут начать совершать именно такие поступки, в которых их обычно обвиняют, и даже считать преступление приемлемым выбором, когда у них имеется очень мало других доступных вариантов[1012]. Такое отчуждение, помимо отсутствия связи с символами и богатством нации, служит еще одной причиной, по которой этнические меньшинства демонстрируют меньшую привязанность к своему обществу[1013].

Складывается такое впечатление, что современные этнические меньшинства играют роль, которая мало отличается от той, что выполняли племена коренных народов во времена китайских династий, как, например, живущие в горах мяо: они служат в качестве основы для сравнения для людей из доминантной группы, которые остаются «чистыми» представителями общества. Отсюда и неловкость, которую испытывают американцы азиатского происхождения, когда их спрашивают, откуда они, потому что, в отличие от людей с европейскими корнями, от них не ожидают услышать, что они родом, например, из Пеории (обычная реакция на такой ответ: «Нет, откуда ты на самом деле?»)[1014]. Большинство удерживает наиболее оклеветанные этнические меньшинства на самой большой социальной дистанции, как в случае с афроамериканцами. Например, дети, родившиеся в смешанных браках азиатов и белых, несмотря на то что их по-прежнему клеймят позором, считают, что им проще приспособиться, чем детям «с черной кровью»[1015].

Связь между обществом и его доминантным народом очень сильна. Попросите человека представить гражданина его или ее страны. Если этот человек из США, образ, который почти всегда сразу же возникает у него в голове (к какому бы полу или расе он ни принадлежал), – белый мужчина[1016]. Британский политический мыслитель Томас Хемфри Маршалл писал о гражданстве как о «претензии на полноценную принадлежность к этому обществу»[1017][1018]. Учитывая все, что нам известно о преимуществах, имеющихся у большинства, и о психологических реакциях человека на этносы и расы, ключевое слово здесь – «полноценная».

Статус

В том, что касается статуса, взаимоотношения между этносами и расами более сложны, чем простое признание доминирования большинства; оказывается, положение групп этнических меньшинств в Великой цепи бытия изменчиво, если проследить его в течение десятилетий и веков[1019]. Изменения статуса редко встречаются в социальных сетях взаимодействия и некоторых группах, существующих в сообществах других видов животных. Иногда матрилиния в стаде павианов побеждает в схватке с матрилинией более высокого статуса, и тогда самки из победившей группы получают доступ к лучшему месту для сна и большему количеству пищи[1020]. У людей ранг этнических и расовых групп редко меняется в результате прямой агрессии подобного рода. Вместо этого положение становится то более высоким, то более низким на основе меняющегося восприятия этих групп в обществе[1021]. И не все люди, принадлежащие к одному этносу, занимают одинаковое положение. Семья, которая продвинулась (частично за счет того, что приобрела больше характерных черт принявшей ее страны), может не общаться с беднейшими или совсем недавно прибывшими людьми, принадлежащими к их этносу[1022].

Одна из причин медленного темпа изменений заключается в том, как люди принимают существующее социальное положение, и не только те, что находятся у власти. Люди часто считают положение своего этноса или расы естественным, неизменяемым и гарантированным, во многом подобно тому, каким образом они воспринимают свой социальный статус индивидуума – как тот, которого они заслуживают. По умолчанию предполагается, что мир, по существу, справедлив, поэтому проблемы людей, включая те, что испытывают представители их группы, оправданны[1023]. Как сформулировала команда ведущих психологов, «вместо негодования по отношению к привилегированным и сочувствия к неудачникам, в среднем люди одобряют очевидную меритократию и предполагают, что высокий статус (для групп) неизменно означает компетентность»[1024]. В результате, согласно данным другой группы авторов, «парадоксально, но люди, которые больше всего страдают от существующего положения дел, с наименьшей вероятностью ставят его под сомнение, оспаривают, отвергают или меняют»[1025].

Силу таких убеждений нельзя отрицать. В наши дни это так для представителей низшей касты в Индии, неприкасаемых, и, несомненно, так было для каждого раба в истории, покорившегося своей судьбе[1026]. Такое молчаливое согласие с социальным положением, должно быть, имело большое значение для успеха обществ во времена первых вождеств и государств. Вероятно, та осторожность, антипатия и отвращение, которые охотники-собиратели выражали по отношению к чужакам, были перенаправлены на классы людей внутри общества и оказывали такое глубокое влияние, что даже угнетенные поддерживали плохое мнение о самих себе. В результате, как показал наш обзор психологии, этносы сосуществуют, несмотря на социальную стигматизацию.

Фактически различия, связанные с обладанием властью и похожие на те, что есть между этносами, всегда существовали между обществами: например, как в случае столкновений Соединенных Штатов с такими быстрорастущими экономиками, как Индия и Китай, которые борются за статус на мировой арене. Что касается ситуации, когда этнос или общество мирится с низким статусом, показательным примером служат пигмеи. Эти африканцы занимали (и многие по-прежнему занимают) положение где-то между независимым обществом охотников-собирателей и этническим меньшинством в земледельческом сообществе. В тот период года, когда пигмеи приходят в деревни, чтобы служить в качестве сельскохозяйственных рабочих, они выполняют тяжелую работу, от которой уклоняются фермеры, а поскольку такая система существует издавна, пигмеи – первые рабочие-мигранты. Взаимоотношения пигмеев с фермерами подтверждают, что взаимодействие между этносами внутри общества сохраняет некоторый отголосок союзов между обществами. Даже несмотря на то, что пигмеи относятся друг к другу как к равным, как по обыкновению делают локальные группы охотников-собирателей, а фермеры высоко ценят пигмеев как музыкантов и шаманов, их социальный статус абсолютно ясен. Фермеры иногда говорят, что пигмеи «принадлежат» им, а пигмеи знают свое место и учитывают его. «В лесу ака [пигмеи] поют, танцуют, играют и очень активны и разговорчивы. В деревне их поведение кардинально меняется: они ходят медленно, говорят мало, редко улыбаются и стараются избегать зрительного контакта с другими», – говорит антрополог Барри Хьюлетт, описывая подчиненное поведение, которое приматологи сразу же распознают у павианов, знающих о существовании рангов, и которое все остальные люди стали ассоциировать со сломленными этническими меньшинствами[1027].

Пигмеи охотно принимают роль слуг в обмен на товары, которые они не могут приобрести другим способом. Этнические меньшинства внутри общества, казалось бы, имеют похожие мотивы для того, чтобы принимать свое положение. В действительности, сохраняя свою независимость и право вернуться на свои территории в лесу, когда они пожелают, пигмеи избегают постоянного неравенства, с которым сталкиваются этнические группы, запертые в обществе, контролируемом большинством. Известно, что локальные группы пигмеев могут разорвать связи с одной земледельческой деревней и установить взаимоотношения с деревней в другом месте[1028]. В сущности, эти пигмеи меняют одну доминантную группу на другую, которая, возможно, предлагает лучшие взаимоотношения.

Способность принимать целую группу бывших чужаков – этническую группу – в общество, а также возможность изменения ее статуса внутри этого общества, вероятно, берут начало в человеческой реакции, которая сформировалась в процессе эволюции и обеспечивала выживание в рабстве. Ни один раб не мог исправить плохое положение, перейдя из одного сообщества в другое, как это делают пигмеи, но способность рабов адаптироваться к неволе помогала выдерживать испытания и иногда давала возможность улучшить свою жизнь. Команчи могли отчасти принимать рабов в племя, когда считалось, что те обрели надлежащие черты личности, переняв главные маркеры их общества. Это означало усвоение обычаев и языка команчей. Наибольших успехов достигали чужаки, захваченные еще детьми и выращенные семьями команчей. Дети всегда были идеальными военными «трофеями», во-первых, потому что их легко контролировать, и, во-вторых, потому что, имея пластичную идентичность, они ассимилируются (становятся личностью) более полно, чем взрослые[1029]. Фактически, по данным одного исследования, до достижения 15 лет дети проходят через критический период, когда они лучше всего воспринимают и мастерски усваивают культуру[1030]. Тем не менее усыновление/удочерение семьей – это одно, а быть полностью принятым обществом – совсем другое, и с этим препятствием по-прежнему сталкиваются дети, приемные родители которых принадлежат к другой культуре. В целом же, если у раба была возможность ассимилироваться, его детей и внуков воспринимали так же благосклонно, как в наши дни в странах воспринимают множество тех, кто является гражданином во втором или третьем поколении[1031]. Команчи предлагали рабам кратчайший путь, но планка была высокой. Чтобы стать настоящим команчем и вступить в брак с представительницей племени, раб должен был проявить героизм на поле боя.

Перспективы раба занять более высокое положение и, возможно, стать членом общества зависели от законов этого общества. Некоторые повышали свой статус, но только для того, чтобы стать могущественными рабами, как было в Османской империи; или заслуживали личную свободу, как рабы команчей, или иногда получали свободу как класс. У греков была демократия, но они редко освобождали рабов; с другой стороны, римляне захватывали множество рабов, но охотно их освобождали. Рабы римлян могли получить гражданство более легко, чем чужеземцы, проживавшие в Риме на протяжении поколений[1032]. Однако попыткам бывших рабов повысить свой статус могли помешать. Свидетельства происхождения – так, в наши дни темный цвет кожи часто ассоциируется с рабством в прошлом – могли становиться препятствием. В результате официальное изменение статуса не всегда превращалось в настоящее улучшение социального положения. Количество препятствий для достижения успеха выросло после Гражданской войны в США, когда лишь немногие люди нанимали на работу освобожденных рабов, множество которых в конечном итоге оказались в еще более плачевном положении по сравнению с тем, что приносило им страдания в неволе[1033]. Помехи, создаваемые обществами на пути социального признания и поддержки этнических групп, менее внушительны, но тем не менее они существуют.

Интеграция

Одним из краеугольных камней процесса, благодаря которому этнические группы встраиваются в общество как его ценимые представители, является интеграция. Я использую этот термин для описания того, как представители этносов, сначала жившие пространственно обособленно, начинают смешиваться с доминантной группой. Даже простые вождества, состоявшие из нескольких деревень, не всегда разрешали такое простое смешение, наоборот, представителям каждой деревни позволялось жить только на территории своей деревни. Разрешение жителям далекой провинции (за исключением рабов, лишенных идентичности) вообще покидать их собственную землю было бы уступкой, которая, по мнению представителей доминантной группы, была рискованной. Такой строгий контроль передвижений внутри общества необычен. У других животных свобода перемещений всех членов сообщества по всей территории – это норма. У некоторых видов члены сообщества делят территорию между собой: отдельные луговые собачки и самки шимпанзе, а также афалины часто предпочитают определенные участки. Территории, использовавшиеся общинами, часто были поделены чуть более сложно: каждая локальная группа находилась на «родном» участке общей территории, который ее представители знали лучше всего. Но во всех приведенных примерах индивидуумы могли свободно перейти куда-нибудь в другое место в пределах территории.

Территориальность у людей стала гораздо более сложной, когда общества разрослись и начали включать чужие группы и превращать их в этнические группы. Инки заставляли большинство покоренных народов держаться отдельно как в социальном плане, так и географически. Как правило, лишь немногим представителям этнических групп, наделенным высоким статусом по сбору со своего народа дани инкам, позволялось перемещаться по знаменитым дорогам. Даже великодушные общества не всегда охотно позволяли этническим группам свободно посещать столицу. Большинство или все этнические меньшинства, особенно имеющие низкое происхождение, оставались постоянно в том регионе, где родились. Для того чтобы заслужить право передвижения, жители провинций должны были постоянно демонстрировать лояльность и покорность до тех пор, пока доминантная группа не убедится, что больше нет необходимости применять силу. Навязанное обособление продолжалось, пока группа не ассимилировалась достаточно, чтобы ее представителей стали рассматривать как заслуживающих доверия. Изменения требовали, чтобы доминантная группа мирилась с тем, что представители этносов узнают и перенимают культуру страны, пусть и с безопасного расстояния. Китайские династии не допускали в центр империи подданных, живших в провинциях, до тех пор, пока их поведение, соответствующее хань, не пройдет проверку. К тому времени эти люди, вероятно, уже чувствовали себя «почти хань». Процесс подготовил их к встраиванию в более широкие слои населения за счет культивирования преданности, когда интересы их общества оценивались выше, чем интересы их этноса. У терпимых и самоуверенных римлян интеграция часто предшествовала ассимиляции: множество отличавшихся групп устраивалось в столице.

Как бы то ни было, в конечном счете разрешение расселяться из места происхождения этноса служило для укрепления власти большинства. Расселившиеся люди, вероятно, в итоге меньше отождествляли себя со своей группой, и их голос звучал гораздо слабее, чем когда они были сконцентрированы в одном месте. В то же время доминантной группе проще управлять родной территорией этноса, если его представители разбросаны за пределами своей бывшей родины. В обществах меньше всего раздоров, когда этносы либо хорошо рассредоточены, либо хорошо смешаны с основным населением[1034]. В последнем случае при поддержке интеграции открыт путь для позитивного взаимодействия и быстрой ассимиляции. Граждане, принадлежащие к группе большинства, узнают находящихся среди них чужаков (и в идеале приспосабливаются к ним), и их присутствие становится привычным и не представляющим угрозы. Этнические меньшинства, соблюдающие принцип «в чужой монастырь со своим уставом не ходят», в свою очередь, тонко подстраивают свое поведение, чтобы соответствовать ожиданиям, и благодаря этому занимают определенное социальное положение. Настоящее приспособление к другим невозможно без подобного непосредственного взаимодействия. Тем не менее включение этнического меньшинства в общество замедляется, если простодушные новички, по-прежнему придерживающиеся своих старых обычаев, продолжают прибывать из родной страны этноса[1035].

Разница между постоянным пребыванием в провинции среди людей, имеющих такое же происхождение, и перемещением среди доминантной группы в качестве свободного человека огромна. Трудно сказать, насколько давно существует такая интеграция. Если Римскую империю можно рассматривать в качестве древнего эксперимента в области мультикультурализма, предшествующие ей греческие цивилизации были открыты только для тех, кто был родом из Греции, а другим этносам не позволялось перемещаться за пределы городских портов[1036]. Что касается еще более древних государств, таких как Вавилония, просто нет свидетельств, чтобы можно было говорить о том, жили ли свободные люди из далеких провинций без осложнений среди доминирующего населения.

Конечно, интеграция никогда не означала случайное смешение. В древнем городе Теотиуакане, основанном около 100 г. н. э. недалеко от территории современного Мехико, был отдельный район, населенный сапотеками с далекого юга[1037]. Имеются свидетельства, что в Риме евреи и иммигранты с Востока сосредоточивались в определенных отдаленных районах, а храмы этого города, в которых собирались разные этносы, должно быть, представляли собой весьма колоритное зрелище[1038]. Почти наверняка этнические районы существовали и в других древних городах, хотя данных мало – скорее всего, потому, что разные кварталы в течение жизни города населяли разные группы и археологические свидетельства смешивались[1039]. Исследования показали, что как в местных, так и в региональных масштабах численность современного этнического населения с течением времени то увеличивается, то сокращается, и это вносит вклад в динамический диапазон «оттенков» выражения национальной идентичности на территории одной и той же страны[1040].

Остатки пространственной сегрегации сохраняются даже в том случае, когда люди уезжают со своей родины, иногда вынужденно. Резервации индейцев – это своего рода пережиток территориального отделения: так же как когда-то очерненные группы держали отдельно от основного населения, племена сгоняли с любой ценной земли и, кроме того, часто ограничивали их перемещения[1041]. С практической точки зрения, некоторые внутригородские районы выполняют ту же роль.

Нельзя сказать, что любая пространственная сегрегация – это плохо, особенно между группами с похожим достатком и статусом, как в случае, когда район, где живут итальянцы из рабочего класса, примыкает к району, где живут латиноамериканцы из рабочего класса: этнические районы могут просто отражать желание людей отыскать других, себе подобных. Такая самосортировка является непреднамеренным следствием личного выбора, который берет начало в менее очевидном распределении охотников-собирателей среди локальных групп общины[1042]. Хотя в результате сокращения контактов из-за такой сортировки люди еще меньше знают тех, кто живет в других районах, данные по современным сообществам показывают, что это не приносит вреда до тех пор, пока между анклавами хорошие отношения[1043]. Тем не менее резкая отрицательная реакция может возникнуть, если район слишком изолирован и его жители поддерживают контакты исключительно с себе подобными. В этом случае замкнутость людей может создавать и усиливать впечатление, будто они по-прежнему чужие, вызывая негодование у других членов общества[1044]. Однако даже в этом случае пребывание в этнических сообществах может стать этапом, позволяющим вновь прибывшим оправиться от культурного шока и все же ассимилироваться, часто через несколько поколений[1045].

Абсолютное смешивание разных этносов и рас требует еще более глубокой интеграции, но и само по себе несет риски. Исследования показывают, что с разрушением барьеров между этносами, как социальных, так и географических, необходимо быть очень осторожными. Представители доминантной группы должны быть готовы к соседству через дверь с неортодоксальной семьей. Их уверенность в собственной идентичности и ощущение безопасности должны быть достаточно велики, чтобы преодолеть отношение к семьям этнических меньшинств, пересекающим границы городов, как к жителям этнических окраин[1046]. Для семей – представителей этнических меньшинств переезд из этнических районов в сообщество представляет значительное улучшение социального положения в целом, но тоже несет риски. Социальную дистанцию между группами по-прежнему необходимо уважать. Каждый, кто слишком старается соответствовать большинству, рискует, как проницательно писал социолог Роберт Парк, оказаться «маргинальным человеком», покинутым, потому что «такой человек живет в двух мирах, в каждом из которых он более или менее чужой»[1047][1048].

Независимо от пространственного распределения и степени взаимодействия этносов и рас, они должны действовать вместе, чтобы общества-государства функционировали на протяжении человеческой жизни. На следующих страницах мы рассмотрим эти взаимодействия более подробно, уделив особое внимание иммиграции и отношениям групп внутри современных наций.

25

Разделенные, мы выстоим[1049]

«Отдайте мне всех бедных и усталых, все скученные массы, что желают дышать свободно»[1050] – написано в сонете Эммы Лазарус, выгравированном на табличке внутри пьедестала статуи Свободы. Тем не менее в свете их огромных различий массы людей, прибывающих в незнакомые края в поисках убежища, всегда характеризовал не столько их побег от усталости, бедности и притеснений в прошлом, сколько то, что иммигрантов принимают, хотя они абсолютно чужие. Они – не мы.

Смешивание этносов в моем районе Бруклина ничем не отличалось от того разнообразия, которое наблюдается во многих сообществах мира сегодня. За исключением большинства чернокожих американцев, этнические группы оказались там не потому, что их, или их родителей, или кого-то из прежних поколений семьи обратили в рабов или покорили. Иммиграция – приток значительного населения с чужой земли – стала основным способом, посредством которого чужие народы включаются в общество и становятся его членами. Такая более доброжелательная практика и ее вклад во взаимодействие людей и функционирование общества – тема этой главы.

Иммиграция отличается от покорения тем, что стороны имеют свободу выбора принимать друг друга. Общество иногда даже поощряет въезд иммигрантов в духе стихотворения Лазарус, ожидая, что они останутся по своей воле. В ранней истории человечества не существовало такого добровольного принятия целых популяций со временем. Конечно, прием иммигрантов редко происходит без разбора: каждый человек обычно подвергается проверке. А иногда конфликты населения принимающего общества с новоприбывшими могут вызывать отрицательную реакцию, которая в наши дни отражает беспокойство по поводу иммиграции во многих странах. Все равно я считаю экстраординарным тот факт, что принимающее общество часто позволяет новичкам вливаться в основное население с самого начала. Даже в том случае, когда многие приезжие селятся в этнических районах, у них имеется возможность быстро ассимилироваться.

Каким образом нации стали открыты к подобному, как правило, радушному приему такого количества новых членов общества? Локальные группы охотников-собирателей могли принять случайного беженца, которому удалось избежать трагедии, постигшей его или ее родное общество. В своей основе иммиграция и есть такого рода принятие обездоленных людей, многократно увеличенное в масштабах. Я полагаю, что исторически это происходило поэтапно. Первоначально обездоленные люди, вероятно, были родом не из чужих обществ, а из того же самого государства. К тому же после покорения народа следовал период, когда статус этих людей оставался сомнительным: не то чужаки, не то местные. Именно поэтому в ранних государствах часто регулировались передвижения людей, живших в удаленных районах. До тех пор пока жители окраин не ассимилировались достаточно, чтобы на них можно было положиться, их переселение из родных земель в другие места на остальной территории общества, если его вообще разрешали, можно считать зачаточной формой иммиграции. Возможно, наблюдаемые сегодня перемещения между чужими обществами начались с этого.

Несмотря на то что процесс включения новых членов в общество посредством иммиграции не является очевидно враждебным, иммиграция не идет ни в какое сравнение с объединением равных. По сути своей, почти ничего не изменилось. Те же проблемы доминирования и статуса, рассмотренные в предыдущей главе, касаются и иммигрантов. Действуют те же психологические механизмы взаимодействия «ингруппа – аутгруппа», играющие важную роль при покорении других. Становится очевидно, что на протяжении истории скученные массы – это на самом деле измученные представители измученных народов, как предполагается в стихотворении Лазарус. Часто вновь прибывшие бедны и обладают низким социальным статусом, и их положение вряд ли изменится в обозримом будущем. Так, в XIX в. китайцы, приехавшие в Калифорнию, и индийцы, прибывшие в Африку, были дешевой рабочей силой: им платили, но их ненавидели. Лучшее, на что могут надеяться новоприбывшие, – что они приехали в то время, когда нетерпимость и фанатизм не поощряют и не допускают.

Иммигранты сталкиваются с множеством препятствий. Для формирования у этих людей сильных чувств по отношению к новому обществу и его почитаемым символам, накопления знаний о том, как себя вести, и установления персональных связей с другими гражданами требуется время, и поэтому другие члены общества крайне скептически относятся к их надежности и преданности[1051]. Подобно разведенным людям, «запятнанным» неудавшимся браком, новых иммигрантов, и так переживающих оскорбления, могут еще больше клеймить позором за неспособность оставаться с тем обществом, где они родились. В определенной степени бедственное положение иммигрантов напоминает трудности, с которыми сталкиваются животные других видов при переходе между сообществами. В сообществах животных новички (в этом случае приходящие поодиночке) терпят притеснения до тех пор, пока со временем и при удачном стечении обстоятельств их не примут.

Новоприбывшие – это чужие на чужой земле, и, независимо от того, насколько низок их социальный статус или насколько они стараются соответствовать, местное население может задаваться вопросом о том, не нанесет ли вред их чужеродность. Точно так же, как слишком большой приток товаров извне может вызывать у людей отрицательную реакцию, поскольку они воспринимают его как угрозу своей культуре, они могут считать иммиграцию разрушающей их контроль над обществом. Ирония заключается в том, что это справедливо даже в Соединенных Штатах – стране иммигрантов. Томас Джефферсон беспокоился, что в его время иммигранты «пропорционально своей численности… разделят с нами законодательство. Они вдохнут в него свой дух, исказят и ограничат его направленность и превратят его в неоднородную, бессвязную, путаную массу»[1052][1053].

Часто возникающая у людей ассоциация между людьми, ищущими убежища, а также другими приезжающими чужестранцами и болезнями и отвратительными вещами теперь приобретает многоуровневое значение: иммигрант может быть носителем не только тех болезней, что вызываются биологическими возбудителями, но и культурных, которые способны разрушить нашу идентичность, и среди них наиболее заметно аморальное поведение[1054]. Возможно, такие нейтивистские страхи существуют, потому что имеется очень мало способов ограничить действия иммигрантов. Для сравнения: в прошлом покоренных людей фактически держали в карантине на их собственной территории до тех пор, пока в результате ассимиляции не исчезала любая социальная примесь «паршивой овцы». Несмотря на подобное беспокойство, как мы видели, общества, по-видимому, удивительно гибки и устойчивы в том, что касается прибывающих людей и их традиций, так же как и по отношению к тому, что привносится в результате торговли со страной происхождения иммигрантов. Свидетельством служит всемирная популярность китайской, итальянской и французской кухни, которые не превратили Соединенные Штаты или любое другое общество в бессвязную массу, как предсказывал Джефферсон. Такая устойчивость проявляется в языках, которые заимствуют слова из других языков, но граница между ними не размывается даже после продолжительного контакта. За исключением пиджинов – гибридных языков, созданных для облегчения контакта между группами (формализованных в виде креольских языков, если они превращаются в лингва франка говорящих), каждый язык происходит не больше чем от одного языка-предка[1055].

Роль

Неоднородность обществ, которая так беспокоила Джефферсона, может содействовать их успеху. Это, вероятно, было справедливо и для государств, сформированных путем завоеваний, но эффект значительно увеличивается за счет иммиграции. Силу неоднородности можно понять с точки зрения модели оптимальной отличительности, которая была рассмотрена ранее: одинаковой склонности отдельных людей, этнических групп и обществ придерживаться золотой середины в том, чтобы быть похожими и отличаться. Согласно этой модели, этносы ищут и подчеркивают общие черты, даже если борются против утраты культуры, и в конечном итоге с легкостью перемешиваются, когда каждый воспринимает сходства, но все же не эквивалентность. Следствием этой динамической стороны вышестоящей идентичности людей является компромисс: люди демонстрируют свою верность и своему этносу, и обществу в целом. В результате негативная реакция большинства по отношению к тем, кого когда-то считали чужими, смягчается, а общество сохраняет центральное место в жизни его граждан[1056].

Те группы, которые воспринимаются как вносящие позитивный вклад, могут иметь впечатляющие социальные преимущества[1057]. Добавление элементов в культуру общества имеет большое значение. Кроме того, люди могут укреплять чувство гордости за свой этнос, встраиваясь в систему ролевых различий. Такая возможность существует у этнических групп давно: например, мастера по обработке мрамора из Вифинии, древней провинции на территории современной Турции, были известны по всей Римской империи, а в империи инков представители рукана несли паланкин императора[1058]. Такие отличия могут обеспечивать психологическое преимущество, когда небольшое число одаренных людей влияет на более широкое восприятие их этнической группы. Но трения уменьшаются, если многие представители этноса избирают род занятий, на котором останавливает свой выбор лишь небольшое число людей. И наоборот, представителей этнического меньшинства могут ждать ответные меры, если они выбирают карьеру, предпочитаемую представителями доминантной группы. По этой причине человеку, получившему желаемую работу, дают более негативную оценку, как сопернику, если он или она принадлежит к этническому меньшинству[1059]. Такая чувствительность к выбору профессий людьми снижается в годы с низкой социальной конкуренцией или когда обществу требуется приток рабочей силы. Времена экономического расцвета и войны – это периоды, когда чужаков активно включают в общество, и некоторые этносы могут процветать. Даже охотники-собиратели команчи предоставляли пленникам устойчивое социальное положение в качестве воинов, когда требовалось пополнить их ряды. Периоды острой конкуренции представляют собой другую крайность – этнические меньшинства могут отвергаться местным населением. Например, обычно терпимые римляне становились ксенофобами в годы голода, когда некоторым этническим группам запрещалось посещать Рим[1060].

Иммигранты без выдающихся способностей по-прежнему имели возможность продвинуться. В основном ожидалось, что представители этнических групп, подобно рабам и покоренным народам в прежние времена, будут заниматься такими видами труда, которые не нравились местным. Это могла быть черная работа, не требующая специальных способностей. Или группу могли нанимать на работу, которая требовала обучения, но соответствовала низкому статусу. Примером служит ситуация с чернокожими американцами, которые в XIX в. становились парикмахерами, обслуживающими белых клиентов. Тем не менее мастерство, имевшее глубокую основу, могло принести процветание любому. В случае с профессией парикмахера итальянцы, которые иногда занимались этим ремеслом из поколения в поколение, стали популярными и к 1910 г. вытеснили большинство чернокожих парикмахеров[1061].

В главе 18 при описании альянсов нам встречались предшественники такого рода специализации в моделях торговли между обществами. Те, кто мог вносить вклад в виде чего-нибудь уникального (бумерангов или одеял, как в случае охотников-собирателей; вина, сыров и духов – как современные французы), получал подходящих торговых партнеров[1062]. Привлечение талантливых чужаков в общество в качестве его членов служило способом обойти необходимость ведения ненадежных торговых переговоров. В маленьком обществе, как упоминалось ранее, вопрос можно было решить вступлением в брак с чужаком. Африканские сообщества земледельцев, которые нанимали пигмеев в качестве сезонных рабочих, также полагались на них в том, что касается получения продуктов леса. Некоторые фермеры вступали в брак с пигмеями, чье мастерство в добывании мяса и меда было благом для деревень и снижало их зависимость от пигмеев со стороны[1063]. Другим вариантом приобретения мастеров был захват силой. Наиболее ценными пленниками для племен Тихоокеанского Северо-Запада были ремесленники, а в исламских регионах рабы выполняли работы по металлу, занимались плотничеством, живописью и другими практическими и художественными ремеслами[1064].

Но при наличии правильных стимулов для того, чтобы привлечь людей, обладающих особым даром, не требуется сила. Малую долю иммигрантов всегда составляли высококвалифицированные люди, чье прибытие служит признаком «утечки мозгов» из их родных стран[1065]. Когда Афинскую академию, основанную Платоном, закрыли в 529 г., ученые отправились в государство Сасанидов на территории современного Ирана, взяв с собой свитки[1066]. Юлий Цезарь даровал гражданство врачам и учителям, которых и сегодня так не хватает в некоторых уголках мира[1067]. Но вероятно, чаще всего на протяжении истории квалифицированные чужаки выполняли функции купцов. Законы Хаммурапи, царя первой династии Вавилона, установленные в 1750-х гг. до н. э., включали право торговцев-чужестранцев открывать лавку, а с течением времени многие из них стали натурализованными гражданами[1068].

Тем не менее даже пользующимся популярностью людям достижение положения, хотя бы близкого к равенству, дается с трудом. «Мы видим, как расизм и нейтивизм сосуществуют с нашей риторикой доброжелательства и толерантности и поднимают свои безобразные головы», – пишут об иммиграции два авторитетных специалиста[1069]. Это не значит, что иммигрант и принимающая страна не могут содействовать взаимному успеху. Фактически ожидание улучшения качества жизни дает возможность вынести любое жестокое обращение, несмотря на все оскорбления, которые людям приходится терпеть. Квалифицированные специалисты-иммигранты, часто приезжающие из обществ, слишком бедных, чтобы их обеспечивать, могут занять свободные элитные рабочие места, точно так же, как не обладающие квалификацией, возможно, займутся скромной работой, никому не переходя дорогу. И в том и в другом случае новоприбывшие в самом начале могут полагаться на помощь представителей своей этнической группы, имеющих гражданство[1070].

Конечно, общества также развивают возможности для временного привлечения иностранцев с целью обеспечения кратковременных потребностей в рабочей силе без предоставления им гражданства, по существу ввозя их до тех пор, пока их задача не будет выполнена, как свидетельствуют сезонные перемещения сельскохозяйственных рабочих между Мексикой и США. Даже когда мигрантам позволяют остаться в принимающей стране, им могут не предоставлять законные права или предоставить их только по истечении долгого времени, и из-за такого положения чужестранцев гораздо проще использовать и выдворить[1071].

Во всех этих случаях стереотипные представления о талантах или недостатках, по-видимому, играют важную роль в сосуществовании этносов, точно так же, как сходные убеждения были ключом к сосуществованию слоев общества еще во времена древнейших оседлых охотников-собирателей.

Раса

Люди, ассимилирующиеся в обществе, попадают в затруднительное положение из-за несоответствия между тем, что они думают о самих себе, и тем, как их воспринимают все остальные. Как правило, иммигранты обнаруживают, что идентичность, которую они высоко ценили всю свою жизнь, ничего не значит в новой стране. Так, в Европе или Америке иммигранта, который вырос гордым представителем одного из племен тсонга в Мозамбике, в лучшем случае считают мозамбикцем и гораздо чаще – просто чернокожим, определение, не имеющее социальной значимости на большей территории Африки[1072].

За счет такого процесса слияния из групп, которые первоначально имели значение для людей, появляются расы в широком значении этого слова. Подобное упрощение идентичности отражает тот факт, что первоначальная приверженность иммигрантов обычно слишком сложна для того, чтобы ее понимали и ценили в принимающей их стране. Поэтому иммигранты оказываются вынуждены проходить через процесс этнической дезинтеграции и разложения, упоминавшийся ранее[1073]. Именно так шошоны, могавки, хопи, кроу и другие племена, сетует команч Пол Чат Смит, «стали индейцами, более или менее идентичными с практической точки зрения, даже несмотря на то, что до этого момента на протяжении нескольких тысяч лет мы отличались друг от друга так же, как греки от шведов». Коренная перестройка была непростой задачей. «Дело в том, что мы не имели ни малейшего представления, что значит быть индейцем. Эта информация отсутствовала в наших Первоначальных Законах. Нам приходилось выяснять это по мере движения вперед»[1074].

Подобные, не делающие различий категории расовой идентичности напоминают о том, как европейцы дали название бушменам как классу, не сумев оценить многообразие этих охотников-собирателей, которые считали себя не бушменами, а членами множества отличающихся обществ. Похожим образом двадцать веков назад на территории современного Китая доминантные хань называли всех жителей юга «юэ́», описывая их татуировки и незаплетенные волосы и чрезмерно упрощая их, должно быть, огромное, но ныне забытое многообразие[1075].

Грубое распределение по группам, таким как «чернокожие», перекликается с отношением завоевателей прошлых дней к чужим обществам. Насколько нам известно, шимпанзе относятся ко всем чужакам с одинаковой злобой, не считая их шимпанзе, тогда как людям свойственна избирательная дегуманизация других. Но те, на кого направлен этот удар, не всегда будут считать себя связанными с теми группами, по которым их распределили. Древние китайцы, греки и римляне собирали всю возможную информацию о своих наиболее грозных врагах, но во всех иных случаях не были заинтересованы в дифференциации чужаков. Неведение действительно может быть блаженством. Войска могли гарантировать победу, так зачем прилагать усилия? «Странами, точные названия которых были нам неведомы в прежние времена, теперь мы правим», – писал во II в. римский историк Кассий Дион Коккейан[1076]. Людям нет необходимости тщательно сравнивать себя с чужаками или даже иметь хотя бы смутное представление о них, чтобы быть уверенным в собственном положении в мире и правильности своего образа жизни. Даже сейчас многие американцы и европейцы представляют себе Африку, родину самого большого разнообразия людей на Земле, как Черный континент – один монолитный социальный блок.

Что же касается происходящего внутри общества, расширение идентичности людей не является безнадежной утратой для этнических меньшинств: отчасти они могут управлять этим. Их трансформация напоминает то, что происходило во время формирования срастающихся обществ, в которых беженцы из разных племен объединялись, чтобы выжить. Отказываясь от своей первичной идентичности ради более широкого определения своей принадлежности, этнические меньшинства получают основу для поддержки, которая необходима для их социального и политического выживания среди основного населения нации. Это справедливо, независимо от того, решат ли они действовать заодно с доминантной группой или восстанут против нее. Например, восстание на Гаити в конце XVIII в., возможно, никогда бы не увенчалось успехом, если бы рабы непоколебимо старались сохранить свою принадлежность к родным африканским племенам (часть которых, должно быть, когда-то были врагами). И несомненно, более широкие группы не являются полностью гомогенными: если их сообщество представлено достаточно серьезно, элементы идентичности людей могут оставаться связанными с этносом, представляющим собой ветвь расы, как, например, японская или корейская субкультуры американцев азиатского происхождения.

Кроме того, какими бы несущественными ни были современные этносы и расы для предков людей, каждая группа в новых для себя условиях создала свой собственный образ жизни. Идентичность бывших иммигрантов подвергается революционным изменениям, которые связывают их с другими иммигрантами и в то же время отделяют их от популяций их предков. Посетив Израиль несколько лет назад, я был удивлен, насколько там необычные бейглы: многие евреи узнают о бейглах, итальянцы – о спагетти и фрикадельках, а китайцы – о китайском рагу только после эмиграции в Северную Америку или Европу, в зависимости от обстоятельств[1077]. Иммигранты и их потомки – это полностью перестроившиеся люди, и возвратиться назад трудно или невозможно. «Я раньше волновалась, что приеду в Китай, а люди посмотрят на меня и не отпустят домой, потому что во мне столько китайского», – однажды рассказала мне писательница Эми Тань. Но реакция была совершенно противоположной. «Ни в том, как ты ходишь, ни в том, как ты выглядишь, ни в том, как ты ведешь себя, – в тебе вообще нет ничего китайского», – сказали ей. Хотя китайское слово, обозначающее национализм, происходит от слова, означающего китайский народ, родословная Эми Тань не столь проста для того, чтобы ее считали настоящей китаянкой.

Это заставляет вспомнить о часто выражаемом американском идеале, согласно которому смешение порождает «человека высшего сорта»[1078]. «В Америке из представителей разных наций выплавляется новый народ», – писал в 1782 г. в своем эссе родившийся во Франции нью-йоркский фермер Дж. Гектор Сент-Джон де Кревкёр (Кревекёр)[1079][1080]. Но для обществ, состоящих из разных человеческих групп, «пюре» под девизом e pluribus unum («Из многих единое») недостижимо. Несомненно, изречение «все люди сотворены равными»[1081] применимо к эгалитарным, этнически единообразным локальным группам охотников-собирателей больше, чем к любому другому обществу, существовавшему с тех пор. Даже когда межэтнические отношения складываются хорошо, ни одна нация не представляет собой плавильный котел, существующий в представлении идеалистов, так же как ее члены никогда не являются совершенно равными друг другу. Это является отчасти отражением того факта, что люди отказываются в некоторой степени от свободы и равенства ради получения безопасности, а также социальных и экономических выгод, связанных с принадлежностью к нации, и некоторые этносы уступают больше, чем другие.

Многие социологи говорят, будто этносы вполне могут объединяться в единое целое. Если такое вообще возможно, то для этого требуется значительное время, как наиболее ярко свидетельствует пример хань, китайского древнего и почти монолитного большинства. Стремление быть почти одинаковым, но при этом отличаться гарантирует, что слияние внутри общества не продолжается до полного завершения, что такие размытые категории, как «чернокожий» и «белый», поддаются плавлению настолько, насколько позволяет плавильный котел.

Люди, принадлежащие к большинству, тоже могут расширить границы своей идентичности, чтобы включить другие группы, как когда-то сделали хань, но только после того, как новоприбывшие утратят некоторые типичные черты своей прошлой жизни. Американцы итальянского происхождения столетие назад «прошли отбор» в качестве белых после того, как стали чуть в меньшей степени итальянцами и чуть в большей – американцами. На севере США такая трансформация, по-видимому, отражала психологическую потребность белых представлять собой сильную ингруппу. Я делаю такой вывод, поскольку статус итальянцев изменился в то же время, когда численность сообществ чернокожих росла с такой скоростью, что различия между белыми и итальянцами стали казаться менее существенными, чем до этого[1082]. Дело в том, что, столкнувшись с увеличением численности популяций меньшинств, доминантная группа, возможно, была обязана расширить свой состав, чтобы сохранить власть, в этом случае заменив одну аутгруппу (итальянцы) на другую (чернокожие). В наши дни примерно лишь один из четырех американцев является потомком британских протестантов, которые некогда сформировали большинство и этническое ядро страны. Тем не менее постепенное признание других народов в качестве белых, в том числе итальянцев, гарантировало, что люди, принадлежащие к европеоидной расе, по-прежнему составляют большинство (около двух третей) американцев[1083].

В то же время, когда общество раздвигает свои границы, чтобы принять чужаков, этносы и расы внутри его остаются разделенными. Воспринимаемые отличия могут включать все, вплоть до вопроса о самой человечности групп[1084]. Нет оснований ожидать, что это изменится, даже несмотря на то, что, например, межрасовые браки становятся более приемлемыми. В ближайшие столетия сверхчувствительное око по-прежнему будет выделять, пусть даже и неточно, разные этносы и расы, особенно если группа «запятнана» и имеет низкий статус. Поэтому нищего американца с неясной расовой принадлежностью люди склонны относить к чернокожим, так же как и неафриканца с прической «афро»[1085].

Гражданство

Определение принадлежности к обществу, которое обычно было простой задачей у охотников-собирателей, стало проблемой, учитывая масштабы иммиграции в течение последних веков. В Соединенных Штатах эта проблема усугубляется как результат того, что его население почти целиком состоит из иммигрантов разного происхождения. В этом смысле Томас Джефферсон был прав, говоря о потенциальном искажающем влиянии иммигрантов: общество должно сохранять филигрань общей культуры и коллективной принадлежности, чтобы выстоять. Джефферсон имел в виду именно такую базовую идентичность, когда формулировал американские идеалы, касающиеся прав, религиозных убеждений и рабочей этики[1086]. Поскольку сначала у граждан Америки почти не было общей истории, осознание принадлежности к одной нации по необходимости основывалось не столько на этническом происхождении людей и общих преданиях, сколько на символах, которые были практически введены заново, и с тех пор флаги и фанфары стали значимой частью американской жизни. С прочными символами в качестве объединяющей идеи сформулированные Джефферсоном принципы служили для формирования духа общей цели и солидарности[1087].

И все же открытость Америки для иммиграции формировалась медленно. Авторы Декларации независимости и Конституции и те, кто принимал и подписал эти документы, определенно не слишком отличались: за исключением двух человек, чьи предки родом из Голландии, несколько человек были из Великобритании – Англии, Ирландии, Шотландии и Уэльса, а остальные – родившиеся в Америке потомки британских граждан. Поначалу гражданство тоже вовсе не раздавали щедро, и расизм процветал повсюду. Как первоначально и заявляли отцы-основатели, гражданство предлагалось преимущественно европейцам, и поощрялась иммиграция из северных и западных регионов Европы. Но даже это было проявлением широты взглядов для того времени.

В современном, общепризнанном значении гражданство – это форма членства, которая выходит за рамки простого чувства принадлежности и включает базовые права, законный статус и роль в политике[1088]. В США широкое применение отношений гражданства в соответствии с приведенным определением развивалось медленно[1089]. Женщины получили избирательные права в 1920 г., но на практике это право первоначально распространялось только на белых женщин. Коренные американцы стали гражданами в 1924 г., но вопрос об их праве на голосование оставался на усмотрение штатов вплоть до 1956 г. Люди китайского происхождения, в том числе родившиеся в Америке, не могли получить гражданство до 1943 г. Лица, чьи предки были родом из Индии, получили право голосовать только в 1946 г., а остальные американцы азиатского происхождения – в 1952 г. Путь афроамериканцев был трудным. Пятнадцатая поправка, ратифицированная в 1870 г., даровала чернокожим право голоса, но разные штаты соблюдали это положение очень неоднородно до принятия в 1965 г. Закона о предоставлении избирательных прав.

Современное определение гражданства означает, что предпосылки для того, чтобы стать обладающим юридическими правами гражданином, на практике в странах по всему миру сводятся к нескольким условиям, включая минимальные требования (в той мере, в какой это можно оценить), чтобы иммигранты отождествляли себя с общим населением и соблюдали основные нормы и традиции общества. Иммигрант может довольно хорошо разбираться в нормах и обычаях принимающей страны, пусть даже только потому, что ему или ей нужно сдать тест по основам гражданственности, чтобы пройти процедуру натурализации. Иммигранты, как правило, узнают гораздо больше о принципах и символах нации, чем ее граждане, которые обычно никогда не рассматривали их значение глубоко, несмотря на выражение (и ожидание) преданности им. В действительности большинство американцев не сдали бы экзамен для натурализации в своей стране[1090].

Присяга на верность, как и брачные клятвы, предназначена для скрепления сделки. И все же сложность человеческой идентичности делает приспособление, не говоря уже о признании, очень трудным, даже когда преданность иммигрантов новой стране сильна с самого начала[1091]. Знание фактов не поможет. Принадлежность к обществу, на самом глубоком уровне взаимодействий, – это не интеллектуальное упражнение, а образ существования. В законе об иммиграции невозможно прописать то, что составляет глубокую ткань национальной идентичности: эти мириады деталей, подобных умению ходить или говорить «как американец» (или француз). Такие мелочи люди не всегда замечают, не говоря уже о том, чтобы оттачивать их на практике так же, как они учатся ездить на велосипеде. Часто сменяются одно или два поколения, прежде чем члены семьи иммигрантов усвоят подобные детали[1092]. Тот факт, что такие маркеры не являются обязательными, обусловливает основной момент: интеграция требует учитывать различия[1093].

Хотя члены одного общества с достаточной вероятностью определяют друг друга по походке, акценту или улыбке, сам факт, что представителей этнических меньшинств спрашивают, откуда они, говорит нам, что дни, когда гражданина почти с уверенностью отличали от чужака, прошли. Мы передали выполнение этой задачи государственным органам. Это означает, что, хотя наша преданность обществам остается неизменной, если не усиливается благодаря риторике правительств, обладание паспортом в основном не влияет на то, как наш мозг фиксирует, кто принадлежит к обществу: гражданство и наши психологические оценки принадлежности не всегда взаимосвязаны.

Это стало очевидно еще во времена Римской империи, когда в 212 г. почти всех жителей-иностранцев провозгласили гражданами по закону. И все же в этом случае руководствовались преимущественно практическими соображениями, чтобы собирать с этих людей налоги: как, вероятно, предсказал бы психолог, а исторические свидетельства говорят нам об этом, предубеждения большинства римлян остались неизменными. Летопись полна пренебрежительными высказываниями об этносах со стороны тех, кто считал, что «Рим переполнен теперь подонками целого мира», как жаловался поэт Лукан[1094][1095].

Инстинктивная реакция, касающаяся того, кто на самом деле принадлежит к обществу, может быстро усиливаться, особенно если кто-нибудь из маргинализованной этнической группы совершает преступление. Поэтому, когда американский гражданин, родившийся в семье афганцев, в 2016 г. устроил стрельбу в ночном клубе Флориды, убив 49 человек, ужас вызвал разную и гораздо более сильную гневную реакцию, чем в том случае, если бы на курок нажал представитель большинства: этот гнев был направлен на всю группу людей, которых многие воспринимали в качестве разделяющих ответственность за преступление. В то же время белого, совершившего подобное злодеяние, как Тимоти Маквей, который в 1995 г. в результате взрыва бомбы убил 168 человек, чаще всего рассматривают как девианта, лично ответственного за то, что случилось[1096].

На протяжении истории наций одна ненавидимая группа сменяла другую в бесконечной череде, а их надежность и, несомненно, достоинства и гражданство ставили под сомнение на американских горках восприятия. Жажда найти «козла отпущения» может заставить людей ложно обвинять этносы и представлять их в зловещем свете[1097]. Уровень толерантности стремительно меняется и, как правило, соответствует подъемам и спадам в экономике. К концу XIX в. в Америке итальянцев и ирландцев полагали менее желательными, чем норвежцев, немцев и англичан. Таких иммигрантов считали не способными ассимилироваться и представляющими яд для культуры и обозначали их словом «ирландизм», использовавшимся для описания кажущейся порочности людей из этой страны[1098].

Дискриминация граждан – представителей этнических групп часто достигает апогея во время споров с иностранными державами. Те, кто даже смутно ассоциируется с «враждебным государством дня», могут столкнуться с сильной отрицательной реакцией, если не с угрожающей дегуманизацией. Для Соединенных Штатов суверенными противниками в той или иной мере были коренные американцы, Британия, Франция, Морокко, Ливия, Алжир, Мексика, Испания, Япония, Германия, СССР, Куба, Китай, Северная Корея, а также Иран и другие страны Ближнего Востока. Каждый раз американцы, имеющие связанную с «врагом дня» родословную, страдают, а презрение к американцам японского происхождения во время Второй мировой войны особенно трудно понять сегодня.

Ньюйоркцы, с которыми я говорил, подтвердили, что после атак 11 сентября, совершенных исламскими экстремистами, американские флаги были выставлены на особенно видном месте в магазинах мусульман или тех, кого могли легко принять за мусульман, – людей, которые обнаружили, что их положение в качестве соотечественников весьма непрочно. Такая публичная демонстрация четкого опознавательного знака обеспечивала, что никто ошибочно не примет владельцев магазинов за врага во времена, когда цена неверной идентификации высока – проявляется так называемый эффект внутригруппового сверхисключения. Когда группа чувствует, что ей угрожает ее собственное общество, демонстрация патриотизма и приглушение признаков этнического происхождения в порядке вещей.

Некоторые страны поддерживают лишь очень слабое влияние на свое гражданское население. Без сильной базовой идентичности, которую их население ценит, эти общества рискуют распасться на «естественные» единицы, в которых формировалась первичная идентичность их членов и первобытные связи, – мелкие подгруппы, явно выраженные в локальных группах наших предков охотников-собирателей. Причина, по которой бо́льшая часть планеты состоит из искусственно созданных наций, к которым люди не проявляют особой приверженности, заключается в том, что национальные границы, установленные после Первой мировой войны, соответствовали не однородности или солидарности населения, а экономическим интересам Британии, Франции и Соединенных Штатов[1099]. Результатом таких решений стал тот факт, что население этих регионов часто сохраняет бо́льшую привязанность к своим родным племенам и этническим группам, чем к своей стране. Это особенно заметно, когда такие группы поддерживают древние связи с территорией и могут быть враждебно настроены к другим племенам, которые теперь находятся в той же стране. Когда все сильные чувства связаны с местным народом и гораздо меньше – с правительством, трудно действовать сообща, а тем более в качестве функционального элемента взаимосвязанного мира. Страна, состоящая из такого регионально фрагментированного населения, скорее представляет собой слабый союз ради экономической выгоды, чем нацию[1100].

Такого рода хрупкий альянс в какой-то мере существует между всеми этническими группами, поскольку доминантный народ является превосходящим всех остальных владельцем символов, власти и богатства нации. Такое неравенство гарантирует, что, когда общество находится под давлением, чувство единства сильнее всего влияет на большинство (которому есть что терять) и гораздо слабее на любые этносы, к которым относятся как гражданам второго сорта[1101].

Такое различие между большинством и меньшинством в их восприятии «права собственности» по отношению к обществу – ахиллесова пята наций. Даже в космополитичной Америке, где по утверждению все люди сотворены равными, отношение к гражданству – это одно, а к разнообразию этих граждан – другое. Несмотря на то что у этнических меньшинств могут быть противоположные интересы и предубеждения по отношению друг к другу, они больше поддерживают политику в пользу разнообразия, такую как антидискриминационные меры, а разнообразие усиливает разнородность таким образом, что возникают разногласия с монолитным большинством[1102]. В подобных вопросах и большинство, и этнические меньшинства одинаково пекутся только о собственных интересах.

Националисты и патриоты

В палеолитических обществах не было не только этнических групп, но их население не стерпело бы и появления радикальных объединений, подобных американским движениям «Американская чайная партия» и Occupy Wall Street. Если бы такая яростная конфронтация между сторонниками разных партий, как та, что наблюдается в последнее десятилетие, возникла среди охотников-собирателей, общество, в котором конфликты из-за идентичности людей достигли бы критической точки, раскололось бы на два; однако даже при наличии региональных различий, формирующихся в Соединенных Штатах и других нациях, люди с различными социальными и политическими пристрастиями слишком перемешаны, чтобы их общества с готовностью разделились на фрагменты. Мы привязаны друг к другу.

Некоторые убеждения, которыми люди дорожат, касаются этносов и рас. Вот в чем загвоздка: склонность к доминированию над другими группами, будь то другие общества или этносы внутри общества, влияет на точку зрения людей относительно того, заключается ли главная роль общества в защите или, как противоположность этому, в обеспечении его членов[1103]. Нам известно, что сообщества большинства животных выполняют обе функции. Защита сосредоточена на враждебных внешних факторах, особенно других сообществах. Функция обеспечения включает заботу о членах сообщества.

Мнение людей о многих неотложных социальных проблемах показывает, как по-разному оцениваются эти роли общества в зависимости от того, какой позиции придерживаются люди – патриотизма или национализма. В том значении, в котором эти термины сегодня использует большинство психологов, это способы мышления, которые отражают, как люди отождествляют себя со своим обществом. В трудные времена патриотизм и национализм, иногда смешанные в одну кучу, становятся очевидными и сталкиваются друг с другом. В зависимости от индивидуальных особенностей человека его взгляды становятся или более националистическими, или более патриотическими в периоды стресса[1104]. Тем не менее обычно каждый человек на протяжении своей жизни придерживается определенной позиции, изменение которой происходит в узком диапазоне; точка зрения формируется в детстве под влиянием наследственности и воспитания[1105].

Фундаментальное различие между национализмом и патриотизмом заключается в том, что, хотя люди, придерживающиеся и той и другой точки зрения, преданы своему обществу, они связаны с ним по-разному[1106]. Патриоты демонстрируют чувство гордости своим народом и общей идентичности, в частности принадлежности; эти чувства формируются естественным образом у тех, кто родился в стране, но их могут приобрести и иммигранты. Поскольку пыл патриотов в основном направлен на собственную группу, они на первое место ставят потребности членов этой группы: убеждаются в том, что те обеспечены едой, жильем, образованием и т. д. Националисты испытывают сходные эмоции, но выражают свою идентичность в возвеличивании. Их гордость связана с предубеждениями. Настолько же, насколько патриоты могут быть помешаны на заботе о членах общества, националисты поглощены защитой более совершенного образа жизни за счет сохранения общества целым и невредимым и выдвижения собственного народа вперед на мировой сцене.

Интересный момент заключается в том, что патриоты и националисты имеют разное представление о том, из кого состоит «их собственный народ». В действительности среди элементов идентичности, которыми националисты восхищаются, есть те, что отделяют доверенное большинство. Именно такое положение они оберегают[1107]. Крайний националист горячо защищает каждый элемент такой идентичности, чтобы сохранить строгую ассоциацию нации с ангелами. К приоритетам националистов относятся твердая демонстрация верности, признание привычного устава, повиновение лидерам, которых они считают ответственными, и сохранение установленных социальных взаимоотношений, особенно между этносами и расами[1108]. Все эти ценности выдвинулись на первый план, когда люди поселились на одном месте и начали доминировать над другими. Националисты, движимые традициями, верят в свою страну несмотря ни на что. Они привержены статус-кво и иногда не в ладах с теми демократическими идеалами, которые позволяют преобразования: они менее открыты для нового опыта и социальных изменений[1109]. Сравните подобную установку «это моя страна, права она или нет» с точкой зрения патриотов, которые ставят свою страну так же высоко, но считают, что такое положение нужно заслужить, а не бороться за него, допуская, что существуют возможности для совершенствования.

Что касается различий между группами, то националисты считают народы других наций и граждан – представителей этнических меньшинств чужаками и придерживаются узких взглядов на то, кто на самом деле является частью общества[1110]. Им больше близка идея о мажоритарной демократии, согласно которой доминантный народ должен иметь преимущественное право голоса в управлении. Их точка зрения на вопросы, касающиеся нравственности и законодательства, отражает это. Я полагаю, справедливо говорить, что для националиста человек другой этнической принадлежности, гражданин или нет, в большей степени чужой.

Ранее в этой книге я назвал муравьев крайними националистами, потому что они строго привязаны к маркеру колонии (ее запаху) как к клейму своей идентичности. В действительности, хотя у нашего вида патриот так же, как и любой националист, может прослезиться при демонстрации преданности флагу или гимну, националисты сверхчувствительны к этим символам[1111]. Стоит им ненадолго увидеть флаг или ставшего идолом лидера, и у них возникает сильная реакция, так же как и при отсутствии такого символа, когда его появления ждут. Вот почему поднялся такой шум вокруг гимнастки Гэбби Дуглас, которая не приложила руку к сердцу во время исполнения американского национального гимна на Олимпийских играх 2016 г.: с точки зрения националиста, из-за этого упущения завоеванная Дуглас золотая медаль стала не столько победой Соединенных Штатов, сколько ее личной победой. Реакция свидетельствовала о наличии чувства, что общества – это сущности: не люди соревнуются во время игр, а страны.

Позиции националиста и патриота могут быть логически устойчивы, при этом националисты больше отвергают риск и крайне бдительны в отношении всего, что может «загрязнить» их культуру. Они предпочитают заблуждаться на стороне сепаратизма, воздвигая границы, которые могут отдалять тех, чьи интересы отличаются от их собственных; тогда как патриоты более благожелательно относятся к возможностям для торговли и сотрудничества с чужаками[1112].

Одним словом, националист подозрительно относится к разнообразию, тогда как патриоты часто его приветствуют[1113]. Или, по крайней мере, более терпимы к нему, потому что даже патриот, как бы он ни был склонен к равенству, не лишен предубеждений: энтузиазм, который патриоты сохраняют по отношению к представителям своего общества, принадлежащим к их собственной расе или этносу, по-прежнему ведет к дискриминации, поскольку они неявно – и невольно – относятся к себе подобным более справедливо[1114].

Почему такие различия в патриотическом и националистическом отношении появились в процессе эволюции? Дело в том, что столкновение мнений внутри обществ, хотя временами оно и было настолько экстремальным, что граничило с нарушением функции, всегда было важно для выживания человека. Наше разнообразное выражение точек зрения на общество, возможно, связано с «вневременными социальными потребностями», как сформулировала это одна команда исследователей[1115]. Каждая точка зрения имеет преимущества в определенном контексте. Этот параметр нашей социальной идентичности, возможно, является адаптацией к необходимости уравновешивать потребности в защите и обеспечении общества. Даже несмотря на то, что люди с противоположными взглядами, возможно, не встречаются лицом к лицу, общество, в котором слишком мало или, наоборот, слишком много людей на каждом конце спектра, может прийти к катастрофе. Такая поддержка поведенческого разнообразия имеет аналоги у непривлекательного вида животных. Социальные пауки наиболее успешны, когда их колонии состоят как из особей, которые отступают при опасности, но неустанно заботятся о гнезде, так и из смелых особей, которые прилагают больше усилий для защиты от социальных паразитов, ворующих у колонии еду. Колонии определенных видов муравьев функционируют наиболее эффективно, когда они состоят из похожего сочетания типов «личности»[1116].

Что касается людей, то опасность, связанная с излишней приверженностью населения как националистическим, так и патриотическим крайностям, очевидна. Националисты считают, что бо́льшая открытость патриотов для ослабления границ и взаимодействия этносов способствует социальной зависимости и обману – страхи, которые отражают конкурентную природу групп, представленных у видов животных. Между тем преобладание в обществах националистов, убежденных в правильности их образа жизни и готовых за него бороться, означает, что опасности, которых националисты боятся, могут стать реальностью. Тем не менее охотная поддержка крайними националистами угнетения и агрессии заставляет вспомнить о том, как именно историк Генри Адамс описывал политику – как систематическую организацию ненависти. Точка зрения националистов подпитывается за счет определенных особенностей психологии[1117]. Стремление выступить строем против врага опьяняет, иногда даже просто при появлении намека на проблему. Для людей, охваченных националистическими настроениями, усиление групповых эмоций и осознание общей цели придает жизни больший смысл. Не только моральный дух укрепляется, но и психическое здоровье граждан улучшается, когда нации сталкиваются с конфликтом[1118]. Дело в том, что воинственные общества издавна имели преимущества, при этом стремление к войне и боязнь нападения играли важную роль в стимулировании множества социальных и технических инноваций и расширении государств[1119]. Более того, националисты, придерживающиеся более узких взглядов относительно того, какое поведение является надлежащим, имеют преимущество: они гораздо более тесно спаяны и однородны, чем патриоты, и больше способны действовать сообща[1120]. Иначе говоря, точка зрения патриотов представляет собой и всегда будет представлять гораздо более трудный путь.

Из-за пристрастности по отношению к своей группе, выражаемой патриотами и националистами по-разному, наши общества сталкиваются с еще более глубокими проблемами. Уже само по себе плохо, что злодеяние, совершенное одним представителем этнического меньшинства (например, стрельба в ночном клубе Флориды), может спровоцировать насилие по отношению ко всем представителям этноса. Но жестокое обращение может распространиться и на этносы, никак не связанные с трагедией[1121]. Это результат того, что стереотипы устраняют детальное понимание, поэтому становится очень просто объединять группы вплоть до того, что появляются такие размытые и не имеющие смысла категории, как «коричневые люди»[1122]. Даже когда такого объединения нет, предубеждения могут быть связаны и клевета на одних людей сочетается с обесцениванием других[1123]. Люди, которые боятся за свою безопасность, работу или образ жизни, без разбора смешивают «их» в общую массу, подобно тому как поступали древние общества в отношении «варваров» за пределами их границ. Это стремление настолько сильно, что, когда американцев выборочно спросили, что они думают о визианцах, почти 40 % опрошенных выразили негативное отношение и не хотели бы, чтобы те стали их соседями, даже несмотря на то, что люди ничего не могли знать о таком народе, поскольку исследователь выдумал это название[1124].

Общества включают этносы и расы, которые держатся вместе, несмотря на предубеждения членов общества по отношению друг к другу. Обычная точка зрения, выраженная Уильямом Самнером более столетия назад, заключается в том, что разногласия с чужаками сплачивают общество. Очевидно, это не всегда так. Столкновение с внешними силами, которое содействует гражданскому миру, преимущественно сплачивает представителей доминантной группы и одновременно вызывает напряжение в их отношениях с другими этносами, когда эти группы рассматривают как часть проблемы. Такое напряжение между членами общества может спровоцировать своего рода социальную аутоиммунную болезнь, обратив общество против самого себя. Учитывая все эти страдания, вполне логично задать вопрос: необходимы ли общества вообще?

26

Неизбежность обществ

Можем ли мы отказаться от наших обществ, соединить их в одно или, по крайней мере, сделать их вторичными по отношению к более универсальному союзу человечества?

Вот кусочек исторической действительности, который похож на притчу. На протяжении веков остров Футуна в Тихом океане, малый фрагмент вулканической скалы площадью 46 км^2, обеспечивал пространство и ресурсы всего для двух вождеств – Сигаве и Ало. Эти общества, занимавшие противоположные концы острова, почти всегда находились в состоянии конфликта, который иногда затихал только на короткое время ради проведения островных церемоний, включавших употребление психоактивного напитка, изготовленного из кустарника, который встречается только в западном регионе Тихого океана. Можно только гадать, не это ли позволяло людям терпимо относиться друг к другу в течение дня[1125]. Я могу лишь предполагать, что стычки с метанием копий были первичным стимулом в их жизни, арабо-израильский конфликт в микрокосме. Можно было бы ожидать, что в таком ограниченном пространстве по истечении столь долгого времени одно вождество завоюет другое. То, что ничего подобного так и не произошло, возможно, имеет отношение к настоятельной потребности людей в существовании аутгруппы, если не непосредственного противника. Смогло бы Ало существовать дальше без Сигаве – общество в вакууме? Оставшись одно в мире, было бы оно тем, что мы можем назвать обществом?

«Пойди к муравью, ленивец, посмотри на действия его, и будь мудрым», – советовал царь Соломон, внимательно наблюдавший за природой[1126]. В действительности же битвы аргентинских муравьев за контроль над Южной Калифорнией заставляют задуматься о втором гипотетическом варианте того, что могло бы произойти, если бы одно общество ликвидировало все остальные. Что касается муравьев, то национальная эмблема итоговой колонии (ее запах) перестала бы представлять собой маркер; этот запах был бы равносилен обозначению «аргентинский муравей». Таким образом, вид добился бы того всеобщего мира, о достижении которого говорили специалисты до тех пор, пока не обнаружили, что суперколонии ведут приграничные войны.

Один важный урок заключается в том, что, хотя нам действительно есть чему поучиться у муравьев – например насколько важно инвестировать в строительство дорог и улучшение санитарных условий, – подражать им было бы крайне неблагоразумно. Мирное существование зависело бы от непревзойденной способности муравьев к массовому убийству, бойни, масштабы которой превзошли бы самые кошмарные эпизоды в человеческой истории.

Второй урок, по существу, заключается в том, что называть группу обществом и распознавать любые маркеры, которые идентифицируют ее членов в качестве общества, имеет смысл только в том случае, когда существует больше чем одно общество. Следовательно, стремлению быть частью общества должно соответствовать обязательное установление аутгруппы (как Сигаве для Ало и наоборот; или по меньшей мере смутно представляемые «другие», как варвары для Римской империи и китайских династий), хотя бы в качестве стандарта для сравнения и первопричины для сплетен, если не клеветы. В этом смысле вождества Футуны, какими бы простыми и похожими они ни были по нашим стандартам, служат самым ярким примером, раскрывающим человеческую природу.

Но так ли это? В ходе исследования, озаглавленного «Мы без них», психолог Лоуэлл Гертнер с коллегами выяснили, что, когда люди нуждаются друг в друге, они способны сформировать общую идентичность, не противопоставляя себя чужакам[1127]. Такие взаимозависимые люди могут чувствовать себя так, будто они действуют как единое целое. Эти чувства могут способствовать дружескому общению и формированию дружеской привязанности: чего-то подобного можно было бы ожидать от команды корабля, сообща борющейся со штормом. Но было бы преувеличением называть такую группу обществом, не важно, насколько взаимозависимы ее члены или высок уровень сотрудничества. Прежде всего, моряки с одного судна уже принадлежали бы к обществу, из какой бы страны или стран они ни были.

Давайте зайдем чуть дальше. Скажем, корабль потерпел крушение, и команда утратила все контакты с внешним миром. Нет необходимости говорить, что их прежняя идентичность не исчезнет мгновенно. Лишь почти через двадцать пять лет после мятежа, поднятого в 1789 г. на борту «Баунти», выяснилось, что команда бежала на остров Питкэрн. Когда восемнадцать лет спустя беглецов обнаружил американский корабль, мятежники, а также полинезийцы и таитяне, которые их сопровождали, по-прежнему оставались узнаваемыми англичанами, полинезийцами и таитянами[1128]. Однако предположим, что они выжили, но их так и не нашли. Стали бы они или их потомки по прошествии времени представлять себя иначе – тем, что мы бы определили как четко выраженное единое общество?[1129]

Непросто найти примеры отдельной совокупности людей, абсолютно отрезанных от остального мира на протяжении поколений. Некоторые викинги, достигнувшие Исландии и Северной Америки, вероятно, выживали в изоляции. Тем не менее они придерживались характерного для викингов образа жизни достаточно, чтобы вновь без труда воссоединиться с викингами в Европе; но разлука длилась самое большее несколько десятков лет, и их происхождение никогда не стиралось из памяти живущих[1130]. В доисторический период народы тоже добирались до далеких островов, но в большинстве мест они или находились в контакте с племенами на других островах, или у них было пространство для разделения больше чем на одно общество. На острове Футуна их было два, остров Пасхи вмещал семнадцать враждебных племен, воздвигших гигантские каменные статуи, тогда как в Австралии в доколониальные времена процветали сотни обществ аборигенов, ведущих свое происхождение от одной группы, которая прибыла на континент из Азии.

Возможно, один исторический пример одинокого общества – общество на острове Хендерсон. Считается, что этот остров в Полинезии площадью 37 км^2 давал слишком мало пространства и обладал слишком скудными ресурсами, чтобы позволить нескольким десяткам его обитателей разделиться на два общества, подобно Ало и Сигаве. Когда древесина для изготовления лодок закончилась, в XVI в. обитатели острова оказались отрезаны от своих торговых партнеров на островах Питкэрн и Мангарева, расположенных в 90 и 690 км от Хендерсона соответственно. К моменту, когда испанские исследователи обнаружили остров в 1606 г., его обитатели вымерли. Никто не может сказать, как эти несколько десятков человек думали о самих себе: считали ли они себя по-прежнему племенем и давали себе название?[1131] Я предполагаю, что, цепляясь за смутные воспоминания о других где-то там, передававшиеся из поколения в поколение, эти доведенные до отчаяния последние островитяне сохраняли крупицы идентичности в качестве общества, и восприятие «мы» в сравнении с «они» никогда не исчезало из их сознания.

Для того чтобы обитатели острова Хендерсон считали себя совершенно одинокими в мире, по мере смены поколений упоминания о существовании чужаков должны были бы постепенно исчезнуть даже из легенд и мифов. Если бы жители Хендерсона просуществовали так долго, выражали бы они по-прежнему потребность в принадлежности к обществу, стремление к единству и «мы»-группе? Или всякая некогда существовавшая приверженность общей идентичности исчезла? Возможно, в этом случае мы бы обнаружили на Хендерсоне людей, которые поддерживали бы социальные связи с друзьями и семьей, но никакого общества, о котором можно было бы говорить, не существовало. По-видимому, такова точка зрения антрополога Ани Петерсон Ройс: «Гипотетическая группа на острове, не имеющая знаний о других, – это не этническая группа; она не имеет этнической идентичности; у нее нет стратегий, основанных на этничности»[1132].

Можно было бы не согласиться с Ройс, указывая на человеческое стремление к поиску общих черт, о котором свидетельствует та легкость, с которой мы принимаем за образец особенности тех, кем мы восхищаемся. Законодатели моды способствуют популярности многих обычаев, тогда как привычек тех, кто не нравится, могут избегать[1133]. Подражание лидеру или почитаемому человеку могло бы привести к появлению условностей, приравниваемых к своего рода идентичности, даже среди многострадальных обитателей Хендерсона. Этим островитянам, должно быть, приходилось в жизни обходиться малым из-за описанного ранее тасманийского эффекта, когда люди в редких группах забывают элементы своей культуры. Но даже в этом случае они, без сомнения, имели много общего, поскольку росли вместе и учились друг у друга. Тем не менее без других их похожесть становилась бы настолько бесполезной, что Ройс права: было бы трудно считать их обществом (и, несомненно, этнической группой).

Их сходства, вероятно, больше не имели бы значения в той степени, в какой важны общие черты, когда они служат в качестве маркеров общества. Но возможно, простого знакомства людей друг с другом было бы достаточно, чтобы сделать их обществом? Воспринимают ли себя виды, у которых сообщества основаны на индивидуальном распознавании (не имеют маркеров), в качестве коллектива, независимо от существования чужаков, или их сообщества распадаются в отсутствие «других»? Биолог Крейг Пэкер, занимающийся полевыми исследованиями, рассказал мне, что такая судьба – распад – ожидает изолированные прайды львов: члены рассеиваются по группам, которые становятся все меньше и меньше. Это неудивительно, учитывая, что первичная функция сообществ заключается в успешном противостоянии соперникам. Такое давление исчезает, когда других не существует. Однако судьба львов, возможно, ненадежный показатель, когда речь идет о людях. Львы, которые способны охотиться поодиночке, существуют сами по себе лучше, чем люди, которые жаждут находиться не только в окружении супругов, чтобы избежать одиночества и придать своей жизни смысл, если не для того, чтобы просто быть сытым и оставаться в безопасности. Это одна из причин, почему слабеющие человеческие общества редко полностью разрушаются, а вместо этого разделяются на более мелкие, в которых люди сохраняют свои сети поддержки, пусть даже и в более простых условиях. Бегство от разрушенного общества не означает полного отказа от обществ.

Исходя из этого, можно ожидать, что изолированные люди, независимо от того, заслуживают ли их взаимоотношения называться обществом, будут сплачиваться больше, чем львы, даже если это простая привязанность «мы без них», которая наблюдается у команды корабля. Несомненно, это верно в случае шимпанзе. Одинокое сообщество шимпанзе остается взаимосвязанным так же, как связаны шимпанзе в другом месте, по крайней мере, об этом свидетельствуют исследования группы шимпанзе, которая живет сама по себе в ущелье Кьямбура в Уганде[1134].

Тем не менее изолированные группы, вероятно, быстро приспосабливаются к меняющимся условиям. Для изолированных шимпанзе, колонии аргентинских муравьев, уничтожившей всех врагов, или для племени островитян, которые забыли всех остальных, их идентичность в качестве общества мгновенно стала бы опять значимой в тот момент, когда они снова встретились с чужаками. Островитяне сосредоточились бы на любых незначительных чертах общества, которые отделяют их от остальных, и укрепляли бы границы между собой и новоприбывшими (в том случае, если их маленький коллектив не был бы сразу захвачен и уничтожен или ассимилирован чужаками)[1135].

В эксперименте, проведенном в 1954 г., была воспроизведена примерно такая ситуация и продемонстрировано, насколько быстро при подходящих условиях начинают проявляться некоторые черты обществ. Двадцать два 12-летних мальчика в парке Робберс-Кейв («Пещера разбойника») в Оклахоме были случайно распределены по двум группам, которые поначалу существовали по отдельности. Когда группы увидели друг друга, сначала на расстоянии, а затем вступили в контакт, у них быстро сформировались отдельные идентичности: любимые песни, склонность использовать определенные ругательства и тому подобное. Мальчики из каждой группы дали ей название, нарисовали ее тотемное животное на своих футболках и во время спортивных состязаний между группами размахивали флагами, украшенными таким же символом. Враждебность, которую «Гремучие змеи» и «Орлы» вскоре стали проявлять по отношению друг к другу, снизилась, когда исследователи заставили их работать вместе, но различия сохранились[1136].

Даже если бы не было никаких чужаков, которые бы появились извне и потревожили одинокое сообщество, – например если бы сверхагрессивное общество завоевало весь земной шар, так что чужаков не осталось бы, – их достижение было бы кратковременным. Как только число людей в изоляции превышает всего несколько человек, они, по-видимому, предоставляют привилегии одним людям по сравнению с другими, создавая условия, при которых рождается множество обществ. Необходимых чужаков порождали бы внутри. Союз распался бы на фрагменты, как и все нации, и все общества, что существовали до них[1137].

Мечты о всемирном обществе

Следовательно, то, что нам известно о человеческом познании, служит не очень хорошим предзнаменованием для тех, кто считает, что когда-нибудь человечество, возможно, будет существовать на Земле в виде единой, не имеющей границ популяции и ни один человек не будет чужаком. И все же, хотя общества никогда не исчезнут совсем, может быть, возможен другой сценарий, при реализации которого картина могла бы серьезно измениться? Поскольку число обществ уменьшается столетие за столетием, мы могли бы вообразить, что все оставшиеся нации мира когда-нибудь откажутся от своих границ настолько, чтобы создать космополитичное сообщество, которое будет значить для людей гораздо больше, чем сами общества.

Некоторые утверждают, что интернационализация культуры (вспомните McDonald’s, Mercedes-Benz, «Звездные войны») и контактов (Facebook объединяет людей из разных уголков мира) – это предвестник краха государственных границ, подобного падению Берлинской стены. Это неверно. Общества никогда не сливались добровольно, и это не изменится. Люди по всему миру могут жадно поглощать курицу из KFC, пить кофе из Starbucks и кока-колу во время просмотра голливудских блокбастеров – и получать удовольствие от суши, фламенко, французской моды, персидских ковров и итальянских машин. Люди могут принимать всемирно распространенные веяния, а временами погружаются в них. Но в каком бы объеме нации ни испытывали экзотическое влияние или какое бы количество зарубежных связей ни выстраивали, такие нации не приходят в беспорядок и сохраняют глубокую привязанность своего народа[1138]. К тому же с незапамятных времен общества получали то, что им нужно, из внешнего мира, чтобы потом объявить это своей собственностью, и таким образом становились все сильнее. Даже статуя Свободы, воплощенный символ США, была изготовлена и впервые собрана на французской земле тем же Александром Гюставом Эйфелем, который подарил Парижу его знаменитую башню.

Вопреки такому строгому сохранению границ человечество может создавать вышестоящие структуры, состоящие из множества наций. Но даже такой всемирной группе не удалось бы полностью вытеснить наши связи с обществами, как свидетельствует пример самой тесной ассоциации из обществ в антропологической летописи. На северо-западе Амазонии проживают около 20 племен, или языковых групп, известных под общим названием тукано. Каждое племя имеет свой язык или диалект, некоторые из них похожи, некоторые нет. Племена также взаимосвязаны экономически: каждое из них специализируется на изготовлении товаров, которыми оно обменивается с другими. Между ними также существуют своего рода обязательные торговые взаимоотношения необычного типа: браки внутри племени против правил. Люди заявляют: «Те, кто говорит с нами на одном языке, – наши братья, а мы не женимся на сестрах»[1139]. Поэтому женщина выходит замуж за представителя другого племени, где она учит местный язык. Если вы думаете, что такая система – это отклонение, подобный всеобъемлющий брачный взаимообмен зафиксирован в Новой Гвинее.

Одно из объяснений такого порядка заключается в том, что он снижает уровень инбридинга в очень маленьких обществах. Мы наблюдаем такую же ситуацию у многих других животных, например у шимпанзе, где самки избегают спаривания с родственниками, просто переходя между сообществами. Когда популяция крошечная, как иногда в прошлом бывало в племенах тукано, единственным вариантом могли быть браки между братьями и сестрами – инцест, к которому наш вид питает врожденное отвращение[1140]. Такая проблема гораздо более актуальна у тукано, чем в современных странах. Психологическое отвращение к браку между родными братом и сестрой, по-видимому, было гораздо сильнее, чем беспокойство тукано по поводу прочной связи между их обществами. Их обязательный брачный обмен создал то, что, по моему мнению, является прочнейшим из всех когда-либо зафиксированных альянсов, в настоящее время насчитывающим в общей сложности около 30 тысяч жителей Амазонии. Но даже несмотря на это, племена тукано остаются отчетливо обособленными, и каждое проживает в определенном районе[1141].

За исключением необычной ситуации с тукано, неспособность альянсов, в том числе Организации Объединенных Наций и Евросоюза (ЕС), заменить принадлежность людей к обществу наблюдается во всем мире. Эти межправительственные организации не получают эмоциональной привязанности людей, потому что в них отсутствуют составляющие, которые сделали бы их реальными для их членов. ЕС – вероятно, самая амбициозная из задуманных попыток экономической интеграции, но он никогда не займет место наций, из которых состоит. Люди не рассматривают ЕС в качестве сущности, заслуживающей такой же верности, какую они проявляют по отношению к своим странам, и по нескольким причинам. Прежде всего, его границы не закреплены и в действительности являются предметом для пересмотра, поскольку государства вступают или выходят из этого объединения. Кроме того, участники ЕС имеют длинную историю конфликтов еще со времен Средневековья, и от востока до запада уже существует раскол между коммунистической и капиталистической культурой. В довершение ЕС не может предложить великой истории основания, почитаемых символов или традиций, и людям почти не имеет смысла бороться и умирать за Европу, как они боролись бы и умирали за свою страну[1142]. Это превращает Евросоюз в политическую коалицию, во многом похожую на Лигу ирокезов, хотя и менее могущественную. Каждое государство-участник справляется с проблемами, имеющими отношение к идентичности его граждан, и по-прежнему уделяет особое внимание их самооценке, а такая точка зрения делает членство в ЕС вторичным и «одноразовым». Анализ голосования по Brexit в 2016 г. показывает, что те, кто решительно считал себя прежде всего англичанами, голосовали за выход из ЕС. Эти избиратели рассматривали экономические рычаги и инструментарий для поддержания мира как угрозу их национальной идентичности[1143].

Вопросы, связанные с финансами и безопасностью, сплачивают ЕС. То же самое можно сказать о Швейцарии, стране, которая является предметом постоянных исследований, потому что, как свидетельствуют четыре языка и сложная территориальность ее населения, ее государственность базируется на тщательно продуманном социальном и политическом альянсе между 26 местными сообществами, или кантонами. Эти самоуправляемые административно-территориальные единицы во многих отношениях действуют как миниатюрные нации, приютившиеся в горном ландшафте, которые упрочивают автономию друг друга. Как сообщает политолог Антуан Шолле, «у каждого кантона собственная история, конституция и флаг, а у некоторых даже есть гимн», так что швейцарское «гражданство имеет отношение только к тому, кто может голосовать, и ничего больше»[1144]. Формирование Швейцарской Конфедерации потребовало переписывания рассказов о прошлом для поддержания ощущения равенства между кантонами. Этот трудный шаг был необходим для выживания кантонов на протяжении веков, когда их принуждали обсуждать их интересы с гораздо более крупными и могущественными соседними странами.

ЕС и Швейцария – это региональные субъекты, которых объединяет воспринимаемая необходимость противостоять угрозам со стороны чужаков, что вполне обоснованно дает обоим шанс на успех. У глобального человеческого союза не было бы подобной мотивации, и поэтому он был бы гораздо более шатким. Одно из возможных средств достижения глобального единства, возможно, заключается в изменении человеческого восприятия того, кто является чужаком, – такую точку зрения часто высказывал Рональд Рейган. Обращаясь к ООН, он заметил: «Я иногда думаю, насколько быстро исчезли бы наши различия по всему миру, если бы мы столкнулись с инопланетной угрозой извне»[1145]. В популярных научно-фантастических историях, подобных «Войне миров», изображается, как все человечество объединило усилия против общего врага. Но наши общества переживут даже это. Пришельцам из космоса удалось бы сделать нации несущественными ничуть не больше, чем европейцам, прибывшим в Австралию, удалось заставить аборигенов отказаться от их племен. Так было бы независимо от того, насколько инопланетяне поколебали бы убеждения людей, касающиеся их обществ, чьи столь любимые различия теперь при сравнении выглядели бы незначительными. Более того, когда человеческие общества тянутся друг к другу, будь то ради коммерческих преимуществ или чтобы защититься от пришельцев, такое доверие не уменьшает значимости их различий. Представление о космополитизме, идея о том, что люди во всем мире станут чувствовать имеющую первостепенное значение связь со всем человечеством, – это несбыточная мечта.

Общество и человеческая природа

Позвольте задать последний вопрос. Что случилось бы, если бы люди могли отказаться от своих маркеров или каким-то образом отставить в сторону стремление классифицировать друг друга с помощью ярлыков? В таком мире единственными различиями, которые воспринимают люди, стали бы различия между индивидами, а не между группами. Предполагается, что при таких условиях наши нации полностью бы разрушились, но трудно предположить, что появилось бы на их месте. Возможно, мы сосредоточились бы на установлении связей и принадлежности только к местным районам или людям, которых мы знаем лучше всего, и мировое население разделилось бы на миллионы микронаций. Можно предположить, что мы вернулись бы к обществам, характерным для наших предшественников, – на основе индивидуального распознавания, где каждый знал всех остальных.

Или, отбросив наши различия или нашу склонность судить о различиях, мы могли бы достичь противоположного результата: полностью покончить с обществами? Смог бы улей из сетей, созданных за счет международных путешествий и дружбы в Facebook, связать нас всех без разбора настолько тесно, что мы действительно добились бы этого неуловимого общечеловеческого единства, в котором пребывали бы все мужчины, женщины и дети?

Пусть наша опора на маркеры и уходит корнями далеко в человеческое прошлое, но то, что обусловлено природой, не всегда является желательным, и, к счастью, наш интеллект дает нам некоторую надежду освободиться от влияния нашей биологии и истории. Тем не менее, когда речь идет о том, как мы определяем границы своей идентичности, всякое изменение было бы очень трудным и потребовало бы большего чем образование. Хотя на первый взгляд освобождение от этнических и социальных маркеров выглядит хорошо, это действие, несомненно, означало бы утрату большей части того, что люди лелеют. Националисты или патриоты, люди заботятся о своей принадлежности к обществу, и лишь немногие охотно отказались бы от нее. Они бы и не смогли, потому что человеческая реакция на группы является непроизвольной. Маркеры – это обоюдоострый меч, заставляющий нас обесценивать тех, кто от нас отличается, и в то же время порождающий чувство гордости от принадлежности к группе и солидарности с абсолютными незнакомцами, которые соответствуют нашим ожиданиям. Отказ от маркеров противоречил бы вневременным психологическим потребностям человека. Вне всякого сомнения, если бы гипнотизер заставил нас всех забыть о наших различиях, мы сразу же стали бы искать новые, которыми можно дорожить. Единственный способ перенастроить эту отличительную характеристику человека – только вмешательство хирурга с почти сверхъестественным пониманием нервной системы, который мог бы удалить части мозга. Результатом такого научно-фантастического усовершенствования стало бы существо, в котором мы не узнали бы самих себя. Я не уверен, каким образом можно было бы оценить, стали бы такие люди счастливее нас сегодняшних, но совершенно точно, они уже больше не были бы нами.

Для людей в нашем современном состоянии вопрос о том, необходимо ли существование обществ, эквивалентен вопросу о том, должны ли люди находиться в обществе, чтобы быть эмоционально здоровыми и жизнеспособными. «У человека должна быть национальность, как у него должны быть нос и два уха», – писал Эрнест Геллнер, выдающийся ученый, размышлявший о национализме[1146]. Геллнер, который дальше доказывает – ошибочно, – что человеческая потребность быть частью нации есть не что иное, как изобретение современности, даже не догадывался, насколько верно его утверждение[1147]. Эволюция разума происходила в нами же созданной вселенной «Мы против них». Общества, появляющиеся на этой психологической основе, всегда были ориентиром, который дает людям надежное чувство значимости и ценности.

Упоминание о том, что у человека нет страны, заставляет вспомнить о нарушении функции, травме или трагедии. Без такой идентичности люди чувствуют себя изгоями, не имеющими корней и плывущими по течению, – опасное состояние. Показательным примером служит чувство бесприютности, испытываемое иммигрантами, которые утратили связи со своей родной землей только для того, чтобы столкнуться с резким отторжением в принимающей стране[1148]. Социальная маргинализация служит более сильным стимулом, чем религиозный фанатизм, что объясняет, почему многие будущие террористы увлеклись экстремизмом лишь после исключения их из основного течения культуры. Для социально обездоленных радикальные взгляды заполняют пустоту[1149]. Организованные преступные группы таким же образом присваивают себе некоторые из свойств, обусловливающих жизнеспособность общества, обеспечивая париям общие цели и чувство гордости и принадлежности. В самой зачаточной форме мы наблюдали это явление среди социально хорошо адаптированных ребят в Робберс-Кейв.

Свидетельства, представленные в этой книге, указывают на то, что общества являются человеческой универсалией. Предки человека жили в группах со слиянием-разделением, которые в процессе эволюции постепенно перешли от обществ на основе индивидуального распознавания к обществам, отличающимся друг от друга маркерами. Границы между ингруппой и аутгруппой, вероятно, позволили совершить такой переход без изменений состава обществ. Это означает, что у людей всегда были общества. Не существовало первоначального, «аутентичного» человеческого общества, не было такого времени, когда люди и семьи жили в открытой социальной сети взаимодействия, прежде чем решили отделиться в виде четко определенных групп. Нахождение в обществе – в действительности во многих противоположных обществах – гораздо более необходимая и более древняя форма отношений, чем вера или брак, которая существовала еще до того, как мы стали людьми.

Последние жители острова Хендерсон, должно быть, страдали не только физически, но и в социальном плане: их не волновал (по крайней мере, я так представляю) смысл их жизни. Смею вас заверить, лишь немногие аспекты жизни сопоставимы с обществом по тому накалу страстей, который оно способно вызвать в душе человека, до тех пор пока существуют другие общества, которые можно сравнивать с нашим. При условии, что мы не станем переконструировать сами себя и решим остаться полноценными людьми, общества, а также маркеры, объединяющие и разделяющие нас, никуда не денутся и будут как обозначать рубежи между людьми в нашем мысленном представлении, так и устанавливать физические границы между ними по всему земному шару.

Заключение

Изменение идентичности и разрушение обществ

Тот, кто желает, чтобы его отечество никогда не стало ни больше, ни меньше, ни богаче, ни беднее, был бы гражданином вселенной.

Вольтер[1150]

Продвигаясь по африканской саванне, австралийскому побережью или американским равнинам, наши предки перемещались в маленьких, связанных (принадлежащих к определенным более широким общностям) локальных группах, состоявших из вечных путешественников-компаньонов. Из месяца в месяц они разбивали лагерь и занимались поиском пищи и воды. Им редко случалось встретить других людей. По-моему, трудно представить, чтобы нам изо дня в день доводилось видеть столь же мало незнакомцев, сколько им встретилось за всю их жизнь. По прошествии целых эпох общества разрослись до таких размеров, что теперь мы перемещаемся, словно муравьи, в анонимном рое. Многие в толпе гораздо меньше похожи на нас, чем были похожи на охотников-собирателей те люди, с которыми они сталкивались на протяжении жизни сотен поколений.

В действительности наши предки настолько редко встречали чужие народы, что казалось, чужаки занимают пространство между реальностью и мифом. Аборигены предположили, что первые встретившиеся им европейцы – это призраки[1151]. Со временем наше представление о членах других обществ радикально изменилось; сегодня чужаки не кажутся нам диковинными или не от мира сего, как когда-то. В результате начавшейся в XV столетии эпохи Великих географических открытий и исследования мира, а в наши дни еще и благодаря туризму и социальным медиа контакт между людьми из далеких уголков света теперь стал обычным явлением. Полное непонимание чужаков больше не оправдание, каким оно часто бывало в доисторическую эпоху. В те времена о чужаках было известно настолько мало, что к ордам варваров могли относиться как к монстрам, спрятавшимся у детей под кроватью[1152].

Тем не менее человечество продолжает выражать свои отношения с обществами такими способами, которые люди редко осознают или признают. Наш мозг, приспособленный для взаимодействий с гораздо меньшим числом людей и групп, испытывает перегрузку. Поэтому в этой книге были использованы данные из многих областей науки, чтобы разобраться в природе обществ и понять, как мы справляемся с перегрузкой, а по пути нас ждало немало откровений. Все изложенное сводится к нескольким важным выводам.

Самый главный вывод заключается в том, что общества и сообщества не являются исключительно человеческим изобретением. У большинства организмов нет закрытых групп, которые мы называем сообществом, но у тех видов, где они существуют, сообщества по-разному служат для обеспечения и защиты их членов. У всех этих животных индивидуумы должны распознавать друг друга в качестве принадлежащих к одной и той же группе. Такая принадлежность может обеспечивать преимущества, независимо от того, сотрудничают ли члены сообщества или между ними существуют иные социальные и биологические отношения.

Хотя сообщества не являются уникальными для людей, для человеческого бытия общества необходимы и существуют с тех пор, когда ветвь древних предков человека и ветвь других человекообразных обезьян разошлись на эволюционном древе. Вероятно, за все время появилось и исчезло около миллиона человеческих обществ. Каждое представляло собой группу, закрытую для чужаков, такую, за которую ее члены были готовы сражаться, а иногда и умереть. Каждая группа заслуживала глубокую преданность со стороны ее членов, которая сохранялась с рождения до смерти и из поколения в поколение. До последних тысячелетий все эти общества представляли собой небольшие общины охотников-собирателей, но это не означало, что их привязанность к своим обществам была слабее, чем наша сегодня.

В сообществах прародителей человека, как и в сообществах большинства других млекопитающих, члены сообщества должны были индивидуально распознавать друг друга, чтобы функционировать как группа. Как следствие существующих ограничений памяти, верхняя граница численности сообществ большинства животных составляет приблизительно 200 индивидуумов. На каком-то этапе нашей эволюции, вероятно еще до появления Homo sapiens, люди преодолели этот лимит за счет формирования анонимных обществ. Такого рода общества у людей, а также сообщества у некоторых других животных, особенно у муравьев и большинства других общественных насекомых, могут потенциально достигать огромных размеров, поскольку их члены не должны больше помнить каждого индивидуально. Вместо этого они полагаются на идентифицирующие маркеры, чтобы признавать и тех, кого они знают, и незнакомцев, соответствующих их ожиданиям. У насекомых маркерами служат запахи, но люди пошли гораздо дальше. У нас широкий диапазон маркеров: от акцентов и жестов до стиля одежды, ритуалов и флагов.

Маркеры являются обязательными компонентами во всех обществах и сообществах, включающих больше нескольких сотен индивидуумов, будь то могущественные люди или просто насекомые. Тем не менее на определенном этапе роста самих по себе маркеров становится недостаточно, чтобы сохранить человеческое общество. Большие человеческие популяции зависят от взаимодействия маркеров и признания социального контроля и лидерства, наряду с возрастающей заинтересованностью в специализации, такой как род занятий и социальные группы.

У первых людей новые общества появлялись в результате двухэтапного процесса, который имеет аналоги у других позвоночных. Процесс начинается, обычно постепенно, с формирования подгрупп внутри общества, вызванного расхождениями в идентичности. Годы спустя эти идентичности расходятся в такой степени, что они становятся несовместимыми. Затем фракции разделяются, чтобы сформировать постоянные обособленные общества.

Способность признавать чужаков, родившихся в том же обществе, в качестве соотечественников сама по себе не объясняет огромный рост человеческих обществ. Такое невероятное расширение стало возможным в результате поглощения людей из других обществ. Для того чтобы чужаков признавали как часть общества, им было необходимо приспособиться к требуемой идентичности. Присоединение огромного количества чужаков, сначала насильственным путем в результате обращения в рабство и покорения, а позднее в результате иммиграции, породило смешение этносов и рас, наблюдаемое в современных обществах. Взаимоотношения между этими группами сохраняют отпечаток различий в том, что касается обладания властью и контролем, которые в отдельных случаях уходят корнями еще во времена до появления письменности.

Дифференциация идентичности между членами общества продолжает быть источником раскола. Тем не менее, вместо того чтобы разделиться подобно группам охотников-собирателей, современные общества гораздо чаще распадаются на фрагменты вдоль географических линий разлома, которые приблизительно отражают границы родины предков этнических групп, которые стали жить на этих территориях.

Потребность в обществах, поскольку она очень древняя, сформировала все аспекты человеческого опыта. Прежде всего взаимоотношения между обществами заметно повлияли на эволюцию человеческого разума, который, в свою очередь, оказывал влияние на взаимодействия между этническими и расовыми группами, появившимися позже в ходе нашей истории. Пусть мы и действуем, имея некоторое представление о чужаках, а не находясь в полном неведении, как древние люди, автоматические реакции отражают нашу склонность мыслить стереотипами, касающимися разных групп и превосходства нашей собственной группы. Психологические механизмы, лежащие в основе отождествления себя с обществами и этносами, проявляются в каждом нашем действии. Наша реакция на каждого человека, то, как мы голосуем, одобряем ли мы решение нашей страны вступить в войну, – все это принимает форму в результате сложных процессов, обусловленных нашей биологией. Суета и неразбериха, свойственные современности, могут обострять наши реакции.

В то же самое время, когда мы как личности сталкиваемся с этой лавиной социальных взаимодействий, наши нации все больше становятся взаимозависимыми. Но мы – те, кто мы есть, и поэтому наши общества по-прежнему прилагают чрезмерные усилия, чтобы бороться за территорию, ресурсы и власть, так же, как всегда поступали сообщества животных. Мы нападаем. Мы уговариваем. Мы обвиняем. Мы оскорбляем. Мы изолируемся от иностранных государств, которым не доверяем, создавая партнерства с теми, кому верим. Такие альянсы, уникальные для человечества, могут спасти нас. Тем не менее они способны привести к еще большей неопределенности и разрушению, вызывая гнев или порождая страх у тех, кого исключают.

Можно надеяться, что в последние десятилетия произошли изменения: осознавая свою взаимозависимость и понимая, какова цена современных конфликтов, большинство наций отказалось от попыток прямого завоевания. Наше глобальное знание человечества превратило экстраординарное в обычное, создав повседневную реальность, которая была недостижима, когда межгрупповые контакты были редкими и ограниченными. К счастью, мы не только можем безмятежно зайти в кафе, полное незнакомцев, но нас не тревожит, если люди, потягивающие латте, отличаются от нас, не важно, являются ли они представителями этнических районов нашего общества или приехали из-за границы. При возможности мы можем пожать этим людям руку, и частота нашего сердцебиения едва ли увеличится. Да, среди других, с которыми мы вынуждены жить в одном обществе, по-прежнему есть люди, чья идентичность раздражает, отталкивает, оскорбляет или пугает нас. Тем не менее, несмотря на всю тяжесть ориентирования в обществе и болезненные ссоры, такое случайное смешение, рассматриваемое в эволюционном и даже в историческом контексте, – это очень важное явление.

При всем этом принадлежность людей к обществам, которые защищают их от непредсказуемого мира, остается устойчивой. Чувство принадлежности служит нам прививкой от внешнего влияния. А наша преданность укрепляется представлениями о том, что наши нации и племена освящены веками и вневременны. Тщательное изучение прошлого и социальных условий заставляет нас посмотреть в лицо фактам: такие убеждения относительно социальной стабильности – всего лишь утешительная иллюзия. Несомненно, будут становиться влиятельными новые группы. Напряженность из-за национальных или этнических различий не исчезнет. Человеческие маркеры сформировались в процессе эволюции таким образом, что способствуют не только силам, которые объединяют членов общества, но и тем, что их разделяют. В первом случае маркеры дают незнакомцам возможность рассматривать друг друга в качестве членов одного общества; во втором случае так происходит потому, что по мере смены поколений и на больших расстояниях идентичность меняется и общество разрушается. По сути своей все общества недолговечны, мимолетны, как предсказывал вождь Сиэтл. Италия, Малайзия, Соединенные Штаты, племя с берегов Амазонки или община бушменов – все они действуют органически, для их сохранения требуется быстрое реагирование, и никогда не обходится без конфликтов и страданий. Тем не менее тяжелая реальность такова, что социальная основа способна поддерживать лишь небольшое число изменений. В какой-то момент окажется, что ткань общества больше нельзя залатать, и в конце концов территориальная целостность каждой нации будет поставлена под сомнение и разрушится.

Если смотреть в будущее, возможно, было бы полезно перестроить дискуссию вокруг идеи, которой так дорожат люди повсюду и которой я пока коснулся лишь мимоходом: идеи о свободе. Американцы заявляют о том, как они гордятся своей свободой, с тех пор как завоевали свою независимость, но во времена Войны за независимость британцы считали себя более свободными по сравнению с более жесткими репрессивными европейскими обществами тех дней. Многие действия людей можно понять с точки зрения нашего стремления воспользоваться возможностями, предоставляемыми обществом. Но такая свобода личного выражения не так проста. Дозволенность никогда не бывает без границ. Любое общество характеризуется тем, что́ оно не станет терпеть и какое поведение требуется от его членов; поэтому, по своей природе, принадлежность к обществу ограничивает право выбора людей и влечет за собой утрату свободы. У большинства видов ограничение заключается в том, что индивидуумы должны взаимодействовать с другими членами сообщества и мало общаться (если такое вообще происходит) с чужаками. Человеческие общества требуют соблюдения гораздо больших обязательств. Мы должны действовать надлежащим образом в соответствии с теми маркерами, что отделяют нас от чужаков. Мы свободны до тех пор, пока наши действия соответствуют самым необходимым из этих правил, и мы соблюдаем свои обязательства по отношению к обществу и подтверждаем свое положение и статус в нем. Вообще говоря, чем больше лишений общество перенесло, тем более жесткие требования предъявляются к его населению[1153]. За исключением экстремистских режимов, в целом граждане везде охотно принимают такие ограничения. Они верят в правоту своего общества и комфортно чувствуют себя в устанавливаемых для них рамках. Взамен общества предлагают очень много, в том числе чувство легкости, даже товарищества, рядом с имеющими сходные взгляды другими; безопасность и социальную поддержку, сопутствующие принадлежности к обществу; а также доступ к ресурсам, рабочим местам, подходящим брачным партнерам, искусствам и многому другому.

Хотя люди ценят свою свободу, рамки, устанавливаемые обществом, настолько же необходимы для счастья, как и сама свобода. Если людей подавляют или выбивают из колеи возможности, открывающиеся для них и других членов общества, а также действия людей вокруг них, то, что они чувствуют, – это хаос, а не свобода. Следовательно, то, что мы считаем свободой, – неизбежно довольно ограниченная характеристика. Но только чужак будет считать, что ограничения, накладываемые культурой, являются притеснением. Поэтому общества, которые поощряют индивидуализм, как Соединенные Штаты, и те, что воспитывают коллективистскую идентичность, такие как Япония и Китай, – где люди большее внимание уделяют своей принадлежности к коллективу и той поддержке, которую им это дает, – могут одинаково ценить возможности и счастье, обеспечиваемые их обществом[1154]. Независимо от терпимости общества единство ослабевает, если граждане общества обладают свободой (или чувствуют, что должны обладать свободой) действовать за пределами зоны комфорта других, будь то женщины, участвующие в голосовании, протестующие, сжигающие флаг, или нетрадиционные пары, претендующие на право заключать брак.

Это слабости социальной структуры, с которыми борются многие современные общества. Но этническое разнообразие представляет еще большее осложнение в погоне за единством и свободой. Трудность заключается в сохранении равновесия между стремлением одной группы к свободе и комфортом другой группы. Нередко между группами появляется неравенство в вопросе личной свободы. Этнические меньшинства должны соответствовать тому, что общество считает приемлемым, особенно ожиданиям доминантной группы. Но они также обязаны не слишком подражать доминантной группе, оставляя большинству его отдельный привилегированный статус. Таким образом, этнические меньшинства оказываются в положении, когда они должны прилагать усилия для того, чтобы принадлежать не только к обществу, гражданами которого являются, но и к собственному этносу. Испаноязычные американцы, например, постоянно воспринимаются согражданами американцами и почти всегда считают сами себя латиноамериканцами. Представителям доминантной группы, в чьих руках находится контроль над символами и ресурсами наций, напротив, гораздо реже приходится задумываться о собственном этносе или расе, за исключением тех случаев, когда они должны объединиться в период экономических проблем. Это дает им бо́льшую свободу: представители большинства наслаждаются роскошью считать себя единственными в своем роде, уникальными людьми[1155].

Соединенные Штаты, которые смяли коренные народы материка и захватили их территории, чтобы кое-как создать общество, состоящее (за исключением рабов и их потомков) из людей, прибывших по большей части добровольно, – это эксперимент, почти не имеющий аналогов в истории. Население имеет разное происхождение, а обширные регионы страны не населены этническими группами большой численности, претендующими на то, что с этими территориями их связывают древние корни. В результате у США отсутствуют точки разлома, которыми усеяны общества Старого Света, собранные воедино в результате насильственного присоединения с последующей бесконечной историей негодования и обид. Отсутствие готовых линий разлома, возможно, служит показателем прочности Америки, несмотря на политический беспорядок. И все же неясно, во что превратится эта страна по достижении возрастной отметки в 250 лет. Единственный вопрос превосходит все остальные: смогут ли Соединенные Штаты продолжать существовать как одна неделимая нация и находиться в продуктивных взаимоотношениях с остальным миром в качестве сохранившейся сверхдержавы? При наличии широких возможностей для разнообразия, когда требования для получения гражданства сведены к нескольким условиям, социальное взаимопонимание и готовность адаптироваться будут необходимы, так же как и для многих стран.

Каков наиболее благоприятный вариант развития событий для будущего наших обществ? Что обеспечит здоровье и долговечность общества? Господствующей тенденцией в современных обществах является уход от поддержки разнообразия и сосредоточение национальной идентичности в более узком диапазоне – на доминантной группе. Даже в этом случае этнические меньшинства никуда не исчезнут. Мы можем замедлить темпы иммиграции, но изгнание представителей этносов, как иногда поступали римляне в тяжелые времена, больше не разумно. К счастью, Соединенные Штаты принадлежат к растущему числу современных государств, которые являются исключительными не только в плане многочисленности этносов, но и изобилия разного рода. Такие нации гордятся богатством вакансий, религиозного выбора, спортивными сообществами и другими группами по интересам. Этот рог изобилия может повышать прочность общества, предоставляя его гражданам множество возможностей, которые добавляют новые пласты их персональной идентичности и близости с другими людьми. Те, кто способен выйти за рамки своего этноса или расы или найти нечто общее с такими же людьми, как они, но придерживающимися других точек зрения, имеют шанс установить крепкие отношения с помощью других общих увлечений: вспомните об исследовании, которое демонстрирует, что на расу человека могут не обращать внимания, если он или она будет одет(а) в куртку любимой команды[1156]. Такие перекрестные связи могут быть хрупкими на уровне индивидов, но прочными в массе, сохраняя единство общества вопреки потрясениям[1157]. Управление тоже имеет значение. Нации, состоящие из отличающихся этносов, успешно функционируют, когда их институты поддерживают разнообразие[1158]. До тех пор пока взаимодействие остается эффективным, влияние предубеждений снижается. Этот феномен наблюдается независимо от того, насколько люди сдержанны в своем выборе друзей или сколь мало времени они проводят в личном контакте с другими этносами[1159].

Разнообразие, которое обеспечивает творческий обмен, инновации и решение проблем, поддерживаемые различными талантами и точками зрения, в то же время представляет собой социальный вызов[1160]. Остается тревожный вопрос о том, как долго общество способно сохранять прочность вопреки меняющимся взаимоотношениям между его населением. Для ненасильственного сохранения целостности общества все его сообщества должны иметь стимул, чтобы с одинаковым пылом сплотиться вокруг базовой идентичности. Но проще сказать, чем сделать, учитывая, что большинство имеет больше свобод и власти для манипуляции правилами игры в свою пользу, часто за счет институтов, которые в основном находятся под контролем верхушки общества. Нация, поддерживающая прочные связи между своими гражданами и настолько же искусная в ведении дел с другими обществами, обеспечила бы более высокий уровень благосостояния своего населения, продлив свое существование на Земле и сделав свое наследие наиболее запоминающимся, ярчайшим в истории человечества.

Было бы верхом глупости полагать, что подобного результата можно добиться посредством веселой доброжелательности или осторожного социального инжиниринга. Как бы оптимистичны вы ни были в отношении нашего умения решать проблемы, человеческий разум – и общества, которые мы создаем, когда эти умы взаимодействуют, – проявляет гибкость лишь до определенной степени. Наша готовность получать удовольствие от выгодного социального положения, даже наносить вред друг другу ради сохранения нашего чувства доминирования и превосходства – неизменная черта человека.

Наша беда была и всегда будет в том, что общества не устраняют недовольство: они перенаправляют его на чужаков, которые парадоксальным образом могут включать в свой состав этнические группы. Расширения наших знаний о других не всегда достаточно для улучшения нашего к ним отношения. Если наш вид намерен порвать с историей разногласий между группами, которая берет начало в глубокой древности, то нам понадобится лучше понять побуждение считать, что в других людях меньше человеческого, будто они даже подобны насекомым. Мы также должны больше узнать о том, как люди заново формируют свою идентичность и реагируют на каждое резкое изменение с наименьшими возможными потерями. Homo sapiens – единственное существо на Земле, которое способно это делать. Пусть наши настроения в отношении чужаков различаются – некоторые из нас склонны к осторожности, другие склонны доверять, – у нас тем не менее есть общая способность устанавливать и использовать связи с, казалось бы, несовместимыми другими. Наше спасение заключается в развитии этого дара на основе все более точных данных и открытий из различных областей наук, описываемых в этой книге. Хорошие новости в том, что люди обладают определенными возможностями противостоять нашей унаследованной предрасположенности к конфликтам с помощью продуманной самокоррекции. Разделенными мы будем, и разделенные мы должны выстоять.

Благодарности

Одна недооцениваемая особенность ситуаций, когда приходится терпеть неудобства в удаленных уголках мира, заключается в том, что человек вынужден замедлить темп жизни. В силу своей профессии биолога проводя долгие дни под брезентом в ожидании, пока закончатся тропические ливни, или неуклюже передвигаясь на верблюде по выбеленному песку, я понял, что настоящее время для созидания – это время между событиями, свободные периоды, которые редко бывают в плотном расписании. В стихотворении «Путешествие» поэтесса Мэри Оливер пишет о следовании своему призванию. Вступив на «путь, заваленный упавшими ветвями и камнями», человек обнаруживает, что мало-помалу открывается новый мир. Стихотворение находит во мне сильный отклик, потому что целая жизнь, проведенная на таких дорогах, дала мне массу времени, чтобы обдумать, что я видел, и побудила меня написать эту книгу.

Поскольку установление связей между разными областями науки с различающимися подходами и терминологией иногда требовало упрощения приводимых мною доводов, чтобы сделать их понятными для широкой аудитории, я включил в книгу более детальный список литературы по сравнению с тем, что обычно встречается в неакадемических трудах, чтобы дать читателям с разной подготовкой возможность рассмотреть конкретные вопросы; но даже в этом случае мне пришлось быть избирательным. Эта книга и ее формальный предшественник (Moffett, 2013) были бы также неполными, если бы я ограничился только литературой и не обращался бы за консультацией к специалистам, которые оказались по-настоящему великодушны, читая черновики и терпя наивные вопросы. Лестно было слышать в ответ: «Я никогда об этом не думал(а)». С готовностью признаю, что эту книгу следовало бы написать кому-нибудь гораздо умнее меня; я беру на себя ответственность за любые допущенные ошибки интерпретации.

Люди, перечисленные ниже, любезно помогали мне разобраться в разных вопросах (начиная с того, почему хомяки приходят в возбуждение от запаха тела и как радиопрограммы могут ускорить геноцид, и заканчивая преданностью иммигрантов их стране), а те, чьи имена выделены курсивом, просматривали также части рукописи: Доминик Абрамс, Стивен Абрам, Элдридж Адамс, Рэйчел Адамс, Линн Аддисон, Уиллем Аделар, Александра Айхенвальд, Ричард Альба, Сьюза Альбертс, Джон Алкок, Грэм Алан, Фрэнсис Аллард, Брайант Аллен, Уоррен Олмон, Кеннет Эймз, Дэвид Андерсон, Валерия Андрушко, Жизель Ансурес, Корен Апичелла, Питер Аппс, Эдуадо Арарал-младший, Элизабет Арчи, Дэн Ариэли, Кен Армитидж, Джинн Арнольд, Алиса Арре, Фрэнк Асброк, Филиппо Аурели, Роберт Аксельрод, Летиция Авилес, Серж Бахушет, Рассел Пол Бальда, Мазарин Банаджи, Томас Барфилд, Алан Барнард, Дейрдре Барретт, Омер Бартов, Янир Бар-Ям, Брок Бастиан, Эндрю Бейтман, Рой Баумайстер, Джеймс Бэйман, Изабель Бенке-Искиэрдо, Дэн Беннетт, Элика Бергельсон, Джоэл Бергер, Луи Беттенкур, Резарта Билали, Михал Биллевич, Эндрю Биллингс, Ник Блертон-Джонс, Гален Боденхаузен, Барри Богин, Милика Букман, Рафаэль Булэ, Сэм Боулз, Рид Боуман, Роберт Л. Бойд, Лиам Брейди, Джек Брэдбери, Бенджамин Брауде, Стэн Брауде, Анна Браун, Лаурен Брент, Мэрилинн Бруэр, Чарлз Брюэр-Кариас, Чарлз Браун, Руперт Браун, Аллен Бучанен, Кристина Бушинг, Хитер Билт, Гордон Бургхардт и Дэвид Буц.

Франсеск Калафель, Кэтрин Камерон, Даниэла Кампобелло, Маурисио Кантор, Элизабет Кашдан, Кира Кэссиди, Деби Кассиль, Эммануэле Кастано, Фрэнк Кастелли, Луиджи Лука Кавалли-Сфорца, Ричард Чэкон, Наполеон Шаньон, Колин Чапмен, Русс Шариф, Иван Чейз, Энди Чебанн, Чэ Чхоэ, Патрик Чийо, Занна Клэй, Эрик Клайн, Ричмонд Клоу, Брайан Коддинг, Эмма Коэн, Ленард Коэн, Энтони Коллинз, Ричард Коннор, Ричард Косгроув, Джим Коста, Иэн Кузин, Скотт Крил, Ли Кронк, Адам Кронин, Кристин Далин, Анна Дагг, Грэм Дэвис, Ален Дежан, Ирвин Девор, Марианна Ди Паоло, Шермин де Сильва, Фил Девриз, Франс де Вааль, Оливер Дитрих, Леонард Диннерштайн, Ариф Дирлик, Роберт Диксон, Норманн Дойдж, Анна Дорнхаус, Энн Доунер-Хэйзелл, Майкл Дав, Дон Дойл, Кевин Дракулич, Карстен Де Дрё, Кристин Дреа, Дэниел Друкман, Роберт Дадли, Ли Дугаткин, Ярроу Данэм, Роб Данн, Эмили Дюваль, Дэвид Дай, Тимоти Эрл, Адар Айзенбрук, Джефф Эмберлин, Пол Эскотт, Пэйшенс Эппс, Робби Этридж, Саймон Эванс, Питер Фашинг, Джозеф Фельдблум, Стюарт Файрстайн, Вики Фишлок, Сьюзан Фиске, Алан Фикс, Кент Флэннери, Джошуа Фоэр, Джон Форд, Анн-Коринн Фретер-Абрамс, Даг Фрай и Такеси Фуруити.

Лоуэлл Гертнер, Хелен Галлагер, Линн Гэмбл, Джейн Гарднер, Рэйвен Гарви, Питер Гарнси, Азар Гат, Сергей Гаврилец, Дэниел Джело, Шейн Джеро, Оуэн Гилберт, Иэн Гилби, Люк Гловацки, Саймон Голдхилл, Марк Грановеттер, Дональд Грин, Джиллиан Гревилл-Харрис, Джон Гриннелл, Мэтт Гроув, Маркус Гассет, Матиас Гюнтер, Микаэла Зикман Гантер, Гуннер Хааланд, Джудит Хэбит-Мош, Джозеф Хакман, Дэвид Хэйг, Джонатан Холл, Рэймонд Хеймс, Кристофер Хамнер, Маркус Хэмилтон, Сью Хэмилтон, Бад Хэнд, Джон Харлз, Стивен Харрелл, Фред Харрингтон, Джон Хартиган, Николас Хаслам, Рэн Хассин, Ури Хассон, Марк Хаубер, Кристен Хокс, Джон Хокс, Брайан Хэйден, Майк Хирн, Лариса Хейфец, Бернд Хайнрих, Джо Хенрих, Питер Хенци, Патриция Херрман, Барри Хьюлетт, Либра Хильде, Джонатан Хилл, Ким Хилл, Лоренс Хиршфельд, Тони Хисс, Роберт Хичкок, Роберт Хитлан, Майел Хогг, Анна Горовиц, Кей Холекамп, Леони Хадди, Марк Хадсон, Курт Хугенберг, Стивен Хью-Джонс, Марко Якобони, Ясуо Ихара, Бенджамин Исаак, Тиффани Ито, Мэттью Фрай Якобсон, Винсент Яник, Ронни Янофф-Булман, Джули Джарви, Роберт Джинн, Йоланда Йеттен, Аллен Джонсон, Кайл Джоли, Адам Джонс, Дуглас Джонс и Джон Джост.

Алан Камил, Кен Камлер, Роберт Келли, Эрик Кеверн, Катерина Кинцлер, Саймон Кирби, Джон Клоппенборг, Ник Найт, Иэн Кайт, Сёрен Крах, Карен Крамер, Йенс Краузе, Бенедек Курди, Роб Курзбан, Марк Лайдр, Роберт Лэйтон, Кан Ли, Джеймс Лейболд, Джулия Леман, Жак-Филипп Лейенс, Зои Либерман, Иван Лайт, Уэйн Линклатер, Элизабет Лосин, Брэдли Лав, Маргарет Лоуман, Одакс Мабулла, Зарин Мачанда, Ричард Махалек, Кара Мак-Иннис, Отто Маклин, Анна Магурран, Майкл Малпасс, Гари Маркус, Джойс Маркус, Кертис Мареан, Фрэнк Марлоу, Эндрю Маршалл, Уильям Маркардт, Хосе Маркес, Энтони Марриан, Абигайль Марш, Бен Марвик, Джон Марцлуфф, Мэрилин Массон, Роджер Мэттьюз, Дэвид Маттинли, Джон (Джек) Майер, Салли Макбреарти, Брайан Маккейб, Джон Маккарделл, Крэйг Макгарти, Уильям Макгрю, Иэн Макнивен, Дэвид Мич, Даг Медин, Анна Мертл-Миллхоллен, Кати Мейерс, Лев Майкл, Тачано Милфонт, Бойка Миличич, Моника Миннегал, Джон Митани, Питер Митчелл, Панос Миткидис, Джим Мур, Корри Моро, Синтия Мосс, Ульрих Мюллер, Пол Нейл, Митио Накамура, Джейкоб Негри, Дуглас Нелсон, Эдуардо Гоэс Невес, Дэвид Ной и Линн Найгард.

Майкл О’Брайен, Кэйтлин О’Коннелл-Родуэлл, Молли Оделл, Джулиан Олдмедоу, Сьюзан Ользак, Джейн Паккард, Крейг Пэкер, Роберт Пейдж, Элизабет Палук, Стефания Паолини, Дэвид Паппано, Колин Пардо, Уильям Паркинсон, Оливье Паскалис, Шанна Пирсон-Мерковиц, Кристиан Питерс, Ирен Пепперберг, Серджо Пеллис, Питер Перегрин, Дэйл Питерсон, Томас Петтигрю, Дэвид Петрашевски, Николас Постгейт, Том Постмес, Джонатан Поттс, Адам Пауэлл, Люк Премо, Дебора Прентис, Анна Прентис, Пари Прицкер, Джинн Прюц, Джонатан Прюитт, Синдху Рандхакришна, Алессиа Ранчаро, Фрэнсис Ратникс, Линда Рэйор, Дуайт Рид, Эльза Редмонд, Дайана Райсс, Гер Ризинк, Майкл Райш, Андрес Ресендес, Питер Ричерсон, Хоакин Ривайя-Мартинес, Гарет Робертс, Скотт Робинсон, Дэвид Романо, Алан Роджерс, Пол Роско, Стэйси Розенбаум, Александер Розенберг, Майкл Розенберг, Дэниел Рубинштейн, Марк Рубин, Ричард Расе, Аллен Рутберг, Тецуя Сакамаки, Патрик Салтонстолл, Бонни Сэндс, Фабио Сани, Стивен Сандерсон, Лори Сантос, Фернандо Сантос-Гранеро, Роберт Сапольски, Кеннет Сассаман-младший, Крис Скарр, Колин Шаффнер, Марк Шаллер, Вальтер Шайдель, Орвилл Шелл, Карстен Шрадин, Юрген Швайцер, Джеймс Скотт, Лиза Скотт, Том Сили и Роберт Сейфарт.

Тимоти Шэннон, Пол Шерман, Адриан Шрадер, Кристофер Сибли, Джеймс Сиданиус, Николь Симмонс, Питер Слейтер, Кон Слободчикофф, Дэвид Смол, Энтони Смит, Дэвид Ливингстон Смит, Элиот Смит, Майкл Смит, Ноа Снайдер-Маклер, Магдалена Соргер, Ли Спектор, Элизабет Спелке, Пол Спикард, Горан Спонг, Дэниел Сталер, Чарлз Станиш, Эрвин Штауб, Лайл Стедман, Эмми Стеффиан, Фиона Стюарт, Мэри Стайнер, Ариана Стрэндберг-Пешкин, Томас Штрузакер, Энди Суарес, Юкимару Сугияма, Фрэнк Саллоуэй, Мартин Сурбек, Питер Саттон, Майя Тамир, Джаред Тальялатела, Джон Терборг, Гюнеш Тезкюр, Джон и Мэри Теберже, Кевин Тейс, Элизабет Томас, Барбара Торн, Элизабет Тиббетс, Александер Тодоров, Нахоко Токуяма, Джилл Трэйнер, Нил Цуцуи, Петр Турчин, Йоханнес Ульрих, Шон Ульм, Джей Ван Бавел, Йоханнеке ван дер Торн, Йерун Ваэс, Рене ван Дейк, Вивек Венкатараман, Дженнифер Вердолин, Кэтлин Вос, Крис фон Рюден, Мариэке Форпостел, Афина Вулумэнос, Лин Уодли, Роберт Уокер, Питер Уолленстин, Фиона Уолш, Дэвид Ли Уэбстер, Рэндалл Уэллс, Тим Уайт, Хэл Уайтхед, Харви Уайтхауз, Полли Висснер, Джералд Уилкинсон, Гарольд Дэвид Уильямс, Эдвард О. Уилсон, Джон Пол Уилсон, Майкл Уилсон, Марк Уинстон, Джордж Уиттмайер, Брайан Вуд, Ричард Рэнгем, Патриция Райт, Тим Райт, Фрэнк Ву, Карен Уинн, Энн Йодер, Норман Иоффе, Эндрю Янг, Анна Янг, Винсент Изербит и Жуан Зильян.

Нас с Мелиссой великодушно принимали во время моих полевых исследований сообществ животных: когда я изучал павианов – Элизабет Арчи, паукообразных обезьян – Филиппо Аурели, шимпанзе – Энтони Коллинз, гиен – Кей Холекамп, саванных слонов – Синтия Мосс, волков – Дэниел Шталер, дельфинов – Рэндалл Уэллс. Я особенно благодарен Национальному географическому обществу за долгую историю финансирования моих исследований; Джерри Орстрому за помощь, которая была мне нужна, когда я начинал писать; Ричарду Рэнгему за поддержку при получении моей должности приглашенного исследователя на факультете эволюционной биологии человека в Гарварде; Аллену Родриго и команде за предоставление творческого отпуска в бывшем Национальном центре эволюционного синтеза (NESCent, к сожалению, он уже не существует); Линн Аддисон за множество мудрых советов; а также Теду Шульцу и отделу энтомологии за предоставленную мне возможность на постоянной основе работать научным сотрудником Национального музея естественной истории (Смитсоновский институт). Мне повезло иметь стольких настоящих друзей.

Я признателен моему агенту и советнику Эндрю Стюарту за то, что он стал моим проводником через все сложности современного книгоиздательства, и моему редактору Томасу Келлехеру, а также Роджеру Лабрие, Биллу Уорхопу и главному редактору издательства Basic Ларе Хаймерт за то, что они представили себе «Человеческий рой» в качестве серьезной масштабной книги.

Наконец, я каждый день благодарю Мелиссу за ее невероятное терпение, которое она проявляла, когда я думал только об этой книге, в то время как мы могли бы заниматься нашими обычными исследованиями удивительных существ в чудесных местах.

Библиография

Aanen D. K. et al. The evolution of fungus-growing termites and their mutualistic fungal symbionts // Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America. 2002. 99: 14887–14892.

Abelson R. P. et al. Perceptions of the collective other // Personality and Social Psychology Review. 1998. 2 (4): 243–250.

Aboud F. E. The formation of in-group favoritism and out-group prejudice in young children: Are they distinct attitudes? // Developmental Psychology. 2003. 39: 48–60.

Abruzzi W. S. Flux among the Mbuti Pygmies of the Ituri forest // Ross E. B. (ed.). Beyond the Myths of Vulture. N. Y.: Academic, 1980. P. 3–31.

_____ Ecological theory and ethnic differentiation among human populations // Current Anthropology. 1982. 23 (1): 13–35.

Ackerman J. M. et al. They all look the same to me (unless they’re angry): From out-group homogeneity to out-group heterogeneity // Psychological Science. 2006. 17 (10): 836–840.

Ackerman J. M., Kenrick D., Schaller M. Is friendship akin to kinship? // Evolution and Human Behavior. 2007. 28 (5): 365–374.

Adamatzky A. A Dynamics of Crowd Minds. Singapore: World Scientific, 2005.

Addessi E., Crescimbene L., Visalberghi E. Do capuchin monkeys use tokens as symbols? // Proceedings of the Royal Society B: Biological Sciences. 2007. 274 (1625): 2579–2585.

Aiello L. C., Dunbar R. I. M. Neocortex size, group size, and the evolution of language // Current Anthropology. 1993. 34 (2): 184–193.

Aikhenvald A. Y. Language contact along the Sepik River, Papua New Guinea // Anthropological Linguistics. 2008. 50: 1–66.

Aikhenvald A. Y. et al. The Manambu Language of East Sepik, Papua New Guinea. Oxford: Oxford University Press, 2008.

Aimé C. et al. Human genetic data reveal contrasting demographic patterns between sedentary and nomadic populations that predate the emergence of farming // Molecular Biology and Evolution. 2013. 30 (12): 2629–2644.

Alba R. Italian Americans: Into the Twilight of Ethnicity. Englewood Cliffs, NJ: Prentice Hall, 1985.

Alba R., Nee V. Remaking the American Mainstream: Assimilation and Contemporary Immigration. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2003.

Alcock S. E. et al. (eds). Empires: Perspectives from Archaeology and History. Cambridge: Cambridge University Press, 2001.

Alcorta C. S., Sosis R. Ritual, emotion, and sacred symbols: The evolution of religion as an adaptive complex // Human Nature. 2005. 16 (4): 323–359.

Alesina A., La Ferrara E. Ethnic diversity and economic performance // Journal of Economic Literature. 2005. 43 (3): 762–800.

Alexander M. G., Brewer M. B., Livingston R. W. Putting stereotype content in context: Image theory and interethnic stereotypes // Personality and Social Psychology Bulletin. 2005. 31 (6): 781–794.

Alexander R. D. A biological interpretation of moral systems // Zygon: Journal of Religion and Science. 1985. 20 (1): 3–20.

Allard F. Frontiers and boundaries: The Han empire from its southern periphery // Stark M. T. (ed.). Archaeology of Asia. Malden, MA: Blackwell, 2006. P. 233–254.

Allee W. C. Animal Aggregations. Chicago: University of Chicago Press, 1931.

Allen M. W., Jones T. L. (eds). Violence and Warfare among Hunter-Gatherers. Walnut Creek, CA: Left Coast Press, 2014.

Allport F. H. The nationalistic fallacy as a cause of war // Harpers. 1927. August. P. 291–301.

Allport G. W. The Nature of Prejudice. Cambridge, Mass.: Addison-Wesley Publishing Company, 1954.

Al-Simadi F. A. Jordanian students’ beliefs about nonverbal behaviors associated with deception in Jordan // Social Behavior and Personality: an International Journal. 2000. 28 (5): 437–442.

Alvergne A., Faurie C., Raymond M. Father-offspring resemblance predicts paternal investment in humans // Animal Behaviour. 2009. 78 (1): 61–69.

Aly G. Why the Germans? Why the Jews?: Envy, Race Hatred, and the Prehistory of the Holocaust. N. Y.: Macmillan, 2014.

Ames K. M. Sedentism: A temporal shift or a transitional change in hunter-gatherer mobility patterns? // Gregg S. (ed.). Between Bands and States. Center for Archaeological Investigations Occasional Paper. № 9. Carbondale: Southern Illinois University Press. 1991. P. 103–133.

_____ Chiefly power and household production on the Northwest Coast // Price T. D., Feinman G. M. (eds). Foundations of Social Inequality. N. Y.: Springer, 1995. P. 155–187.

Ames K., Maschner H. D. G. Peoples of the Northwest Coast: Their Archaeology and Prehistory. N. Y.: Thames & Hudson, 1999.

Amodio D. M. The social neuroscience of intergroup relations // European Review of Social Psychology. 2008. 19 (1): 1–54.

_____ Self-regulation in intergroup relations: A social neuroscience framework // Todorov A., Fiske S. T., Prentice D. A. (eds). Social Neuroscience: Toward Understanding the Underpinnings of the Social Mind. N. Y.: Oxford University Press, 2011. P. 101–122.

Anderson B. Imagined Communities: Reflections on the Origin and Spread of Nationalism. N. Y.: Verso, 1982. (Андерсон Б. Воображаемые сообщества: размышления об истоках и распространении национализма / Пер. с англ. В. Г. Николаева. М.: КАНОН-Пресс-Ц: Кучково поле, 2001.)

Anderson D. G. The Savannah River Chiefdoms: Political Change in the Late Prehistoric Southeast. Tuscaloosa: University of Alabama Press, 1994.

Anderson G. C. The Indian Southwest, 1580–1830: Ethnogenesis and Reinvention. Norman: University of Oklahoma Press, 1999.

Andersson C. J. Lake Ngami: Or, Explorations and Discoveries, during Four Year’s Wandering in the Wilds of South Western Africa. L.: Hurst & Blackett, 1856.

Ansmann I. C. et al. Dolphins restructure social system after reduction of commercial fisheries // Animal Behaviour. 2012. 84 (3): 575–581.

Anzures G. et al. Brief daily exposures to Asian females reverses perceptual narrowing for Asian faces in Caucasian infants // Journal of Experimental Child Psychology. 2012. 112 (4): 485–495.

Apicella C. L. et al. Social networks and cooperation in hunter-gatherers // Nature. 2012. 481: 497–501.

Appave G. World Migration 2008: Managing Labour Mobility in the Evolving Global Economy. Sro-Kundig, Switzerland: International Organization for Migration, 2009.

Appelbaum Y. Rachel Dolezal and the history of passing for Black // The Atlantic. 2015. June 15.

Armitage K. B. Marmot Biology. Cambridge: Cambridge University Press, 2014.

Arnold J. E. The archaeology of complex hunter-gatherers // Journal of Archaeological Method and Theory. 1996. 3 (1): 77–126.

Asch S. E. Forming impressions of personality // Journal of Abnormal and Social Psychology. 1946. 41: 258–290.

Asbrock F. et al. Differential effects of intergroup contact for authoritarians and social dominators // Personality and Social Psychology Bulletin. 2012. 38 (4): 477–490.

Atkinson Q. D. et al. Languages evolve in punctuational bursts // Science. 319 (5863): 588.

Atran S. Cognitive Foundations of Natural History. Cambridge: Cambridge University Press, 1990.

Atran S. et al. Generic species and basic levels: Essence and appearance in folk biology // Journal of Ethnobiology. 1997. 17 (1): 17–43.

Atran S., Henrich J. The evolution of religion: How cognitive by-products, adaptive learning heuristics, ritual displays, and group competition generate deep commitments to prosocial religions // Biological Theory. 2010. 5 (1): 1–13.

Aureli F. et al. Raiding parties of male spider monkeys: Insights into human warfare? // American Journal of Physical Anthropology: The Official Publication of the American Association of Physical Anthropologists. 2006. 131 (4): 486–497.

Aureli F. et al. Fission-fusion dynamics: New research frameworks // Current Anthropology. 2008. 49 (4): 627–654.

Autier-Dérian D. et al. Visual discrimination of species in dogs // Animal Cognition. 2013. 16 (4): 637–651

Avilés L., Guevara J. 2017. Sociality in spiders // Rubenstein D. R., Abbot R. (eds). Comparative Social Evolution. Cambridge: Cambridge University Press, 2017. P. 188–223.

Axelrod R. The Evolution of Cooperation. N. Y.: Basic Books, 2006.

Azevedo R. T. et al. 2013. Their pain is not our pain: Brain and autonomic correlates of empathic resonance with the pain of same and different race individuals // Human Brain Mapping. 2013. 34 (12): 3168–3181.

Bădescu I. et al. Alloparenting is associated with reduced maternal lactation effort and faster weaning in wild chimpanzees // Royal Society Open Science. 2016. 3 (11): 160577.

Bahuchet S. Changing language, remaining Pygmy // Human Biology. 2012. 84 (1): 11–43.

_____ Cultural diversity of African Pygmies // Hewlett B. S. (ed.). Hunter-Gatherers of the Congo Basin. New Brunswick, NJ: Transaction, 2014. P. 1–30.

Bailey K. G. Psychological kinship: Implications for the helping professions // Psychotherapy: Theory, Research, Practice, Training. 1988. 25 (1): 132–141.

Bain P. et al. Attributing human uniqueness and human nature to cultural groups: Distinct forms of subtle dehumanization // Group Processes & Intergroup Relations. 2009. 12 (6): 789–805.

Banaji M. R., Gelman S. A. Navigating the Social World: What Infants, Children, and Other Species Can Teach Us. Oxford: Oxford University Press, 2013.

Banaji M. R., Greenwald A. G. Blindspot: Hidden Biases of Good People. N. Y.: Delacorte Press, 2013.

Bandura A. Moral disengagement in the perpetration of inhumanities // Personality and Social Psychology Review. 1999. 3 (3): 193–209.

Bandy M. S., Fox J. R. (eds). Becoming Villagers: Comparing Early Village Societies. Tucson: University of Arizona Press, 2010.

Banks A. J. Are group cues necessary? How anger makes ethnocentrism among whites a stronger predictor of racial and immigration policy opinions // Political Behavior. 2016. 38 (3): 635–657.

Banton M. Racial and Ethnic Competition. Cambridge: Cambridge University Press, 1983.

Barfield T. Turk, Persian and Arab: Changing relationships between tribes and state in Iran and along its frontiers // Keddie N. (ed.). Iran and the Surrounding World. Seattle: University of Washington Press, 2002. P. 61–88.

Barlow G. The Cichlid Fishes. N. Y.: Basic Books, 2000.

Barnard A. Anthropology and the Bushman. N. Y.: Berg, 2007.

_____ When individuals do not stop at the skin // Dunbar R. I. M., Gamble C., Gowlett J. (eds). Social Brain, Distributed Mind. Oxford: Oxford University Press, 2010. P. 249–267.

_____ Social Anthropology and Human Origins. N. Y.: Cambridge University Press, 2011.

Barnes J. E. As demand soars, flag makers help bolster nation’s morale // New York Times. 2001. September 23.

Baron A. S., Dunham Y. Representing «us» and «them»: Building blocks of intergroup cognition // Journal of Cognition and Development. 2015. 16 (5): 780–801.

Barrett M. Children’s Knowledge, Beliefs, and Feelings about Nations and National Groups. N. Y.: Psychology Press, 2007.

Barron A. B., Klein C. What insects can tell us about the origins of consciousness // Proceedings of the National Academy of Sciences. 2016. 113 (18): 4900–4908.

Barron W. R. J. The penalties for treason in medieval life and literature // Journal of Medieval History. 1981. 7 (2): 187–202.

Bar-Tal D. Shared Beliefs in a Society. Thousand Oaks, CA: Sage Publishing, 2000.

Bar-Tal D., Staub E. Patriotism: Its scope and meaning // Bar-Tal D., Staub E. (eds). Patriotism in the Lives of Individuals and Nations. Chicago: Nelson-Hall, 1997. P. 1–19.

Barth F. (ed.). Ethnic Groups and Boundaries: The Social Organization of Culture Difference. Boston: Little, Brown, 1969. P. 9–38. (Этнические группы и социальные границы: социальная организация культурных различий / Под ред. Ф. Барта; пер. с англ. И. Пильщикова. М.: Новое издательство, 2006.)

Bartlett F. C., Burt C. Remembering: A study in experimental and social psychology // British Journal of Educational Psychology. 1933. 3: 187–192.

Bates L. A. et al. Elephants classify human ethnic groups by odor and garment color // Current Biology. 2007. 17 (22): 1938–1942.

Bates L. A. et al. African elephants have expectations about the locations of out-of-sight family members // Biology Letters. 2008. 4 (1): 34–36.

Bauder H. Citizenship as capital: The distinction of migrant labor // Alternatives. 2008. 33 (3): 315–333.

Baumard N. Has punishment played a role in the evolution of cooperation? A critical review // Mind & Society. 2010. 9 (2): 171–192.

Baumeister R. F. Identity: Cultural Change and the Struggle for Self. N. Y.: Oxford University Press, 1986.

Baumeister R. F., Ainsworth S. E., Vohs K. D. Are groups more or less than the sum of their members? The moderating role of individual identification // Behavioral and Brain Sciences. 2016. 39: 1–56.

Baumeister R. F. et al. Who’s in charge here? // Personality and Social Psychology Bulletin. 1988. 14 (1): 17–22.

Baumeister R. F., Leary M. R. The need to belong: Desire for interpersonal attachments as a fundamental human motivation // Psychological Bulletin. 1995. 117 (3): 497–529.

Beals K. L. et al. Brain size, cranial morphology, climate, and time machines // Current Anthropology. 1984. 25 (3): 301–330.

Beard C. A. The Republic: Conversations on Fundamentals. New Brunswick, NJ: Transaction Publishers, 2009.

Beaune C. Birth of an Ideology: Myths and Symbols of a Nation. Berkeley: University of California Press, 1991.

Beccaria C. (1764). On Crimes and Punishments and Other Writings. A Thomas, ed. Toronto: University of Toronto Press, 2009. (Беккариа Чезаре. О преступлениях и наказаниях / Пер. с итал. М. М. Исаева. М.: Юриздат, 1939 (переизд. М.: Инфра-М, 2004, 2010, 2011); Беккариа Чезаре. О преступлениях и наказаниях / Пер. с итал. Ю. М. Юмашева. М.: Международные отношения, 2000.)

Beck B. B. Chimpocentrism: Bias in cognitive ethology // Journal of Human Evolution. 1982. 11 (1): 3–17.

Becker J. C. et al. What do national flags stand for? An exploration of associations across 11 countries // Journal of Cross-Cultural Psychology. 2017. 48 (3): 335–352.

Beecher M. D. et al. Acoustic adaptations for parent-offspring recognition in swallows // Experimental Biology. 1986. 45 (3): 179–193.

Beety V. E. What the brain saw: The case of Trayvon Martin and the need for eyewitness identification reform // Denver University Law Review. 2012. 90 (2): 331–346.

Behar D. M. et al. The dawn of human matrilineal diversity // The American Journal of Human Genetics. 2008. 82 (5): 1130–1140.

Bekoff M., Pierce J. Wild Justice: The Moral Lives of Animals. Chicago: University of Chicago Press, 2009.

Bell G. Sex and Death in Protozoa. N. Y.: Cambridge University Press, 1988.

Bender T. A Nation among Nations: America’s Place in World History. N. Y.: Hill & Wang, 2006.

Bennett N. C., Faulkes C. G. African Mole-rats: Ecology and Eusociality. Cambridge: Cambridge University Press, 2000.

Benson-Amram S. et al. Brain size predicts problem-solving ability in mammalian carnivores // Proceedings of the National Academy of Sciences. 2016. 113 (9): 2532–2537.

Berger J., Cunningham C. Influence of familiarity on frequency of inbreeding in wild horses // Evolution. 1987. 41 (1): 229–231.

Berger P. L., Luckmann T. The Social Structure of Reality: A Treatise in the Sociology of Knowledge. N. Y.: Doubleday, 1966. (Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания / Пер. Е. Руткевич. М.: Московский философский фонд, 1995.)

Bergh R. et al. Is group membership necessary for understanding generalized prejudice? A re-evaluation of why prejudices are interrelated // Journal of Personality and Social Psychology. 2016. 111 (3): 367–395.

Bergman T. J. Experimental evidence for limited vocal recognition in a wild primate: Implications for the social complexity hypothesis // Proceedings of the Royal Society B: Biological Sciences. 2010. 277 (1696): 3045–3053.

Berman J. C. Bad hair days in the Paleolithic: Modern (re)constructions of the cave man // American Anthropologist. 1999. 101 (2): 288–304.

Berndt R. M., Berndt C. H. The World of the First Australians. Canberra: Aboriginal Studies Press, 1988. (Берндт Р. М., Берндт К. Х. Мир первых австралийцев / Сокр. пер. с англ. В. А. Жернова, В. М. Кудинова. М.: Наука, 1981.)

Bernstein M. J., Young S. G., Hugenberg K. The cross-category effect: Mere social categorization is sufficient to elicit an own-group bias in face recognition // Psychological Science. 2007. 18 (8): 706–712.

Berreby D. Us and Them: Understanding Your Tribal Mind. N. Y.: Little, Brown, 2005.

Berry J. W. A psychology of immigration // Journal of social issues. 2001. 57 (3): 615–631.

Berry J. W., Annis R. C. Acculturation stress: The role of ecology, culture, and differentiation // Journal of Cross-Cultural Psychology. 1974. 5 (4): 382–406.

Best E. The Maori. Vol. 1. Wellington, NZ: HH Tombs, 1924.

Bettencourt L., West G. A unified theory of urban living // Nature. 467: 912–913.

Bettinger R. L., Garvey R., Tushingham S. Hunter-Gatherers: Archaeological and Evolutionary Theory. 2nd ed. N. Y.: Springer, 2015.

Bigelow R. The Dawn Warriors: Man’s Evolution Toward Peace. Boston: Little, Brown, 1969.

Bigler R. S., Liben L. S. A developmental intergroup theory of social stereotypes and prejudice // Advances in Child Development and Behavior. 2006. 34: 39–89.

Bignell D. E., Roisin Y., Lo N. (eds). Biology of Termites. N. Y.: Springer, 2011.

Billig M. Banal Nationalism. L.: Sage Publications, 1995.

Billings A., Brown K., Brown-Devlin N. Sports draped in the American flag: Impact of the 2014 winter Olympic telecast on nationalized attitudes // Mass Communication and Society. 2015. 18 (4): 377–398.

Binford L. R. Willow smoke and dog’s tails: Hunter-gatherer settlement systems and archaeological site formation // American Antiquity. 1980. 45 (1): 4–20.

_____ Constructing Frames of Reference. Berkeley: University of California Press, 2001.

Bintliff J. Settlement and territory // Barker G. (ed.). Companion Encyclopedia of Archaeology 1. L.: Routledge, 1999. P. 505–545.

Biocca E. Yanoáma: The Story of Helena Valero. N. Y.: Kodansha America,1996. (Биокка Э. Яноама / Пер. с итал. Отв. ред. и автор предисл. и коммент. Л. А. Файнберг. М.: Мысль, 1972.)

Bird D. W., Bird R. B. The ethnoarchaeology of juvenile foragers: Shellfishing strategies among Meriam children // Journal of Anthropological Archaeology. 2000. 19 (4): 461–476.

Birdsell J. B. Some population problems involving Pleistocene man // Cold Spring Harbor Symposia on Quantitative Biology. Cold Spring Harbor Laboratory Press. 1957. 22: 47–69.

_____ On population structure in generalized hunting and collecting populations // Evolution. 1958. 12 (2): 189–205.

_____ Some predictions for the Pleistocene based on equilibrium systems among recent foragers // Lee R., DeVore I. (eds). Man the Hunter. Chicago: Aldine. 1968. P. 229–249.

_____ Local group composition among the Australian Aborigines: A critique of the evidence from fieldwork conducted since 1930 // Current Anthropology. 1970. 11 (2): 115–142.

_____ A basic demographic unit // Current Anthropology. 1973. 14 (4): 337–356.

Blainey G. Triumph of the Nomads: A History of Aboriginal Australia. Woodstock, N. Y.: Overlook Press, 1976.

Blank T., Schmidt P. National identity in a united Germany: Nationalism or patriotism? An empirical test with representative data // Political Psychology. 2003. 24 (2): 289–312.

Blanton H., Christie C. Deviance regulation: A theory of action and identity // Review of General Psychology. 2003. 7 (2): 115–149.

Bleek D. F. The Naron: A Bushman Tribe of the Central Kalahari. Cambridge: Cambridge University Press, 1928.

Bloemraad I. Citizenship and immigration // Journal of International Migration and Integration/Revue de l’integration et de la migration internationale. 2000. 1 (1): 9–37.

Bloemraad I., Korteweg A., Yurdakul G. Citizenship and immigration: Multiculturalism, assimilation, and challenges to the nation-state // Annual Review of Sociology. 2008. 34: 153–179.

Bloom P., Veres C. Perceived intentionality of groups // Cognition. 1999. 71 (1): B 1–B 9.

Blurton-Jones N. Demography and Evolutionary Ecology of Hadza Hunter-Gatherers. Cambridge: Cambridge University Press, 2016.

Bocquet-Appel J.-P., Bar-Yosef O. (eds). The Neolithic Demographic Transition and its Consequences. N. Y.: Springer, 2008.

Bodnar J. E. The Transplanted: A History of Immigrants in Urban America. Bloomington: Indiana University Press, 1985.

Boehm C. Hierarchy in the Forest: The Evolution of Egalitarian Behavior. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1999.

_____ The biocultural evolution of conflict resolution between groups // Fry D. (ed.). War, Peace, and Human Nature. Oxford: Oxford University Press, 2013. P. 315–340.

Boesch C. Social grouping in Tai chimpanzees // McGrew W. C., Marchant L. F., Nishida T. (eds). Great Ape Societies. Cambridge: Cambridge University Press, 1996. P. 101–113.

_____ From material to symbolic cultures: Culture in primates // Valsiner J. (ed.). The Oxford Handbook of Culture and Psychology. Oxford: Oxford University Press, 2012. P. 677–694.

Boesch C., Boesch-Achermann H. The Chimpanzees of the Taï Forest. N. Y.: Oxford University Press, 2000.

Boesch C. et al. Intergroup conflicts among chimpanzees in Taï National Park: Lethal violence and the female perspective // American Journal of Primatology: Official Journal of the American Society of Primatologists. 2008. 70 (6): 519–532.

Boesch C., Hohmann G., Marchant L. (eds). Behavioural Diversity in Chimpanzees and Bonobos. Oxford: Cambridge University Press, 2002.

Bohn K. M., Moss C. F., Wilkinson G. S. Pup guarding by greater spear-nosed bats // Behavioral Ecology and Sociobiology. 2009. 63 (12): 1693–1703.

Bolhuis J. J. Mechanisms of avian imprinting: A review // Biological Reviews. 1991. 66 (4): 303–345.

Bond C. F. et al. Lie detection across cultures // Journal of Nonverbal Behavior. 1990. 14 (3): 189–204.

Bond R. Group size and conformity // Group Processes & Intergroup Relations. 2005. 8 (4): 331–354.

Bonilla-Silva E. Racism without Racists: Color-Blind Racism and Persistence of Racial Inequality in America. N. Y.: Rowman & Littlefield, 2014.

Bonner J. Why Size Matters: From Bacteria to Blue Whales. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2006.

Bonnie K. E. et al. Spread of arbitrary customs among chimpanzees: A controlled experiment // Proceedings of the Royal Society B: Biological Sciences. 2007. 274 (1608): 367–372.

Bookman M. Z. War and peace: The divergent breakups of Yugoslavia and Czechoslovakia // Journal of Peace Research. 1994. 31 (2): 175–187.

Bosacki S. L., Moore C. Preschoolers’ understanding of simple and complex emotions: Links with gender and language // Sex Roles. 2004. 50 (9): 659–675.

Bosmia A. N. et al. Ritualistic envenomation by bullet ants among the Sateré-Mawé Indians in the Brazilian Amazon // Wilderness & Environmental Medicine. 2015. 26 (2): 271–273.

Bot A. N. M. et al. Waste management in leaf-cutting ants // Ethology Ecology & Evolution. 2001. 13 (3): 225–237.

Boughman J. W., Wilkinson G. S. Greater spear-nosed bats discriminate group mates by vocalizations // Animal Behaviour. 1998. 55 (6): 1717–1732.

Bourjade M. et al. Decision-making in horses (Equus ferus przewalskii) is driven by the ecological contexts of collective movements // Ethology. 2009. 115: 321–330.

Bousquet C. A., Sumpter D. J., Manser M. B. Moving calls: A vocal mechanism underlying quorum decisions in cohesive groups // Proceedings of the Royal Society B: Biological Sciences. 2011. 278 (1711): 1482–1488.

Bowles S. Group competition, reproductive leveling, and the evolution of human altruism // Science. 2006. 314 (5805): 1569–1572.

_____ Warriors, levelers, and the role of conflict in human social evolution // Science. 2012. 336 (6083): 876–879.

Bowles S., Gintis H. A Cooperative Species: Human Reciprocity and its Evolution. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2011.

Boyd R. L. Ethnic competition for an occupational niche: The case of Black and Italian barbers in northern US cities during the late nineteenth century // Sociological Focus. 2002. 35 (3): 247–265.

Boyd R., Richerson P. J. The Origin and Evolution of Cultures. Oxford: Oxford University Press, 2005.

Bramble D. M., Lieberman D. E. Endurance running and evolution of Homo // Nature. 2004. 432 (7015): 345–352.

Brandt M. et al. The scent of supercolonies: The discovery, synthesis and behavioural verification of ant colony recognition cues // BMC Biology. 2009. 7 (1): 71–79.

Branstetter M. G. et al. Dry habitats were crucibles of domestication in the evolution of agriculture in ants // Proceedings of the Royal Society B: Biological Sciences. 2017. 284 (1852): 20170095.

Braude S. Dispersal and new colony formation in wild naked mole-rats: Evidence against inbreeding as the system of mating // Behavioral Ecology. 2000. 11 (1): 7–12.

Braude S., Lacey E. The underground society // The Sciences. 1992. 32 (3): 23–28.

Breed M. D. Kin and nestmate recognition: The influence of WD Hamilton on 50 years of research // Animal Behaviour. 2014. 92: 271–279.

Breed M. D., Cook C., Krasnec M. O. Cleptobiosis in social insects // Psyche. 2012: 1–7.

Breidlid A. et al. (eds). American Culture: An Anthology. 2nd ed. N. Y.: Routledge, 1996.

Bressan P., Grassi M. Parental resemblance in 1-year-olds and the Gaussian curve // Evolution and Human Behavior. 2004. 25 (3): 133–141.

Brewer M. B. The social self: On being the same and different at the same time // Personality and Social Psychology Bulletin. 1991. 17 (5): 475–482.

_____ The psychology of prejudice: Ingroup love or outgroup hate? // Journal of Social Issues. 1999. 55: 429–444.

_____ Superordinate goals versus superordinate identity as bases of intergroup cooperation // Brown R., Capozza D. (eds). Social Identity Processes. L.: Sage, 2000. P. 117–132.

_____ The importance of being we: Human nature and intergroup relations // American Psychologist. 2007. 62 (8): 728–738.

_____ Social identity and citizenship in a pluralistic society // Borgida E., Sullivan J., Riedel E. (eds). The Political Psychology of Democratic Citizenship. Oxford: Oxford University Press, 2009. P. 153–175.

Brewer M. B., Caporael L. R. An evolutionary perspective on social identity: Revisiting groups // Schaller M. et al. (eds). Evolution and Social Psychology. N. Y.: Psychology Press, 2006. P. 143–161.

Brindley E. F. Representations and uses of Yue identity along the southern frontier of the Han, ca. 200–111 BCE // Early China. 2010. 33 (34): 2010–2011.

_____ Ancient China and the Yue: Perceptions and Identities on the Southern Frontier, c. 400 BCE-50 CE. Cambridge: Cambridge University Press, 2015.

Brink J. W. Imagining Heads-Smashed-In: Aboriginal Buffalo Hunting on the Northern Plains. Edmonton: Athabasca University Press, 2008.

Brookfield H. C., Brown P. Struggle for Land: Agriculture and Group Territories among the Chimbu of the New Guinea Highlands. Melbourne: Oxford University Press, 1963.

Brooks A. S. et al. Long-distance stone transport and pigment use in the earliest Middle Stone Age // Science. 2018. 360 (6384): 90–94.

Brooks J. F. Captives and Cousins: Slavery, Kinship, and Community in the Southwest Borderlands. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2002.

Broome R. Aboriginal Australians: A History since 1788. Sydney: Allen & Unwin, 2010.

Brown E. D., Farabaugh S. M. What birds with complex social relationships can tell us about vocal learning // Snowdon C. T., Hausberger M. (eds). Social Influences on Vocal Development. Cambridge: Cambridge University Press, 1997. P. 98–127.

Bruneteau J.-P. Tukka: Real Australian Food. Sydney: HarperCollins Australia, 1996.

Bshary R., Wickler W., Fricke H. Fish cognition: A primate’s eye view // Animal Cognition. 2002. 5 (1): 1–13.

Buchan J. C. et al. True paternal care in a multi-male primate society // Nature. 2003. 5 (6954): 179–181.

Builth H. Ancient Aboriginal Aquaculture Rediscovered. Saarbrucken: Omniscriptum, 2014.

Burch E. S. Jr. Alliance and Conflict: The World System of the Icupiaq Eskimos. Lincoln: University of Nebraska Press, 2005.

Burgener N. et al. Do spotted hyena scent marks code for clan membership? // Hurst J. L., Beynon R. J., Roberts S. C., Wyatt T. D. (eds). Chemical Signals in Vertebrates 11. N. Y.: Springer, 2008. P. 169–177.

Burns R. A. The utility of between-nation subjective wellbeing comparisons amongst nations within the European Social Survey // Journal of Happiness Studies. 2018. 18: 1–23.

Buttelmann D., Call J., Tomasello M. Do great apes use emotional expressions to infer desires? // Developmental Science. 2009. 12 (5): 688–698.

Butz D. A. National symbols as agents of psychological and social change // Political Psychology. 2009. 30 (5): 779–804.

Buys C. J., Larson K. L. Human sympathy groups // Psychological Reports. 1979. 45 (2): 547–553.

Caldwell J. Interaction spheres in prehistory // Caldwell J., Hall R. (eds). Hopewellian Studies, Scientific Paper 12. Springfield: Illinois State Museum, 1964. P. 134–143.

Callahan S. P., Ledgerwood A. The symbolic importance of group property: Implications for intergroup conflict and terrorism // Walters T. K. et al. (eds). Radicalization, Terrorism, and Conflict. Newcastle: Cambridge Scholars, 2013. P. 232–267.

_____ On the psychological function of flags and logos: Group identity symbols increase perceived entitativity // Journal of Personality and Social Psychology. 2016. 110 (4): 528–550.

Cameron C. M. Captives in prehistory as agents of social change // Cameron C. M. (ed.). Invisible Citizens: Captives and Their Consequences. Salt Lake City: University of Utah Press, 2008. P. 1–24.

_____ Captives: How Stolen People Changed the World. Lincoln: University of Nebraska Press, 2016.

Cameron E. Z., Setsaas T. H., Linklater W. L. Social bonds between unrelated females increase reproductive success in feral horses // Proceedings of the National Academy of Sciences. 2009. 106 (33): 13850–13853.

Campbell D. T. Common fate, similarity, and other indices of the status of aggregates of persons as social entities // Behavioral Science. 1958. 3 (1): 14–25.

Campbell M. W., de Waal F. B. M. Ingroup-outgroup bias in contagious yawning by chimpanzees supports link to empathy // PloS ONE. 2011. 6: e18283.

Cane S. First Footprints: The Epic Story of the First Australians. Sydney: Allen & Unwin, 2013.

Cantor M. et al. Multilevel animal societies can emerge from cultural transmission // Nature Communications. 2015. 6 (1): 8091.

Cantor M., Whitehead H. How does social behavior differ among sperm whale clans? // Marine Mammal Science. 2015. 31 (4): 1275–1290.

Caporael L. R., Baron R. M. Groups as the mind’s natural environment // Simpson J., Kenrick D. (eds). Evolutionary Social Psychology. Mahwah: Lawrence Erlbaum. 1997. P. 317–343.

Carlin N. F., Hölldobler B. Nestmate and kin recognition in interspecific mixed colonies of ants // Science. 1983. 222 (4627): 1027–1029.

Carneiro R. L. A theory of the origin of the state // Science. 1970. 169 (3947): 733–738.

_____ Village-splitting as a function of population size // Donald L. (ed.). Themes in Ethnology and Culture History. Meerut: Archana. 1987. P. 94–124.

_____ What happened at the flashpoint? Conjectures on chiefdom formation at the very moment of conception // Redmond E. M. (ed). Chiefdoms and Chieftaincy in the Americas. Gainesville: University Press of Florida. 1998. P. 18–42.

_____ The Muse of History and the Science of Culture. N. Y.: Springer, 2000.

_____ The political unification of the world: When, and how – some speculations // Cross-Cultural Research. 2004. 38 (2): 162–177.

_____ The circumscription theory: A clarification, amplification, and reformulation // Social Evolution and History. 2012. 11 (2): 5–30.

Caro T. Cheetahs of the Serengeti Plains. Chicago: University of Chicago Press, 1994.

Carter D. B., Goemans H. E. The making of the territorial order: New borders and the emergence of interstate conflict // International Organization. 2011. 65 (02): 275–309.

Cashdan E. Adaptiveness of food learning and food aversions in children // Social Science Information. 1998. 37 (4): 613–632.

_____ Ethnocentrism and xenophobia: A cross-cultural study // Current Anthropology. 2001. 42 (5): 760–765.

Cashdan E. et al. Territoriality among human foragers: Ecological models and an application to four Bushman groups // Current Anthropology. 1983. 24 (1): 47–66.

Caspar E. A. et al. Coercion changes the sense of agency in the human brain // Current Biology. 2016. 26 (5): 585–592.

Cassill D. Rules of supply and demand regulate recruitment to food in an ant society // Behavioral Ecology and Sociobiology. 2003. 54 (5): 441–450.

Castano E. et al. Who may enter? The impact of in-group identification on ingroup-outgroup categorization // Journal of Experimental Social Psychology. 2002. 38 (3): 315–322.

Castano E., Dechesne M. On defeating death: Group reification and social identification as immortality strategies // European Review of Social Psychology. 2005. 16 (1): 221–255.

Castano E., Giner-Sorolla R. Not quite human: Infrahumanization in response to collective responsibility for intergroup killing // Journal of Personality and Social Psychology. 2006. 90 (5): 804–818.

Cavafy C. P. The Complete Poems of Cavafy: Expanded Edition. N. Y.: Harcourt Brace, 1976. (Русская кавафиана: В 3 ч. М.: ОГИ, 2000.)

Chacon R. J., Dye D. H. The Taking and Displaying of Human Body Parts As Trophies by Amerindians. N. Y.: Springer, 2007.

Chacon Y. et al. From chiefdom to state: The contribution of social structural dynamics // Social Evolution and History. 2015. 14 (2): 27–45.

Chagnon N. A. Yanomamo: The Fierce People. N. Y.: Holt, Rinehart & Winston, 1977.

_____ Mate competition, favoring close kin, and village fissioning among the Yanomamo Indians // Chagnon N. A., Irons W. (eds). Evolutionary Biology and Human Social Behavior. North Scituate: Duxbury Press, 1979. P. 86–132.

_____ Terminological kinship, genealogical relatedness, and village fissioning among the Yanomamo Indians // Alexander R. D., Tinkle D. W. (eds). Natural Selection and Social Behavior. N. Y.: Chiron Press, 1981. P. 490–508.

_____ Yanomamo. 6th ed. Belmont, CA: Wadsworth, 2013.

Chaix R. et al. The genetic or mythical ancestry of descent groups: Lessons from the Y chromosome // The American Journal of Human Genetics. 2004. 75 (6): 1113–1116.

Chambers J. K. Sociolinguistic Theory: Linguistic Variation and its Social Significance. 3rd ed. Chichester: Wiley-Blackwell, 2008.

Chambers J. R. Explaining false uniqueness: Why we are both better and worse than others // Social and Personality Psychology Compass. 2008. 2 (2): 878–894.

Chaminade T. et al. How do we think machines think? An fMRI study of alleged competition with an artificial intelligence // Frontiers in Human Neuroscience. 2012. 6 (103): 103.

Chance M. R. A., Larsen R. R. (eds). The Social Structure of Attention. N. Y.: John Wiley, 1976.

Chapais B. Primeval Kinship: How Pair-Bonding Gave Birth to Human Society. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2008.

Chapais B. et al. Relatedness threshold for nepotism in Japanese macaques // Animal Behaviour. 1997. 53 (5): 1089–1101.

Chapman C. A., White F. J., Wrangham R. W. Party size in chimpanzees and bonobos // Wrangham R. W., McGrew W.C., de Waal F. (eds). Chimpanzee Cultures. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1994. P. 41–58.

Chapman E. N., Kaatz A., Carnes M. Physicians and implicit bias: How doctors may unwittingly perpetuate health care disparities // Journal of General Internal Medicine. 2013. 28 (11): 1504–1510.

Chapman J. Travels in the Interior of South Africa. Vol. 2. L.: Bell & Daldy, 1863.

Chase-Dunn C. et al. Cycles of rise and fall, upsweeps and collapses // Grinin L. E. et al. (eds). History and Mathematics: Processes and Models of Global Dynamics. Volgograd: Uchitel, 2010. P. 64–91.

Cheney D. L., Seyfarth R. M. Baboon Metaphysics: The Evolution of a Social Mind. Chicago: University of Chicago Press, 2007.

Cheryan S., Monin B. Where are you really from?: Asian Americans and identity denial // Journal of Personality and Social Psychology. 2005. 89 (5): 717–730.

Cheung B. Y., Chudek M., Heine S. J. Evidence for a sensitive period for acculturation // Psychological Science. 2011. 22 (2): 147–152.

Chilvers B. L., Corkeron P. J. Trawling and bottlenose dolphins’social structure // Proceedings of the Royal Society B: Biological Sciences. 2001. 268 (1479): 1901–1905.

Chollet A. Switzerland as a «fractured nation» // Nations & Nationalism. 2011. 17 (4): 738–755.

Christ O. et al. Contextual effect of positive intergroup contact on outgroup prejudice // Proceedings of the National Academy of Sciences. 2014. 111 (11): 3996–4000.

Christakis N. A., Fowler J. H. Friendship and natural selection // Proceedings of the National Academy of Sciences. 2014. 111 (Supplement 3): 10796–10801.

Christal J., Whitehead H., Lettevall E. Sperm whale social units: Variation and change // Canadian Journal of Zoology. 1998. 76 (8): 1431–1440.

Christensen C. et al. Rival group scent induces changes in dwarf mongoose immediate behavior and subsequent movement // Behavioral Ecology. 2016. 27 (6): 1627–1634.

Chua A. Day of Empire: How Hyperpowers Rise to Global Dominance – and Why They Fall. N. Y.: Doubleday, 2007.

Cialdini R. B., Goldstein N. J. Social influence: Compliance and conformity // Annual Review of Psychology. 2004. 55 (1): 591–621.

Cipriani L. The Andaman Islanders. L.: Weidenfeld and Nicolson, 1966.

Citrin J., Wong C., Duff B. The meaning of American national identity // Ashmore R. D., Jussim L., Wilder D. (eds) Social Identity, Intergroup Conflict, and Conflict Reduction. Vol. 3. N. Y.: Oxford University Press, 2001. P. 71–100.

Claessen H. J. M., Skalnik P. (eds). The Early State. The Hague: Mouton, 1978.

Clark E. E., Edmonds M. Sacagawea of the Lewis and Clark Expedition. Berkeley: University of California Press, 1979.

Clastres P. The Guayaki // Bicchieri M. (ed.). Hunters and Gatherers Today. N. Y.: Holt, Rinehart & Winston, 1972. P. 138–174.

Clastres P., Auster P. Cannibals // The Sciences. 1998. 38: 32–37.

Clutton-Brock T. Cooperation between nonkin in animal societies // Nature. 2009. 462 (7269): 51–57.

Cochran G., Harpending H. C. The 10 000 Year Explosion: How Civilization Accelerated Human Evolution. N. Y.: Basic Books, 2009.

Cohen E. The evolution of tag-based cooperation in humans: The case for accent // Current Anthropology. 2012. 53: 588–616.

Cohen R. State origins: A reappraisal // Claessen H. J.M., Skalnik P. (eds). The Early State. The Hague: Mouton, 1978. P. 31–75.

Cole D. P. Nomads of the nomads: The Āl Murrah Bedouin of the Empty Quarter. N. Y.: Aldine, 1975.

Confino A. A World Without Jews: The Nazi Imagination from Persecution to Genocide. New Haven, CT: Yale University Press, 2014.

Conkey M. W. Boundedness in art and society // Hodder I. (ed.). Symbolic and Structural Archaeology. Cambridge: Cambridge University Press, 1982. P. 115–128.

Connerton P. Some functions of collective forgetting // Dunbar R. I.M., Gamble C., Gowlett J. (eds). Social Brain, Distributed Mind. Oxford: Oxford University Press, 2010. P. 283–308.

Connor W. A nation is a nation, is a state, is an ethnic group is a… // Ethnic and racial studies. 1978. 1 (4): 377–400.

Coolen I., Dangles O., Casas J. Social learning in noncolonial insects? // Current Biology. 2005. 15 (21): 1931–1935.

Cooley C. H. Human Nature and the Social Order. N. Y.: C Scribner’s Sons, 1902. (Кули Ч. Х. Человеческая природа и социальный порядок / Пер. с англ. под общ. науч. ред. А. Б. Толстова. М.: Идея-Пресс: Дом интеллектуальной книги, 2000.)

Correll J. et al. Across the thin blue line: Police officers and racial bias in the decision to shoot // Journal of Personality and Social Psychology. 2007. 92 (6): 1006–1023.

Cosmides L., Tooby J. Evolutionary psychology: New perspectives on cognition and motivation // Annual Review of Psychology. 2013. 64: 201–229.

Cosmides L., Tooby J., Kurzban R. Perceptions of race // Trends in Cognitive Sciences. 2003. 7 (4): 173–179.

Costa J. T. The Other Insect Societies. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2006.

Costello K., Hodson G. Explaining dehumanization among children: The interspecies model of prejudice // British Journal of Social Psychology. 2014. 53 (1): 175–197.

Cowgill G. L. Onward and upward with collapse // Yoffee N., Cowgill G. L. (eds). The Collapse of Ancient States and Civilizations. Tucson: University of Arizona Press. 1988. P. 244–276.

Creel S., Creel N. M. The African Wild Dog. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2002.

Crevѐcoeur J. H. Letters from an American Farmer. Philadelphia: Mathew Carey, 1782. (Кревекер Сент Джон де. Письма американского фермера / Пер. с англ. А. Долинина // Брэдфорд У. История поселения в Плимуте; Франклин Б. Автобиография. Памфлеты; Кревекер Сент Джон де. Письма американского фермера. М.: Худож. лит., 1987.)

Crocker J. et al. Collective self-esteem and psychological well-being among White, Black, and Asian college students // Personality and Social Psychology Bulletin. 1994. 20 (5): 503–513.

Crockford C. et al. Wild chimpanzees produce group specific calls: A case for vocal learning? // Ethology. 2004. 110 (3): 221–243.

Cronin A. L. et al. Recurrent evolution of dependent colony foundation across eusocial insects // Annual Review of Entomology. 2013. 58: 37–55.

Cronk L., Gerkey D. Kinship and descent // Dunbar R. I. M., Barrett L. (eds). The Oxford Handbook of Evolutionary Psychology. Oxford: Oxford University Press, 2007. P. 463–478.

Curr E. M. The Australian Race: Its Origin, Languages, Customs, Place of Landing in Australia. Vol. 1. Melbourne: J. Farnes, 1886. P. 83, 84.

Currie C. R., Stuart A. E. Weeding and grooming of pathogens in agriculture by ants // Proceedings of the Royal Society of London. Series B: Biological Sciences. 2001. 268 (1471): 1033–1039.

Currie T. E. et al. Rise and fall of political complexity in island South-East Asia and the Pacific // Nature. 2010. 467 (7317): 801–804.

Curry A. Seeking the roots of ritual // Science. 2008. 319: 278–280.

Curti M. E. The Roots of American Loyalty. N. Y.: Columbia University Press, 1946.

Czechowski W., Godzińska E. J. Enslaved ants: Not as helpless as they were thought to be // Insectes Sociaux. 2015. 62 (1): 9–22.

Danielli J. F., Muggleton A. Some alternative states of amoeba, with special reference to life-span // Gerontology. 1959. 3 (2): 76–90.

Darwin C. On the Origin of Species by Means of Natural Selection, or the Preservation of Favoured Races in the Struggle for Life. L.: John Murray, 1859. (Дарвин Ч. Происхождение видов путем естественного отбора / Пер. с англ. К. А. Тимирязева. Л.: Наука, 1991.)

_____ The Descent of Man. L.: John Murray, 1871. (Дарвин Ч. Происхождение человека и половой отбор / Под ред. акад. Е. Н. Павловского // Сочинения: В 9 т. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1953. Т. 5.)

_____ The Expression of the Emotions in Man and Animals. L.: John Murray, 1872. (Дарвин Ч. Выражение эмоций у человека и животных / Под ред. акад. Е. Н. Павловского // Сочинения: В 9 т. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1953. Т. 5.)

Davis G. Vikings in America. Edinburgh: Berlinn Ltd, 2009.

Dawkins R. The Extended Phenotype. San Francisco: WH Freeman, 1982. (Докинз Р. Расширенный фенотип: длинная рука гена / Пер. с англ. А. Гопко. М.: Издательство АСТ: Corpus, 2019.)

Dawson J. Australian Aborigines: The Languages and Customs of Several Tribes of Aborigines in the Western District of Victoria. Melbourne: George Robertson, 1881.

DeCasien A. R. et al. Primate brain size is predicted by diet but not sociality // Nature Ecology & Evolution. 2017. 1 (5): 1–7.

De Dreu C. K.W. et al. Oxytocin promotes human ethnocentrism // Proceedings of the National Academy of Sciences. 2011. 108 (4): 1262–1266.

De Figueiredo R. J., Elkins Z. Are patriots bigots? An inquiry into the vices of in-group pride // American Journal of Political Science. 2003. 47 (1): 171–188.

DeFries R. The Big Ratchet: How Humanity Thrives in the Face of Natural Crisis. N. Y.: Basic Books, 2014.

de la Vega G. Royal Commentaries of the Incas and General History of Peru, Part I. HV Livermore, trans. Austin: University of Texas Press, 1966. (Гарсиласо де ла Вега. История государства инков / Пер. со староисп. В. А. Кузьмищева; изд. подгот. Ю. В. Кнорозов и В. А. Кузьмищев; [примеч. Ю. В. Кнорозова]. Л.: Наука. Ленингр. отд-ние, 1974.)

Denham T. P., Iriarte J., Vrydaghs L. (eds). Rethinking Agriculture: Archaeological and Ethnoarchaeological Perspectives. Walnut Creek, CA: Left Coast Press, 2007.

Denham W. W. Beyond fictions of closure in Australian Aboriginal kinship // Mathematical Anthropology and Culture Theory. 2013. 5 (1): 1–90.

Dennis M. Cultivating a Landscape of Peace: Iroquois-European Encounters in Seventeenth Century America. N. Y.: Cornell University Press, 1993.

d’Errico F. et al. Early evidence of San material culture represented by organic artifacts from Border Cave, South Africa // Proceedings of the National Academy of Sciences. 2012. 109: 13214–13219.

de Sade M. Philosophy in the bedroom // Seaver R. (ed.). A Wainhouse, trans. Justine, Philosophy in the Bedroom, and Other Writings. N. Y.: Grove Press, 1990. P. 177–367. (Маркиз де Сад. Философия в будуаре / Пер. Михаила Армалинского и Ивана Карабутенко. Minneapolis, MN: M. I. P., cop. 1992.)

Deschamps J.-C. Social identity and relations of power between groups // Tajfel H. (ed.). Social Identity and Intergroup Relations. Cambridge: Cambridge University Press, 1982. P. 85–98.

Deschamps J.-C., Brown R. Superordinate goals and intergroup conflict // British Journal of Social Psychology. 1983. 22 (3): 189–195.

De Silva S., Wittemyer G. A comparison of social organization in Asian elephants and African savannah elephants // International Journal of Primatology. 2012. 33 (5): 1125–1141.

d’Ettorre P., Heinze J. Individual recognition in ant queens // Current Biology. 2005. 15 (23): 2170–2174.

Deutscher G. The Unfolding of Language. N. Y.: Henry Holt & Co, 2010.

Devine P. G. Stereotypes and prejudice: Their automatic and controlled components // Journal of Personality and Social Psychology. 1989. 56 (1): 5–18.

Devos T., Banaji M. R. American = white? // Journal of Personality and Social Psychology. 2005. 88 (3): 447–466.

Devos T., Ma D. S. Is Kate Winslet more American than Lucy Liu? The impact of construal processes on the implicit ascription of a national identity // British Journal of Social Psychology. 2008. 47: 191–215.

de Waal F. Chimpanzee Politics: Power and Sex Among Apes. N. Y.: Harper & Row, 1982. (Де Вааль Ф. Политика у шимпанзе: власть и секс у приматов / Пер. с англ. Д. Кралечкина. М.: Изд. дом Высш. шк. экономики, 2014.)

_____ The Ape and the Sushi Master: Cultural Reflections by a Primatologist. N. Y.: Basic Books, 2001.

_____ Primates and Philosophers: How Morality Evolved. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2006.

_____ The Bonobo and The Atheist: In Search of Humanism Among the Primates. N. Y.: W. W. Norton, 2014. (Де Вааль Ф. Истоки морали: В поисках человеческого у приматов / Пер. с англ. Н. Лисовой. М.: Альпина нон-фикшн, 2014.)

de Waal F. B. M., Pokorny J. J. Faces and behinds: Chimpanzee sex perception // Advanced Science Letters. 2008. 1 (1): 99–103.

de Waal F. B. M., Tyack P. L. Preface // de Waal F. B. M., Tyack P. L. (eds). Animal Social Complexity: Intelligence, Culture, and Individualized Societies. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2003. P. ix—xiv.

Diamond J. Collapse: How Societies Choose to Fail or Succeed. N. Y.: Penguin, 2005. (Даймонд Дж. Коллапс. Почему одни общества выживают, а другие умирают / Пер. с англ. О. Жаден, А. Михайловой, И. Николаева. М.: АСТ, 2008.)

Dill M., Williams D. J., Maschwitz U. Herdsmen ants and their mealybug partners // Abhandlungen der Senckenbergischen Naturforschenden Gesellschaft. 2002. 557: 1–373.

Dinnerstein L., Reimers D. M. Ethnic Americans: A History of Immigration. N. Y.: Columbia University Press, 2009.

Dio C. Dio’s Rome. Vol. 3. E. Cary, trans. N. Y.: MacMillan, 2008.

Dittus W. P. J. Group fission among wild toque macaques as a consequence of female resource competition and environmental stress // Animal Behaviour. 1988. 36 (6): 1626–1645.

Dixon R. M. W. The Dyirbal Language of North Queensland. Cambridge: Cambridge University Press, 1972.

_____ Tribes, languages and other boundaries in northeast Queensland // Peterson N. (ed.). Tribes & Boundaries in Australia. Atlantic Highlands: Humanities Press, 1976. P. 207–238.

_____ The Rise and Fall of Languages. Cambridge: Cambridge University Press, 1997.

_____ The Languages of Australia. N. Y.: Cambridge University Press, 2010.

Dollard J. Caste and Class in a Southern Town. New Haven, CT: Yale University Press, 1937.

Donald L. Aboriginal Slavery on the Northwest Coast of North America. Berkeley: University of California Press, 1997.

Douglas M. Purity and Danger: An Analysis of Concepts of Pollution and Taboo. L.: Routledge, 1966. (Дуглас М. Чистота и опасность: анализ представлений об осквернении и табу / Пер. с англ. Р. Громовой под ред. С. Баньковской. Вступ. статья и коммент. С. Баньковской. М.: КАНОН-пресс-Ц, Кучково поле, 2000.)

Dove M. The Banana Tree at the Gate: A History of Marginal Peoples and Global Markets in Borneo. New Haven, CT: Yale University Press, 2011.

Draper P. Social and economic constraints on child life among the!Kung // Lee R. B., DeVore I. (eds). Kalahari Hunter-Gatherers: Studies of the!Kung San and their Neighbors. Cambridge: Cambridge University Press, 1976.

Druckman D. Nationalism and war: A social-psychological perspective // Christie D. J. et al. (eds). Peace, Conflict, and Violence. Englewood Cliffs, NJ: Prentice-Hall, 2001.

Dukore B. F. Not Bloody Likely! And Other Quotations from Bernard Shaw. N. Y.: Columbia University Press, 1996.

Dunbar R. I. M. Coevolution of neocortical size, group size and language in humans // Behavioral and Brain Sciences. 1993. 16 (4): 681–735.

_____ Grooming, Gossip, and the Evolution of Language. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1996.

_____ Kinship in biological perspective // Allen N. J. et al. (eds). Early Human Kinship: From Sex to Social Reproduction. Chichester, W Sussex: Blackwell, 2011. P. 131–150.

Dunbar R. I. M., Gamble C., Gowlett J. Thinking Big: How the Evolution of Social Life Shaped the Human Mind. L.: Thames Hudson, 2014.

Dunham Y. Mere membership // Trends in Cognitive Sciences, 2018, in press.

Dunham Y., Baron A. S., Banaji M. R. The development of implicit intergroup cognition // Trends in Cognitive Sciences. 2008. 12 (7): 248–253.

Dunham Y., Baron A. S., Carey S. Consequences of «minimal» group affiliations in children // Child Development. 2011. 82 (3): 793–811.

Dunham Y., Chen E. E., Banaji M. R. Two signatures of implicit intergroup attitudes: Developmental invariance and early enculturation // Psychological Science. 2013. 24 (6): 860–868.

Durkheim E. (1895). The Rules of Sociological Method and Selected Texts in Sociology and its Methods. N. Y.: Free Press, 1982. (Дюркгейм Э. Социология. Ее предмет, метод, предназначение / Пер. с фр., сост., послесловие и примеч. А. Б. Гофмана. М.: Канон, 1995.)

_____ (1893). The Division of Labor in Society. N. Y.: Free Press, 1984. (Дюркгейм Э. О разделении общественного труда / Пер. с фр. А. Б. Гофмана. М.: Канон, 1996.)

Dyson-Hudson R., Smith E. A. Human territoriality: An ecological reassessment // American Anthropologist. 1978. 80 (1): 21–41.

Eagleman D. Incognito: The Secret Lives of the Brain. N. Y.: Random House, 2011. (Иглмен Д. Инкогнито. Тайная жизнь мозга / Пер. с англ. Е. Поникарова. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2019.)

Earle T. K., Ericson J. E. Exchange Systems in Prehistory. N. Y.: Academic Press, 2014.

East M. L., Hofer H. Loud calling in a female dominated mammalian society, II: Behavioural contexts and functions of whooping of spotted hyenas // Animal Behaviour. 1991. 42 (4): 651–669.

Easterly W. Can institutions resolve ethnic conflict? // Economic Development and Cultural Change. 2001. 49 (4): 687–706.

Eberhardt J. L. et al. Seeing black: Race, crime, and visual processing // Journal of Personality and Social Psychology. 2004. 87 (6): 876–893.

Echebarria-Echabe A., Fernandez-Guede E. Effect of terrorism on attitudes and ideological orientation // European Journal of Social Psychology. 2006. 36 (2): 259–269.

Edwards J. Language and Identity. Cambridge: Cambridge University Press, 2009.

Ehardt C. L., Bernstein I. S. Matrilineal overthrows in rhesus monkey groups // International Journal of Primatology. 1986. 7 (2): 157–181.

Eibl-Eibesfeldt I. Us and the others: The familial roots of ethnonationalism // Eibl-Eibesfeldt I., Salter F. K. (eds). Indoctrinability, Ideology, and Warfare. N. Y.: Berghahn, 1998. P. 21–54.

Ekman P. Universals and cultural differences in facial expressions of emotion // Cole J. (ed.). Nebraska Symposium on Motivation. Lincoln: University of Nebraska Press, 1972. P. 207–282.

_____ An argument for basic emotions // Cognition & Emotion. 1992. 6 (3–4): 169–200.

Elgar M. A., Allan R. A. Chemical mimicry of the ant Oecophylla smaragdina by the myrmecophilous spider Cosmophasis bitaeniata: Is it colony-specific? // Journal of Ethology. 2006. 24 (3): 239–246.

Elkin A. P. Aboriginal Men of High Degree: Initiation and Sorcery in the World’s Oldest Tradition. St Lucia: University of Queensland Press, 1977.

Ellemers N. The group self // Science. 2012. 336 (6083): 848–852.

Ellis J. J. American Sphinx: The Character of Thomas Jefferson. N. Y.: Knopf, 1997.

Endicott K. Property, power and conflict among the Batek of Malaysia // Ingold T., Riches D., Woodburn J. (eds). Hunters and Gatherers 2: Property, Power and Ideology. N. Y.: Berg, 1988. P. 110–127.

Engerman S. L. Slavery, Emancipation, and Freedom. Baton Rouge: Louisiana State University Press, 2007.

Ensminger J., Henrich J. (eds). Experimenting with Social Norms: Fairness and Punishment in Cross-cultural Perspective. N. Y.: Russell Sage Foundation, 2014.

Erikson E. H. Pseudospeciation in the nuclear age // Political Psychology. 1985. 6: 213–217.

Eriksen T. H. Ethnicity and Nationalism: Anthropological Perspectives. L.: Pluto, 1993.

Erwin T. L., Geraci C. J. Amazonian rainforests and their richness of Coleoptera // Foottit R. G., Adler P. H. (eds) Insect Biodiversity: Science and Society. Hoboken, NJ: Blackwell, 2009. P. 49–67.

Escott P. D. The Confederacy: The Slaveholders’ Failed Venture. Santa Barbara, CA: ABC–CLIO, 2010.

Esses V. M., Jackson L. M., Armstrong T. L. The immigration dilemma: role of perceived group competition, ethnic prejudice, and national identity // Journal of Social Issues. 2001. 57 (3): 389–412.

Estes R. The Gnu’s World. Berkeley: University of California Press, 2014.

Ethridge R., Hudson C. (eds). The Transformation of the Southeastern Indians, 1540–1760. Jackson: University Press of Mississippi, 2008.

European Values Study Group and World Values Survey Association 2005. European and world values surveys integrated data file, 1999–2002. Release I. 2nd ICPSR version. Ann Arbor. MI: Inter-University Consortium for Political and Social Research.

Evans R. A History of Queensland. Cambridge: Cambridge University Press, 2007.

Everett D. L. et al. Cultural constraints on grammar and cognition in Pirahã: Another look at the design features of human language // Current Anthropology. 2005. 46 (4): 621–646.

Fabrega H. Earliest phases in the evolution of sickness and healing // Medical Anthropology Quarterly. 1997. 11 (1): 26–55.

Fair S. W. The Inupiaq Eskimo messenger feast: Celebration, Demise, and Possibility // Journal of American Folklore. 2000. 113: 464–494.

Faulkner J. et al. Evolved disease-avoidance mechanisms and contemporary xenophobic attitudes // Group Processes & Intergroup Relations. 2004. 7 (4): 333–353.

Faulseit R. K. (ed.). Beyond Collapse: Archaeological Perspectives on Resilience, Revitalization, and Transformation in Complex Societies. Carbondale: Southern Illinois University Press, 2016.

Feblot-Augustins J., Perlѐs C. Perspectives ethnoarchéologiques sur les échanges à longue distance // Gallay A. et al. (eds). Ethnoarchéologie: Justification, problémes, limites. Juan-les-Pins: Èditions APDCA, 1992. P. 195–209.

Fedurek P. et al. Pant hoot chorusing and social bonds in male chimpanzees // Animal Behaviour. 2013. 86 (1): 189–196.

Feekes F. Song mimesis within colonies of Cacicus c. cela. A colonial password? // Ethology. 1982. 58 (2): 119–152.

Feinman G. M., Marcus J. (eds). Archaic States. Santa Fe, NM: SAR Press, 1998.

Feinstein Y. Rallying around the president // Social Science History. 2016. 40 (2): 305–338.

Feldblum J. T. et al. The timing and causes of a unique chimpanzee community fission preceding Gombe’s Four Year’s War // American Journal of Physical Anthropology. 2018. 166 (3): 730–744.

Ferguson M. J., Hassin R. R. On the automatic association between America and aggression for news watchers // Personality and Social Psychology Bulletin. 2007. 33 (12): 1632–1647.

Ferguson R. B. A reexamination of the causes of Northwest Coast warfare // Ferguson R. B. (ed.). Warfare, Culture, and Environment. N. Y.: Academic Press, 1984. P. 267–328.

_____ Born to live: Challenging killer myths // Sussman R. W., Cloninger C. R. (eds). Origins of Altruism and Cooperation. N. Y.: Springer, 2011. P. 249–270.

Feshbach S. Attachment processes in adult political ideology: Patriotism and Nationalism // Gewirtz J. L., Kurtines W. M. (eds). Intersections with Attachment. Hillsdale, NJ: Erlbaum, 1991. P. 207–226.

_____ Nationalism, patriotism, and aggression: A clarification of functional differences // Huesmann L. R. (ed.). Aggressive Behavior. N. Y.: Plenum Press, 1994. P. 275–291.

Field T. M. et al. Discrimination and imitation of facial expression by neonates // Science 1982. 218 (4568): 179–181.

Finkel D. N., Swartwout P., Sosis R. The socio-religious brain // Dunbar R. I. M. et al. (eds). Social Brain, Distributed Mind. Oxford: Oxford University Press, 2010. P. 283–308.

Finlayson C. The Humans Who Went Extinct: Why Neanderthals Died Out and We Survived. Oxford: Oxford University Press, 2009. (Финлейсон К. Вымершие люди: почему неандертальцы погибли, а мы – выжили / Пер. с англ. М. Струнниковой. СПб.: Портал, 2021.)

Fischer D. H. Albion’s Seed: Four British Folkways in America. Oxford: Oxford University Press. 1989.

Fishlock V., Caldwell C., Lee P. C. Elephant resource-use traditions // Animal Cognition. 2016. 19 (2): 429–433.

Fishlock V., Lee P. C. Forest elephants: Fission-fusion and social arenas // Animal Behaviour. 2013. 85 (2): 357–363.

Fiske A. P. Four modes of constituting relationships // Haslam N. (ed.). Relational Models Theory. N. Y.: Routledge, 2004. P. 61–146.

Fiske S. T. Social Beings: Core Motives in Social Psychology. 2nd ed. N. Y.: John Wiley, 2010.

Fiske S. T., Cuddy A. J.C., Glick P. Universal dimensions of social cognition: Warmth and competence // Trends in Cognitive Sciences. 2007. 11 (2): 77–83.

Fiske S. T., Neuberg S. L. A continuum of impression formation, from category-based to individuating processes // Advances in Experimental Social Psychology. 1990. 23: 1–74.

Fiske S. T., Taylor S. E. Social Cognition: From Brains to Culture. Thousand Oaks, CA: Sage, 2013.

Fiskesjö M. On the «raw» and the «cooked» barbarians of imperial China // Inner Asia. 1999. 1 (2): 139–168.

Fison L., Howitt A. W. Kamilaroi and Kurnai. Melbourne: George Robertson, 1880.

Fitch W. T. The evolution of speech: A comparative review // Trends in Cognitive Sciences. 2000. 4: 258–267.

Flannery K., Marcus J. The Creation of Inequality. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2012.

Flege J. E. The detection of French accent by American listeners // The Journal of the Acoustical Society of America. 1984. 76 (3): 692–707.

Fletcher R. The Limits of Settlement Growth. Cambridge: Cambridge University Press, 1995.

Flood J. The Moth Hunters: Aboriginal Prehistory of the Australian Alps. Canberra: AIAS, 1980.

Fogel R. W., Engerman S. L. Time on the Cross: The Economics of American Negro Slavery. Vol. 1. N. Y.: Little, Brown & Co. 1974

Foley R. A., Lahr M. M. The evolution of the diversity of cultures // Philosophical Transactions of the Royal Society B: Biological Sciences. 2011. 366 (1567): 1080–1089.

Forsyth D. R. Group Dynamics, 5th ed. Belmont, MA: Wadsworth, 2009.

Frank M. C. et al. Number as a cognitive technology: Evidence from Pirahã language and cognition // Cognition. 2008. 108 (3): 819–824.

Franklin B. Political, Miscellaneous, and Philosophical Pieces. L.: J. Johnson, 1779.

Frankopan P. The Silk Roads: A New History of the World. L.: Bloomsbury, 2015. (Франкопан П. Шелковый путь: дорога тканей, рабов, идей и религий / Пер. с англ. В. Шаршуковой. М.: Эксмо, 2018.)

Freedman J. L. Crowding and Behavior. Oxford: WH Freedman, 1975.

Freeland W. J. Primate social groups as biological islands // Ecology. 1979. 60 (4): 719–728.

Freeman J. B. et al. Looking the part: Social status cues shape race perception // PloS ONE. 2011. 6 (9): e25107.

Freud S. Civilization and its Discontents. L.: Hogarth, 1930. (Фрейд З. Неудовлетворенность культурой // Малое собрание сочинений / Пер. с нем. Г. Барышниковой и др. СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2012.)

Fried M. H. The Evolution of Political Society. N. Y.: Random House, 1967.

Fritz C. E., Mathewson J. H. Convergence Behavior in Disasters: A Problem in Social Control. Washington: National Academy of Sciences, 1957.

Fry D. (ed.). War, Peace, and Human Nature. Oxford: Oxford University Press, 2013.

Fukuyama F. The Origins of Political Order. N. Y.: Farrar, Strauss and Giroux, 2011.

Fürniss S. Diversity in Pygmy music: A family portrait // Hewlett B. S. (ed.). Hunter-Gatherers of the Congo Basin. New Brunswick, NJ: Transaction, 2014.

Furuichi T. Sexual swelling, receptivity, and grouping of wild pygmy chimpanzee females at Wamba, Zaire // Primates. 1987. 28: 309–318.

_____ Female contributions to the peaceful nature of bonobo society // Evolutionary Anthropology: Issues, News, and Reviews. 2011. 20: 131–142.

Furuichi T., Thompson J. (eds). The Bonobos: Behavior, Ecology, and Conservation. N. Y.: Springer, 2007.

Gaertner L. et al. Us without them: Evidence for an intragroup origin of positive in-group regard // Journal of Personality and Social Psychology. 2006. 90 (3): 426–439.

Gaertner S. L., Dovidio J. F. Reducing Intergroup Bias: The Common Ingroup Identity Model. Philadelphia: Psychology Press, 2000.

Gamble C. Paleolithic society and the release from proximity: A network to intimate relations // World Archaeology. 1998. 29 (3): 426–449.

Gamble L. H. A land of power // Jones T. L., Perry J. E. (eds). Contemporary Issues in California Archaeology. Walnut Creek, CA: Left Coast Press. 2012. P. 175–196.

Gans H. J. Acculturation, assimilation and mobility // Ethnic and racial studies. 2007. 30 (1): 152–164.

Ganter R. Mixed Relations: Asian-Aboriginal Contact in North Australia. Crawley: University of Western Australia Publishing. 2006.

Garnsey P. Ideas of Slavery from Aristotle to Augustine. Cambridge: Cambridge University Press, 1996.

Gat A. The pattern of fighting in simple, small-scale, prestate societies // Journal of Anthropological Research. 1999. 55 (4): 563–583.

_____ Proving communal warfare among hunter-gatherers: The quasi-Rousseauan error // Evolutionary Anthropology: Issues, News, and Reviews. 2015. 24 (3): 111–126.

Gat A., Yakobson A. Nations: The Long History and Deep Roots of Political Ethnicity and Nationalism. Cambridge: Cambridge University Press, 2013.

Gavrilets S., Anderson D. G., Turchin P. Cycling in the complexity of early societies // Grinin L. E., Korotayev A. V. (eds). History and Mathematics. Volgograd: Uchitel, 2014. P. 136–158.

Geary D. C. The Origin of Mind. Washington, DC: American Psychological Association, 2005.

Geertz C. (ed.). The Interpretation of Cultures. N. Y.: Basic Books, 1973.

Geisler M. E. What are national symbols – and what do they do to us? // National Symbols, Fractured Identities. Middlebury, CT: Middlebury College Press. 2005. P. xiii—xlii.

Gelfand M. J. et al. Differences between tight and loose cultures: A 33-nation study // Science. 2011, 332: 1100–1104.

Gellner E. Nations and Nationalism. Oxford: Blackwell, 1983. (Геллнер Э. Нации и национализм / Пер. с англ. Т. В. Бердиковой, М. К. Тюнькиной; Ред. и послесл. И. И. Крупника. М.: Прогресс, 1991.)

Gelo D. J. Indians of the Great Plains. N. Y.: Taylor & Francis, 2012.

Gero S. et al. Socially segregated, sympatric sperm whale clans in the Atlantic Ocean // Royal Society Open Science. 2016a. 3 (6): 160061.

Gero S., Gordon J., Whitehead H. Individualized social preferences and long-term social fidelity between social units of sperm whales // Animal Behaviour. 2015. 102: 15–23.

Gero S., Whitehead H., Rendell L. Individual, unit and vocal clan level identity cues in sperm whale codas // Royal Society Open Science. 2016b. 3 (1): 150372.

Gesquiere L. R. et al. Life at the top: Rank and stress in wild male baboons // Science. 2011. 333: 357–360.

Ghent A. W. A study of the group-feeding behavior of larvae of the jack pine sawfly, Neodiprion pratti banksianae // Behaviour. 1960. 16: 110–148.

Gifford E. The Many Speeches of Chief Seattle (Seathl). Charleston SC: CreateSpace Independent Publishing Platform, 2015.

Gigerenzer G. Rationality for Mortals: How People Cope with Uncertainty. N. Y.: Oxford University Press. 2010.

Gilbert D. Stumbling on Happiness. N. Y.: Vintage, 2007. (Гилберт Д. Спотыкаясь о счастье / Пер. с англ. И. Шаргородской. М.: Альпина Паблишер, 2015.)

Gilderhus M. T. History and Historians: A Historiographical Introduction. N. Y.: Pearson, 2010.

Giles H. et al. Towards a theory of language in ethnic group relations // Giles H. (ed.) Language, Ethnicity and Intergroup Relations. L.: Academic, 1977. P. 307–348.

Gill F. B. Ornithology. 3rd ed. N. Y.: WH Freeman, 2006.

Gilovich T. How We Know What Isn’t So: The Fallibility of Human Reason In Everyday Life. N. Y.: Free Press. 1991.

Gil-White F. J. Are ethnic groups biological «species» to the human brain? // Current Anthropology. 2001. 42 (4): 515–536.

Giner-Sorolla R. Judging Passions: Moral Emotions in Persons and Groups. N. Y.: Psychology Press, 2012.

Gintis H. Strong reciprocity and human sociality // Journal of Theoretical Biology. 2000. 206 (2): 169–179.

Glowacki L., von Rueden C. Leadership solves collective action problems in small-scale societies // Philosophical Transactions of the Royal Society B: Biological Sciences. 2015. 370 (1683): 20150010.

Goff P. A. et al. Not yet human: Implicit knowledge, historical dehumanization, and contemporary consequences // Journal of Personality and Social Psychology. 2008. 94 (2): 292–306.

Goldberg A., Mychajliw A. M., Hadly E. A. Post-invasion demography of prehistoric humans in South America // Nature. 2016. 532: 232–235.

Goldstein A. G. Race-related variation of facial features: Anthropometric data I // Bulletin of the Psychonomic Society. 1979. 13 (3): 187–190.

Gombrich E. H. A Little History of the World. C. Mustill, trans. New Haven, CT: Yale University Press, 2005. (Гомбрих Эрнст Х. Всемирная история известного историка, искусствоведа и писателя Эрнста Х. Гомбриха / Пер. с нем. Р. Г. Секачёв. М.: АСТ: Астрель, 2008.)

Gonsalkorale K., Williams K. D. The KKK won’t let me play: Ostracism even by a despised outgroup hurts // European Journal of Social Psychology. 2007. 37 (6): 1176–1186.

Goodall J. The Chimpanzees of Gombe. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1986 (Гудолл Дж. Шимпанзе в природе: поведение / Пер. с англ. Е. З. Годиной, В. В. Свечникова. М.: Мир, 1992.)

_____ Through A Window: My Thirty Years with the Chimpanzees of Gombe. Boston: Houghton Mifflin Harcourt, 2010.

Goodwin M. Brexit: Identity trumps economics in revolt against elites // Financial Times. 2016. June 24.

Gordon D. M. Ants distinguish neighbors from strangers // Oecologia. 1989. 81 (2): 198–200.

_____ Ants at Work: How An Insect Society Is Organized. N. Y.: Simon & Schuster, 1999.

Gordon M. Small-Town Values and Big-City Vowels. Durham, NC: Duke University Press, 2001.

Gordon M. M. Assimilation in American Life. N. Y.: Oxford University Press, 1964.

Gossett T. F. Race: The History of an Idea in America. N. Y.: Oxford University Press, 1963.

Gould R. A. Yiwara: Foragers of the Australian Desert. N. Y.: Scribner, 1969.

Grabo A., van Vugt M. Charismatic leadership and the evolution of cooperation // Evolution and Human Behavior. 2016. 37 (5): 399–406.

Granovetter M. The strength of weak ties: A network theory revisited // Sociological Theory. 1983. 1: 201–233.

Greene J. Moral Tribes. N. Y.: Penguin Books. 2013.

Greenshields T. H. «Quarters» and ethnicity // Blake G. H., Lawless R. I. (eds). The Changing Middle Eastern City. L.: Croom Helm, 1980. P. 120–140.

Greenwald A. G., Banaji M. R., Nosek B. A. Statistically small effects of the Implicit Association Test can have societally large effects // Journal of Personality and Social Psychology. 2015. 108: 553–561.

Gross J. T. Neighbors: The Destruction of the Jewish Community in Jedwabne, Poland. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2000. (Гросс Я. Т. Соседи. История уничтожения еврейского местечка / Пер. с польск. В. С. Кулагиной-Ярцевой. М.: Текст, 2002.)

Grove M. The archaeology of group size // Dunbar R. I. M., Gamble C., Gowlett J. (eds). Social Brain, Distributed Mind. Oxford: Oxford University Press, 2010. P. 391–413.

Gudykunst W. B. Bridging Differences: Effective Intergroup Communication. Thousand Oaks, CA: Sage, 2004.

Guenther M. G. From hunters to squatters // Lee R., DeVore I (eds). Kalaharie Hunter-Gatherers: Studies of the!Kung San and Their Neighbors. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1976. P. 120–134.

_____ Diversity and flexibility: The case of the Bushmen of southern Africa // Kent S. (ed.). Cultural Diversity and Twentieth-Century Foragers: An African Perspective. Cambridge: Cambridge University Press, 1996. P. 65–86.

_____ Lords of the desert land: Politics and resistance of the Ghanzi Basarwa of the nineteenth century // Botswana Notes & Records. 1997. 29 (1): 121–141.

_____ War and peace among Kalahari San // Journal of Aggression, Conflict and Peace Research. 2014. 6 (4): 229–239.

Guibernau M. The Identity of Nations. Cambridge: Polity Press, 2007.

_____ Belonging: Solidarity and Division in Modern Societies. Malden, MA: Polity, 2013.

Guttal V., Couzin I. D. Social interactions, information use, and the evolution of collective migration // Proceedings of The National Academy of Sciences. 2010. 107 (37): 16172–16177.

Haaland G. Economic determinants in ethnic processes // Barth F. (ed.). Ethnic Groups and Boundaries: The Social Organization of Culture Difference. Boston: Little, Brown, 1969. P. 58–73. (Холанд Г. Экономические факторы в этнических процессах // Этнические группы и социальные границы: социальная организация культурных различий / Под ред. Ф. Барта; пер. с англ. И. Пильщикова. М.: Новое издательство, 2006. С. 72–90.)

Haber M. et al. Continuity and admixture in the last five millennia of Levantine history from ancient Canaanite and present-day Lebanese genome sequences // The American Journal of Human Genetics. 2017. 101 (2): 1–9.

Hackman J., Danvers A., Hruschka D. J. Closeness is enough for friends, but not mates or kin // Evolution and Human Behavior. 2015. 36 (2): 137–145.

Haidt J. The moral emotions // Davidson R. J., Scherer K. R., Goldsmith H. H. (eds). Handbook of Affective Sciences. Oxford: Oxford University Press, 2003. P. 852–870.

_____The Righteous Mind: Why Good People Are Divided by Politics and Religion. N. Y.: Random House, 2012.

Haidt J., Algoe S. Moral amplification and the emotions that attach us to saints and demons // Greenberg J., Koole S. L., Pyszcynski T. (eds). Handbook of Experimental Existential Psychology. N. Y.: Guilford Press, 2004. P. 322–335.

Haidt J., Rozin P., McCauley C., Imada S. Body, psyche, and culture: The relationship between disgust and morality // Psychology and Developing Societies. 1997. 9 (1): 107–131.

Haig D. Genomic imprinting, sex-biased dispersal, and social behavior // Annals of the New York Academy of Sciences. 2000. 907 (1): 149–163.

_____ Genomic imprinting and the evolutionary psychology of human kinship // Proceedings of the National Academy of Sciences. 2011. 108: 10878–10885.

Hais S. C., Hogg M. A., Duck J. M. Self-categorization and leadership: Effects of group prototypicality and leader stereotypicality // Personality and Social Psychology Bulletin. 1997. 23 (10): 1087–1099.

Hale H. E. Explaining ethnicity // Comparative Political Studies. 2004. 37: 458–485.

Hall J. M. Ethnic identity in Greek antiquity // Cambridge Archaeological Journal. 1997. 8 (2): 265–283.

Hally D. J. Platform-mound construction and the instability of Mississippian chiefdoms // Scarry J. F. (ed.). Political Structure and Change in the Prehistoric Southeastern United States. Gainesville: University Press of Florida, 1996. P. 92–127.

Hames R. The settlement pattern of a Yanomamo population bloc // Hames R., Vickers W. (eds). Adaptive Responses of Native Amazonians. N. Y.: Academic Press, 1983. P. 393–427.

Hamilton J. Trench Fighting of World War I. Minneapolis: ABDO & Daughters, 2003.

Hamilton M. J. et al. The complex structure of hunter-gatherer social networks // Proceedings of the Royal Society B: Biological Sciences. 2007. 274 (1622): 2195–2202.

Hamilton W. D. Geometry for the selfish herd // Journal of Theoretical Biology. 1971. 31 (2): 295–311.

Hammer M. F. et al. Jewish and Middle Eastern non-Jewish populations share a common pool of Y-chomosome biallelic haplotypes // Proceedings of the National Academy of Sciences. 2000. 97 (12): 6769–6774.

Hann J. H. Missions to the Calusa. Gainesville: University Press of Florida, 1991.

Hannonen M., Sundström L. Sociobiology: Worker nepotism among polygynous ants // Nature. 2003. 421 (6926): 910.

Harari Y. N. Sapiens: A Brief History of Humankind. N. Y.: HarperCollins, 2015. (Харари Юваль Ной. Sapiens: краткая история человечества / Пер. с англ. Л. Сумм. М.: Синдбад, 2016.)

Hare B., Wobber V., Wrangham R. The self-domestication hypothesis: Evolution of bonobo psychology is due to selection against aggression // Animal Behaviour. 2012. 83 (3): 573–585.

Hare B., Kwetuenda S. Bonobos voluntarily share their own food with others // Current Biology. 2010. 20 (5): 230–231.

Harlan J. R. A wild wheat harvest in Turkey // Archaeology. 1967. 20 (3): 197–201.

Harles J. C. Politics in the Lifeboat. San Francisco: Westview Press, 1993.

Harlow R., Dundes L. «United» we stand: Responses to the September 11 attacks in black and white // Sociological Perspectives. 2004. 47 (4): 439–464.

Harner M. J. The Jívaro: People of the Sacred Waterfalls. Garden City, NJ: Doubleday, 1972.

Harrington F. H., Mech D. L. Wolf howling and its role in territory maintenance // Behaviour. 1979. 68 (3–4): 207–249.

Harris C. B., Paterson H. M., Kemp R. I. Collaborative recall and collective memory: What happens when we remember together? // Memory. 2008. 16: 213–230.

Harris J. R. The Nurture Assumption: Why Children Turn Out the Way They Do. 2nd ed. N. Y.: Simon and Schuster, 2009.

Harris L. T., Fiske S. T. Dehumanizing the lowest of the low: Neuro-imaging responses to extreme outgroups // Psychological Science. 2006. 17: 847–853.

Hart C. M., van Vugt M. From fault line to group fission: Understanding membership changes in small groups // Personality and Social Psychology Bulletin. 2006. 32 (3): 392–404.

Hartley L. P. The Go-Between. N. Y.: New York Review, 1953. (Хартли Л. П. Посредник / Пер. с англ. М. Загота. М.: АСТ, 2021.)

Haslam N. Dehumanization: An integrative review // Personality and Social Psychology Review. 2006. 10 (3): 252–264.

Haslam N., Loughnan S. Dehumanization and infrahumanization // Annual Review of Psychology. 2014. 65: 399–423.

Haslam N., Loughnan S., Sun P. Beastly: What makes animal metaphors offensive? // Journal of Language and Social Psychology. 2011. 30 (3): 311–325.

Haslam S. A., Reicher S. D., Platow M. J. The New Psychology of Leadership. East Sussox: Psychology Press, 2011.

Hassin R. R. et al. Subliminal exposure to national flags affects political thought and behavior // Proceedings of the National Academy of Sciences. 2007. 104 (50): 19757–19761.

Hasson U. et al. Brain-to-brain coupling: A mechanism for creating and sharing a social world // Trends in Cognitive Sciences. 2012. 16 (2): 114–121.

Hawkes K. Hunting and the evolution of egalitarian societies: Lessons from the Hadza // Diehl M. W. (ed.). Hierarchies in Action: Cui Bono? Carbondale: Southern Illinois University Press, 2000. P. 59–83.

Hawley A. H. Dispersion versus segregation: Apropos of a solution of race problems // Michigan Academy of Science, Arts, and Letters. 1944. 30: 667–674.

Hayden B. Palaeolithic Reflections: Lithic Technology and Ethnographic Excavation among Australian Aborigines. L.: Humanities Press, 1979.

_____ Alliances and ritual ecstasy: Human responses to resource stress // Journal for the Scientific Study of Religion. 1987. 26: 81–91.

_____ Pathways to power: Principles for creating socioeconomic inequalities // Price T. D., Feinman G. M. (eds). Foundations of Social Inequality. N. Y.: Springer, 1995. P. 15–86.

_____ Big man, big heart? The political role of aggrandizers in egalitarian and transegalitarian societies // Forsyth D., Hoyt C. (eds). For the Greater Good of All. N. Y.: Palgrave Macmillan, 2011. P. 101–118.

_____ The Power of Feasts: From Prehistory to the Present. N. Y.: Cambridge University Press, 2014.

Hayden B. et al. Research and development in the Stone Age: Technological transitions among hunter-gatherers // Current Anthropology. 1981. 22 (5): 519–548.

Hayden B., Villeneuve S. Who benefits from complexity? A view from Futuna // Price T. D., Feinman G. (eds) Pathways to Power. N. Y.: Springer, 2010. P. 95–146.

Head L. Using palaeoecology to date Aboriginal fishtraps at Lake Condah, Victoria // Archaeology in Oceania. 1989. 24 (3): 110–115.

Headland T. N. et al. Hunter-gatherers and their neighbors from prehistory to the present // Current Anthropology. 1989. 30 (1): 43–66.

Hedges C. War is a Force that Gives Us Meaning. N. Y.: Anchor Books, 2002.

Hefetz A. The evolution of hydrocarbon pheromone parsimony in ants – interplay of colony odor uniformity and odor idiosyncrasy // Myrmecological News. 2007. 10: 59–68.

Heinz H.-J. Territoriality among the Bushmen in general and the!Kõ in particular // Anthropos. 1972. 67: 405–416.

_____ Elements of!Kõ Bushmen religious beliefs // Anthropos. 1975. 70: 17–41.

_____ Social Organization of the!Kõ Bushmen. Cologne: Rüdiger Köppe, 1994.

Helms R. Anthropological notes // Proceedings of the Linnean Society of New South Wales. 1896. 10: 387–408.

Helwig C. C., Prencipe A. Children’s judgments of flags and flag-burning // Child Development. 1999. 70: 132–143.

Henn B. M. et al. Hunter-gatherer genomic diversity suggests a southern African origin for modern humans // Proceedings of the National Academy of Sciences. 2011. 108: 5154–5162.

Henrich J. Cultural group selection, coevolutionary processes and large-scale cooperation // Journal of Economic Behavior & Organization. 2004. 53 (1): 3–35.

Henrich J. Demography and cultural evolution: How adaptive cultural processes can produce maladaptive losses – the Tasmanian case // American Antiquity. 2004. 69 (2): 197–214.

Henrich J., Boyd R. The evolution of conformist transmission and the emergence of between-group differences // Evolution and Human Behavior. 1998. 19: 215–241.

Henrich J. et al. (eds). Foundations of Human Sociality: Economic Experiments and Ethnographic Evidence from Fifteen Small-Scale Societies. Oxford: Oxford University Press. 2004.

Henrich J. et al. Markets, religion, community size and the evolution of fairness and punishment // Science. 2010. 327 (5972): 1480–1484.

Henrich J., Heine S. J., Norenzayan A. The weirdest people in the world // Behavioral and Brain Sciences. 2010. 33 (2–3): 61–83.

Henrich N., Henrich J. Why Humans Cooperate: A Cultural and Evolutionary Explanation. N. Y.: Oxford University Press, 2007.

Henshilwood C. S., d’Errico F. (eds). Homo symbolicus: The Dawn of Language, Imagination and Spirituality. Amsterdam: John Benjamins, 2011. P. 75–96.

Henshilwood C. S. et al. A 100 000-year-old ochre-processing workshop at Blombos Cave, South Africa // Science. 2011. 334 (6053): 219–222.

Henzi S. P. et al. Ruths amid the alien corn: Males and the translocation of female chacma baboons // South African Journal of Science. 2000. 96 (2): 61–62.

Herbert-Read J. E. et al. Proto-cooperation: Group hunting sailfish improve hunting success by alternating attacks on grouping prey // Proceedings of the Royal Society B: Biological Sciences. 2016. 283 (1842): 20161671.

Herbinger I. et al. Vocal, gestural and locomotor responses of wild chimpanzees to familiar and unfamiliar intruders: A playback study // Animal Behaviour. 2009. 78 (6): 1389–1396.

Hernandez-Aguilar R. A., Moore J., Pickering T. R. Savanna chimpanzees use tools to harvest the underground storage organs of plants // Proceedings of the National Academy of Sciences. 2007. 104 (49): 19210–19213.

Heth G., Todrank J., Johnston R. E. Kin recognition in golden hamsters: Evidence for phenotype matching // Animal Behaviour. 1998. 56 (2): 409–417.

Hewlett B. S. Intimate Fathers: The Nature and Context of Aka Pygmy Paternal Infant Care. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1991.

Hewlett B. S., van de Koppel J. M. H., Cavalli-Sforza L. L. Exploration and mating range of Aka Pygmies of the Central African Republic // Cavalli-Sforza L.L. (ed.). African Pygmies. N. Y.: Academic Press, 1986. P. 65–79.

Hewstone M., Brown R. (eds). Contact and Conflict in Intergroup Encounters. Oxford: Blackwell, 1986.

Hewstone M., Rubin M., Willis H. Intergroup bias // Annual Review of Psychology. 2002. 53 (1): 575–604.

Hiatt L. Aboriginal political life // Tonkinson R. (ed.). Wentworth Lectures. Canberra: Aboriginal Studies Press. 2015. P. 59–74.

Hill K. R., Hurtado A. M. Ache Life History: The Ecology and Demography of a Foraging People. Piscataway, NJ: Transaction, 1996.

Hill K. R. et al. Co-residence patterns in hunter-gatherer societies show unique human social structure // Science. 2011. 331 (6022): 1286–1289.

Hill K. R. et al. Hunter-gatherer inter-band interaction rates: Implications for cumulative culture // PLoS ONE 2014. 9 (7): e102806.

Hingley R. Globalizing Roman Culture: Unity, Diversity and Empire. N. Y.: Psychology Press, 2005.

Hirschfeld L. A. Rethinking the acquisition of kinship terms // International Journal of Behavioral Development. 1989. 12 (4): 541–568.

_____ Race in the Making: Cognition, Culture, and the Child’s Construction of Human Kinds. Cambridge, MA: MIT Press, 1998.

_____ Seven myths of race and the young child // Du Bois Review: Social Science Research on Race. 2012. 9 (1): 17–39.

Hiscock P. Archaeology of Ancient Australia. N. Y.: Routledge, 2007.

Ho A. K. et al. Evidence for hypodescent and racial hierarchy in the categorization and perception of biracial individuals // Journal of Personality and Social Psychology. 2011. 100 (3): 492–506.

Hofstede G., McCrae R. R. Personality and culture revisited: Linking traits and dimensions of culture // Cross-Cultural Research. 2004. 38 (1): 52–88.

Hogg M. A. Group cohesiveness: A critical review and some new directions // European Review of Social Psychology. 1993. 4 (1): 85–111.

_____ A social identity theory of leadership // Personality and Social Psychology Review. 2001. 5 (3): 184–200.

_____ Social identity theory // Burke P. J. (ed.) Contemporary Social Psychological Theories. Stanford, CA: Stanford University Press, 2006. P. 111–136.

_____ Social identity and the group context of trust // Siegrist M. et al. (eds). Trust in Cooperative Risk Management. L.: Earthscan, 2007. P. 51–72.

Hogg M. A., Abrams D. Social Identifications: A Social Psychology of Intergroup Relations and Group Processes. L.: Routledge, 1988.

Hohmann G., Fruth B. Structure and use of distance calls in wild bonobos // International Journal of Primatology. 1994. 15 (5): 767–782.

_____ Is blood thicker than water? // Robbins M. M., Boesch C. (eds) Among African Apes. Berkeley: University of California Press, 2011. P. 61–76.

Hold B. C. Attention-structure and behavior in G/wi San children // Ethology and Sociobiology. 1980. 1 (4): 275–290.

Hölldobler B., Wilson E. O. The Ants. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1990.

_____ The Superorganism: The Beauty, Elegance, and Strangeness of Insect Societies. N. Y.: W. W. Norton. 2009.

Holsti K. J. Peace and War: Armed Conflicts and International Order, 1648–1989. Cambridge: Cambridge University Press. 1991.

Homer-Dixon T. F. Environmental scarcities and violent conflict: Evidence from cases // International security. 1994. 19: 5–40.

Hommon R. J. The Ancient Hawaiian State: Origins of a Political Society. Oxford: Oxford University Press, 2013.

Hong L., Page S. E. Groups of diverse problem solvers can outperform groups of high-ability problem solvers // Proceedings of the National Academy of Sciences. 2004. 101 (46): 16385–16389.

Hood B. The Self Illusion: How the Social Brain Creates Identity. N. Y.: New York University Press, 2002. (Худ Брюс. Иллюзия Я, или Игры, в которые играет с нами мозг / Пер. с англ. Ю. Рябининой. М.: ЭКСМО, 2015.)

Hoogland J. L. et al. Conflicting research on the demography, ecology, and social behavior of Gunnison’s prairie dogs // Journal of Mammalogy. 2012. 93 (4): 1075–1085.

Hornsey M. J. et al. Group-directed criticisms and recommendations for change: Why newcomers arouse more resistance than old-timers // Personality and Social Psychology Bulletin. 2007. 33 (7): 1036–1048.

Hornsey M. J., Hogg M. Assimilation and diversity: An integrative model of subgroup relations // Personality and Social Psychology Review. 2000. 4 (2): 143–156.

Hosking G. A., Schöpflin G. (eds). Myths and Nationhood. N. Y.: Routledge, 1997.

Howard K. J. et al. Frequent colony fusions provide opportunities for helpers to become reproductives in the termite Zootermopsis nevadensis // Behavioral Ecology and Sociobiology. 2013. 67 (10): 1575–1585.

Howitt A. The Native Tribes of South-East Australia. L.: Macmillan and Co, 1904.

Hrdy S. B. Mothers and Others. The Evolutionary Origins of Mutual Understanding. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2009.

Huddy L., Khatib N. American patriotism, national identity, and political involvement // American Journal of Political Science. 2007. 51 (1): 63–77.

Hudson M. Ruins of Identity: Ethnogenesis in the Japanese Islands. Honolulu: University of Hawaii Press, 1999.

Hugenberg K., Bodenhausen G. V. Facing prejudice: Implicit prejudice and the perception of facial threat // Psychological Science. 2003. 14: 640–643.

Hunley K. L., Spence J. E., Merriwether D. A. The impact of group fissions on structure in Native South America and implications for human evolution // American Journal of Physical Anthropology: The Official Publication of the American Association of Physical Anthropologists, 2008, 135 (2): 195–205.

Huth J. E. The Lost Art of Finding Our Way. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2013.

Huxley A. The Human Situation. N. Y.: Triad Panther, 1959.

Huynh Q-L., Devos T., Smalarz L. Perpetual foreigner in one’s own land: Potential implications for identity and psychological adjustment // Journal of Social and Clinical Psychology. 2011. 30 (2): 133–162.

Iacoboni M. Mirroring People: The New Science of How We Connect with Others. N. Y.: Farrar, Straus and Giroux, 2008. (Якобони М. Отражаясь в людях: Почему мы понимаем друг друга / Пер. с англ. Леонида Мотылева. М.: Юнайтед Пресс, 2011.)

Iliffe J. Africans: The History of a Continent. Cambridge: Cambridge University Press, 2007.

Ingold T. On the social relations of the hunter-gatherer band // Lee R. B., Daly R. (eds). The Cambridge Encyclopedia of Hunters and Gatherers. Cambridge: Cambridge University Press, 1999. P. 399–410.

Injaian A., Tibbetts E. A. Cognition across castes: Individual recognition in worker Polistes fuscatus wasps // Animal Behaviour. 2014. 87: 91–96.

Insoll T. Configuring identities in archaeology // Insoll T. (ed.). The Archaeology of Identities: A Reader. L.: Routledge, 2007. P. 1–18.

Isaac B. The Invention of Racism in Classical Antiquity. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2004.

Ito T. A., Urland G. R. Race and gender on the brain: Electrocortical measures of attention to the race and gender of multiply categorizable individuals // Journal of Personality and Social Psychology. 2003. 85 (4): 616–626.

Iverson J. M., Goldin-Meadow S. Why people gesture when they speak // Nature. 1998. 396 (6708): 228.

Jablonski N. G. Skin: A Natural History. Berkeley: University of California Press, 2006.

Jack R. E. et al. Cultural confusions show that facial expressions are not universal // Current Biology. 2009. 19 (18): 1543–1548.

Jack R. E., Garrod O. G. B., Schyns P. G. Dynamic facial expressions of emotion transmit an evolving hierarchy of signals over time // Current Biology. 2014. 24 (2): 187–192.

Jackson J. E. The Fish People: Linguistic Exogamy and Tukanoan Identity in Northwest Amazonia. Cambridge: Cambridge University Press, 1983.

Jackson L. E., Gaertner L. Mechanisms of moral disengagement and their differential use by right-wing authoritarianism and social dominance orientation in support of war // Aggressive Behavior. 2010. 36 (4): 238–250.

Jacobson M. F. Whiteness of a Different Color: European Immigrants and the Alchemy of Race. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1999.

Jaeggi A. V., Stevens J. M., Van Schaik C. P. Tolerant food sharing and reciprocity is precluded by despotism among bonobos but not chimpanzees // American Journal of Physical Anthropology. 2010. 143 (1): 41–51.

Jaffe K. E., Isbell L. A. Changes in ranging and agonistic behavior of vervet monkeys after predator-induced group fusion // American Journal of Primatology: Official Journal of the American Society of Primatologists. 2010. 72 (7): 634–644.

Jahoda G. Images of Savages: Ancient Roots of Modern Prejudice in Western Culture. N. Y.: Routledge, 1999.

Jandt J. M. et al. Behavioural syndromes and social insects: Personality at multiple levels // Biological Reviews. 2014. 89 (1): 48–67.

Janis I. L. Groupthink. 2nd ed. Boston: Houghton Mifflin, 1982.

Jenkins M. A man well acquainted with monkey business // Washington Post. Style Section: 2011. July 21.

Jerardino A., Marean C. W. Shellfish gathering, marine paleoecology and modern human behavior: Perspectives from cave PP13B, Pinnacle Point, South Africa // Journal of Human Evolution. 2010. 59 (3–4): 412–424.

Jetten J. et al. Rebels with a cause: Group identification as a response to perceived discrimination from the mainstream // Personality and Social Psychology Bulletin. 2001. 27 (9): 1204–1213.

Jetten J., Postmes T., McAuliffe B. We’re all individuals: Group norms of individualism and collectivism, levels of identification and identity threat // European Journal of Social Psychology. 2002. 32 (2): 189–207.

Jewish Telegraphic Agency, August 18, 1943. Архивные материалы на сайте http://www.jta.org/1943/08/18/archive/german-refugees-from-hamburg-mistaken-for-jews-executed-in-nazi-death-chambers

Johnson A. W., Earle T. K. The Evolution of Human Societies: From Foraging Group to Agrarian State. Stanford, CA: Stanford University Press, 2000. (Джонсон А., Эрл Т. Эволюция человеческих обществ: от добывающей общины к аграрному государству / Пер. с англ. И. В. Кузнецова и Е. Веремеевой под науч. ред. О. Масловой-Вальтер и М. Мляцкого. М.: Изд-во Ин-та Гайдара, 2017.)

Johnson B. R., van Wilgenburg E., Tsutsui N. D. Nestmate recognition in social insects: Overcoming physiological constraints with collective decision making // Behavioral Ecology and Sociobiology. 2011. 65 (5): 935–944.

Johnson C. L. Perspectives on American kinship in the later 1990s // Journal of Marriage and Family. 2000. 62 (3): 623–639.

Johnson G. A. Organizational structure and scalar stress // Renfrew C. et al. (eds). Theory and Explanation in Archaeology. N. Y.: Academic. 1982. P. 389–421.

Johnson G. R. Kin selection, socialization, and patriotism // Politics and the Life Sciences. 1986. 4 (2): 127–140.

_____ In the name of the fatherland: An analysis of kin term usage in patriotic speech and literature // International Political Science Review. 1987. 8 (2): 165–174.

_____ The evolutionary roots of patriotism // Bar-Tal D., Staub E. (eds). Patriotism in the Lives of Individuals and Nations. Chicago: Nelson-Hall, 1997. P. 45–90.

Jolly A. Hair signals // Evolutionary Anthropology: Issues, News, and Reviews. 2005. 14 (1): 5.

Jolly A., Sussman R. W., Koyama N. (eds). Ringtailed Lemur Biology. N. Y.: Springer, 2006.

Jones A. Crimes Against Humanity: A Beginner’s Guide. Oxford: Oneworld Publishers, 2012.

Jones C. B. The Evolution of Exploitation in Humans: «Surrounded by Strangers I Thought Were My Friends» // Ethology. 2007. 113 (5): 499–510.

Jones D. et al. Group nepotism and human kinship // Current Anthropology. 2000. 41 (5): 779–809.

Jones E. E. et al. Social Stigma: Psychology of Marked Relationships. N. Y.: WH Freeman, 1984.

Jones P. Boomerang: Behind an Australian Icon. Kent Town, S Aust.: Wakefield Press, 1996.

Joniak-Lüthi A. The Han: China’s Diverse Majority. Seattle: University of Washington Press, 2015.

Jost J. T., Banaji M. R. The role of stereotyping in system-justification and the production of false consciousness // British Journal of Social Psychology. 1994. 33 (1): 1–27.

Jost J. T. et al. Social inequality and the reduction of ideological dissonance on behalf of the system // European Journal of Social Psychology. 2003. 33 (1): 13–36.

Jouventin P., Aubin T., Lengagne T. Finding a parent in a king penguin colony: The acoustic system of individual recognition // Animal Behaviour. 1999. 57 (6): 1175–1183.

Joyce A. A., Bustamante L. A., Levine M. N. Commoner power: A case study from the Classic period collapse on the Oaxaca coast // Journal of Archaeological Method and Theory. 2001. 8 (4): 343–385.

Joyce J. Ulysses. L.: John Rodker, 1922. (Джойс Дж. Улисс / Пер. с англ. В. Хинкиса, С. Хоружего. СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2020. Т. 1.)

Judd T. M., Sherman P. W. Naked mole-rats recruit colony mates to food sources // Animal Behaviour. 1996. 52 (5): 957–969.

Junger S. Tribe: On Homecoming and Belonging. N. Y.: HarperCollins, 2016.

Kaiser R. J. The Geography of Nationalism in Russia and the USSR. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1994.

Kamans E. et al. What I think you see is what you get: Influence of prejudice on assimilation to negative meta-stereotypes among Dutch Moroccan teenagers // European Journal of Social Psychology. 2009. 39 (5): 842–851.

Kameda T., Hastie R. Herd behavior // Scott R., Kosslyn S. (eds). Emerging Trends in the Social and Behavioral Sciences. Hoboken, NJ: John Wiley and Sons. 2015.

Kan S. Symbolic Immortality: The Tlingit Potlatch of the Nineteenth Century. Washington, DC: Smithsonian Institution Press, 1989.

Kano T. The Last Ape: Pygmy Chimpanzee Behavior and Ecology. Palo Alto: Stanford University Press, 1992.

Kaplan D. The darker side of the «original affluent society» // Journal of Anthropological Research. 2000. 56 (3): 301–324.

Karau S. J., Williams K. D. Social loafing: A meta-analytic review and theoretical integration // Journal of Personality and Social Psychology. 1993. 65 (4): 681–706.

Katz P. A., Kofkin J. A. Race, gender, and young children // Luthar S. S. et al. (eds). Developmental Psychopathology. N. Y.: Cambridge University Press. 1997.

Kaufman S. J. Modern Hatreds: The Symbolic Politics of Ethnic War. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2001.

Kaw E. Medicalization of racial features: Asian American women and cosmetic surgery // Medical Anthropology Quarterly. 1993. 7: 74–89.

Keeley L. H. War Before Civilization: The Myth of the Peaceful Savage. N. Y.: Oxford University Press, 1997.

Keil F. C. Concepts, Kinds, and Cognitive Development. Cambridge, MA: MIT Press, 1989.

_____ Running on empty? How folk science gets by with less // Current Directions in Psychological Science. 2012. 21 (5): 329–334.

Kelley L. C. The biography of the Hȏng Bàng clan as a medieval Vietnamese invented tradition // Journal of Vietnamese Studies. 2012. 7 (2): 87–130.

Kelly D. Yuck! The Nature and Moral Significance of Disgust. Cambridge, MA: MIT Press, 2011.

_____ Moral disgust and the tribal instincts hypothesis // Sterelny K. et al. (eds). Signaling, Commitment, and Emotion. Cambridge, MA: MIT Press, 2013. P. 503–524.

Kelly D. J. et al. Three-month-olds but not newborns prefer own-race faces // Developmental Science. 2005. 8 (6): F31–36.

_____ Development of the other-race effect during infancy: Evidence toward universality? // Journal of Experimental Child Psychology. 2009. 104 (1): 105–114.

Kelly R. L. The Lifeways of Hunter-gatherers: The Foraging Spectrum. Cambridge: Cambridge University Press, 2013.

_____ From the peaceful to the warlike: Ethnographic and archaeological insights into hunter-gatherer warfare and homicide // Fry D. P. (ed.). War, Peace, and Human Nature. Oxford: Oxford University Pres, 2013. P. 151–167.

Kemmelmeier M., Winter D. G. Sowing patriotism, but reaping nationalism? Consequences of exposure to the American flag // Political Psychology. 2008. 29 (6): 859–879.

Kendal R. et al. Chimpanzees copy dominant and knowledgeable individuals: implications for cultural diversity // Evolution and Human Behavior. 2015. 36 (1): 65–72.

Kendon A. Sign Languages of Aboriginal Australia. Cambridge: Cambridge University Press, 1988.

Kennedy P. The Rise and Fall of the Great Powers: Economic Change and Military Conflict from 1500 to 2000. N. Y.: Random House, 1987. (Кеннеди П. Взлеты и падения великих держав: Экономические изменения и военные конфликты в формировании мировых центров власти с 1500 по 2000 г. / Пер. с англ. Е. Калугина, М. Леоновича. Екатеринбург: Гонзо, 2018.)

Kennett D. J., Winterhalder B. Behavioral Ecology and the Transition to Agriculture. Berkeley: University of California Press, 2006.

King E. B., Knight J. L., Hebl M. R. The influence of economic conditions on aspects of stigmatization // Journal of Social Issues. 2010. 66 (3): 446–460.

King S. L., Janik V. M. Bottlenose dolphins can use learned vocal labels to address each other // Proceedings of the National Academy of Sciences. 2013. 110 (32): 13216–13221.

Kintisch E. The lost Norse // Science. 2016. 354 (6313): 696–701.

Kinzler K. D. et al. The native language of social cognition // Proceedings of the National Academy of Sciences. 2007. 104 (30): 12577–12580.

Kirby S. Syntax without natural selection // Knight C. et al. (eds). The Evolutionary Emergence of Language. Cambridge: Cambridge University Press, 2000. P. 303–323.

Kleingeld P. Kant and Cosmopolitanism. Cambridge: Cambridge University Press, 2012.

Klinkner P. A., Smith R. M. The Unsteady March: The Rise and Decline of Racial Equality in America. Chicago: University of Chicago Press, 1999.

Knight J. «The Mountain People» as tribal mirror // Anthropology Today. 1994. 10 (6): 1–3.

Knight N. Imagining Globalisation in China. Northampton, MA: Edward Elgar, 2008.

Koonz C. The Nazi Conscience. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2003.

Kopenawa D., Albert B. The Falling Sky: Words of a Yanomami Shaman. Cambridge, MA: Harvard University Press. 2013.

Kopytoff I. Slavery // Annual Review of Anthropology. 1982. 11 (1): 207–230.

Koval P. et al. Our flaws are more human than yours: Ingroup bias in humanizing negative characteristics // Personality and Social Psychology Bulletin. 2012. 38: 283–295.

Kowalewski S. A. Coalescent societies // Pluckhahn T. J. et al. (eds). Light the Path: The Anthropology and History of the Southeastern Indians. Tuscaloosa: University of Alabama Press, 2006. P. 94–122.

Krakauer J. Into the Wild. N. Y.: Anchor Books. 1996. (Кракауэр Дж. В диких условиях / Пер. с англ. Д. А. Куликова. М.: Эксмо, 2015.)

Kramer K. L., Greaves R. D. Diversify or replace: What happens to wild foods when cultigens are introduced into hunter-gatherer diets? // Codding B. F., Kramer K. L. (eds). Why Forage?: Hunters and Gatherers in the Twenty-First Century. Santa Fe, NM: SAR/University of New Mexico Press, 2016. P. 15–42.

Krause J., Ruxton G. D. Living in Groups. Oxford: Oxford University Press, 2002.

Kronauer D. J. C., Schöning C., d’Ettorre P., Boomsma J. J. Colony fusion and worker reproduction after queen loss in army ants // Proceedings of the Royal Society B: Biological Sciences. 2010. 277 (1682): 755–763.

Kruuk H. The Spotted Hyena. Chicago: University of Chicago Press, 1972.

_____ The Social Badger. Oxford: Oxford University Press, 1989.

Kuhn S. L., Stiner M. C. Paleolithic ornaments: Implications for cognition, demography and identity // Diogenes. 2007. 54 (2): 40–48.

Kumar R., Sinha A., Radhakrishna S. Comparative demography of two commensal macaques in India // Folia Primatologica. 2013. 84 (6): 384–393.

Kupchan C. A. How Enemies Become Friends: The Sources of Stable Peace. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2010.

Kurzban R., Leary M. R. Evolutionary origins of stigmatization: The functions of social exclusion // Psychological Bulletin. 2001. 127 (2): 187–208.

Kurzban R., Tooby J., Cosmides L. Can race be erased? Coalitional computation and social categorization // Proceedings of the National Academy of Sciences. 2001. 98 (26): 15387–15392.

Kymlicka W. Multicultural Citizenship. Oxford: Clarendon Press, 1995.

Labov W. The child as linguistic historian // Language Variation and Change. 1989. 1 (1): 85–97.

Lai W. S. et al. Recognition of familiar individuals in golden hamsters // Journal of Neuroscience. 2005. 25 (49): 11239–11247.

Laidre M. E. Homes for hermits: Temporal, spatial and structural dynamics as transportable homes are incorporated into a population // Journal of Zoology. 2012. 288 (1): 33–40.

Laland K. N., Galef B. G. (eds). The Question of Animal Culture. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2009.

Laland K. N., Wilkins C., Clayton N. The evolution of dance // Current Biology. 2016. 26 (1): R 5–R 9.

La Macchia S. T. et al. In small we trust: Lay theories about small and large groups // Personality and Social Psychology Bulletin. 2016. 42 (10): 1321–1334.

Lamont M., Molnar V. The study of boundaries in the social sciences // Annual Review of Sociology. 2002. 28 (1): 167–195.

Langbauer W. R. et al. African elephants respond to distant playbacks of low-frequency conspecific calls // Journal of Experimental Biology. 1991. 157 (1): 35–46.

Langergraber K. E., Mitani J. C., Vigilant L. The limited impact of kinship on cooperation in wild chimpanzees // Proceedings of the National Academy of Sciences. 2007. 104 (19): 7786–7790.

_____ Kinship and social bonds in female chimpanzees // American Journal of Primatology: Official Journal of the American Society of Primatologists. 2009. 71 (10): 840–851.

Langergraber K. E. et al. How old are chimpanzee communities? Time to the most recent common ancestor of the Y-chromosome in highly patrilocal societies // Journal of Human Evolution. 2014. 69: 1–7.

Larson P. M. Desperately seeking «the Merina» (Central Madagascar): Reading ethnonyms and their semantic fields in African identity histories // Journal of Southern African Studies. 1996. 22 (4): 541–560.

Layton R., O’Hara S. Human social evolution: A comparison of hunter-gatherer and chimpanzee social organization // Dunbar R. I.M., Gamble C., Gowlett J. (eds). Social Brain, Distributed Mind. Oxford: Oxford University Press, 2010. P. 83–114.

Leacock E., Lee R. (eds). Politics and History in Band Societies. N. Y.: Cambridge University Press, 1982.

LeBlanc S. A. Forager warfare and our evolutionary past // Allen M., Jones T. (eds). Violence and Warfare Among Hunter-Gatherers. Walnut Creek, CA: Left Coast Press, 2014. P. 26–46.

LeBlanc S. A., Register K. E. Constant Battles: Why We Fight. N. Y.: Macmillan, 2004.

Lee P. C., Moss C. J. The social context for learning and behavioural development among wild African elephants // Box H. O. (ed.). Mammalian Social Learning: Comparative and Ecological Perspectives. Cambridge: Cambridge University Press, 1999. P. 102–125.

Lee R. B. The!Kung San: Men, Women, and Work in a Foraging Society. Cambridge: Cambridge University Press, 1979.

_____ The Dobe Ju/’hoansi. 4th ed. Belmont, CA: Wadsworth, 2013.

Lee R. B., Daly R. Foragers and others // Lee R. B., Daly R. (eds). The Cambridge Encyclopedia of Hunters and Gatherers. Cambridge: Cambridge University Press, 1999. P. 1–19.

Lee R. B., DeVore I. (eds) Man the Hunter. Chicago: Aldine, 1968.

_____ (eds) Kalaharie Hunter-Gatherers: Studies of the!Kung San and Their Neighbors. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1976.

Lee T. L., Fiske S. T. Not an outgroup, not yet an ingroup: Immigrants in the stereotype content model // International Journal of Intercultural Relations. 2006. 30 (6): 751–768.

Leechman D. Native Tribes of Canada. Toronto: WJ Gage, 1956.

Lehman N. et al. A study of the genetic relationships within and among wolf packs using DNA fingerprinting and mitochondrial DNA // Behavioral Ecology and Sociobiology. 1992. 30 (2): 83–94.

Leibold J. Competing narratives of racial unity in Republican China: From the Yellow Emperor to Peking Man // Modern China. 2006. 32 (2): 181–220.

Lerner M. J., Miller D. T. Just world research and the attribution process: Looking back and ahead // Psychological Bulletin. 1978. 85 (5): 1030–1051.

le Roux A., Bergman T. J. Indirect rival assessment in a social primate. Theropithecus gelada // Animal Behaviour. 2012. 83 (1): 249–255.

Lester P. J., Gruber M. A. M. Booms, busts and population collapses in invasive ants // Biological Invasions. 2016. 18 (11): 3091–3101.

Leuchtenburg W. E. The American President: From Teddy Roosevelt to Bill Clinton. Oxford: Oxford University Press. 2015.

Levin D. T., Banaji M. R. Distortions in the perceived lightness of faces: The role of race categories // Journal of Experimental Psychology: General. 2006. 135 (4): 501–512.

LeVine R. A, Campbell D. T. Ethnocentrism: Theories of Conflict, Ethnic Attitudes, and Group Behavior. N. Y.: John Wiley and Sons, 1972.

Levinson S. Constitutional Faith. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1988.

Lévi-Strauss C. Race and History. Paris: Unesco, 1952. (Леви-Строс К. Раса и история // Путь масок / Пер. с фр., вступ. ст. и примеч. А. Б. Островского. М.: Республика, 2000. C. 323–356.)

_____ The Savage Mind. L.: Weidenfeld and Nicolson, 1972. (Леви-Строс К. Неприрученная мысль // Первобытное мышление / Пер. с фр., вступ. ст. и примеч. А. Б. Островского. М.: Республика, 1994. C. 111–336.)

Levitt P., Waters M. C. (eds). The Changing Face of Home: The Transnational Lives of the Second Generation. N. Y.: Russell Sage Foundation, 2002.

Lewis D. Observations on route finding and spatial orientation among the Aboriginal peoples of the Western Desert Region of Central Australia // Oceania. 1976. 46 (4): 249–282.

Lewis G. J., Kandler C., Riemann R. Distinct heritable influences underpin in-group love and out-group derogation // Social Psychological and Personality Science. 2014. 5 (4): 407–413.

Lewis M. E. The Flood Myths of Early China. Albany: State University of New York Press, 2006.

Leyens J.-P. et al. Emotional prejudice, essentialism, and nationalism // European Journal of Social Psychology. 2003. 33 (6): 703–717.

Leyens J.-P. et al. Infra-humanization: The wall of group differences // Social Issues and Policy Review. 2007. 1 (1): 139–172.

Li Q., Brewer M. B. What does it mean to be an American? Patriotism, nationalism, and American identity after 9/11 // Political Psychology. 2004. 25 (5): 727–739.

Liang D., Silverman J. You are what you eat: Diet modifies cuticular hydrocarbons and nestmate recognition in the Argentine ant, Linepithema humile // Naturwissenschaften. 2000. 87 (9): 412–416.

Liberman Z. et al. Early emerging system for reasoning about the social nature of food // Proceedings of the National Academy of Sciences. 2016. 113 (34): 9480–9485.

Librado F. The Eye of the Flute: Chumash Traditional History and Ritual. Santa Barbara, CA: Santa Barbara Museum of Natural History, 1981

Lickel B. et al. Varieties of groups and the perception of group entitativity // Journal of Personality and Social Psychology. 2000. 78 (2): 223–246.

Lieberman D. et al. The architecture of human kin detection // Nature. 2007. 445 (7129): 727–731.

Light I., Gold S. J. Ethnic Economies. N. Y.: Academic Press, 2000.

Lim M. et al. Global pattern formation and ethnic/cultural violence // Science. 2007. 317 (5844): 1540–1544.

Lind M. The American Way of Strategy. N. Y.: Oxford University Press, 2006.

Linder W. Swiss Democracy. 3rd ed. N. Y.: Palgrave MacMillan, 2010.

Linklater W. L. et al. Stallion harassment and the mating system of horses // Animal Behaviour. 1999. 58 (2): 295–306.

Lippmann W. Public Opinion. N. Y.: Harcourt Brace, 1922. (Липпман У. Общественное мнение / Пер. с англ. Т. В. Барчуновой. М.: Институт Фонда «Общественное мнение», 2004.)

Liu C. et al. Increasing breadth of the frontal lobe but decreasing height of the human brain between two Chinese samples from a Neolithic site and from living humans // American Journal of Physical Anthropology. 2014. 154 (1): 94–103.

Liverani M. Uruk: The First City. Sheffield: Equinox Publishing, 2006.

Lomax A., Berkowitz N. The evolutionary taxonomy of culture // Science. 1972. 177 (4045): 228–239.

Lonsdorf E., Ross S., Matsuzawa T. (eds). The Mind of the Chimpanzee. Chicago: Chicago University Press, 2010.

Lorenzi-Cioldi F. Group status and individual differentiation // Postmes T., Jetten J. (eds). Individuality and the group: Advances in Social Identity. L.: SAGE, 2006. P. 93–115.

Losin E. A. R. et al. Race modulates neural activity during imitation // Neuroimage. 2012. 59 (4): 3594–3603.

Lott D. F. American Bison: A Natural History. Berkeley: University of California Press, 2002.

Lourandos H. Aboriginal spatial organization and population: South Western Victoria reconsidered // Archaeology & Physical Anthropology in Oceania. 1977. 12 (3): 202–225.

_____ Continent of Hunter-Gatherers: New Perspectives in Australian Prehistory. Cambridge: Cambridge University Press. 1997.

Lovejoy A. P. The Great Chain of Being. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1936. (Лавджой А. Великая цепь бытия: История идеи / Пер. с англ. В. Софронова-Антомони. М.: Дом интеллектуальной книги, 2001.)

Lowen G. E. History of the 71st Regiment, N. G., N. Y. N. Y.: Veterans Association, 1919.

Lyons-Padilla S., Gelfand M. J. Belonging nowhere: Marginalization and radicalization among Muslim immigrants // Behavioral Science & Policy. 2015. 1 (2): 1–12.

Ma X. et al. Oxytocin increases liking for a country’s people and national flag but not for other cultural symbols or consumer products // Frontiers in behavioral neuroscience. 2014. 8: 266.

Macdonald D. W., Creel S., Mills M. Canid society // Macdonald D. W., Sillero-Zubiri C. (eds). Biology and Conservation of Wild Canids. Oxford: Oxford University Press. 2004. P. 85–106.

Machalek R. The evolution of macrosociety: Why are large societies rare? // Advances in Human Ecology. 1992. 1: 33–64.

Mackie D. M., Smith E. R., Ray D. G. Intergroup emotions and intergroup relations // Social and Personality Psychology Compass. 2008. 2 (5): 1866–1880.

MacLeod W. C. Police and punishment among Native Americans of the Plains // Am. Inst. Crim. L. & Criminology. 1937. 28: 181–201.

MacLin O.H., Malpass R. S. Racial categorization of faces: The ambiguous race face effect // Psychology, Public Policy, and Law. 2001. 7 (1): 98–118.

MacLin O. H., MacLin M. K. The role of racial markers in race perception and racial categorization // Adams R. et al. (eds). The Science of Social Vision. N. Y.: Oxford University Press, 2011. P. 321–346.

Macrae C. N., Bodenhausen G. V. Social cognition: Thinking categorically about others // Annual Review of Psychology. 2000. 51 (1): 93–120.

Madon S. et al. Ethnic and national stereotypes: The Princeton trilogy revisited and revised // Personality and social psychology bulletin. 2001. 27 (8): 996–1010.

Maghaddam F. M. Social Psychology: Exploring the Universals Across Cultures. N. Y.: WH Freeman, 1998.

Maguire E. A. et al. Routes to remembering: The brains behind superior memory // Nature Neuroscience. 2003. 6 (1): 90–95.

Magurran A. E., Higham A. Information transfer across fish shoals under predator threat // Ethology. 1988. 78 (2): 153–158.

Mahajan N. et al. The evolution of intergroup bias: Perceptions and attitudes in rhesus macaques // Journal of Personality and Social Psychology. 2011. 100 (3): 387–405.

_____ Retraction // Journal of Personality and Social Psychology. 2014. 106 (1): 182.

Major B., Schmader T. Legitimacy and the construal of social disadvantage // Jost J. T., Major B. (eds). The Psychology of Legitimacy. Cambridge: Cambridge University Press, 2001. P. 176–204.

Malaspinas A.-S. et al. A genomic history of Aboriginal Australia // Nature. 2016. 538 (7624): 207–213.

Malik I., Seth P. K., Southwick C. H. Group fission in free-ranging rhesus monkeys of Tughlaqabad, northern India // International Journal of Primatology. 1985. 6 (4): 411–22.

Malpass M. A. Daily Life in the Incan Empire. 2nd ed. Westport, CT: Greenwood, 2009.

Mann M. The Sources of Social Power: A History of Power from the Beginning to 1760 AD. Vol. 1. Cambridge: Cambridge University Press, 1986.

Mantini D. et al. Interspecies activity correlations reveal functional correspondence between monkey and human brain areas // Nature Methods. 2012. 9 (3): 277–282.

Marais E. My Friends the Baboons. N. Y.: Robert M. McBride, 1939.

Marcus J. From centralized systems to city-states: Possible models for the Epiclassic // Diehl R. A., Berlo J. C. (eds). Mesoamerica after the Decline of Teotihuacan A. D. 700–900. Washington DC: Dumbarton Oaks. 1989. P. 201–208.

Marean C. W. When the sea saved humanity // Scientific American. 2010. 303 (2): 54–61. (Мэрин К. Как море спасло человечество / Пер. с англ. Т. А. Митиной // В мире науки. 2010. № 10. С. 40–49.)

_____ The transition to foraging for dense and predictable resources and its impact on the evolution of modern humans // Philosophical Transactions of the Royal Society B: Biological Sciences. 2016. 371 (1698): 160–169.

Markin G. P. The seasonal life cycle of the Argentine ant in southern California // Annals of the Entomological Society of America. 1970. 63 (5): 1238–1242.

Marks J., Staski E. Individuals and the evolution of biological and cultural systems // Human Evolution. 1988. 3 (3): 147–161.

Marlowe F. W. Paternal investment and the human mating system // Behavioural Processes. 2000. 51: 45–61.

_____ Hunter-gatherers and human evolution // Evolutionary Anthropology. 2005. 14 (2): 54–67.

_____ The Hadza: Hunter-Gatherers of Tanzania. Berkeley: University of California Press, 2010.

Marques J. M., Yzerbyt V. Y., Lyons J.-P. The «black sheep effect»: Extremity of judgments towards ingroup members as a function of group identification // European Journal of Social Psychology. 1988. 18 (1): 1–16.

Marsh A. A., Elfenbein H. A., Ambady N. Nonverbal «accents»: Cultural differences in facial expressions of emotion // Psychological Science. 2003. 14 (4): 373–376.

_____ Separated by a common language: Nonverbal accents and cultural stereotypes about Americans and Australians // Journal of Cross-Cultural Psychology. 2007. 38 (3): 284–301.

Marshall A. J., Wrangham R. W., Arcadi A. C. Does learning affect the structure of vocalizations in chimpanzees? // Animal Behaviour. 1999. 58 (4): 825–830.

Marshall L. Sharing. talking and giving: Relief of social tensions among!Kung Bushmen // Africa. 1961. 31 (3): 231–249.

_____ The!Kung of Nyae Nyae. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1976.

Marshall T. H. Citizenship and Social Class. Cambridge: Cambridge University Press, 1950. (Маршалл Т. Х. Гражданство и социальный класс / Пер. с англ. Ю. Дергунова; под науч. ред. А. Смирнова // Капустин Б. Г. Гражданство и гражданское общество. М.: Изд. дом Гос. ун-та – Высшей школы экономики, 2011.)

Martin C. L., Parker S. Folk theories about sex and race differences // Personality and Social Psychology Bulletin. 1995. 21 (1): 45–57.

Martínez R., Rodríguez-Bailón R., Moya M. Are they animals or machines? Measuring dehumanization // The Spanish Journal of Psychology. 2012. 15 (3): 1110–1122.

Marwick B. Pleistocene exchange networks as evidence for the evolution of language // Cambridge Archaeological Journal. 2003.13 (1): 67–81.

Marzluff J. M., Balda R. P. The Pinyon Jay. L.: T & AD Poyser, 1992.

Massen J. J. M., Koski S. E. Chimps of a feather sit together: Chimpanzee friendships are based on homophily in personality // Evolution and Human Behavior. 2014. 35 (1): 1–8.

Masters R. D., Sullivan D. G. Nonverbal displays and political leadership in France and the United States // Political Behavior. 1989. 11 (2): 123–156.

Matthey de l’Etang A., Bancel P., Ruhlen M. Back to Proto-Sapiens // Jones D., Milicic B. (eds). Kinship, Language & Prehistory, Salt Lake City: University of Utah Press. 2011. P. 29–37.

Mattingly D. J. Identities in the Roman World // Brody L., Hoffman G. L. (eds). Roman in the Provinces: Art in the Periphery of Empire. Chestnut Hill, MA: McMullen Museum of Art Press, 2014. P. 35–59.

May R. J. State and Society in Papua New Guinea. Hindmarsh, SA: Crawford House, 2001.

McAnany P.A., Yoffee N. (eds). Questioning Collapse: Human Resilience, Ecological Vulnerability, and the Aftermath of Empire. Cambridge: Cambridge University Press. 2010.

McBrearty S., Brooks A. S. The revolution that wasn’t: A new interpretation of the origin of modern human behavior // Journal of Human Evolution. 2000. 39: 453–563.

McComb K., Packer C., Pusey A. Roaring and numerical assessment in contests between groups of female lions // Animal Behaviour. 1994. 47 (2): 379–387.

McConvell P. Language shift and language spread among hunter-gatherers // Panter-Brick C., Rowley-Conwy P., Layton R. (eds). Hunter-Gatherers: Cultural and Biological Perspectives. Cambridge: Cambridge University Press, 2001. P. 143–169.

McCormick J. Understanding the European Union. L.: Palgrave, 2017.

McCracken G. F., Bradbury J. W. Social organization and kinship in the polygynous bat Phyllostomus hastatus // Behavioral Ecology and Sociobiology. 1981. 8 (1): 11–34.

McCreery E. K. Spatial relationships as an indicator of successful pack formation in free-ranging African wild dogs // Behaviour. 2000. 137 (5): 579–590.

McCurry S. Confederate Reckoning: Power and Politics in the Civil War South. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2010.

McDougall W. The Group Mind. N. Y.: G. P. Putnam’s Sons, 1920.

McElreath R., Boyd R., Richerson P. J. Shared norms and the evolution of ethnic markers // Current Anthropology. 2003. 44 (1): 122–130.

McGrew W. C. et al. Intergroup differences in a social custom of wild chimpanzees: The grooming hand-clasp of the Mahale Mountains 1 // Current Anthropology. 2001. 42 (1): 148–153.

McIntyre R. T., Smith D. W. The death of a queen: Yellowstone mutiny ends tyrannical rule of Druid pack // International Wolf. 2000. 10 (4): 8–11, 26.

McKie R. Chimps with everything: Jane Goodall’s 50 years in the jungle // The Observer. 2010. 31 July.

McLemore S. D. Simmel’s ‘stranger’: A critique of the concept // Pacific Sociological Review. 1970. 13 (2): 86–94.

McNeill W. H. Plagues and Peoples. Garden City, NY: Anchor, 1976. (Макнил У. Эпидемии и народы / Пер. с англ. Николая Проценко при участии Алексея Черняева. М.: Университет Дмитрия Пожарского, 2021.)

_____ Polyethnicity and National Unity in World History. Toronto: University of Toronto Press, 1986.

_____ Keeping Together in Time: Dance and Drill in Human History. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1995.

McNiven I. et al. Phased redevelopment of an ancient Gunditjmara fish trap over the past 800 years // Australian Archaeology. 2015. 81 (1): 44–58.

Mech L. D., Boitani L. (eds). Wolves: Behavior, Ecology, and Conservation. Chicago: University of Chicago Press, 2003.

Meggitt M. J. The Desert People: A Study of the Walbiri Aborigines of Central Australia. Sydney: Angus, Robertson, 1962.

_____ Blood Is Their Argument: Warfare Among the Mae Enga Tribesmen of the New Guinea Highlands. Houston: Mayfield Publishing Co, 1977.

Mellars P., French J. C. Tenfold population increase in Western Europe at the Neandertal-to-modern human transition // Science. 2011. 333 (6042): 623–627.

Menand L. What it is like to like // New Yorker. 2006. June 20. 73–76.

Mercader J. et al. 4,300-year-old chimpanzee sites and the origins of percussive stone technology // Proceedings of the National Academy of Sciences. 2007. 104 (9): 3043–3048.

Michener W. The individual psychology of group hate // Journal of Hate Studies.2012. 10: 15–48.

Milgram S. Obedience to Authority. N. Y.: HarperCollins, 1974. (Милгрэм С. Подчинение авторитету: научный взгляд на власть и мораль / Пер. с англ. Г. Ястребов. М.: Альпина нон-фикшн, 2016.)

Milicic B. Talk is not cheap: Kinship terminologies and the origins of language // Structure and Dynamics. 2013. 6 (1): http://escholarship.org/uc/item/6zw317jh

Miller D. On Nationality. Oxford: Oxford University Press, 1995.

Miller D. T., McFarland C. Pluralistic ignorance: When similarity is interpreted as dissimilarity // Journal of Personality and Social Psychology. 1987. 53 (2): 298–305.

Miller R., Denniston R. H. Interband dominance in feral horses // Zeitschrift für Tierpsychologie. 1979. 51 (1): 41–47.

Mills D. S., McDonnell S. M. The Domestic Horse. Cambridge: Cambridge University Press, 2005.

Milton K. Comparative aspects of diet in Amazonian forest-dwellers // Philosophical Transactions of the Royal Society of London. Series B: Biological Sciences. 1991. 334 (1270): 253–263.

Amsler S. J. Social and spatial aspects of male subgrouping in a community of wild chimpanzees // Behaviour. 2003. 140 (7): 869–884.

Mitani J. C., Gros-Louis J. Chorusing and call convergence in chimpanzees: Tests of three hypotheses // Behaviour. 1998. 135 (8): 1041–1064.

Mitani J. C., Watts D. P., Amsler S. J. Lethal intergroup aggression leads to territorial expansion in wild chimpanzees // Current Biology. 2010. 20 (12): R 507–R 508.

Mitchell D. Predatory warfare, social status, and the North Pacific slave trade // Ethnology. 1984. 23 (1): 39–48.

Mitchell T. L. Three Expeditions into the Interior of Eastern Australia. L.: T. W. Boone, 1839.

Modlmeier A. P., Liebmann J. E., Foitzik S. Diverse societies are more productive: a lesson from ants // Proceedings of the Royal Society B: Biological Sciences. 2012. 279 (1736): 2142–2150.

Moffett M. W. Trap-jaw ants // National Geographic. 1989. 175 (3): 394–400.

_____ Life in a nutshell // National Geographic. 1989. 175 (6): 783–796.

_____ The High Frontier: Exploring the Tropical Rainforest Canopy. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1994.

_____ Leafcutters: Gardeners of the ant world // National geographic. 1995. 188 (1): 98–111.

_____ What’s «up»? A critical look at the basic terms of canopy biology // Biotropica. 2000. 32 (4a): 569–596.

_____ Adventures Among Ants. Berkeley: University of California Press, 2010. (Моффетт М. Приключения среди муравьев: Путешествие по земному шару с триллионами суперорганизмов / Пер. с англ. Н. Ю. Жуковой. М.: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2021.)

_____ Ants and the art of war // Scientific American. 2011. 305: 84–89. (Моффетт М. Муравьи и искусство войны / Пер. с англ. Т. А. Митиной // В мире науки. 2012. № 3. С. 42–49.)

_____ Supercolonies of billions in an invasive ant: What is a society? // Behavioral Ecology. 2012. 23 (5): 925–933.

_____ Human identity and the evolution of societies // Human Nature. 2013. 24 (3): 219–267.

Moїse R. E. Do Pygmies have a history? revisited: The autochthonous tradition in the history of Equatorial Africa // Hewlett B. S. (ed.). Hunter-Gatherers of the Congo Basin. New Brunswick NJ: Transaction Publishers, 2014. P. 85–116.

Monteith M. J., Voils C. I. Exerting control over prejudiced responses // Moskowitz G. B. (ed.). Cognitive Social Psychology. Mahwah, NJ: Lawrence Erlbaum, 2001. P. 375–388.

Morgan C., Bettinger R. L. Great Basin foraging strategies // Pauketat T. R. (ed.). The Oxford Handbook of North American Archaeology. N. Y.: Oxford University Press, 2012.

Morgan J., Buckley W. The Life and Adventures of William Buckley. Hobart, Tasmania: A MacDougall, 1852. (Бакли Уильям. Австралийский Робинзон. (Жизнь и приключения Уильяма Бакли, рассказанные Джоном Морганом) / Пер. с англ. Р. М. Солодовник. М.: Наука, 1966.)

Moss C. J. et al. (eds). The Amboseli Elephants. Chicago: University of Chicago Press, 2011.

Mueller U. G. Ant versus fungus versus mutualism // The American Naturalist. 2002. 160 (S 4): S 67–S 98.

Mullen B., Calogero R. M., Leader T. I. A social psychological study of ethnonyms: Cognitive representation of the in-group and intergroup hostility // Journal of Personality and Social Psychology. 2007. 92 (4): 612–630.

Mulvaney D. J. The chain of connection: The material evidence // Peterson N. (ed.). Tribes and Boundaries in Australia. Atlantic Highlands: Humanities Press, 1976. P. 72–94.

Mulvaney D. J, White J. P. Australians to 1788. Broadway, NSW: Fairfax, Syme & Weldon, 1987.

Mummendey A., Wenzel M. Social discrimination and tolerance in intergroup relations: Reactions to intergroup difference // Personality and Social Psychology Review. 1999. 3 (2): 158–174.

Mummert A. et al. Stature and robusticity during the agricultural transition: Evidence from the bioarchaeological record // Economics & Human Biology. 2011. 9 (3): 284–301.

Murphy M. C., Richeson J. A., Molden D. C. Leveraging motivational mindsets to foster positive interracial interactions // Social and Personality Psychology Compass. 2011. 5 (2): 118–131.

Murphy P. L. Anadarko Agency Genealogy Record Book of the Kiowa, Comanche-Apache & some 25 Sioux Families, 1902. Lawton, OK: Privately published, 1991.

Murphy R. F., Murphy Y. Shoshone-Bannock subsistence and society // Anthropological Records. 1960. 16 (7): 293–338.

Nakamichi M., Koyama N. Social relationships among ring-tailed lemurs in two free ranging troops at Berenty Reserve, Madagascar // International Journal of Primatology. 1997. 18 (1): 73–93.

Nazzi T., Jusczyk P. W., Johnson E. K. Language discrimination by English-learning 5-month-olds: Effects of rhythm and familiarity // Journal of Memory and Language. 2000. 43 (1): 1–19.

Nelson E. The Eskimo about Bering Strait. Washington, DC: Government Printing Office, 1899.

Nettle D. Language variation and the evolution of societies // Dunbar R. I. M., Knight C., Power C. (eds). The Evolution of Culture. Piscataway: Rutgers University Press, 1999. P. 214–227.

Newell R. R. et al. An Inquiry into the Ethnic Resolution of Mesolithic Regional Groups: The Study of their Decorative Ornaments in Time and Space. Leiden, Netherlands: Brill. 1990.

Nishida T. The social group of wild chimpanzees in the Mahali mountains // Primates. 1968. 9 (3): 167–224.

Nosek B. A., Banaji M. R., Jost J. T. The politics of intergroup attitudes // Jost J. T., Kay A. C., Thorisdottir H. (eds). Social and Psychological Bases of Ideology and System Justification. N. Y.: Oxford University Press, 2009. P. 480–506.

Nowak M. A. Five rules for the evolution of cooperation // Science. 2006. 314 (5805): 1560–1563.

Nowicki S. Flock-specific recognition of chickadee calls // Behavioral Ecology and Sociobiology. 1983. 12 (4): 317–320.

Noy D. Foreigners at Rome: Citizens and Strangers. L.: Duckworth, 2000.

O’Brien G. V. Indigestible food, conquering hordes, and waste materials: Metaphors of immigrants and the early immigration restriction debate in the United States // Metaphor and symbol. 2003. 18: 33–47.

O’Connell R. L. The Ride of the Second Horseman: The Birth and Death of War. Oxford: Oxford University Press, 1995.

O’Gorman H. J. Pluralistic ignorance and white estimates of white support for racial segregation // Public Opinion Quarterly. 1975. 39 (3): 313–330.

Oldmeadow J., Fiske S. T. System-justifying ideologies moderate status = competence stereotypes: Roles for belief in a just world and social dominance orientation // European Journal of Social Psychology. 2007. 37 (6): 1135–1148.

Olsen C. L. The demography of colony fission from 1878–1970 among the Hutterites of North America // American Anthropologist. 1987. 89 (4): 823–837.

Olzak S. The Dynamics of Ethnic Competition and Conflict. Stanford, CA: Stanford University Press. 1992

Opotow S. Moral exclusion and injustice: An introduction // Journal of Social Issues. 1990. 46 (1): 1–20.

Orgad L. Creating new Americans: The essence of Americanism under the citizenship test // Houston Law Review. 2011. 47 (5): 1–46.

_____ The Cultural Defense of Nations. Oxford: Oxford University Press. 2015.

O’Riain M. J., Jarvis J. U. M, Faulkes C. G. A dispersive morph in the naked mole-rat // Nature. 1996. 380 (6575): 619–621.

Ortman S. G. et al. The pre-history of urban scaling // PloS ONE. 2014. 9 (2): e87902.

Orton J. et al. An early date for cattle from Namaqualand, South Africa: Implications for the origins of herding in southern Africa // Antiquity. 2013. 87 (335): 108–120.

Orwell G. Animal Farm: A Fairy Story. L.: Harcourt Brace, 1946. (Оруэлл Дж. Скотный двор / Пер. с англ. Л. Г. Беспаловой // Все романы в одном томе. М.: АСТ, 2014.)

_____ Notes on nationalism // Orwell S., Angus I. (eds). Collected Essays. Vol. 3. N. Y.: Harcourt, Brace, Jovanovich, 1971. P. 361–380. (Оруэлл Дж. Заметки о национализме / Пер. с англ. В. Мисюченко, В. Недошивина // Эссе. Статьи. Рецензии. Пермь: КАПИК, 1992. С. 236–256.)

Oswald F. L. et al. Using the IAT to predict ethnic and racial discrimination: Small effect sizes of unknown societal significance // Journal of Personality and Social Psychology. 2015. 108 (4): 562–571.

Otterbein K. F. How War Began. College Station: Texas A&M University Press, 2004.

Pabst M. A. et al. The tattoos of the Tyrolean Iceman: A light microscopical, ultrastructural and element analytical study // Journal of Archaeological Science. 2009. 36 (10): 2335–2341.

Packer D. J. On being both with us and against us: A normative conflict model of dissent in social groups // Personality and Social Psychology Review. 2008. 12 (1): 50–72.

Pagel M. The history, rate and pattern of world linguistic evolution // Knight C. et al. (eds). Evolutionary Emergence of Language. Cambridge: Cambridge University Press, 2000. P. 391–416.

_____ Human language as culturally transmitted replicator // Nature Reviews Genetics. 2009. 10 (6): 405–415.

Pagel M., Mace R. The cultural wealth of nations // Nature. 2004. 428 (6980): 275–278.

Painter N. I. The History of White People. N. Y.: W. W. Norton, 2010.

Palagi E., Cordoni G. Postconflict third-party affiliation in Canis lupus: Do wolves share similarities with the great apes? // Animal Behaviour. 2009. 78 (4): 979–986.

Paluck E. L. Reducing intergroup prejudice and conflict using the media: A field experiment in Rwanda // Journal of Personality and Social Psychology. 2009. 96 (3): 574–587.

Paranjpe A. C. Self and Identity in Modern Psychology and Indian Thought. N. Y.: Plenum Press, 1998.

Park R. E. Human migration and the marginal man // American Journal of Sociology. 1928. 33: 881–893. (Парк Р. Э. Человеческая миграция и маргинальный человек // Парк Р. Э. Избранные очерки: Сб. переводов / Сост. и пер. с англ. В. Г. Николаев. М.: РАН. ИНИОН. Центр социал. научн. – информ. исследований. Отд. социологии и социал. психологии, 2011.)

Parker B. J. Archaeological manifestations of empire: Assyria’s imprint on southeastern Anatolia //American Journal of Archaeology. 2003. 107 (4): 525–557.

Parr L. A. Cognitive and physiological markers of emotional awareness in chimpanzees // Animal Cognition. 2001. 4 (3): 223–229.

_____ The evolution of face processing in primates // Philosophical Transactions of the Royal Society B: Biological Sciences. 2011. 366 (1571): 1764–1777.

Parr L. A., de Waal F. B. M. Visual kin recognition in chimpanzees // Nature. 1999. 399 (6737): 647–648.

Parr L. A., Hopkins W. D. Brain temperature asymmetries and emotional perception in chimpanzees // Physiology & Behavior. 2000. 71 (3–4): 363–371.

Parr L. A., Waller B. M. Understanding chimpanzee facial expression: Insights into the evolution of communication // Social Cognitive and Affective Neuroscience. 2006. 1 (3): 221–228.

Pascalis O. et al. Plasticity of face processing in infancy // Proceedings of the National Academy of Sciences. 2005. 102 (14): 5297–5300.

Pascalis O., Kelly D. J. The origins of face processing in humans: Phylogeny and ontogeny // Perspectives on Psychological Science. 2009. 4 (2): 200–209.

Passarge S. Die Buschmänner der Kalahari. Berlin: D. Reimer (E. Vohsen), 1907.

Patterson O. Slavery and Social Death. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1982.

Paukner A., Suomi S. J., Visalberghi E., Ferrari P. F. Capuchin monkeys display affiliation toward humans who imitate them // Science. 2009. 325 (5942): 880–883.

Paxton P., Mughan A. What’s to fear from immigrants? Creating an assimilationist threat scale // Political Psychology. 2006. 27 (4): 549–568.

Payne B. K. Prejudice and perception: The role of automatic and controlled processes in misperceiving a weapon // Journal of Personality and Social Psychology. 2001. 81 (2): 181–192.

Paz-y-Mico G. et al. Pinyon jays use transitive inference to predict social dominance // Nature. 2004. 430 (7001): 778–781.

Peasley W. J. The Last of the Nomads. Fremantle: Fremantle Art Centre Press, 2010.

Pelto P. J. The difference between «tight» and «loose» societies // Trans-action. 1968. 5: 37–40.

Perdue T. Slavery and the Evolution of Cherokee Society. 1540–1866. Knoxville: University of Tennessee Press, 1979.

Perry G. The Lost Boys: Inside Muzafer Sherif’s Robbers Cave Experiments. Brunswick, Australia: Scribe Publications, 2018.

Peterson N. Demand sharing: Reciprocity and the pressure for generosity among foragers // American Anthropologist. 1993. 95 (4): 860–874.

Peterson R. O. et al. Leadership behavior in relation to dominance and reproductive status in gray wolves // Canadian Journal of Zoology. 2002. 80 (8): 1405–1412.

Pettigrew T. F. Secondary transfer effect of contact: Do intergroup contact effects spread to noncontacted outgroups? // Social Psychology. 2009. 40 (2): 55–65.

Phelan J. E., Rudman L. A. Reactions to ethnic deviance: The role of backlash in racial stereotype maintenance // Journal of Personality and Social Psychology. 2010. 99 (2): 265–281.

Phelps E. A. et al. Performance on indirect measures of race evaluation predicts amygdala activation // Journal of Cognitive Neuroscience. 2000. 12 (5): 729–738.

Piaget J., Weil A. M. The development in children of the idea of the homeland and of relations to other countries // International Social Science Bulletin. 1951. 3 (3): 561–578.

Pietraszewski D., Cosmides L., Tooby J. The content of our cooperation, not the color of our skin: An alliance detection system regulates categorization by coalition and race, but not sex //PloS ONE. 2014. 9 (2): e88534.

Pimlott D. H., Shannon J. A., Kolenosky G. B. The Ecology of the Timber Wolf in Algonquin Provincial Park. Ontario: Department of Lands and Forests, 1969.

Pinker S. Better Angels of Our Nature: Why Violence Has Declined. N. Y.: Penguin, 2011. (Пинкер С. Лучшее в нас: почему насилия в мире стало меньше / Пер. с англ. Г. Бородиной и С. Кузнецовой. М.: Альпина нон-фикшн, 2021.)

Plous S. Is there such a thing as prejudice toward animals // Plous S. (ed.). Understanding Prejudice and Discrimination. N. Y.: McGraw Hill, 2003. P. 509–528.

Poggi I. Symbolic gestures: The case of the Italian gestionary // Gesture. 2002. 2 (1): 71–98.

Pokorny J. J., de Waal F. B. M. Monkeys recognize the faces of group mates in photographs // Proceedings of the National Academy of Sciences. 2009. 106 (51): 21539–21543.

Poole R. Nation and Identity. L.: Routledge, 1999.

Portes A., Rumbaut R. G. Immigrant America: A Portrait. 4th ed. Berkeley: University of California Press, 2014.

Portugal S. J. et al. Upwash exploitation and downwash avoidance by flap phasing in ibis formation flight // Nature. 2014. 505 (7483): 399–402.

Postmes T. et al. Individuality and social influence in groups: Inductive and deductive routes to group identity // Journal of Personality and Social Psychology. 2005. 89 (5): 747–763.

Potts L. The World Labour Market: A History of Migration. L.: Zed Books, 1990.

Pounder D. J. Ritual mutilation: Subincision of the penis among Australian Aborigines // The American Journal of Forensic Medicine and Pathology. 1983. 4 (3): 227–229.

Powell A., Shennan S., Thomas M. G. Late Pleistocene demography and the appearance of modern human behavior // Science. 2009. 324 (5932): 1298–1301.

Prentice D. A. et al. Asymmetries in attachments to groups and to their members: Distinguishing between common-identity and common-bond groups // Personality and Social Psychology Bulletin. 1994. 20 (5): 484–493.

Preston S. D., de Waal F. B. M. The communication of emotions and the possibility of empathy in animals // Post S. G. et al. (eds). Altruism and Altruistic Love. N. Y.: Oxford University Press, 2002. P. 284–308.

Price R. Maroon Societies. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1996.

Price T. D., Bar-Yosef O. Traces of inequality at the origins of agriculture in the ancient Near East // Price T. D., Feinman G. (eds). Pathways to Power. N. Y.: Springer, 2010. P. 147–168.

Prud’Homme J. Group fission in a semifree-ranging population of Barbary macaques // Primates. 1991. 32 (1): 9–22.

Pruetz J. D. Evidence of cave use by savanna chimpanzees at Fongoli, Senegal // Primates 2007. 48 (4): 316–319.

Pruetz J. D. et al. New evidence on the tool-assisted hunting exhibited by chimpanzees in a savannah habitat at Fongoli, Sénégal // Royal Society Open Science. 2015. 2 (4): e140507.

Pusey A. E., Packer C. The evolution of sex-biased dispersal in lions // Behaviour. 1987. 101 (4): 275–310.

Queller D. C., Strassmann J. E. Kin selection and social insects // BioScience. 1998. 48 (3): 165–175.

Raijman R. et al. What does a nation owe non-citizens? // International Journal of Comparative Sociology. 2008. 49 (2–3): 195–220.

Rakić T. et al. Blinded by the accent! Minor role of looks in ethnic categorization // Journal of Personality and Social Psychology. 2011. 100 (1): 16–29.

Rantala M. J. Evolution of nakedness in Homo sapiens // Journal of Zoology. 2007. 273 (1): 1–7.

Rasa O. A. E. Marking behavior and its social significance in the African dwarf mongoose // Zeitschrift für Tierpsychologie. 1973. 32 (3): 293–318.

Ratner K. G. et al. Is race erased? Decoding race from patterns of neural activity when skin color is not diagnostic of group boundaries // Social cognitive and affective neuroscience. 2013. 8 (7): 750–755.

Ratnieks F. L.W., Foster K. R., Wenseleers T. Conflict resolution in social insect societies // Annual Review of Entomology. 2006. 51: 581–608.

Ratnieks F. L. W., Wenseleers T. Policing insect societies // Science. 2005. 307 (5706): 54–56.

Rayor L. S. Social organization and space-use in Gunnison’s prairie dog // Behavioral Ecology and Sociobiology. 1988. 22 (1): 69–78.

Read D. W. How Culture Makes Us Human. Walnut Creek. CA: Left Coast Press, 2011.

Redmond E. M. Tribal and Chiefly Warfare in South America. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1994.

Reese G., Lauenstein O. The eurozone crisis: Psychological mechanisms under-mining and supporting European solidarity // Social Sciences. 2014. 3 (1): 160–171.

Reese H. E. et al. Attention training for reducing spider fear in spider-fearful individuals // Journal of Anxiety Disorders. 2010. 24: 657–662.

Reicher S. D. The psychology of crowd dynamics // Hogg M. A., Tindale R. S. (eds). Blackwell Handbook of Social Psychology: Group Processes. Oxford, England: Blackwell, 2001. P. 182–207.

Renan E. (1882). What is a nation? // Bhabah H. K. (ed.). Nation and Narration. L.: Routledge, 1990. P. 8–22. (Ренан Э. Что такое нация? // Собрание сочинений Эрнеста Ренана: В 12 т.: с портретом автора и очерком его жизни и деятельности. / Пер. с фр. под ред. В. Н. Михайлова. Киев: Б. К. Фукс, 1902. Т. 6.)

Rendell L. E., Whitehead H. Culture in whales and dolphins // Behavioral and Brain Sciences. 2001. 24 (2): 309–324.

Reynolds H. The Other Side of the Frontier: Aboriginal Resistance to the European Invasion of Australia. Townsville, Australia: James Cook University Press, 1981.

Reynolds S. Kingdoms and Communities in Western Europe, 900–1300. Oxford: Oxford University Press, 1997.

Rheingold H. Smart Mobs: The Next Social Revolution. N. Y.: Basic Books, 2002. (Рейнгольд Г. Умная толпа: новая социальная революция / Пер. с англ. А. Гарькавого. М.: Фаир-Пресс, 2006.)

Richerson P. J., Boyd R. The evolution of human ultra-sociality // Eibl-Eibesfeldt I., Salter F. K. (eds). Indoctrinability, Ideology, and Warfare. Oxford: Berghahn, 1998. P. 71–95.

Riolo R. L. et al. Evolution of cooperation without reciprocity // Nature. 2001. 414 (6862): 441–443.

Rivaya-Martínez J. Becoming Comanches // Adams D. W., DeLuzio C. (eds). On the Borders of Love and Power: Families and Kinship in the Intercultural American Southwest. Berkeley: University of California Press. 2012. P. 47–70.

Riveros A. J., Seid M. A., Wcislo W. T. Evolution of brain size in class-based societies of fungus-growing ants // Animal Behaviour. 2012. 83 (4): 1043–1049.

Rizzolatti G., Craighero L. The mirror-neuron system // Annual Review of Neuroscience. 2004. 27: 169–192.

Roberts S. G. B. Constraints on social networks // Dunbar R. I. M., Gamble C., Gowlett J. (eds). Social Brain, Distributed Mind. Oxford: Oxford University Press, 2010. P. 115–134.

Robinson W. P, Tajfel H. Social Groups and Identities: Developing the Legacy of Henri Tajfel. Oxford: Routledge, 1996.

Rodseth L. et al. The human community as a primate society // Current Anthropology. 1991. 32 (3): 221–241.

Roe F. G. The Indian and the Horse. Norman: University of Oklahoma Press, 1974.

Rogers A. R., Iltis D, Wooding S. Genetic variation at the MC 1R locus and the time since loss of human body hair // Current Anthropology. 2004. 45 (1): 105–108.

Rogers E. M. Diffusion of Innovations. 5th ed. N. Y.: Free Press, 2003.

Ron T. Who is responsible for fission in a free-ranging troop of baboons? // Ethology. 1996. 102 (1): 128–133.

Roosevelt A. C. Archaeology of South American hunters and gatherers // Lee R. B., Daly R. (eds). The Cambridge Encyclopedia of Hunters and Gatherers. Cambridge: Cambridge University Press, 1999. P. 86–91.

_____ The Amazon and the Anthropocene: 13 000 years of human influence in a tropical rainforest // Anthropocene. 2013. 4: 69–87.

Roscoe P. Fish, game, and the foundations of complexity in forager society // Cross-Cultural Research. 2006. 40 (1): 29–46.

_____ Intelligence, coalitional killing, and the antecedents of war // American Anthropologist. 2007. 109 (3): 485–495.

Roth W. E., Etheridge R. Ethnological Studies Among the North-West-Central Queensland Aborigines. Brisbane: Edmund Gregory, 1897.

Roth D. M., Lyons E., Chryssochoou X. National attachment and patriotism in a European nation: A British study // Political Psychology. 2005. 26 (1): 135–155.

Rowell T. E. Growing up in a monkey group // Ethos. 1975. 3 (2): 113–128.

Royce A. P. Ethnic Identity: Strategies of Diversity. Bloomington: Indiana University Press, 1982.

Rudolph K. P., McEntee J. P. Spoils of war and peace: Enemy adoption and queen-right colony fusion follow costly intraspecific conflict in acacia ants // Behavioral Ecology. 2016. 27 (3): 793–802.

De Ruiter J., Weston G., Lyon S. M. Dunbar’s number: Group size and brain physiology in humans reexamined // American Anthropologist. 2011. 113 (4): 557–568.

Rushdie S. Step Across This Line: Collected Nonfiction 1992–2002. L.: Vintage, 2002. (Рушди С. Шаг за черту: [сборник эссе] / Пер. с англ. СПб.: Амфора. ТИД Амфора, 2010.)

Russell A. F. et al. Breeding success in cooperative meerkats: Effects of helper number and maternal state // Behavioral Ecology. 2003. 14: 486–492.

Russell R. J. The Lemurs’ Legacy. N. Y.: Tarcher/Putnam, 1993.

Rutherford A. et al. Good fences: The importance of setting boundaries for peaceful coexistence // PloS ONE. 2014. 9 (5): e95660.

Rutledge J. P. They all look alike: The inaccuracy of cross-racial identifications // Am J Crim L. 2000. 28: 207–228.

Sahlins M. Notes on the original affluent society // Lee R. B., DeVore I. (eds). Man the Hunter. Chicago: Aldine. 1968. P. 85–89.

Sai F. Z. The role of the mother’s voice in developing mother’s face preference // Infant and Child Development. 2005. 14: 29–50.

Salamone F. A., Swanson C. H. Identity and ethnicity: Ethnic groups and interactions in a multi-ethnic society // Ethnic Groups: An International Periodical of Ethnic Studies. 1979. 2 (2): 167–183.

Salmon C. A. The evocative nature of kin terminology in political rhetoric // Politics and the Life Sciences. 1998. 17 (1): 51–57.

Saminaden A., Loughnan S., Haslam N. Afterimages of savages: Implicit associations between primitives, animals and children // British Journal of Social Psychology. 2010. 49 (1): 91–105.

Sampson C. G. Stylistic Boundaries Among Mobile Hunter-Gatherers. Washington, DC: Smithsonian Institution, 1988.

Samuels A., Silk J. B., Altmann J. Continuity and change in dominance relations among female baboons // Animal Behaviour. 1987. 35 (3): 785–793.

Sanderson S. K. Social Transformations. N. Y.: Rowman & Littlefield, 1999.

Sangrigoli S., De Schonen S. Recognition of own-race and other-race faces by three-month-old infants // Journal of Child Psychology and Psychiatry. 2004. 45 (7): 1219–1227.

Sangrigoli S. et al. Reversibility of the other-race effect in face recognition during childhood // Psychological Science. 2005. 16 (6): 440–444.

Sani F. Why groups fall apart: A social psychological model of the schismatic process // Butera F., Levine J. M. (eds). Coping with Minority Status. N. Y.: Cambridge University Press, 2009. P. 243–266.

Sani F. et al. Perceived collective continuity: Seeing groups as entities that move through time // European Journal of Social Psychology. 2007. 37 (6): 1118–1134.

Santorelli C. J. et al. Individual variation of whinnies reflects differences in membership between spider monkey communities // International Journal of Primatology. 2013. 34 (6): 1172–1189.

Santos-Granero F. Vital Enemies: Slavery, Predation, and the Amerindian Political Economy of Life. Austin: University of Texas Press, 2009.

Saperstein A., Penner A. M. Racial fluidity and inequality in the United States // American Journal of Sociology. 2012. 118 (3): 676–727.

Sapolsky R. M. A Primate’s Memoir: A Neuroscientist’s Unconventional Life Among the Baboons. N. Y.: Simon & Schuster, 2007. (Сапольски Р. Записки примата: необычайная жизнь ученого среди павианов / Пер. с англ. И. Майгуровой, М. Десятовой. М.: Альпина нон-фикшн, 2019.)

Sarna J. D. From immigrants to ethnics: Toward a new theory of «ethnicization» // Ethnicity. 1978. 5 (4): 370–378.

Sassaman K. E. Complex hunter-gatherers in evolution and history: A North American perspective // Journal of Archaeological Research. 2004. 12 (3): 227–280.

Sayers K., Lovejoy C. O. The chimpanzee has no clothes: A critical examination of Pan troglodytes in models of human evolution // Current Anthropology. 2008. 49 (1): 87–117.

Scarre C. (ed.). Human Past. 3rd ed. L.: Thames & Hudson, 2013.

Schaal B., Marlier L., Soussignan R. Human foetuses learn odours from their pregnant mother’s diet // Chemical Senses. 2000. 25 (6): 729–737.

Schaller G. B. The Serengeti Lion. Chicago: University of Chicago Press, 1972.

Schaller M., Neuberg S. L. Danger, disease, and the nature of prejudice // Advances in Experimental Social Psychology. 2012. 46: 1–54.

Schaller M., Park J. H. The behavioral immune system (and why it matters) // Current Directions in Psychological Science. 2011. 20 (2): 99–103.

Schamberg I. et al. Bonobos use call combinations to facilitate inter-party travel recruitment // Behavioral Ecology and Sociobiology. 2017. 71 (4): 75.

Schapera I. The Khoisan Peoples of South Africa. L.: Routledge, 1930.

Schatz R. T., Staub E., Lavine H. On the varieties of national attachment: Blind versus constructive patriotism // Political Psychology. 1999. 20 (1): 151–174.

Schelling T. C. Micromotives and Macrobehavior. N. Y.: W. W. Norton, 1978. (Шеллинг Томас К. Микромотивы и макроповедение / Пер. с англ. И. Кушнаревой. М.: Изд-во Ин-та Гайдара, 2016.)

Schladt M (ed.). Language, Identity, and Conceptualization Among the Khoisan. Cologne: Rüdiger Köppe. 1998.

Schmidt J. O. The Sting of the Wild. Baltimore: John Hopkins University Press. 2016.

Schmitt D. P. et al. Why can’t a man be more like a woman? Sex differences in big five personality traits across 55 cultures // Journal of Personality and Social Psychology. 2008. 94 (1): 168–182.

Schradin C., Lamprecht J. Female-biased immigration and male peace-keeping in groups of the shell-dwelling cichlid fish // Behavioral Ecology and Sociobiology. 2000. 48 (3): 236–242.

_____ Causes of female emigration in the group-living cichlid fish // Ethology. 2002. 108 (3): 237–248.

Schultz T. R. et al. Reciprocal illumination: A comparison of agriculture in humans and in fungus-growing ants // Vega F., Blackwell M. (eds). Insect-Fungal Associations. Oxford: Oxford University Press, 2005. P. 149–190.

Schultz T. R., Brady S. G. Major evolutionary transitions in ant agriculture // Proceedings of the National Academy of Sciences. 2008. 105 (14): 5435–5440.

Schwartz B. The World of Thought in Ancient China. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1985.

Scott J. C. The Art of Not Being Governed: An Anarchist History of Upland Southeast Asia. New Haven, CT; Yale University Press, 2009. (Скотт Дж. С. Искусство быть неподвластным: Анархическая история высокогорий Юго-Восточной Азии / Пер. с англ. Ирины Троцук. М.: Новое издательство, 2017.)

_____ Against the Grain: A Deep History of the Earliest States. New Haven, CT: Yale University Press, 2017. (Скотт Джеймс. Против зерна: глубинная история древнейших государств / Пер. с англ. Ирины Троцук; Российская академия народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации (РАНХиГС). М.: Дело, 2020.)

Scott L. S., Monesson A. The origin of biases in face perception // Psychological Science. 2009. 20 (6): 676–680.

Seeley T. D. The Wisdom of the Hive. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1995.

_____ Honeybee Democracy. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2010.

Seger C. R., Smith E. R., Mackie D. M. Subtle activation of a social categorization triggers group-level emotions // Journal of Experimental Social Psychology. 2009. 45 (3): 460–467.

Sekulic D., Massey G., Hodson R. Who were the Yugoslavs? Failed sources of a common identity in the former Yugoslavia // American Sociological Review. 1994. 59: 83–97.

Sellas A. B., Wells R. S., Rosel P. E. Mitochondrial and nuclear DNA analyses reveal fine scale geographic structure in bottlenose dolphins in the Gulf of Mexico // Conservation Genetics. 2005. 6 (5): 715–728.

Sen A. Identity and Violence: The Illusion of Destiny. N. Y.: W. W. Norton, 2006.

Seneca L. A. Moral and Political Essays. Cooper J. M., Procopé J. F. (eds). Cambridge: Cambridge University Press, 1970. (Сенека Луций Анней. О милосердии / Пер. с лат. М. Браша и др. СПб.: Азбука, 2018.)

Seth P. K., Seth S. Population dynamics of free-ranging rhesus monkeys in different ecological conditions in India // American Journal of Primatology. 1983. 5 (1): 61–67.

Seto M. C. Pedophilia and Sexual Offending Against Children. Washington, DC: American Psychological Association. 2008.

Seyfarth R. M., Cheney D. L. Precursors to language: Social cognition and pragmatic inference in primates // Psychonomic bulletin & review. 2017. 24 (1): 79–84.

_____ The evolutionary origins of friendship // Annual Review of Psychology. 2012. 63: 153–177.

Shah J. Y., Brazy P. C., Higgins E. T. Promoting us or preventing them: Regulatory focus and manifestations of intergroup bias // Personality and Social Psychology Bulletin. 2004. 30 (4): 433–446.

Shannon T. J. Iroquois Diplomacy on the Early American Frontier. N. Y.: Penguin, 2008.

Sharot T., Korn C. W., Dolan R. J. How unrealistic optimism is maintained in the face of reality // Nature Neuroscience. 2011. 14 (11): 1475–1479.

Sharpe L. L. Frequency of social play does not affect dispersal partnerships in wild meerkats // Animal Behaviour. 2005. 70 (3): 559–569.

Shennan S. Demography and cultural innovation: A model and its implications for the emergence of modern human culture // Cambridge Archaeological Journal. 2001. 11 (1): 5–16.

Shepher J. Mate selection among second-generation kibbutz adolescents and adults: Incest avoidance and negative imprinting // Archives of Sexual Behavior. 1971. 1 (4): 293–307.

Sherif M. In Common Predicament: Social Psychology of Intergroup Conflict and Cooperation. Boston: Houghton Mifflin, 1966.

Sherif M. et al. Intergroup Conflict and Cooperation: The Robber’s Cave Experiment. Norman: University of Oklahoma Book Exchange, 1961.

Sherman P. W., Jarvis J. U. M., Alexander R. D. (eds). The Biology of the Naked Mole-rat. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1991.

Shirky C. Here Comes Everybody! The Power of Organizing Without Organizations. N. Y.: Penguin, 2008.

Sidanius J. et al. The interface between ethnic and national attachment: Ethnic pluralism or ethnic dominance? // The Public Opinion Quarterly. 1997. 61 (1): 102–133.

Sidanius J. et al. Peering into the jaws of the beast: The integrative dynamics of social identity, symbolic racism, and social dominance // Prentice D. A., Miller D. T. (eds). Cultural Divides: Understanding and Overcoming Group Conflicts. N. Y.: Russell Sage Foundation, 1999. P. 80–132.

Sidanius J., Petrocik J. R. Communal and national identity in a multiethnic state // Ashmore R. D., Jussim L., Wilder D. (eds). Social Identity, Intergroup Conflict, and Conflict Resolution. Oxford: Oxford University Press, 2001. P. 101–129.

Silberbauer G. B. Report to the Government of Bechuanaland on the Bushman Survey. Gaberones: Bechuanaland Government, 1965.

_____ Hunter and Habitat in the Central Kalahari Desert. Cambridge: Cambridge University Press, 1981.

_____ Neither are your ways my ways // Kent S. (ed.). Cultural Diversity and Twentieth-Century Foragers: An African Perspective. Cambridge: Cambridge University Press, 1996. P. 21–64.

Silk J. B. Why are infants so attractive to others? The form and function of infant handling in bonnet macaques // Animal Behaviour. 1999. 57 (5): 1021–1032.

_____ Kin selection in primate groups // International Journal of Primatology. 2002. 23 (4): 849–875.

Silk J. B. et al. Chimpanzees share food for many reasons: The role of kinship, reciprocity, social bonds and harassment on food transfers // Animal Behaviour. 2013. 85 (5): 941–947.

Silver S., Miller W. R. American Indian Languages. Tucson: University of Arizona Press, 1997.

Simmel G. The Sociology of Georg Simmel. Wolff K. H. (ed.). Glencoe, IL: Free Press. 1950. (Зиммель Г. Избранное. Проблемы социологии / Сост. С. Я. Левит. М.; СПб.: Университетская книга; Центр гуманитарных инициатив, 2015.)

Simoons F. J. Eat Not This Flesh: Food Avoidances from Prehistory to the Present. Madison: University of Wisconsin Press, 1994.

Slobodchikoff C. N. et al. Size and shape information serve as labels in the alarm calls of Gunnison’s prairie dogs // Current Zoology. 2012. 58 (5): 741–748.

Slobodchikoff C. N., Perla B. S., Verdolin J. L. Prairie Dogs: Communication and Community in an Animal Society. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2009.

Slovic P. The Perception of Risk. N. Y.: Earthscan, 2000.

Smedley A., Smedley B. D. Race as biology is fiction, racism as a social problem is real // American Psychologist. 2005. 60 (1): 16–26.

Smith A. D. The Ethnic Origins of Nations. Oxford: Blackwell, 1986.

Smith D. L. The Most Dangerous Animal: Human Nature and the Origins of War. N. Y.: Macmillan, 2009.

_____ Less Than Human: Why we Demean, Enslave, and Exterminate Others. N. Y.: St. Martin’s Press, 2011.

Smith D. L., Panaitiu I. Aping the human essence // Hund W. D., Mills C. W., Sebastiani S. (eds). Simianization: Apes, Gender, Class, and Race. Zurich: Verlag & Wein. 2015. P. 77–104.

Smith D. W. et al. Infanticide in wolves: Seasonality of mortalities and attacks at dens support evolution of territoriality // Journal of Mammalogy. 2015. 96 (6): 1174–1183.

Smith E. R., Seger C. R., Mackie D. M. Can emotions be truly group-level? Evidence regarding four conceptual criteria // Journal of Personality and Social Psychology. 2007. 93 (3): 431–446.

Smith K. B. et al. Linking genetics and political attitudes: Reconceptualizing political ideology // Political Psychology. 2011. 32 (3): 369–397.

Smith M. E. The archaeological study of neighborhoods and districts in ancient cities // Journal of Anthropological Archaeology. 2010. 29 (2): 137–154.

Smith P. C. Everything you know about Indians is Wrong. Minneapolis Press: University of Minnesota, 2009.

Smith R. M. Civic Ideals: Conflicting Visions of Citizenship in U. S. History. New Haven, CT: Yale University Press. 1997.

Smith R. M., Klinkner P. A. The Unsteady March. Chicago: University of Chicago Press, 1999.

Smouse P. E. et al. The impact of random and lineal fission on the genetic divergence of small human groups: A case study among the Yanomama // Genetics. 1981. 98 (1): 179–197.

Sorabji R. The Philosophy of the Commentators. 200–600 AD: A Sourcebook. Vol. 1: Psychology (with Ethics and Religion). Ithaca, NY: Cornell University Press, 2005.

Sorensen A. A., Busch T. M., Vinson S. B. Control of food influx by temporal subcastes in the fire ant // Behavioral Ecology and Sociobiology. 1985. 17 (3): 191–198.

Sorger D. M., Booth W., Wassie Eshete A., Lowman M., Moffett M. W. Outnumbered: A new dominant ant species with genetically diverse supercolonies // Insectes Sociaux. 2017. 64 (1): 141–147.

Southwick C. H. et al. Xenophobia among free-ranging rhesus groups in India // Holloway R. L. (ed.). Primate Aggression, Territoriality, and Xenophobia. N. Y.: Academic, 1974. P. 185–209.

Spencer C. Territorial expansion and primary state formation // Proceedings of the National Academy of Sciences. 2010. 107 (16): 7119–7126.

Spencer W. B., Gillen F. J. The Native Tribes of Central Australia. L.: MacMillan & Co, 1899.

Sperber D. Rethinking Symbolism. Cambridge: Cambridge University Press, 1974.

Spicer E. H. Persistent cultural systems // Science. 1971. 174 (4011): 795–800.

Spickard P. Race and nation, identity and power: Thinking comparatively about ethnic systems // Spickard P. (ed.). Race and Nation: Ethnic Systems in the Modern World. N. Y.: Taylor & Francis. 2005. P. 1–29.

Spoor J. R., Kelly J. R. The evolutionary significance of affect in groups // Group Processes & Intergroup Relations. 2004. 7 (4): 398–412.

Spoor J. R., Williams K. D. The evolution of an ostracism detection system // Forgas J. P. et al. (eds). Evolution and the Social Mind. N. Y.: Psychology Press, 2007. P. 279–292.

Sridhar H., Beauchamp G., Shankar K. Why do birds participate in mixed-species foraging flocks? // Animal Behaviour. 2009. 78 (2): 337–347.

Stahler D. R., Smith D. W., Landis R. The acceptance of a new breeding male into a wild wolf pack // Canadian Journal of Zoology. 2002. 80 (2): 360–365.

Stanner W. E. H. Aboriginal territorial organization // Oceania. 1965. 36 (1): 1–26.

_____ White Man Got No Dreaming: Essays 1938–1978. Canberra: Australian National University Press, 1979.

Staub E. The Roots of Evil. Cambridge: Cambridge University Press, 1989.

_____ Blind versus constructive patriotism // Bar-Tal D., Staub E. (eds). Patriotism in the Lives of Individuals and Nations. Chicago: Nelson-Hall, 1997. P. 213–228.

Steele C., Gamble J. Hominid ranging patterns and dietary strategies // Ullrich H. (ed.). Hominid Evolution: Lifestyles and Survival Strategies. Gelsenkirchen: Edition Archaea, 1999. P. 369–409.

Steele C. M., Spencer S. J., Aronson J. Contending with group image: The psychology of stereotype and social identity threat // Advances in Experimental Social Psychology. 2002. 34: 379–440.

Steffian A. F., Saltonstall P. G. Markers of identity: Labrets and social organization in the Kodiak Archipelago // Alaska Journal of Anthropology. 2001. 1 (1): 1–27.

Stiner M. C., Kuhn S. L. Changes in the «connectedness» and resilience of Paleolithic societies in Mediterranean ecosystems // Human Ecology. 2006. 34 (5): 693–712.

Stirling M. W. Historical and Ethnographical Material on the Jívaro Indians. Washington, DC: Smithsonian Institution, 1938.

Stoneking M. Widespread prehistoric human cannibalism: Easier to swallow? // Trends in Ecology & Evolution. 2003. 18 (10): 489–490.

Strandburg-Peshkin A. et al. Shared decision-making drives collective movement in wild baboons // Science. 2015. 348 (6241): 1358–1361.

Struch N., Schwartz S. H. Intergroup aggression: Its predictors and distinctness from in-group bias // Journal of Personality and Social Psychology. 1989. 56 (3): 364–373.

Struhsaker T. T. The Red Colobus Monkeys. N. Y.: Oxford University Press, 2010.

Sturgis J., Gordon D. M. Nestmate recognition in ants // Myrmecol. News. 2012. 16: 101–110.

Suarez A. V. et al. Spatiotemporal patterns of intraspecific aggression in the invasive Argentine ant // Animal Behaviour. 2002. 64 (5): 697–708.

Suetonius. The Twelve Caesars. M. Graves, trans. L.: Penguin. 1979. (Светоний Транквилл Гай. Жизнь двенадцати Цезарей / Пер. с лат. и примеч. М. Л. Гаспарова. М.: Наука, 1964.)

Sueur C. et al. Group size, grooming and fission in primates: A modeling approach based on group structure // Journal of Theoretical Biology. 2011. 273 (1): 156–166.

Sugita Y. Face perception in monkeys reared with no exposure to faces // Proceedings of the National Academy of Sciences. 2008. 105 (1): 394–398.

Sugiyama Y. Socioecological factors of male chimpanzee migration at Bossou, Guinea // Primates. 1999. 40 (1): 61–68.

Sumner W. G. Folkways: The Study of the Sociological Importance of Usages, Manners, Customs, Mores, and Morals. Boston: Ginn & Co., 1906. (Уильям Грэм Самнер. Народные обычаи: Исследование социологического значения обычаев, манер, привычек, нравов и этики / Пер. с англ. М. Добряковой // Рубеж (альманах социальных исследований). 1998. № 12. С. 4–32.)

Surbeck M., Hohmann G. Primate hunting by bonobos at LuiKotale, Salonga National Park // Current Biology. 2008. 18 (19): R 906–R 907.

Swann W. B. Jr. et al. When group membership gets personal: A theory of identity fusion // Psychological Review. 2012. 119 (3): 441–456.

Taglialatela J. P. et al. Visualizing vocal perception in the chimpanzee brain // Cerebral Cortex. 2009. 19 (5): 1151–1157.

Tainter J. A. The Collapse of Complex Societies. Cambridge: Cambridge University Press, 1988.

Tajfel H. et al. The development of children’s preference for their own country: A cross national study // International Journal of Psychology. 1970. 5 (4): 245–253.

Tajfel H., Turner J. C. An integrative theory of intergroup conflict // Austin W., Worchel S. (eds). The Social Psychology of Intergroup Relations. Monterey, CA: Brooks/Cole, 1979. P. 33–47.

Takahashi H. et al. Different impressions of other agents obtained through social interaction uniquely modulate dorsal and ventral pathway activities in the social human brain // Cortex. 2014. 58: 289–300.

Tan J., Hare B. Bonobos share with strangers //PLoS ONE. 2013. 8 (1): e51922.

Tanaka J. The San, Hunter-Gatherers of the Kalahari. Tokyo: University of Tokyo Press, 1980.

Tarr B., Launay J., Dunbar R. I. M. Silent disco: Dancing in synchrony leads to elevated pain thresholds and social closeness // Evolution and Human Behavior. 2016. 37 (5): 343–349.

Taylor A. M. The Divided Family in Civil War America. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2005.

Taylor C. B., Ferguson J. M., Wermuth B. M. Simple techniques to treat medical phobias // Postgraduate Medical Journal. 1977. 53 (615): 28–32.

Taylor R. The polemics of making fire in Tasmania // Aboriginal History. 2008. 32: 1–26.

Tebbich S., Bshary R. Cognitive abilities related to tool use in the woodpecker finch // Animal Behaviour. 2004. 67 (4): 689–697.

Tennie C., Call J., Tomasello M. Ratcheting up the ratchet: On the evolution of cumulative culture // Philosophical Transactions of the Royal Society B: Biological Sciences. 2009. 364 (1528): 2405–2415.

Terry D. J., Carey C. J., Callan V. J. Employee adjustment to an organizational merger: An intergroup perspective // Personality and Social Psychology Bulletin. 2001. 27: 267–280.

Testart A. Significance of food storage among hunter-gatherers // Current Anthropology. 1982. 23 (5): 523–530.

Testi A. You Americans aren’t the only people obsessed with your flag. Zycalo, 2005. http://www.zocalopublicsquare.org/2015/06/12/you-americans-arent-the-only-people-obsessed-with-your-flag/ideas/nexus/

_____ Capture the Flag. NG Mazhar, trans. N. Y.: New York University Press, 2010.

Thaler R. H., Sunstein C. R. Nudge: Improving Decisions about Health, Wealth, and Happiness. N. Y.: Penguin, 2009. (Талер Р., Санстейн К. Nudge. Архитектура выбора: как улучшить наши решения о здоровье, благосостоянии и счастье / Пер. с англ. Е. Петровой. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2017.)

Theberge J., Theberge M. Wolf Country: Eleven Years Tracking the Algonquin Wolves. Toronto: McClelland & Stewart, 1998.

Thierry B. Hair grows to be cut // Evolutionary Anthropology: Issues, News, and Reviews. Issues, News, and Reviews. 2005. 14 (1): 5.

Thomas E. M. The Harmless People. N. Y.: Alfred A. Knopf, 1959. (Томас Элизабет Маршалл. Люди вельда и неба. Фрагменты из книги «Безобидный народ» / Пер. с англ. В. Панкратьева // На суше и на море. Повести. Рассказы. Очерки. Статьи. М.: Мысль, 1974. С. 184–199.)

Thomas-Symonds N. Attlee: A Life in Politics. N. Y.: IB Tauris, 2010.

Thompson B. Social ties and ethnic settlement patterns // McCready W. C. (ed.). Culture, Ethnicity, and Identity. N. Y.: Academic Press, 1983. P. 341–360.

Thompson P. R. A cross-species analysis of carnivore, primate, and hominid behavior // Journal of Human Evolution. 1975. 4 (2): 113–124.

Thornton A., Samson J., Clutton-Brock T. Multi-generational persistence of traditions in neighbouring meerkat groups // Proceedings of the Royal Society B: Biological Sciences. 2010. 277 (1700): 3623–3629.

Tibbetts E. A., Dale J. Individual recognition: It is good to be different // Trends in ecology & evolution. 2007. 22 (10): 529–537.

Tilly C. Reflections on the history of European state-making // Tilly C. (ed.). The Formation of National States in Western Europe. Princeton, NJ: Princeton University Press. 1975. P. 3–83.

Tincoff R., Jusczyk P. W. Some beginnings of word comprehension in 6-month-olds // Psychological Science. 1999. 10 (2): 172–175.

Tindale R. S., Sheffey S. Shared information, cognitive load, and group memory // Group Processes & Intergroup Relations. 2002. 5 (1): 5–18.

Tishkoff S. A. et al. Convergent adaptation of human lactase persistence in Africa and Europe // Nature Genetics. 2007. 39 (1): 31–40.

Tobler R. et al. Aboriginal mitogenomes reveal 50 000 years of regionalism in Australia // Nature. 2017. 544 (7649): 180–184.

Todorov A. Face Value: The Irresitable Influence of First Impressions. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2017.

Toft M. D. The Geography of Ethnic Violence. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2003.

Tomasello M. Human culture in evolutionary perspective // Gelfand M. J. et al. (eds). Advances in Culture and Psychology. Vol. 1. N. Y.: Oxford University Press. 2011. P. 5–51.

_____ A Natural History of Human Thinking. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2014.

Tomasello M. et al. Understanding and sharing intentions: The origins of cultural cognition // Behavioral and Brain Sciences. 2005. 28 (5): 675–673.

Tonkinson R. Mardujarra kinship // Mulvaney D. J., White J. P. (eds). Australia to 1788. Broadway, NSW: Fairfax, Syme, Weldon, 1987. P. 197–220.

_____ The Mardu Aborigines: Living the Dream in Australia’s Desert. 2nd ed. Belmont, CA: Wadsworth, 2002.

_____ Landscape, transformations, and immutability in an Aboriginal Australian culture // Cultural Memories. 2011. 4: 329–345.

Torres C. W., Tsutsui N. D. The effect of social parasitism by Polyergus breviceps on the nestmate recognition system of its host, Formica altipetens // PloS ONE. 2016. 11 (2): e0147498.

Townsend J. B. Pre-contact political organization and slavery in Aleut society // Tooker E. (ed.). The Development of Political Organization in Native North America. Philadelphia: Proceedings of the American Ethnological Society. 1983. P. 120–132.

Townsend S. W., Hollén L. I., Manser M. B. Meerkat close calls encode group-specific signatures, but receivers fail to discriminate // Animal Behaviour. 2010. 80 (1): 133–138.

Trinkaus E. et al. The people of Sunghir. Oxford: Oxford University Press, 2014.

Tschinkel W. R. The Fire Ants. Cambridge, MA, Harvard University Press, 2006.

Tsutsui N. D. Scents of self: The expression component of self/non-self recognition systems // Annales Zoologici Fennici. Finnish Zoological and Botanical Publishing Board, 2004. P. 713–727.

Turchin P. Ultrasociety: How 10 000 Years of War Made Humans the Greatest Cooperators on Earth. Chaplin, CT: Beresta Books, 2015.

Turchin P. et al. War, space and the evolution of Old World complex societies // Proceedings of the National Academy of Sciences. 2013. 110 (41): 16384–16389.

Turchin P., Gavrilets S. Evolution of complex hierarchical societies // Social Evolution and History. 2009. 8 (2): 167–198.

Turnbull C. M. Wayward Servants. L.: Eyre and Spottiswoode, 1965.

_____ The Mountain People. L.: Cape, 1972.

Turner J. C. The experimental social psychology of intergroup behavior // Turner J. C., Giles H. (eds). Intergroup Behavior. Oxford: Blackwell, 1981. P. 66–101.

Turner J. H., Machalek R. S. The New Evolutionary Sociology. N. Y.: Routledge, 2018.

Turner T. S. The social skin // HAU: Journal of Ethnographic Theory. 2012. 2 (2): 486–504.

Tuzin D. Social Complexity in the Making: A Case Study Among the Arapesh of New Guinea. L.: Routledge, 2001.

Tyler T. R. Psychological perspectives on legitimacy and legitimation // Annual Review of Psychology. 2006. 51: 581–608. 2006. 57: 375–400.

Uehara E. Dual exchange theory, social networks, and informal social support // American Journal of Sociology. 1990. 96 (3): 521–57.

Vaes J., Paladino M. P. The uniquely human content of stereotypes // Group Processes & Intergroup Relations. 2010. 13 (1): 23–39.

Vaes J. et al. We are human, they are not: Driving forces behind outgroup dehumanisation and the humanisation of the ingroup // European Review of Social Psychology. 2012. 23 (1): 64–106.

Vaesen K. et al. Population size does not explain past changes in cultural complexity // Proceedings of the National Academy of Sciences. 2016. 113 (16): E 2241–E 2247.

Valdesolo P., Ouyang J., DeSteno D. The rhythm of joint action: Synchrony promotes cooperative ability // Journal of Experimental Social Psychology. 2010. 46 (4): 693–695.

Van den Berghe P. L. The Ethnic Phenomenon. N. Y.: Elsevier, 1981.

van der Dennen J. M. G. Ethnocentrism and in-group/out-group differentiation // Reynolds V. et al. (eds). The Sociobiology of Ethnocentrism. L.: Croom Helm, 1987. P. 1–47.

_____ Studies of conflict // Maxwell M. (ed.). The Sociobiological Imagination. Albany: State University of New York Press, 1991. P. 223–241.

_____ Of badges, bonds, and boundaries: In-group/out-group differentiation and ethnocentrism revisited // Thienpont K., Cliquet R. (eds). In-group/Out-group Behavior in Modern Societies. Amsterdam: Vlaamse Gemeeschap/CBGS, 1999. P. 37–74.

_____ Peace and war in nonstate societies: An anatomy of the literature in anthropology and political science // Common Knowledge. 2014. 20 (3): 419–489.

Van der Toorn J. et al. My country, right or wrong: Does activating system justification motivation eliminate the liberal-conservative gap in patriotism? // Journal of Experimental Social Psychology. 2014. 54: 50–60.

van de Waal E., Borgeaud C., Whiten A. Potent social learning and conformity shape a wild primate’s foraging decisions // Science. 2013. 340 (6131): 483–485.

van Dijk R. E. et al. The thermoregulatory benefits of the communal nest of sociable weavers Philetairus socius are spatially structured within nests // Journal of Avian Biology. 2013. 44 (2): 102–110.

van Dijk R. E. et al. Cooperative investment in public goods is kin directed in communal nests of social birds // Ecology Letters. 2014. 17 (9): 1141–1148.

Vanhaeren M, d’Errico F. Aurignacian ethno-linguistic geography of Europe revealed by personal ornaments // Journal of Archaeological Science. 2006. 33 (8): 1105–1128.

Van Horn R. C. et al. Divided destinies: Group choice by female savannah baboons during social group fission // Behavioral Ecology and Sociobiology. 2007. 61 (12): 1823–1837.

Van Knippenberg D. Embodying who we are: Leader group prototypicality and leadership effectiveness // The Leadership Quarterly. 2011. 22 (6): 1078–1091.

Van Meter P. E. Hormones, stress and aggression in the spotted hyena. Ph. D. diss. in Zoology. Michigan State University, East Lansing, MI, 2009.

Van Vugt M., Ahuja A. Naturally Selected: The Evolutionary Science of Leadership. N. Y.: HarperCollins, 2011. (Ван Вюгт М., Ахуджа А. Избранные: эволюционная психология лидерства / Пер. с англ. Д. Стороженко. М.: Карьера Пресс, 2012.)

Van Vugt M., Hart C. M. Social identity as social glue: The origins of group loyalty // Journal of Personality and Social Psychology. 2004. 86 (4): 585–598.

Van Vugt M., Hogan R., Kaiser R. B. Leadership, followership, and evolution: Some lessons from the past // American Psychologist. 2008. 63 (3): 182–196.

Vasquez J. A. (ed.). What do We Know About War? 2nd ed. Lanham, Maryland: Rowman & Littlefield, 2012.

Vecoli R. J. The coming of age of the Italian Americans 1945–1974 // Ethnicity. 1978. 5 (2): 119–147.

Verdolin J. L., Traud A. L., Dunn R. R. Key players and hierarchical organization of prairie dog social networks // Ecological Complexity. 2014. 19: 140–147.

Verdu P. et al. Limited dispersal in mobile hunter—gatherer Baka Pygmies // Biology Letters. 2010. 6 (6): 858–861.

Viki G. T., Calitri R. Infrahuman outgroup or suprahuman group: The role of nationalism and patriotism in the infrahumanization of outgroups // European Journal of Social Psychology. 2008. 38 (6): 1054–1061.

Viki G. T., Osgood D., Phillips S. Dehumanization and self-reported proclivity to torture prisoners of war // Journal of Experimental Social Psychology. 2013. 49 (3): 325–328.

Villa P. Terra Amata and the Middle Pleistocene Archaeological Record of Southern France. Berkeley: University of California Publications in Anthropology 13. 1983.

Visscher P. K. Group decision making in nest-site selection among social insects // Annual Review of Entomology. 2007. 52: 255–275.

Volpp L. The citizen and the terrorist // UCLA Law Rev. 2001. 49: 1575–1600.

Voltaire. A Philosophical Dictionary. Vol. 4. Paris: ER Dumont, 1901.

Vonholdt B. M. et al. The genealogy and genetic viability of reintroduced Yellowstone grey wolves // Molecular Ecology. 2008. 17 (1): 252–274.

Voorpostel M. Just like family: Fictive kin relationships in the Netherlands // Journals of Gerontology Series B: Psychological Sciences and Social Sciences. 2013. 68 (5): 816–824.

Wadley L. What is cultural modernity? A general view and a South African perspective from Rose Cottage Cave // Cambridge Archaeological Journal. 2001. 11: 201–221.

Walford E., Gillies J. The Politics and Economics of Aristotle. L.: HG Bohn. 1853.

Walker R. H. et al. Sneeze to leave: African wild dogs (Lycaon pictus) use variable quorum thresholds facilitated by sneezes in collective decisions // Proceedings of the Royal Society B: Biological Sciences. 2017. 284 (1862): 20170347.

Walker R. S. Amazonian horticulturalists live in larger, more related groups than hunter-gatherers // Evolution and Human Behavior. 2014. 35 (5): 384–388.

Walker R. S. et al. Evolutionary history of hunter-gatherer marriage practices // PLoS ONE. 2011. 6 (4): e19066.

Walker R. S., Hill K. R. Causes, consequences, and kin bias of human group fissions // Human Nature. 2014. 25 (4): 465–475.

Wallensteen P. Future directions in the scientific study of peace and war // Vasquez J. A. (ed.). What Do We Know About War? 2nd ed. Lanham, MD: Rowman & Littlefield, 2012. P. 257–270.

Walter R., Smith I., Jacomb C. Sedentism, subsistence and socio-political organization in prehistoric New Zealand // World Archaeology. 2006. 38 (2): 274–290.

WangY., Quadflieg S. In our own image? Emotional and neural processing differences when observing human-human vs human-robot interactions // Social cognitive and affective neuroscience. 2015. 10 (11): 1515–1524.

Ward R. H. The genetic structure of a tribal population, the Yanomama Indians V. Comparisons of series of genetic networks // Annals of Human Genetics. 1972. 36 (1): 21–43.

Warnecke A. M., Masters R. D., Kempter G. The roots of nationalism: Nonverbal behavior and xenophobia // Ethology and Sociobiology. 1992. 13: 267–282.

Watanabe S., Sakamoto J., Wakita M. Pigeons discrimination of paintings by Monet and Picasso // Journal of the Experimental Analysis of Behavior. 1995. 63 (2): 165–174.

Watson R. D. Jr. Normans and Saxons: Southern Race Mythology and the Intellectual History of the American Civil War. Baton Rouge: Louisiana State University Press, 2008.

Watson-Jones R.E. et al. Task-specific effects of ostracism on imitative fidelity in early childhood // Evolution and Human Behavior. 2014. 35 (3): 204–210.

Watts D. P. et al. Redirection, consolation, and male policing // Aureli F., de Waal F. B.M. (eds). Natural Conflict Resolution. Berkeley: University of California Press, 2000. P. 281–301.

Watts D. P. et al. Lethal intergroup aggression by chimpanzees in Kibale National Park, Uganda // American Journal of Primatology: Official Journal of the American Society of Primatologists. 2006. 68 (2): 161–180.

Waytz A., Epley N., Cacioppo J. T. Social cognition unbound: Insights into anthropomorphism and dehumanization // Current Directions in Psychological Science. 2010. 19 (1): 58–62.

Weber E. Peasants into Frenchmen: The Modernization of Rural France 1870–1914. Stanford, CA: Stanford University Press, 1976.

Weddle R. S. Spanish Sea: The Gulf of Mexico in North American Discovery 1500–1685. College Station: Texas A & M University Press, 1985.

Wegner D. M. Ironic processes of mental control // Psychological Review. 1994. 101 (1): 34–52.

Weinstein E. A. Development of the concept of flag and the sense of national identity // Child Development. 1957. 28: 167–174.

Weisler M. I. Henderson Island prehistory: Colonization and extinction on a remote Polynesian island // Biological Journal of the Linnean Society. 1995. 56 (1–2): 377–404.

Weitz M. A. More Damning than Slaughter: Desertion in the Confederate Army. Lincoln: University of Nebraska Press, 2008.

Wells R. S. Dolphin social complexity // de Waal F. B.M., Tyack P. L. (eds). Animal Social Complexity: Intelligence, Culture and Individualized Societies. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2003. P. 32–56.

Wendorf F. Site 117: A Nubian final paleolithic graveyard near Jebel Sahaba, Sudan // Wendorf F. (ed.). The Prehistory of Nubia. Dallas: Southern Methodist University Press, 1968. P. 954–1040.

West S. A., Pen I., Griffin A. S. Cooperation and competition between relatives // Science. 2002. 296 (5565): 72–75.

Weston K. Families We Choose: Lesbians, Gays, Kinship. N. Y.: Columbia University Press, 1991.

Whallon R. Social networks and information: non-«utilitarian» mobility among hunter-gatherers // Journal Of Anthropological Archaeology. 2006. 25 (2): 259–270.

Wheeler A. et al. Caucasian infants scan own- and other-race faces differently // PloS ONE. 2011. 6 (4): e18621.

White H. T. Burma. Cambridge: Cambridge University Press, 2011.

Whitehead N. L. Tribes make states and states make tribes: Warfare and the creation of colonial tribes and states in northeastern South America // Ferguson R. B., Whitehead N. L. (eds). War in the Tribal Zone. Santa Fe, NM: SAR Press, 1992. P. 127–150.

Whitehouse H. et al. The ties that bind us: Ritual, fusion, and identification // Current Anthropology. 2014. 55 (6): 674–695.

Whitehouse H. et al. Brothers in arms: Libyan revolutionaries bond like family // Proceedings of the National Academy of Sciences. 2014. 111: 17783–17785.

Whitehouse H., McCauley R. N. Mind and Religion: Psychological and Cognitive Foundations of Religiosity. Walnut Creek, CA: Altamira, 2005.

Whiten A. The scope of culture in chimpanzees, humans and ancestral apes // Philosophical Transactions of the Royal Society B: Biological Sciences. 2011. 366 (1567): 997–1007.

Widdig A. et al. Consequences of group fission for the patterns of relatedness among rhesus macaques // Molecular Ecology. 2006. 15 (12): 3825–3832.

Wiessner P. W. Hxaro: A regional system of reciprocity for reducing risk among the!Kung San. Ph. D. diss. University of Michigan, Ann Arbor, MI, 1977.

_____ Risk, reciprocity and social influences on!Kung San economics // Leacock E., Lee R. (eds). Politics and History in Band Societies. Cambridge: Cambridge University Press. 1982. P. 61–84.

_____ Style and social information in Kalahari San projectile points // American Antiquity. 1983. 48 (2): 253–276.

_____ Reconsidering the behavioral basis for style: A case study among the Kalahari San // Journal of Anthropological Archaeology. 1984. 3 (3): 190–234.

_____ Hunting, healing, and hxaro exchange: A long-term perspective on!Kung (Ju/‘hoansi) large-game hunting // Evolution and Human Behavior. 2002. 23 (6): 407–436.

_____ Embers of society: Firelight talk among the Ju/’hoansi Bushmen // Proceedings of the National Academy of Sciences. 2014. 111 (39): 14027–14035.

Wiessner P., Tumu A. Historical Vines: Enga Networks of Exchange, Ritual and Warfare in Papua New Guinea. Washington, DC: Smithsonian Institution Press, 1998.

Wildschut T. et al. Beyond the group mind: A quantitative review of the interindividual-intergroup discontinuity effect // Psychological Bulletin. 2003. 129 (5): 698–722.

Wilkinson G. S., Boughman J. W. Social calls coordinate foraging in greater spear-nosed bats // Animal Behaviour. 1998. 55 (2): 337–350.

Willer R., Kuwabara K., Macy M. W. The false enforcement of unpopular norms // American Journal of Sociology. 2009. 115 (2): 451–490.

Williams J. Clam Gardens: Aboriginal Mariculture on Canada’s West Coast. Point Roberts. WA: New Star Books, 2006.

Williams J. M. et al. Why do male chimpanzees defend a group range? // Animal Behaviour. 2004. 68 (3): 523–532.

Williams J. M. et al. Causes of death in the Kasakela chimpanzees of Gombe National Park, Tanzania // American Journal of Primatology: Official Journal of the American Society of Primatologists. 2008. 70 (8): 766–777.

Wilshusen R. H., Potter J. M. The emergence of early villages in the American Southwest: Cultural issues and historical perspectives // Bandy M. S., Fox J. R. (eds). Becoming Villagers: Comparing Early Village Societies. Tucson: University of Arizona Press, 2010. P. 165–183.

Wilson D. S., Wilson E. O. Evolution «for the Good of the Group» // American Scientist. 2008. 96 (5): 380–389.

Wilson E. O. Sociobiology: The New Synthesis. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1975.

_____ On Human Nature. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1978. (Уилсон Э. О. О природе человека / Пер. с англ. Т. О. Новиковой. М.: Кучково поле, 2015.)

_____ Caste and division of labor in leaf-cutter ants. I. The overall pattern in A. sexdens // Behavioral Ecology and Sociobiology. 1980. 7 (2): 143–156.

_____ Social Conquest of Earth. N. Y.: W. W. Norton, 2012. (Уилсон Э. Хозяева Земли: социальное завоевание планеты человечеством / Пер. с англ. Н. Ленцман. СПб.: Питер, 2014.)

Wilson M. L. et al. Lethal aggression in Pan is better explained by adaptive strategies than human impacts // Nature. 2014. 513: 414–417.

Wilson M. L., Hauser M. D., Wrangham R. W. Does participation in intergroup conflict depend on numerical assessment, range location or rank in wild chimps? // Animal Behaviour. 2001. 61 (6): 1203–1216.

Wilson M. L., Wallauer W. R., Pusey A. E. New cases of intergroup violence among chimpanzees in Gombe National Park, Tanzania // International Journal of Primatology. 2004. 25 (3): 523–549.

Wilson M. L., Wrangham R. W. Intergroup relations in chimpanzees // Annual Review of Anthropology. 2003. 32 (1): 363–392.

Wilson T. D. Strangers to Ourselves: Discovering the Adaptive Unconscious. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2002.

Wimmer A., Min B. From empire to nation-state: Explaining wars in the modern world, 1816–2001 // American sociological review. 2006. 71 (6): 867–897.

Winston M. L., Otis G. W. Ages of bees in swarms and afterswarms of the Africanized honeybee // Journal of Apicultural Research. 1978. 17 (3): 123–129.

Witkin H. A., Berry J. W. Psychological differentiation in cross-cultural perspective // Journal of Cross-Cultural Psychology. 1975. 6: 4–87.

Wittemyer G. et al. Social dominance, seasonal movements, and spatial segregation in African elephants // Behavioral Ecology and Sociobiology. 2007. 61 (12): 1919–1931.

Wittemyer G. et al. Where sociality and relatedness diverge: The genetic for hierarchical social organization in African elephants // Proceedings of the Royal Society B: Biological Sciences. 2009. 276 (1672): 3513–3521.

Wobst H. M. Boundary conditions for Paleolithic social systems // American Antiquity. 1974. 39: 147–178.

_____ Stylistic behavior and exchange // Cleland C. E. (ed.). Research Essays in Honor of James B. Griffin. Ann Arbor, MI: Museum of Anthropology, 1977. P. 317–342.

Wohl M. J. A., Hornsey M. J., Philpot C. R. A critical review of official public apologies: Aims, pitfalls, and a staircase model of effectiveness // Social Issues and Policy Review. 2011. 5 (1): 70–100.

Wohl M. J. A. et al. Why group apologies succeed and fail: Intergroup forgiveness and the role of primary and secondary emotions // Journal of Personality and Social Psychology. 2012. 102 (2): 306–322.

Wolsko C., Park B., Judd C. M. Considering the tower of Babel // Social Justice Research. 2006. 19 (3): 277–306.

Womack M. Symbols and Meaning: A Concise Introduction. Walnut Creek CA: Altamira, 2005.

Wood G. What ISIS really wants // The Atlantic. 2015. 315 (2): 78–94.

Woodburn J. Social dimensions of death in four African hunting and gathering societies // Bloch M., Parry J. (eds). Death and the Regeneration of Life. Cambridge: Cambridge University Press, 1982. P. 187–210.

Word C. O., Zanna M. P., Cooper J. The nonverbal mediation of self-fulfilling prophecies in interracial interaction // Journal of Experimental Social Psychology. 1974. 10: 109–120.

Wrangham R. W. Feeding behaviour of chimpanzees in Gombe National Park, Tanzania // Clutton-Brock T.H. (ed.) Primate Ecology. L.: Academic Press, 1977. P. 504–538.

_____ Evolution of coalitionary killing // American Journal of Physical Anthropology. 1999. 110 (S 29): 1–30.

_____ Catching Fire: How Cooking Made Us Human. N. Y.: Basic Books, 2009. (Рэнгем Ричард. Зажечь огонь: как кулинария сделала нас людьми / Пер. с англ. Е. Канищевой, П. Гольдина. М.: Corpus: Астрель, 2012.)

_____ Ecology and social relationships in two species of chimpanzee // Rubenstein D. I., Wrangham R. W. (eds). Ecological Aspects of Social Evolution: Birds and Mammals. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2014. P. 352–378.

_____ The Goodness Paradox: The Strange Relationship between Virtue and Violence in Human Evoution. N. Y.: Pantheon Books, 2019.

Wrangham R. W., Glowacki L. Intergroup aggression in chimpanzees and war in nomadic hunter-gatherers // Human Nature. 2012. 23 (1): 5–29.

Wrangham R. W., Peterson D. Demonic Males: Apes and the Origins of Human Violence. N. Y.: Houghton Mifflin Harcourt, 1996.

Wrangham R. W. et al. Distribution of a chimpanzee social custom is explained by matrilineal relationship rather than conformity // Current Biology. 2016. 26 (22): 3033–3037.

Wrangham R. W., Wilson M. L., Muller M. N. Comparative rates of aggression in chimpanzees and humans // Primates. 2006. 47 (1): 14–26.

Wray M. K. et al. Collective personalities in honeybee colonies are linked to fitness // Animal Behaviour. 2011. 81 (3): 559–568.

Wright R. A Short History of Progress. N. Y.: Carroll & Graf, 2004.

Wright S. C. et al. The extended contact effect: Knowledge of cross-group friendsips and prejudice // Journal of Personality and Social Psychology. 1997. 73 (1): 73–90.

Wu F. Yellow: Race in America Beyond Black and White. N. Y.: Basic Books, 2002.

Wurgaft B. A. Incensed: Food smells and ethnic tension // Gastronomica. 2006. 6 (2): 57–60.

Yates F. A. The Art of Memory. L.: Routledge & Kegan Paul, 1966. (Йейтс Ф. Искусство памяти / Пер. с англ. Е. Малышкина. СПб.: Фонд поддержки науки и образования «Университетская книга», 1997.)

Yellen J., Harpending H. Hunter-gatherer populations and archaeological inference // World Archaeology. 1972. 4 (2): 244–253.

Yoffee N. Collapse of ancient Mesopotamian states and civilization // Yoffee N., Cowgill G. (eds). Collapse of Ancient States and Civilizations. Tucson: University of Arizona, 1995. P. 44–68.

Yogeeswaran K., Dasgupta N. Will the «real» American please stand up? The effect of implicit national prototypes on discriminatory behavior and judgments // Personality and Social Psychology Bulletin. 2010. 36 (10): 1332–1345.

Yonezawa M. Memories of Japanese identity and racial hierarchy // Spickard P. (ed.). Race and Nation. N. Y.: Routledge, 2005. P. 115–132.

Zajonc R. et al. Convergence in the physical appearance of spouses // Motivation and Emotion. 1987. 11 (4): 335–346.

Zayan R., Vauclair J. Categories as paradigms for comparative cognition // Behavioural Processes. 1998. 42 (2–3): 87–99.

Zeder M.A. et al. (eds). Documenting Domestication: New Genetic and Archaeological Paradigms. Berkeley: University of California Press, 2006.

Zentall T. R. Intelligence in non-primates // Goldstein S., Princiotta D., Naglieri J. A. (eds). Handbook of Intelligence. N. Y.: Springer, 2015. P. 11–25.

Zerubavel E. Time Maps: Collective Memory and the Social Shape of the Past. Chicago: University of Chicago Press, 2003.

Zick A. et al. The syndrome of group-focused enmity // Journal of Social Issues. 2008. 64 (2): 363–383.

Zinn H. A People’s History of the United States. N. Y.: HarperCollins, 2005. (Зинн Г. Народная история США: с 1492 года до наших дней. М.: Весь мир, 2006.)

Zvelebil M., Lillie M. The transition to agriculture in eastern Europe // Price T. D. (ed.). Europe’s First Farmers. Cambridge: Cambridge University Press, 2000. P. 57–92.

Об авторе

Марк Моффетт – биолог, эколог, фотограф, научный сотрудник Национального музея естественной истории на базе Смитсоновского института, приглашенный исследователь факультета эволюционной биологии человека Гарвардского университета. Окончил Гарвардский университет, где учился у мирмеколога и социобиолога Эдварда Уилсона, дважды лауреата Пулитцеровской премии. В Гарварде был куратором крупнейшей в мире коллекции муравьев, научным сотрудником факультета энтомологии и Музея сравнительной зоологии, а в Калифорнийском университете в Беркли – хранителем коллекций Энтомологического музея Эссига и научным сотрудником Музея зоологии позвоночных. Проводил исследования в Национальном центре эволюционного синтеза при Университете Дьюка и на факультете эволюционной биологии человека в Гарварде. Доктор Моффетт, которого Маргарет Этвуд назвала «дерзким экоавантюристом», награжден медалью Лоуэлла Томаса и стал лауреатом многих других наград за научные исследования и заслуги в журналистике и литературной деятельности. Его статья «Муравьи и искусство войны», опубликованная в Scientific American, вошла в антологию лучших американских произведений о науке и природе (The Best American Science and Nature Writing). «Человеческий рой» – его четвертая книга.

Примечания

1

Wilson E. O. Sociobiology: The new synthesis. Harvard University Press, 2000; Wilson E. O. Organization of insect societies: from genome to sociocomplexity. Harvard University Press, 2009; Wilson E. O. Biophilia. Harvard University Press, 1984.

2

Lumsden C. J. & Wilson E. O. Genes, mind, and culture – The coevolutionary process. World Scientific, 2005.

3

Бутовская М. Л., Ростовцева В. В. Эволюция альтруизма и кооперации человека: Биосоциальная перспектива. М.: Ленанд, 2021.

4

Breidlid et al. (1996), 14. В источниках по-разному описывают, что именно сказал Сиэтл (Gifford, 2015).

5

Sen (2006), 4.

6

Для знакомства с теориями «племени» в более свободном значении термина я рекомендую книгу Грина (Green, 2013).

7

Конечно, люди могут направить подобные порывы в иное русло и развивать связи с другими группами, такими как культы (см. главу 15 и Bar-Tal & Staub, 1997).

8

Dunham (2018). Более того, люди, разделенные на группы при помощи броска монетки, почти сразу же начинают ценить членов своей группы больше, чем принадлежащих к другой группе (Robinson & Tajfel, 1996).

9

Социальная сеть, деятельность которой в РФ запрещена законом. – Примеч. ред.

10

В приматологии иногда говорят «стадо» применительно к павианам или макакам, к примеру. Но применительно к гориллам и шимпанзе всегда используются термины «группа», «сообщество», «объединение» и даже «общество». Автор упоминает только горилл в этом контексте, как если бы это были единственные человекообразные обезьяны. Между тем к человекообразным относят орангутанов, шимпанзе, бонобо, горилл, гиббонов и сиамангов. – Примеч. науч. ред.

11

Цит. по: Большая книга мудрости. М.: Эксмо, 2018. С. 485.

12

Цитируется в Dukore (1966), 142.

13

О свидетельствах продолжающейся эволюции человека см. Cochran & Harpending (2009). 1. Чем общество не является (и что это такое)

14

См. предыдущее примеч. науч. ред.

15

Готовность к самопожертвованию у людей часто связана с влиянием культуры: внушением определенных идей (Alexander, 1985).

16

Anderson (1982).

17

Благодарю Эмилио Бруна, редактора журнала Biotropica, за разрешение использовать в этой части книги мои размышления в адаптированном виде из Moffett (2000), 570, 571.

18

Иранские курды все же считают себя гражданами Ирана. Претензии на отдельную территорию не отменяют их нынешнюю государственную принадлежность, от которой они не отказываются. – Примеч. науч. ред.

19

Спасибо Дэвиду Романо и Гюнешу Тезкюру за консультацию по вопросу гражданства и прав курдов на Ближнем Востоке.

20

Например, Эдвард Уилсон (Wilson, 1975, 595) определяет сообщество как «группу индивидуумов, принадлежащих к одному виду, организованную на основе сотрудничества», добавляя ключевой критерий – «взаимосвязь на основе сотрудничества, не ограничивающаяся простой сексуальной активностью». Тем не менее можно представить общества, где взаимные выгоды накапливаются, но они не взаимосвязаны.

21

Эмиль Дюркгейм (Durkheim, 1895), один из ученых, создавших социологию как науку более столетия назад, рассматривал кооперацию как ключевой элемент общества. Он полагал, что сотрудничество возникает, когда люди разделяют одинаковое мнение, и, несомненно, убеждения и моральные принципы – это основные элементы того, о чем я буду говорить, рассматривая вопрос об идентификации в человеческих обществах. См. также Turner & Machalek (2018).

22

Среди множества интересных обсуждений вопроса см., например, Axelrod (2006), Haidt (2012), Tomasello et al. (2005), Wilson (2012).

23

Dunbar et al. (2014). Недавно исходные положения гипотезы «социального мозга» были поставлены под сомнение в свете данных, продемонстрировавших, что размер мозга больше определяется экологией, чем социальностью (DeCasien et al., 2017).

24

О применимости слова «дружба» по отношению к животным см. Seyfarth & Cheney (2012).

25

Dunbar (1996), 108. Число Данбара обычно описывают, исходя из хороших взаимоотношений, но, возможно, следует учитывать и знакомство с врагами (De Ruier et al., 2011).

26

Это справедливо и для других видов. Как указывает биолог Джордж Шаллер (1972, 37), общение между львами не влияет на состав прайда.

27

Dunbar (1993), 692. Стоит повторить цитату целиком: «Как такое возможно, что, несмотря на явные когнитивные ограничения размера группы, современные человеческие общества тем не менее способны образовывать чрезвычайно большие группы (например, национальные государства)?» В качестве ответа на этот вопрос Данбар предлагает способность людей классифицировать членов общества по их социальным ролям, однако знание о том, чем люди занимаются, не объясняет состав обществ и существование четких границ между ними.

28

Turnbull (1972). Некоторые ученые сомневаются в интерпретации Тернбулла (например, Knight, 1994).

29

Мотоциклисты (исп. венесуэл.).

30

По крайней мере, так было на момент проведения Европейского исследования ценностей и Международного исследования ценностей. См. European Values Study Group and World Values Survey Association, 2005.

31

Simmel (1950). (Зиммель Г. Избранное. Проблемы социологии / Сост. С. Я. Левит. М.; СПб.: Университетская книга, Центр гуманитарных инциатив, 2015.)

32

Красный колобус – вид обезьян из семейства мартышковых. Систематическое положение: Подотряд: Anthropoidea (Симии), Секция: Catarrhini (Симии Старого Света), Надсемейство: Cercopithecoidea (Низшие узконосые обезьяны), Семейство: Cercopithecidae (Церкопитециды), Подсемейство: Colobinae (Тонкотелые обезьяны), Триба: Colobini (Толстотелы), Род: Piliocolobus (Красные колобусы). Вид: Piliocolobus badius (Красный колобус) // Дерягина М. А., Бутовская М. Л. Систематика и поведение приматов. М.: Энциклопедия российских деревень, 2004. С. 33. — Примеч. науч. ред.

33

Шимпанзе иногда бывают щедрыми с тем сородичем, который, вероятнее всего, может им оказать услугу иным способом (Silk et al., 2013).

34

Jaeggi et al. (2010). Майкл Томаселло (Tomasello, 2011, см. также 2014) считает охотников-собирателей более склонными к сотрудничеству во всех сферах по сравнению с человекообразными обезьянами: «Сотрудничество – это отличительная черта человеческих обществ, существующая в форме, ненаблюдаемой в сообществах других человекообразных обезъян» (р. 36).

35

Ratnieks & Wenseleers (2005).

36

Например, Bekoff & Pierce (2009); de Waal (2006).

37

Социальная жизнь может приносить выгоду одной группе по сравнению с другой, даже когда особи внутри такой группы не извлекают пользу непосредственно и не связаны родством (групповой отбор) или когда существуют преимущества как для особи, так и для группы (многоуровневый отбор) (см., например, Gintis, 2000; Nowak, 2006; Wilson & Wilson, 2008; Wilson, 2012). Я не буду подробно останавливаться на указанных альтернативах, поскольку дискуссии на эту тему широко освещаются. Казалось бы, для группового отбора требуется стабильность сообществ. Тем не менее я считаю, что, поскольку большинство видов продолжает существовать, сообщества дают достаточно преимуществ отдельным их членам, поэтому нет необходимости ссылаться на групповой или родственный отбор.

38

Allee (1931); Clutton-Brock (2009); Herbert-Read et al. (2016).

39

Самки иногда несут чужого младенца или вместе набрасываются на ту самку, которая им не нравится (Nakamichi & Koyama, 1997).

40

Даниэль Блумштайн и Кристина Бушинг, в личной беседе; Kruuk (1989, 109). Сурок-самец также стремится изгнать самцов-конкурентов, но трудно сказать, является ли это преимуществом для кого-нибудь, кроме него самого. Бобры живут в отдельных замкнутых группах, но мне неясно, характерно ли это и для сурков (например, Armitage. 2014).

41

Henrich et al. (2004); Hogg (1993).

42

Цит. по изд.: Путешествия Христофора Колумба. Дневники, письма, документы / Пер. с исп. Я. М. Света. М.: Государственное издательство географической литературы, 1952. С. 66, 67, 91, 93.

43

Цитируется из бортового журнала Колумба в Zinn (2005), 1–2.

44

Erwin & Geraci (2009). Больше информации о ковре биоразнообразия см. в Moffett (1994).

45

Wilson (2012). (Уилсон Э. Хозяева Земли: социальное завоевание планеты человечеством / Пер. с англ. Н. Ленцман. СПб.: Питер, 2014.)

46

Caro (1994).

47

В этом случае к группе могут присоединяться разные виды (см., например, Sridhar et al., 2009). Стаи, представляющие собой самостоятельные сообщества, будут рассматриваться в главе 6.

48

См., например, Guttal & Couzin (2010); Krause & Ruxton (2002); Gill (2006); Portugal et al. (2014).

49

Энн Магурран, в частной беседе; Magurran & Higham (1988).

50

Hamilton (1971).

51

Такой тип поведения был описан у насекомых ранее (Ghent 1960).

52

Costa (2006), 35.

53

Название приведено в соответствии с изданием: Коблик Е. Разнообразие птиц (по материалам экспозиции Зоологического музея МГУ). Ч. 4. (Отряд Воробьинообразные – продолжение.) М.: Изд-во МГУ, 2001. С. 238.

54

Рене ван Дейк, в частной беседе; van Dijk et al. (2013 & 2014).

55

О том, как общества решают вопрос о справедливости и «безбилетниках», см., например, Boyd & Richerson (2005). 2. Что позвоночные животные получают, находясь в сообществе

56

Спасибо Стивену Абрамсу, Айвену Чейзу и Карстену Шрадину за общие консультации по биологии рыб. Bshary et al. (2002); Schradin & Lamprecht (2000 & 2002).

57

Barlow (2000), 87.

58

Из-за нехватки места я могу предложить всего лишь несколько основных книг (когда доступны любые), посвященных обсуждаемым далее видам. Я благодарен за информацию о сурикатах Эндрю Бейтману, Кристин Дри, Йорану Спонгу и Эндрю Янгу; о лошадях – Джоэлу Бергеру, Уэйну Линклатеру, Дэну Рубинштейну, Аллену Рутбергу (см.: Mills D. S., McDonnell S. M. The Domestic Horse, 2005); о волках – Дэну Сталеру, Дэвиду Мичу и Кире Кэссиди (см.: Mech L. D., Boitani L. (eds). Wolves: Behavior, Ecology, and Conservation, 2003); о гиеновых собаках – Скотту Крилу, Микаэле Гюнтер, Маркусу Гассету и Питеру Аппсу (см.: Creel S., Creel N. M. The African Wild Dog, 2002); о львах – Джону Гриннеллу и Крейгу Пэкеру (см.: Schaller G. B. The Serengeti Lion, 1972); о гиенах – Кристин Дри, Кей Холекамп и Кевину Тейсу (см.: Kruuk H. The Spotted Hyena, 1972); об афалинах, обитающих у восточного побережья США, – Рэндаллу Уэллсу (который опубликовал много научных статей об этих животных); о кошачьих лемурах – Лизе Гулд, Энн Мертл-Миллхоллен, Энн Йодер и покойной Алисон Джолли (см.: Jolly A. et al. Ringtailed Lemur Biology, 2006). Спасибо за информацию о павианах (в этой книге речь идет о видах, обитающих в саванне, – бабуине, медвежьем павиане, или чакме, и анубисе) Сюзан Албертс, Энтони Коллинзу и Питеру Хенци (см.: Cheney D. L., Seyfarth R. M. Baboon Metaphysics: The Evolution of a Social Mind, 2007; Sapolsky R. M. A Primate’s Memoir: A Neuroscientist’s Unconventional Life Among the Baboons, 2007 (Сапольски Р. Записки примата: необычайная жизнь ученого среди павианов. М.: Альпина нон-фикшн, 2019); о горных гориллах – Стейси Розенбаум; о шимпанзе – Майклу Уилсону и Ричарду Рэнгему (см.: Goodall J. The Chimpanzees of Gombe. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1986 (Гудолл Дж. Шимпанзе в природе: поведение. М.: Мир, 1992). И наконец, благодарю за данные о бонобо Изабель Бенке-Искиэрдо, Такэси Фуруити, Мартина Сурбека, Нахоко Токуяму и Франса де Вааля (см.: Boesch C. et al. Behavioural Diversity in Chimpanzees and Bonobos, 2002; Furuichi T., Thompson J. (eds). The Bonobos: Behavior, Ecology, and Conservation, 2007).

59

Благодарю Дженнифер Вердолин, Линду Рэйор и Кона Слободчикова за консультацию по луговым собачкам. Rayor (1988); Slobodchikoff et al. (2009); Verdolin et al. (2014).

60

Спасибо Элизабет Арчи, Патрику Чийо, Вики Фишлок, Дайане Райсс и Шермин де Сильва за помощь с информацией о слонах. Все, что необходимо знать о таком виде, как саванный слон, собрано в Moss et al. (2011).

61

De Silva & Wittemyer (2012); Fishlock & Lee (2013).

62

Benson-Amram et al. (2016).

63

Macdonald et al. (2004); Russell et al. (2003).

64

Silk (1999).

65

Laland & Galef (2009); Wells (2003).

66

Mitani et al. (2010); Williams et al. (2004).

67

См., например, Cheney & Seyfarth (2007), 45.

68

В этой книге освещаются только обыкновенные афалины Флориды, изучением которых занимался Рэндалл Уэллс: поведение афалин где-то в другом месте может отличаться, кроме того, это может быть другой вид афалин.

69

Linklater et al. (1999).

70

Palagi & Cordoni (2009).

71

См., например, e. g., Gesquiere et al. (2011); Sapolsky (2007).

72

Van Meter (2009).

73

Это не значит, что мечты об успехе не дают людям стимул, но фантазии Уолтера Митти, персонажа, созданного Джеймсом Тёрбером, редко воплощаются в реальность, а одержимость стремлением стать королем – это патология, если только человек не находится в настоящей очереди на престол. Люди склонны верить в свой потенциал при достижении целей больше, чем для этого имеется настоящих оснований, и все же, по-видимому, не менее счастливы, если не преуспевают (Gilbert 2007; Sharot et al. 2011).

74

Зурбек и Хохманн показали, что бонобо иногда действуют вместе, чтобы поймать крупную добычу (Surbeck & Hohmann, 2008).

75

Hare & Kwetuenda (2010).

76

Brewer (2007), 735. 3. В движении

77

В отличие от Аурели с соавторами (Aureli et al., 2008) я не вижу особой путаницы в том, что касается видов, к которым применим термин «сообщества со слиянием-разделением».

78

См.: Гудолл Дж. Шимпанзе в природе: поведение / Пер. с англ. Е. З. Годиной и В. В. Свечникова. М.: Мир, 1992.

79

Нападать на большие подгруппы трудно и хищникам, и врагам, хотя леопарды могут быть исключением, поскольку они не обращают внимания на попытки шимпанзе остановить их (Boesch & Boesch-Achermann, 2000; Chapman et al., 1994).

80

Marais (1939).

81

Стрэндбург-Пешкин, в частной беседе; Strandburg-Peshkin et al. (2015).

82

Bates et al. (2008); Langbauer et al. (1991); Lee & Moss (1999).

83

East & Hofer (1991); Harrington & Mech (1979); McComb et al. (1994).

84

Fedurek et al. (2013); Wrangham (1977).

85

Wilson et al. (2001 & 2004).

86

Громкие крики бонобо выполняют сложные функции (Schamberg et al., 2017).

87

Slobodchikoff et al. (2012).

88

См., например, Thomas (1959), 58.

89

Bramble & Lieberman (2004).

90

Evans (2007).

91

То есть все потомство будет появляться в результате близкородственного скрещивания (инбридинга). Длительный инбридинг, как правило, приводит к снижению жизнеспособности и плодовитости потомства. – Примеч. перев.

92

Stahler et al. (2002). 4. Индивидуальное распознавание

93

Летиция Авилес, в частной беседе; Avilés & Guevara (2017).

94

King & Janik (2013).

95

Boesch et al. (2008).

96

Zayan & Vauclair (1998).

97

Seyfarth & Cheney (2017), 83.

98

Капуцины (Cebus) – род обезьян семейства капуциновых. – Примеч. перев.

99

Pokorny & de Waal (2009).

100

de Waal & Pokorny (2008).

101

Miller & Denniston (1979).

102

Struhsaker (2010).

103

Schaller (1972), 37, 46.

104

Этот факт не принимают во внимание. Например, Тиббетс и Дэйл (Tibbetts & Dale, 2007) рассматривают индивидуальное распознавание, но почему-то проигнорировали его роль в качестве необходимого условия и вспомогательного средства для жизни в сообществах.

105

Breed (2014).

106

Lai et al. (2005).

107

Jouventin et al. (1999).

108

Франс де Вааль и Питер Тайак (de Waal & Tyack, 2003), а также Риверос с соавторами (Riveros et al., 2012) называют такие сообщества «индивидуализированными».

109

Об этом упоминает Фуруити (Furuichi, 2011). Рэндалл Уэллс рассказывал мне, что самки афалины, которые, как правило, держатся на ограниченном участке территории их сообщества, иногда могут быть почти так же изолированы от других членов группы, как самки шимпанзе, о которых шла речь.

110

Rodseth et al. (1991).

111

Цитируется в Jenkins (2011).

112

Berger & Cunningham (1987).

113

См., например, Beecher et al. (1986).

114

Секрет анальных желез у каждого мангуста отличается и используется животными для различения особей, однако существует вероятность, что в запахе также присутствует групп-специфичный компонент (Rasa, 1973; Christensen et al., 2016).

115

Estes (2014), 143.

116

Джоэл Бергер, Джон Гриннелл и Кайл Джоли в частной беседе; Lott (2002).

117

Достигнут ли, как правило, сообщества этого максимума численности популяции, или их размер будет ограничиваться на более низком уровне иными факторами, не связанными с возможностями памяти, будет определяться закономерностями воспроизводства сообщества, характерными для обсуждаемого вида. Этот вопрос рассматривается в главе 19.

118

«Стадо» – подходящий термин, поскольку эти группы, по-видимому, представляют собой нечто похожее – являются гомологом – на стада других нечеловекообразных обезьян (Bergman, 2010). Животные также могут узнавать некоторых членов того стада, которое недавно отделилось от их собственного (такие разделения описываются в главе 19). См. также le Roux & Bergman (2012).

119

Machalek (1992). 5. Муравьи и люди, яблоки и апельсины

120

Больше информации о муравьях-листорезах см. в Moffett (1995 & 2010). (Моффетт М. Приключения среди муравьев: Путешествие по земному шару с триллионами суперорганизмов / Пер. с англ. Н. Ю. Жуковой. М.: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2021.) Детальное рассмотрение муравьев в целом см. в Hölldobler & Wilson (1990). Благодарю издательство University of California Press за разрешение использовать в этой книге в адаптированном виде некоторые фрагменты из Moffett (2010).

121

de Waal (2014). (Вааль де Ф. Истоки морали: В поисках человеческого у приматов. М.: Альпина нон-фикшн, 2014.) Например, в типичной статье, в которой сравниваются шимпанзе и люди, Лэйтон и О’Хара (Layton & O’Hara, 2010) гораздо больше обсуждают различия, чем важные сходные черты.

122

Дети в возрасте до полутора лет и обезьяны, за исключением человекообразных, не проходят этот тест на самоосознание. Об этом и других вопросах см. Zentall (2015).

123

Tebbich & Bshary (2004).

124

de Waal (1982). (Де Вааль Ф. Политика у шимпанзе: власть и секс у приматов / Пер. с англ. Д. Кралечкина. М.: Высшая школа экономики, 2014.)

125

Beck (1982).

126

Выделенное курсивом: Мф. 26: 52.

127

McIntyre & Smith (2000), 26.

128

См., например, Sayers & Lovejoy (2008); Thompson (1975).

129

Как показывают исследования последних лет, проводимые в природе, шимпанзе и бонобо существенно между собой различаются в плане социального поведения. Бонобо в целом более эгалитарны и миролюбивы, они обладают хорошо развитой системой примирения и снятия напряженности, для чего применяют элементы сексуального поведения (Вааль Ф. Д. Истоки морали. В поисках человеческого у приматов. М.: Альпина нон-фикшн, 2014; Вааль Ф. Д. Последнее объятие Мамы: Чему нас учат эмоции животных. М.: Альпина нон-фикшн, 2020). У бонобо самки часто доминируют над самцами и формируют коалиции. Бонобо менее агрессивны по отношению к членам других сообществ. Самки разных групп могут играть друг с другом на границе территорий и проводить время в иных дружеских взаимодействиях (Nurmi N. O. et al. The «tolerant chimpanzee» – towards the costs and benefits of sociality in female bonobos // Behavioral Ecology, 2018, 29 (6): 1325–1339; Lavín E. G. et al. Dominance style and intersexual hierarchy in wild bonobos from Wamba // Behavioural Processes, 2022: 104627–104627; Surbeck M. et al. Sex-specific association patterns in bonobos and chimpanzees reflect species differences in cooperation // Royal Society Open Science. 2017. 4 (5): 161081). – Примеч. науч. ред.

130

Bădescu et al. (2016).

131

Чтобы сосредоточиться на моих любимых муравьях, я лишь вкратце упоминаю термитов и медоносных пчел, но тем, кто хочет узнать о них больше, я рекомендую Bignell et al. (2011) и Seeley (2010).

132

Масштабирование играет ключевую роль, и это касается как размеров организмов, так и сообществ. См. Bonner (2006) и другие работы этого автора.

133

Муравей огненный импортный красный (Solenopsis invicta) – вид муравьев из рода огненных муравьев (Solenopsis) подсемейства мирмицин (Myrmicinae). – Примеч. перев.

134

Описание рыночной экономики муравьев в адаптированном виде приводится, с разрешения, из Moffett (2010) (Моффетт М. Приключения среди муравьев: Путешествие по земному шару с триллионами суперорганизмов / Пер. с англ. Н. Ю. Жуковой. М.: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2021.). См. Cassill (2003); Sorensen et al. (1985); и о пчелах Seeley (1995).

135

В современном обществе действительно пожилые люди заботятся о внуках. Но в традиционных обществах дети с младших лет вовлечены в заботу о своих младших братьях и сестрах, причем такая помощь весьма ощутима. Так что в традиционных обществах о малышах заботятся как младшие родственники – дети и подростки, так и пожилые. Помощничество в сфере заботы о детях вообще представляет собой одну из важнейших адаптаций социального поведения человека. – Примеч. науч. ред.

136

Wilson (1980).

137

О некоторых других сообществах насекомых, зависящих от «сельского хозяйства» и введенных в культуру видов корма, см. Aanen et al. (2002) и Dill et al. (2002).

138

Отсутствие туалета – широко распространенная практика во многих традиционных обществах, прежде всего ведущих кочевой и полукочевой образ жизни: например, у традиционных групп, проживающих в Танзании, – хадза (охотники-собиратели), датога и масаи (скотоводы), многих племен Новой Гвинеи (огнево-подсечные земледельцы) и других народов. – Примеч. науч. ред.

139

Bot et al. (2001); Currie & Stuart (2001).

140

Moffett (1989a).

141

Branstetter et al. (2017); Schultz et al. (2005); Schultz & Brady (2008).

142

Mueller (2002). 6. «Крайние националисты»

143

Barron & Klein (2016).

144

Суперколонии встречаются и у ряда других видов муравьев, включая тот, что мы с Магдаленой Соргер открыли в Эфиопии: ширина колоний у этого вида достигает нескольких километров (Sorger et al., 2017). Более подробную информацию об аргентинских муравьях и критический обзор литературы, на основе которой написана эта глава, см. в Moffett (2010 & 2012).

145

Насилие внутри суперколонии встречается только в одной ситуации. Каждую весну, по неясным причинам, рабочие массово казнят цариц, сохраняя жизнь лишь тому числу особей, которого достаточно для поддержания роста колонии. Это исключение только подтверждает правило: то, насколько хорошо муравьи справляются с этой ситуацией, свидетельствует о социальной целостности, поскольку колония функционирует бесперебойно, когда ее цариц казнят, даже царицы не протестуют (Markin 1970).

146

Injaian & Tibbetts (2014).

147

Тем не менее встречаются редкие случаи, когда царицы-основательницы у муравьев распознают друг друга индивидуально, по запаху (d’Ettorre & Heinze, 2005).

148

Муравьи также способны различать рабочих по видам работ, которыми те заняты в это время (Gordon 1999).

149

Даншэн Лян, в частной беседе; Liang & Silverman (2000).

150

После того как я впервые использовал термин «анонимные общества» (Moffett, 2012), я обнаружил, что Иренеус Эйбл-Эйбесфельдт (Eibl-Eibesfeldt, 1998) применил это словосочетание для описания любого общества с большим населением. В том смысле, который вкладываю я, даже маленькое общество (сообщество у животных) может быть анонимным, если оно проводит демаркационную линию благодаря использованию ярлыков, которые потенциально позволяют некоторым членам этого общества не знать других.

151

Brandt et al. (2009). Борьба между суперколониями не прекращается, даже если муравьев кормить одинаковым кормом в постоянных лабораторных условиях в течение года (Suarez et al. 2002).

152

Haidt (2012).

153

Импринтинг (запечатление) – процесс научения, происходящий в течение определенного чувствительного периода развития, в ходе которого у особи происходит фиксация в памяти отличительных признаков объектов. Запечатление привязанности, или «сыновний» импринтинг, – это узнавание потомством черт родителей; половой импринтинг – запечатление признаков надлежащего полового партнера. – Примеч. перев.

154

Czechowski & Godzińska (2015).

155

В некоторых случаях запах колонии исходит главным образом от цариц (Hefetz 2007).

156

Рабы менее агрессивны по отношению к чужакам по сравнению со свободными муравьями. Одно из возможных объяснений этого явления состоит в том, что разнообразие маркеров в их колониях может приводить к небрежности при идентификации (Torres & Tsutsui, 2016).

157

Elgar & Allan (2006).

158

Благодарю Стэна Брауде и Пола Шермана за консультацию по этому виду животных. Braude (2000); Bennett & Faulkes (2000); Judd & Sherman (1996); Sherman et al. (1991).

159

Braude & Lacey (1992), 24.

160

Burgener et al. (2008).

161

Я благодарен Расселу Полу Ба́лде, Джону Марцлуффу, Кристин Далин и Алану Камилу за информацию об этом виде. См. Marzluff & Balda (1992); Paz-y-Mico et al. (2004).

162

Благодарю Маурисио Кантора и Шейна Джеро за консультацию по кашалотам. Cantor & Whitehead (2015); Cantor et al. (2015); Christal et al. (1998); Gero et al. (2015, 2016a, 2016b).

163

Эль-Ниньо – природное явление в океане, фаза Южного колебания, когда теплая вода пониженной солености периодически распространяется по поверхности Тихого океана и смещается с севера на восток его экваториальной части. Эль-Ниньо затрудняет поступление кислорода в подповерхностные слои воды, что губительно действует на планктон. Явление оказывает планетарное влияние на климат, отмечается с конца декабря – начала января. Характерная длительность периода составляет от 3 до 8 лет, но сила и продолжительность могут варьироваться. (См.: ЭЛЬ-НИНЬО // Большая российская энциклопедия. М., 2017. Т. 35. С. 363.) – Примеч. перев.

164

В отличие от кашалотов афалины у побережья Флориды, по-видимому, не используют вокализацию для идентификации своих сообществ (население которых составляет пару сотен особей и которые, видимо, полагаются на индивидуальное распознавание). Тем не менее существует вероятность, что культурные различия – поведение, приобретенное в результате научения, например способ ловли рыбы, – могут действовать таким же образом и служат для разделения сообществ в некоторых популяциях. Одно сообщество дельфинов у побережья Австралии (эти дельфины и обыкновенные афалины около Сарасоты принадлежали к разным видам) в течение многих лет следовало за траулерами, чтобы выклянчить рыбу. Эти зависимые от кораблей дельфины жили рядом с другим сообществом, которое охотилось на рыбу обычным способом, вдали от кораблей. Две группы слились в одну после прекращения тралового лова (Ansmann et al., 2012; Chilvers & Corkeron, 2001).

165

Самые плотные скопления муравьев наблюдаются на переднем крае нашествия, но это может свидетельствовать о том, что там много нетронутой пищи, а не указывать на ослабление суперколонии вдали от ее границ. По всему миру некоторые популяции аргентинских муравьев сократились, но прогнозы насчет возможного коллапса суперколоний (Queller & Strassmann, 1998) кажутся в лучшем случае преждевременными (Lester & Gruber, 2016).

166

К такому утверждению автора все же нужно относиться с осторожностью. Общества охотников-собирателей, состоящие из нескольких индивидов, никак не могли бы выжить и сохраниться. Минимальные размеры составляют от 30 до 50 человек и могут ограничиваться расширенной семьей. – Примеч. науч. ред.

167

Гелады представляют исключение в том, что касается осторожности или неловкости в отношениях между сообществами, поскольку, как правило, безразлично бродят среди других «социальных единиц» (глава 17).

168

См., например, Cohen (2012): McElreath et al. (2003); Riolo et al. (2001).

169

Womack (2005). Синонимы к термину «маркер» включают такие слова, как «ярлык» и «метка».

170

de Waal & Tyack (2003); Fiske & Neuberg (1990); Machalek (1992).

171

Подробности о различных уровнях человеческих социальных отношений смотрите в Buys & Larson (1979); Dunbar (1993); Granovetter (1983); Moffett (2013); Roberts (2010).

172

Банкер-Хилл – холм рядом с Бостоном, штат Массачусетс, где в июне 1775 г. произошло сражение между американскими повстанцами и английской регулярной армией. Колокол свободы – символ американской независимости и свободы, находится в г. Филадельфии, раньше находился на центральной ротонде Индепенденс-холла – здания, где была подписана Декларация независимости; 8 июля 1776 г. его звон, вместе со звоном других колоколов Филадельфии, возвестил о первом публичном прочтении Декларации независимости // Американа. Англо-русский лингво-страноведческий словарь. Смоленск: Полиграмма, 1996. С. 127, 445, 530. — Примеч. перев.

173

Это версия идеи о расширенном фенотипе, предложенной Ричардом Докинзом (1982), в приложении к культуре.

174

Wobst (1977).

175

Общепринятое название этнической группы – датога, но также известны как барабаиг, татуру и мангати. Народ нилотской группы. Проживает в Центральной и Северной Танзании. См. подробнее: Бутовская М. Л., Буркова В.Н., Драмбян М.Ю. Церемония прижигания ребенка как инициация включения у датога Северной Танзании // Вестник РГНФ. 2008. 1 (50). С. 163–173. — Примеч. науч. ред.

176

Хадза – бродячие охотники-собиратели, продолжают сегодня вести традиционный образ жизни. В социальном плане характеризуются выраженной эгалитарностью (отсутствие выраженной иерархии и четкого лидерства, высокий статус женщин в обществе) (см. подробнее: Бутовская М., Драмбян М. Хадза Танзании: традиция и современность // Азия и Африка сегодня. 2007. № 7. С. 105–110). – Примеч. науч. ред.

177

Алессия Ранчаро, в частной беседе; Tishkoff et al. (2007).

178

Simoons (1994).

179

Wurgaft (2006).

180

Baumard (2010); Ensminger & Henrich (2014).

181

Poggi (2002).

182

Iverson & Goldin-Meadow (1998).

183

Darwin (1872). (Дарвин Ч. Выражение эмоций у человека и животных // Собрание сочинений: В 9 т. М.: Изд-во академии наук СССР, 1953. Т. 5.)

184

Marsh et al. (2003). Лица людей, долго находящихся в социальном контакте, также могут стать похожими, возможно, из-за того, что сходным образом часто задействуются одни и те же лицевые мышцы (Zajonc et al. 1987).

185

Marsh et al. (2007).

186

Sperber (1974).

187

Eagleman (2011).

188

Bates et al. (2007).

189

Allport (1954), 21.

190

Watanabe et al. (1995).

191

«Храмовники» (совр. назв. Shriners International) – братство, созданное масонами в США в 1872 г. Занимается благотворительной деятельностью; в настоящее время в США, Канаде и Мексике функционируют 22 больницы для детей, основанные братством. Характерным головным убором членов братства является феска. (См.: https://www.shrinersinternational.org/Shriners/Philanthropy/Origins.) – Примеч. перев.

192

Nettle (1999).

193

Pagel (2009), 406.

194

Larson (1996).

195

Tajfel et al. (1970).

196

Греция выражала многочисленные протесты, усматривая в названии «Македония» притязания на историческое наследие Древней Македонии. Многолетний спор был урегулирован в июне 2018 г., и республика Македония получила официальное название Северная Македония. – Примеч. перев.

197

Dixon (2010), 79.

198

Иногда язык, на котором говорит группа пигмеев, не соответствует языку земледельцев, с которыми они в настоящее время связаны, поэтому можно предположить, что пигмеи иногда мигрируют (Bahuchet 2012 & 2014). Столь же загадочны бушмены, которые отказались от своего родного языка и говорят на вариантах языка пастухов-скотоводов кой-коин (раньше их называли готтентотами) (Barnard 2007).

199

Giles et al. (1977); van den Berghe (1981).

200

Fitch (2000); Cohen (2012).

201

Flege (1984); Labov (1989).

202

J. K. Chambers (2008).

203

Цит. по: Душенко К.В. Мысли, афоризмы, цитаты. Политика, журналистика, правосудие: 6000 цитат. М.: Эксмо, 2008. С. 280.

204

Цитируется в Edwards (2009), 5.

205

Dixon (1976).

206

Barth (1969); McConvell (2001).

207

Heinz (1975), 38. Фактически общества охотников-собирателей считаются «свободными» из-за таких широких рамок допустимого поведения (Lomax & Berkowitz, 1972).

208

Guibernau (2013). Несомненно, любая форма принадлежности определяет некоторые требования к поведению, как станет ясно из заключения этой книги.

209

Kurzban & Leary (2001); Marques et al. (1988).

210

Вики Фишлок и Ричард Рэнгем, в частной беседе.

211

Несмотря на обычно строгое соответствие у муравьев, даже теми муравьями, которые не берут других в рабство, можно манипулировать в ходе эксперимента, чтобы они приняли в свое сообщество чужих особей, и это было продемонстрировано на разных видах муравьев (Carlin & Hölldobler 1983).

212

Моя точка зрения о сверхорганизмах (представление о связи сообществ с главной особенностью, составляющей основу всех организмов, – единой идентичностью их элементов) представлена в адаптированном виде из Moffett (2012).

213

Berger & Luckmann (1966), 149.

214

Об исследовании с использованием жетонов см. Addessi et al. (2007).

215

Цит. по: Дарвин Ч. Происхождение человека и половой отбор / Под ред. акад. Е. Н. Павловского // Сочинения: В 9 т. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1953. Т. 5. С. 177.

216

Darwin (1871), 145. (Дарвин Ч. Происхождение человека и половой отбор // Сочинения: В 9 т. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1953. Т. 5.)

217

Tsutsui (2004).

218

Gordon (1989). Шимпанзе и, вероятно, многие другие животные могут поступить так же (Herbinger et al. 2009), хотя в случае муравьев речь идет о распознавании своей группы, а не об определении чужака как индивидуума, подобно тому как это делает шимпанзе.

219

Spicer (1971), 795, 796.

220

См., например, обсуждения в Henshilwood & d’Errico (2011).

221

Geertz (1973).

222

Государственный гимн США. – Примеч. перев.

223

Womack (2005), 51.

224

Муравьи-листорезы с их необычно крупным мозгом противостоят этой тенденции (Riveros et al. 2012).

225

Geary (2005); Liu et al. (2014); например, у бушменов невероятно большой череп по отношению к размерам тела (Beals et al. 1984).

226

Это подчеркивает Гэмбл (Gamble, 1998, 431).

227

Среди всех теорий социальных групп, разработанных психологами, предложенная Постмесом с соавторами (Postmes et al., 2005) теория индуктивных и дедуктивных групп, возможно, больше всего сходна с моим представлением об отличиях между анонимными сообществами/обществами и сообществами на основе индивидуального распознавания. Интересна также идея о различиях между группами на основе общих уз и на основе общей идентичности (Prentice et al., 1994).

228

Berreby (2005). 8. Общины

229

Как и в случае большинства терминов антропологии, существует огромное количество определений понятия «локальная группа» и альтернативных вариантов, таких как «временные стоянки/лагеря» и «община».

230

Существует множество других названий, применимых к таким мобильным обществам охотников-собирателей, и большинство из них сбивают с толку, но у термина «община» хорошая родословная (см., например, Leacock & Lee, 1982), и он подчеркивает главенство состояния слияния-разделения по отношению к таким характеристикам, как эгалитарность, занятия охотой и собирательством, а также умение обращаться с орудиями или огнем. Везде я называю такие объединения «мультигрупповые общины» (Moffett, 2013), но здесь термин упрощен.

231

Binford (1980), 4.

232

См., например, Headland et al. (1989); Henn et al. (2011).

233

Roe (1974); Weddle (1985).

234

Behar et al. (2008).

235

Ganter (2006).

236

Meggitt (1962), 47.

237

Curr (1886), 83–84.

238

Благодарю Тома Барфилда за консультацию. Несмотря на существование лидеров, когда «конные номады» Азии находились в своих разбросанных лагерях, их образ действий больше напоминал эгалитарный образ жизни охотников-собирателей (Barfield, 2002).

239

Hill et al. (2011).

240

У бродячих охотников-собирателей, например у хадза Танзании, мужчины часто ходят на охоту поодиночке. Женщины действительно часто организуются в группы, когда идут копать коренья, собирать ягоды или за водой для лагеря. Эта активность происходит в течение дня. Совершенно не обязательно, чтобы в лагерь все собирались к вечеру. Многие охотники возвращаются днем. Большинство женщин также приносят плоды к полдню. Затем все отдыхают и готовят еду. Кто-то может вновь уходить по делам, в том числе и на охоту, во второй половине дня. Сам лагерь локальной группы представляет собой шалаши или ветровые заслоны, расположенные поблизости друг от друга в сухое время года. Или же жилища под скальными навесами в сезон дождей. В лагере, как правило, всегда кто-то остается. Например, пожилые женщины и малыши, за которыми бабушки присматривают. Кроме того, в шалашах оставляют нехитрый скарб, включающий шкуры для отдыха и посуду для приготовления пищи и хранения воды. – Примеч. науч. ред.

241

Очевидно, именно это обстоятельство касается все-таки двух видов: волков и пятнистых гиен. К человеку оно малоприменимо. – Примеч. науч. ред.

242

Wilson (2012).

243

Pruetz (2007).

244

Благодарю Фиону Стюарт и Джилл Пруэц за консультацию по обитающим в саванне шимпанзе. Hernandez-Aguilar et al. (2007); Pruetz et al. (2015).

245

Описание важной роли огня и разделения пищи см. в Wrangham (2009). (Рэнгем Р. Зажечь огонь: как кулинария сделала нас людьми / Пер. с англ. Е. Канищевой, П. Гольдина. М.: Corpus: Астрель, 2012.)

246

См., например, Ingold (1999) и представления о «несвязанном социальном ландшафте» в Gamble (1998).

247

Wilson (1975), 10.

248

Birdsell (1970).

249

Висснер (Wiessner, 1977, xix) подчеркивает, что «даже сан [бушмены] из другой языковой группы… это чужой народ, и к ним будут относиться с подозрением».

250

Arnold (1996); Birdsell (1968); Marlowe (2010). Спасибо Брайану Хайдену за консультацию о размерах общин Западной пустыни.

251

Западная пустыня – культурный регион, включающий внутренние районы Западной Австралии, северную часть Южной Австралии и юго-западную часть Северной территории. Аборигены, населяющие этот регион, говорят на языке, известном как «язык Западной пустыни». – Примеч. перев.

252

См., например, Tonkinson (2011). Обратите внимание, что из-за трудных условий люди в этом регионе уже давно отказались от своего традиционного образа жизни, связанного с охотой и собирательством.

253

Также варлпири, валпири. – Примеч. перев.

254

Meggitt (1962), 34.

255

Tonkinson (1987), 206. Мы рассмотрим часть таких вопросов в главах 17 и 18.

256

Такие общества различались по языку, на котором они говорили, по тому, какое значение придавалось мифам и священным обрядам, и ряду других характеристик (Брайан Хайден и Брайан Коддинг, в частной беседе). Могло бы показаться, что их объединения были хрупкими, поскольку некоторые все равно вступали в борьбу (Meggitt 1962).

257

Цит. по: Ренан Э. Что такое нация? // Собр. соч. Эрнеста Ренана: В 12 т.: с портретом автора и очерком его жизни и деятельности / Пер. с фр. под ред. В. Н. Михайлова. Киев: Б. К. Фукс, 1902. Т. 6. https://viewer.rusneb.ru/ru/rsl01004483744?page=539

258

Renan (1990).

259

Johnson (1997).

260

Dixon (1976), 231.

261

См., например, Hewlett et al. (1986); Mulvaney (1976); Verdu et al. (2010).

262

Murphy & Murphy (1960).

263

См., например, Heinz (1994); Mulvaney & White (1987).

264

Stanner (1979), 230.

265

Станнер (Stanner, 1965) ввел термин «имение» (estate) для описания участка, на который каждая локальная группа имела преимущественные права. Представления о доме действительно различались. Хадза переходили из одной группы в другую более часто, а сами локальные группы более охотно перемещались по просторам территории хадза; но даже у хадза отдельные люди по-прежнему оставались на том участке, который они знали лучше всего (Blurton-Jones, 2016).

266

Хайнц (Heinz, 1972) описывает такое положение дел у бушменов !ксŏ. См. также главу 17.

267

О муравьях см., например, Tschinkel (2006). Мы наблюдаем такое разделение сегодня, когда во время битв между людьми войска укрепляют свои позиции траншеями (Hamilton, 2003).

268

См., например, Smedley & Smedley (2005).

269

Malaspinas et al. (2016).

270

Bowles & Gintis (2011), 99; см. также Bowles (2006).

271

Guenther (1976).

272

Lee & DeVore (1976). Слово «сан» сохраняет уничижительный смысл в Калахари. Я предпочитаю использовать слово «бушмены», которое не имело негативных ассоциаций, когда его впервые ввели в обращение голландские исследователи, хотя есть и другая, менее известная альтернатива – «басарва» из языка банту.

273

Schapera (1930), 77.

274

Хадза, по оценкам антропологов, насчитывают не более 1500 человек. Обитают в районе озера Эйяси. Называют себя хадзабе. Говорят на едином языке. Тот факт, что не все они знакомы друг с другом, не отменяет их единой идентичности. См: Marlowe F. The Hadza: hunter-gatherers of Tanzania. Vol. 3. Berkeley: University of California Press, 2010. — Примеч. науч. ред.

275

Корен Апичелла, в частной беседе; Hill et al. (2014).

276

Silberbauer (1965), 62.

277

По оценке Шладта (Schladt, 1998), столетие назад насчитывалось 200 койсанских языков (языков бушменов и их родственников, скотоводов кой-коин).

278

Такие признаки выражают символический стиль (Wiessner, 1983). Висснер (Wiessner, 1984) выявила гораздо меньшую взаимосвязь определенных групп бушменов со стилем их головных повязок, украшенных стеклярусом, но стеклярус не имеет древней родословной, скорее его стали приобретать при торговле с европейцами.

279

Wiessner (1983), 267.

280

Sampson (1988).

281

Gelo (2012).

282

Broome (2010), 17.

283

Spencer & Gillen (1899), 205.

284

Cipriani (1966).

285

Fürniss (2014).

286

Clastres & Auster (1998), 36. 9. Кочевая жизнь

287

Tonkinson (2002), 48; Hayden (1979).

288

Поэтому если чужаки, столкнувшись с тем, что охотники-собиратели просят имущество, считали это попрошайничеством, то охотники-собиратели рассматривали такие подношения как великодушное приглашение вступить в совместное пользование, которое гарантировало, что обо всех позаботятся (Earle & Ericson, 2014; Peterson, 1993).

289

Endicott (1988)

290

См. аргументацию в Wiessner (2002).

291

Салинз (1968) впервые описал охотников-собирателей как «общество изобилия», но эта концепция вызывает споры (Kaplan, 2000), и различные мнения отчасти возникают потому, что у людей невозможно отделить труд и свободное время, поскольку социализация происходит, когда люди выполняют множество своих задач.

292

Morgan & Bettinger (2012).

293

Elkin (1977).

294

Bleek (1928), 37.

295

Chapman (1863), 79.

296

Keil (2012).

297

Шимпанзе предпочитают также учиться у доминантных особей (Kendal et al., 2015).

298

Wiessner (2002).

299

Blurton-Jones (2016); Hayden (1995).

300

Baumeister (1986).

301

Pelto (1968): Witkin & Berry (1975).

302

Такая интерпретация автора имеет право на жизнь. Однако мужчины хадза, с которыми нам неоднократно приходилось беседовать, часто упоминали то обстоятельство, что каждый охотник намеренно особым образом декорирует свои стрелы (древки прежде всего), чтобы в случае спорной ситуации с добычей можно было решить, кто из охотников убил животное. Разрешение подобных конфликтов особенно актуально, когда на добычу претендуют охотники из разных локальных групп. – Примеч. науч. ред.

303

У аче мужчины из разных локальных групп собирались, чтобы побороться, но даже тогда они выступали не как команда, и часто соперниками в борьбе в конечном итоге оказывались представители одной локальной группы (Hill & Hurtado, 1996).

304

Ellemers (2012).

305

Finkel et al. (2010).

306

Lee (2013), 124.

307

Lee & Daly (1999), 4.

308

См., например, Marshall (1976). Одна из причин практического свойства заключалась в том, что в локальной группе было слишком мало детей одного возраста, которые могли бы играть вместе, соревнуясь (Draper 1976).

309

Boehm (1999).

310

de Waal (1982). Подобным образом павианы анубисы более низкого ранга, объединившись, изгнали из своего стада подавлявшую их доминантную самку (Энтони Коллинз, в частной беседе).

311

Ratnieks et al. (2006).

312

Доминирование одного пола над другим существует у многих видов: самки занимают главенствующее положение у пятнистых гиен, кошачьих лемуров и бонобо, а самцы управляют у шимпанзе и павианов.

313

Tuzin (2001), 127.

314

Schmitt et al. (2008).

315

Thomas-Symonds (2010).

316

Bousquet et al. (2011).

317

Hölldobler & Wilson (2009); Seeley (2010); Visscher (2007). Доминантные гиеновые собаки имеют несколько большее влияние по сравнению с остальными членами стаи (Walker et al. 2017).

318

Rheingold (2002) (Рейнгольд Г. Умная толпа: новая социальная революция / Пер. с англ. А. Гарькавого. М.: Фаир-Пресс, 2006); Shirky (2008). 10. Переход к оседлости

319

Иэн Макнивен и Хитер Билт, в частной беседе; Broome (2010); Builth (2014); Head (1989); McNiven et al. (2015).

320

Cipriani (1966).

321

Brink (2008).

322

У слонов собирается множество основных групп, или сообществ, тогда как мультигрупповые общины охотников-собирателей тоже могли собираться вместе для формирования союзов и торговли (Hayden 2014).

323

Guenther (1996).

324

Это вовсе не было неизбежностью. Шайены собирали отряды патрулей, надзирающих за соблюдением справедливости во время их совместной охоты на буйволов, а потом эти силы расформировывали, когда охота заканчивалась (MacLeod 1937).

325

Цит. по: Рушди С. Записки чумных лет / Пер. с англ. Т. Казаковой // Шаг за черту: [сборник эссе]. СПб.: Амфора. ТИД Амфора, 2010. С. 275.

326

Rushdie (2002), 233.

327

Denham et al. (2007).

328

Mitchell (1839), 290–291.

329

Речь идет о пальмовых долгоносиках Rhynchophorus palmarum. (См.: Gene R. DeFoliart. Hypothesizing About Palm Weevil and Palm Rhinoceros Beetle Larvae as Traditional Cuisine, Tropical Waste Recycling, and Pest and Disease Control on Coconut and Other Palms-Can They Be Integrated? // Principes. 37 (l). 1993. P. 42–47.) – Примеч. перев.

330

290 Clastres (1972). В этой статье используется альтернативное название аче – гуаяки.

331

Lee (1979), 361.

332

Hawkes (2000).

333

Morgan & Bettinger (2012).

334

Roscoe (2006).

335

Мой рассказ об индейцах Северо-Запада, живших на побережье, в значительной степени основан на переписке с Кеннетом Эймсом и Брайаном Фергюсоном. Ames (1995); Ames & Maschner (1999); Sassaman (2004).

336

Некоторые племена также управляли природной средой: например, какое-то время держали лосося в искусственных водоемах и выращивали съедобных моллюсков на каменных террасах, которые по-прежнему видны при отливе (Williams 2006).

337

Патрик Салтонстолл и Эмми Стеффиан, в частной беседе; Steffian & Saltonstall (2001). Американский натуралист Эдвард Нельсон в 1870-х гг. жил среди народов юго-востока Аляски, говорящих на языке юпик. Он писал, что губные серьги, сделанные из камня и потому вызывающие боль при ношении, «сняли и несли в маленькой сумке до тех пор, пока мы не пришли вечером в деревню. Тогда серьги достали и вернули на место, чтобы надевший мог продемонстрировать надлежащий внешний вид перед народом» (Nelson 1899, 50). Это было эквивалентно тому, как люди демонстрируют национальный флаг во время международного события.

338

Townsend (1983).

339

Johnson (1982).

340

Silberbauer (1965).

341

Van Vugt & Ahuja (2011). (Ван Вюгт М., Ахуджа А. Избранные: эволюционная психология лидерства / Пер. с англ. Д. Стороженко. М.: Карьера Пресс, 2012.)

342

Bourjade et al. (2009).

343

Peterson et al. (2002).

344

Fishlock et al. (2016).

345

Watts et al. (2000).

346

Baumeister et al. (1989).

347

См., например, Hold (1980).

348

Dawson (1881); Fison & Howitt (1880), 277.

349

Hann (1991), xv.

350

Уильям Марквардт, в частной беседе; Gamble (2012); Librado (1981).

351

Hayden (2014).

352

Van Vugt et al. (2008).

353

Hogg (2001); Van Knippenberg (2011).

354

Например, Пассарж (Passarge, 1907) писал, что бушмены рассказывали ему, что когда-то у них были вожди по наследству, которые остались не замеченными колонистами, поскольку они не демонстрировали пышность и материальное положение, свойственные европейским лидерам. Другой антрополог писал: «И у нарон, и у ауен [общества бушменов] были вожди в то время, когда старики были молодыми. По-видимому, они направляли движение своего народа от места к месту, приказывали поджечь вельд и, в частности, руководили во время войны. Сражения часто происходили как между противоборствующими племенами бушменов, нарон и ауен, так и с другими туземцами, которые постепенно вторгались со всех сторон» (Bleek 1928, 36–37).

355

Встречаются альтернативные названия этой группы бушменов: ≠ау//еизи, ≠кхау//эйн, //ау//еи, //ау//ен, ауен. (См.: Barnard A. Hunters and Herders of Southern Africa. A Comparative Ethnography of the Khoisan Peoples. Cambridge University Press, 1992. P. 46; William Frawley (ed.). International Encyclopedia of Linguistics. Vol. 2. Oxford University Press, 2003. P. 263.) – Примеч. перев.

356

Andersson (1856), 281.

357

Вместо слова «вождь», возможно, более подходящее название для лидеров ≠ау//еи – «бигмен» (см. главу 22), хотя по крайней мере в некоторых случаях их высокое положение передавалось по наследству (Мартин Гюнтер, в частной беседе; Guenther, 1997 & 2014).

358

Ames (1991).

359

Testart (1982).

360

Дюркгейм (1893) отличал «механическую солидарность» людей, занятых одинаковой работой в технологически неразвитых обществах, от «органической солидарности» обществ с разделением труда.

361

Это побочный продукт процесса, который называют «самодоместикацией»: в ходе эволюции такие человекообразные приматы, как люди и бонобо, становились терпимыми по отношению к другим представителям собственного вида, иначе они не способны действовать результативно (Hare et al., 2012). Самодоместикация связана с ослаблением побуждения к насилию (Wrangham 2019). Баумайстер с соавторами (Baumeister et al., 2016) утверждает, что за счет специализации люди все больше превращали себя в незаменимых. Тем не менее, поскольку в большой популяции многие, вероятно, выполняют почти все задачи, за исключением высокоспециализированных, в наши дни лишь крошечное меньшинство людей по-настоящему незаменимы.

362

Теория оптимальной отличительности впервые предложена Мэрилинн Бруэр (Brewer, 1991).

363

Даже для современных обществ характерна разная степень наиболее комфортной, или оптимальной, отличительности, к которой стремятся люди. Концентрация на различиях сильнее всего в западных культурах, где правят индивидуализм и капитализм, хотя даже в этом случае маркетолог может разделить людей на категории, которые отличаются меньше, чем люди думают (J. R. Chambers, 2008).

364

Hayden (2011).

365

Fried (1967), 118. Потлачи существовали еще до контакта с европейцами и, возможно, стали еще более сложными после того, как европейцы положили конец постоянным войнам на Тихоокеанском Северо-Западе. Это заставляет предположить, что пиры стали альтернативой битвам в качестве демонстраций значимости вождей.

366

Tyler (2006).

367

Первоначальная формулировка этой точки зрения была представлена Хайденом с соавторами (Hayden et al., 1981).

368

Насколько мне известно, эта точка зрения впервые была высказана в Testart (1982).

369

Примеры в Южной Америке см. в Bocquet-Appel & Bar-Yosef (2008); Goldberg et al. (2016).

370

Berndt & Berndt (1988), 108.

371

Cipriani (1966), 36.

372

Mummert et al. (2011).

373

O’Connell (1995).

374

Roosevelt (1999).

375

Есть некая ирония в том, что индустриальные государства демонстрируют презрение по отношению к народам, занимающимся охотой и собирательством, учитывая, что наша инстинктивная реакция на чужаков сформировалась в результате эволюции за тысячелетия существования в качестве охотников-собирателей. Так называемые «примитивные» культуры ассоциировали с животными и детьми, как будто опора на обеспечение за счет охоты и собирательства была свидетельством задержки умственного развития людей в прошедшую эпоху (Jahoda 1999; Saminaden et al., 2010). 11. Уханье и пароли

376

Marean (2010).

377

Нужно, однако, заметить, что человек современного вида метисировался с неандертальцами и денисовцами. Доказана передача генов от неандертальцев к вышедшим из Африки сапиенсам около 55 000 лет назад. Как следствие, в геномах внеафриканских сапиенсов присутствует около 2 % неандертальской ДНК (Villanea F. A. & Schraiber J. G. Multiple episodes of interbreeding between Neanderthal and modern humans // Nature ecology & evolution. 2019. 3 (1): 39–44). Гены денисовцев были переданы предкам современных жителей Австралии и Океании, а также, в меньшей степени, предкам современного населения Южной и Восточной Азии (Zhang M. & Fu Q. Human evolutionary history in Eastern Eurasia using insights from ancient DNA // Current Opinion in Genetics & Development, 2020, 62: 78–84; Larena M. et al. Philippine Ayta possess the highest level of Denisovan ancestry in the world // Current Biology. 2021. 31 (19): 4219–4230). – Примеч. науч. ред.

378

Behar et al. (2008).

379

Mercader et al. (2007).

380

Villa (1983).

381

Curry (2008).

382

Харлан (Harlan, 1967) собрал достаточно дикой пшеницы вместе с каменными орудиями, чтобы продемонстрировать, что в доисторический период семья на территории нынешней Турции могла собрать годовой запас этого зерна, так что, вероятно, имела возможность обосноваться на одном месте.

383

Речь идет об открытой в 1955 г. стоянке древнего человека Сунгирь у восточной окраины г. Владимира. В результате раскопок, продолжавшихся до 1977 г., были найдены захоронение мужчины (1964 г.) и могила двух подростков в богато украшенной одежде (1969 г.). (См. более подробную информацию на сайте Института археологии РАН: https: //https: //www.archaeolog.ru/ru/about/history/expeditions-1943-1970/1955-g-otkrytie-stoyanki-sungir) – Примеч. перев.

384

Price & Bar-Yosef (2010); Trinkaus et al. (2014).

385

Jerardino & Marean (2010).

386

d’Errico et al. (2012).

387

Henshilwood et al. (2011).

388

Такому мнению эффективно противостоят Мак-Брирти и Брукс (McBrearty & Brooks, 2000).

389

Kuhn & Stiner (2007), 40–41.

390

Wadley (2001).

391

Наиболее убедительные свидетельства существования маркеров, отличающих общества, появляются позже: это множество украшений из мамонтовой кости, оленьего рога, дерева, зубов и раковин на территории Европы, датируемых периодом между 38 000 и 28 000 лет назад.

392

Brooks et al. (2018).

393

Rendell & Whitehead (2001); Thornton et al. (2010).

394

Coolen et al. (2005).

395

van de Waal et al. (2013).

396

Bonnie et al. (2007); Whiten (2011). Особенности поведения во время груминга могут передаваться от матери потомству (Wrangham et al. 2016).

397

McGrew et al. (2001).

398

Одной самке не удавалось «правильно» пожимать руки другим шимпанзе с самого момента присоединения к этому сообществу двадцать лет назад, тем не менее ее компаньоны все равно обыскивали ее (Митио Накамура, в частной беседе).

399

Brown & Farabaugh (1997); Nowicki (1983).

400

Paukner et al. (2009).

401

Предстоит еще твердо доказать, реагируют ли шимпанзе на групп-специфичные характеристики уханья, или узнают отдельных особей по слабым отличиям их уханья, или и то и другое (Marshall et al., 1999; Mitani & Gros-Louis, 1998).

402

Crockford et al. (2004). Сосновые сойки, для которых характерны прочные сообщества-стаи (глава 6), возможно, таким же образом учат свои вокализации «рэк» и «кау».

403

Boughman & Wilkinson (1998); Wilkinson & Boughman (1998). У сурикатов контактные сигналы отличаются от одного клана к другому, но сами животные, принадлежащие к этому виду, кажется, не осознают различия (Townsend et al., 2010).

404

Herbinger et al. (2009).

405

Taglialatela et al. (2009). Необходимый эксперимент по сравнению реакций шимпанзе на уханье членов их группы и чужаков пока еще не проведен.

406

Fitch (2000). Была также выдвинута гипотеза о существовании пароля колонии у вида птиц (Feekes, 1982).

407

Основная частота звукового сигнала, издаваемого бонобо, гораздо выше, чем частота уханья шимпанзе. См.: Grawunder S. et al. Higher fundamental frequency in bonobos is explained by larynx morphology // Current Biology. 2018. 28 (20): R 1188–R 1189. doi: 10.1016/j.cub.2018.09.030. — Примеч. перев.

408

Занна Клэй, в частной беседе; Hohmann & Fruth (1995). На самом деле каждая паукообразная обезьяна выучивает сигнал, напоминающий радостное ржание, который так же специфичен для их сообществ (Santorelli et al., 2013).

409

Протоязыки, вероятно, представляли собой «не что иное, как запас сигналов, выражающих неанализируемый смысл» (Kirby 2000, 14).

410

Steele & Gamble (1999).

411

Aiello & Dunbar (1993).

412

Grove (2010).

413

Я предпочитаю такую формулировку выражению «избавленные от пространственной близости» (см. главу 4 и Gamble, 1998), принимая во внимание тот факт, что, например, низкая плотность шимпанзе, живущих в саванне, свидетельствует о том, что расстояние как таковое не является проблемой.

414

Или, по крайней мере, это нельзя сделать обычным путем: обманщики, подобные проникающему в колонию пауку, редко встречаются у аргентинских муравьев, из чего можно сделать вывод, что маркер принадлежности к суперколонии трудно взломать. Возможно, члены суперколонии настолько похожи, что даже незначительные отклонения от «нормы» вызывают тревогу.

415

Fiske (2010); Boyd & Richerson (2005).

416

Johnson et al. (2011).

417

Почти полное отсутствие волосяного покрова имеет и другие объяснения: например, облегчение процесса плавания, снижение количества паразитов и поддержание охлаждения тела (Rantala 2007).

418

Lewis (2006), 89.

419

Turner (2012), 488. См. также Thierry (2005).

420

Gelo (2012).

421

Kan (1989), 60.

422

Татуировки предотвращают похищение женщин (White, 2011); о других примерах нанесения меток на кожу см. Jablonski (2006).

423

Пабст с соавторами (Pabst et al., 2009) утверждает, что татуировки, возможно, имели лечебные свойства, но даже в таком случае они могли быть связаны с племенем этого человека.

424

Алан Роджерс, в частной беседе; Rogers et al. (2004).

425

Berman (1999).

426

Jolly (2005).

427

Chance & Larsen (1976).

428

Boyd & Richerson (2005).

429

Foley & Lahr (2011).

430

Tennie et al. (2009). Шимпанзе тоже создают рудиментарные символические культуры в том смысле, что поведение может иметь разное значение в разных сообществах; например, шумное разрывание листьев зубами в одном сообществе является приглашением к спариванию, а в другом – к игре (Boesch, 2012).

431

Tindale & Sheffey (2002). Например, за последнее десятилетие наша зависимость от GPS привела к тому, что мы стали менее искусны в пространственной навигации, мастерстве, которое совершенствовали охотники-собиратели (Huth, 2013).

432

Henrich (2004b); Shennan (2001). Существуют разногласия в том, что касается интерпретации простоты культуры тасманийцев, включая их неспособность разжигать огонь (Taylor 2008).

433

Finlayson (2009); Mellars & French (2011).

434

Hiscock (2007).

435

Aimé et al. (2013).

436

Powell et al. (2009). Некоторые отрицают взаимосвязь между социальной сложностью, плотностью населения и уровнем взаимодействия, кроме того, несомненно, могли действовать и другие факторы (Vaesen et al. 2016).

437

Wobst (1977).

438

Moffett (2013), 251. 12. Чувствуя других

439

Wiessner (2014).

440

Hasson et al. (2012). Подобное сопряжение «мозг-мозг» также наблюдается у нечеловекообразных обезьян (Mantini et al. 2012).

441

Harari (2015).

442

Замечательный обзор множества основных вопросов см. в Banaji & Gelman (2013).

443

Eibl-Eibesfeldt (1998), 38.

444

Callahan & Ledgerwood (2013).

445

Testi (2005); см. также Testi (2010).

446

Bar-Tal & Staub (1997); Butz (2009); Geisler (2005). На самом деле даже просто вид национального флага может вызвать подъем националистических чувств у людей (Hassin et al. 2007), хотя эта реакция в разных обществах отличается (Becker et al. 2017).

447

Helwig & Prencipe (1999); Weinstein (1957); Barrett (2007).

448

Billig (1995), Ferguson & Hassin (2007), Kemmelmeier & Winter (2008).

449

Barnes (2001).

450

Благодарю Сёрена Краха и Хелен Галлахер за то, что они подтвердили предположение о реакции людей на компьютерную игру. По мере того как роботы становятся все больше похожи на живых, мы все чаще относимся к ним как к людям (Chaminade et al. 2012; Takahashi et al. 2014; Wang & Quadflieg 2015).

451

Parr (2011).

452

Henrich et al. (2010b).

453

См., например, Ratner et al. (2013).

454

Schaal et al. (2000).

455

Cashdan (1998); Liberman et al. (2016).

456

Или по меньшей мере на представителях расы своих родителей (Kelly et al. 2005).

457

Kinzler et al. (2007); Nazzi et al. (2000); Rakić et al. (2011).

458

Kelly et al. (2009); Pascalis & Kelly (2009). Такой эффект можно обратить вспять у детей более старшего возраста при радикальном изменении среды, но это трудно и требует значительного времени (Anzures et al., 2012; Sangrigoli et al., 2005). Можно использовать навыки ребенка соответствующего возраста для укрепления его способности распознавать людей, принадлежащих к другим расам или этносам: демонстрация всего лишь трех лиц из группы поможет достичь цели (Sangrigoli & de Schonen, 2004).

459

Учитывая, сколько усилий вкладывают цыплята в импринтинг, довольно странно, что нам неизвестно, способна ли курица узнавать свой собственный выводок (Bolhuis, 1991).

460

Конечно, цыпленок узнает только свою мать, а не социальную группу, и муравьи не используют импринтинг как отправную точку для индивидуального узнавания членов своей колонии. Тем не менее, хотя механизмы распознавания групп у людей более сложны, генетические основы того, как мы это делаем, вероятно, не слишком отличаются (см., например, Sturgis & Gordon 2012).

461

Pascalis et al. (2005); Scott & Monesson (2009); Sugita (2008).

462

Rowell (1975).

463

Atran (1990).

464

Hill & Hurtado (1996).

465

Keil (1989).

466

Gil-White (2001).

467

Это превращается в крайность в ситуациях, когда происходит слияние идентичности (глава 15; Swann et al., 2012).

468

Martin & Parker (1995).

469

В разных культурах и разных этносах по-разному классифицируют потомков, родившихся в смешанных браках (см., например, Henrich & Henrich, 2007).

470

Hammer et al. (2000).

471

Ширин Мадон с соавторами (Madon et al., 2001) рассматривает, как изменились стереотипы за последние несколько десятилетий.

472

MacLin & Malpass (2001).

473

Appelbaum (2015).

474

Levin & Banaji (2006).

475

MacLin & MacLin (2011).

476

Ito & Urland (2003), Todorov (2017).

477

Asch (1946), 48.

478

Castano et al. (2002)

479

Jewish Telegraphic Agency (1943).

480

Greene (2013).

481

Wiessner (1983), 269.

482

Silberbauer (1981), 2.

483

Немецкий социолог Георг Зиммель внес вклад в эту путаницу, дав нетрадиционное определение «незнакомца»: член группы, который в нее не вписывается, то есть некий человек, который ведет себя странно (см., например, McLemore, 1970). В большинстве словарей приоритет отдается использованию слова «ксенофобия» при описании негативных реакций на чужеземца, независимо от того, встречались ли с этим человеком раньше. Я предпочитаю использовать этот термин именно в этом смысле.

484

Azevedo et al. (2013). Чем больше отличаются расы, тем меньше эмпатия (Struch & Schwartz, 1989). Реакция на боль животных тоже сильнее, если мы считаем их больше похожими на нас (Plous, 2003).

485

Campbell & de Waal (2011). 13. Стереотипы и истории

486

Macrae & Bodenhausen (2000), 94.

487

Цит. по: Липпман У. Общественное мнение / Пер. с англ. Т. В. Барчуновой. М.: Институт Фонда «Общественное мнение», 2004. С. 103, 104.

488

Lippmann (1922), 89. (Липпман У. Общественное мнение / Пер. с англ. Т. В. Барчуновой. М.: Институт Фонда «Общественное мнение», 2004.)

489

Devine (1989).

490

Эдуардо Бонилла-Сильва (Bonilla-Silva, 2014) замечательно рассматривает этот вопрос.

491

Banaji & Greenwald (2013), 149. У теста имеются критики (см., например, Oswald et al., 2015).

492

Baron & Dunham (2015).

493

Hirschfeld (2012), 25.

494

Aboud (2003); Dunham et al. (2013).

495

Harris (2009).

496

Bigler & Liben (2006); Dunham et al. (2008).

497

Hirschfeld (1998).

498

Карен Уинн, в частной беседе; Katz & Kofkin (1997).

499

Edwards (2009).

500

Kinzler et al. (2007), 12580.

501

Amodio (2011), 104; см. также, например, Phelps et al. (2000).

502

Пока такие исследования проведены в отношении людей с разными политическими взглядами, а не разными национальными идентичностями как таковыми (Nosek et al., 2009).

503

Beety (2012); Rutledge (2000).

504

Cosmides et al. (2003); Kurzban et al. (2001); Pietraszewski et al. (2014). Эти авторы предполагают, что такой когнитивный механизм появился в процессе эволюции для выявления объединений внутри обществ, но у охотников-собирателей недавнего прошлого и первых людей такие союзы, скорее всего, были нестабильными и вовсе не связаны с какими-либо идентифицирующими признаками (маркерами, в том числе расовыми различиями).

505

Wegner (1994).

506

Monteith & Voils (2001).

507

MacLin & MacLin (2011).

508

Haslam & Loughnan (2014), 418.

509

Greenwald et al. (2015). Всего один лишь пример среди множества обстоятельств, при которых подобное происходит: у одного и того же врача национальные меньшинства часто получают медицинскую помощь более низкого качества по сравнению с белыми (Chapman et al., 2013).

510

Отношение к друзьям, как к особенным представителям этноса, называется выделением подтипов (Wright et al., 1997).

511

Умеренная неприязнь может быть средством дифференциации, а не дискриминации (Brewer 1999; Douglas 1966; Kelly 2011).

512

См. главу 17. Bandura (1999); Jackson & Gaertner (2010); Vaes et al. (2012); Viki et al. (2013).

513

Steele et al. (2002).

514

Fiske & Taylor (2013), Phelan & Rudman (2010).

515

Мау́рья – династия правителей древнеиндийского государства Магадха в IV–II вв. до н. э. (МАУРЬЯ // Большая российская энциклопедия. М., 2011. Т. 19. С. 398.) – Примеч. перев.

516

Gilderhus (2010).

517

Kelley (2012); многие норвежские традиции, например, – похожие изобретения (Eriksen, 1993).

518

Leibold (2006).

519

Beccaria (1764). (Беккариа Чезаре. О преступлениях и наказаниях / Пер. с итал. М. М. Исаева. М.: Юриздат, 1939. (Переизд. М.: Инфра-М, 2004, 2010, 2011.)

520

Haslam et al. (2011b).

521

Цит. по: Ренан Э. Указ. соч. https: //viewer.rusneb.ru/ru/rsl01004483744? page=531

522

Renan (1990), 11. См. также Hosking & Schöpflin (1997); Orgad (2015).

523

Дополнительную информацию о памяти см. в Bartlett & Burt (1933); Harris et al. (2008); Zerubavel (2003).

524

Gilderhus (2010); Lévi-Strauss (1972). (Леви-Строс К. Неприрученная мысль // Первобытное мышление / Пер. с фр., вступ. ст. и примеч. А. Б. Островского. М.: Республика, 1994. C. 111–336.)

525

Berndt & Berndt (1988).

526

Billig (1995); Toft (2003).

527

Maguire et al. (2003); Yates (1966) (Йейтс Ф. Искусство памяти / Пер. с англ. Е. Малышкина. СПб.: Фонд поддержки науки и образования «Университетская книга», 1997.).

528

Lewis (1976).

529

Цит. по: Джойс Дж. Улисс / Пер. с англ. В. Хинкиса, С. Хоружего. СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2020. Т. 1. С. 430.

530

Joyce (1922), 317. (Джойс Дж. Улисс. Т. 1 / Пер. с англ. В. Хинкиса, С. Хоружего. СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2020. С. 430). Мы увидим в части IX этой книги, что, принимая во внимание историю завоеваний и иммиграции, вопрос о том, кого считать «всеми» людьми, стал запутанным.

531

Bar-Tal (2000).

532

Вот откуда притязания ИГИЛ на статус государства (Wood 2015). См. часть IX о том, как это реализуется в отношении рас и этносов.

533

McDougall (1920).

534

Bigelow (1969). 14. Великая цепь

535

Цит. по: Уилсон Э. О. О природе человека / Пер. с англ. Т. О. Новиковой. М.: Кучково поле, 2015.

536

Wilson (1978), 70. (Уилсон Э. О. О природе человека / Пер. с англ. Т. О. Новиковой. М.: Кучково поле, 2015.) См. также Read (2011). Как писал Клод Леви-Строс (1952, 21), «человеческое прекращается на границе племени». (Леви-Строс К. Раса и история // Путь масок / Пер. с фр., вступ. ст. и примеч. А. Б. Островского. М.: Республика, 2000. C. 329.)

537

Цит. по: Гомбрих Э. Х. Всемирная история известного историка, искусствоведа и писателя Эрнста Х. Гомбриха / Пер. с нем. Р. Г. Секачёва. М.: АСТ: Астрель, 2008.

538

Gombrich (2005), 278. (Гомбрих Э. Х. Всемирная история известного историка, искусствоведа и писателя Эрнста Х. Гомбриха / Пер. с нем. Р. Г. Секачёв. М.: АСТ: Астрель, 2008.)

539

Giner-Sorolla (2012), 60.

540

Freud (1930). (Фрейд З. Неудовлетворенность культурой // Малое собрание сочинений / Пер. с нем. Г. Барышниковой и др. СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2012.)

541

Smith (2011).

542

Цит. по: Аристотель. Политика / Пер. с др. – греч. С. А. Жебелева // Сочинения: В 4 т. М.: Мысль, 1983. Т. 4. С. 383.

543

Аристотель описывает рабство как оправданное, когда речь идет о взятых в плен во время битвы (Walford & Gillies 1853, 12).

544

Цит. по.: Оруэлл Дж. Скотный двор / Пер. с англ. Л. Г. Беспаловой // Все романы в одном томе. М.: АСТ, 2014. С. 879.

545

Orwell (1946), 112. (Оруэлл Дж. Скотный двор / Пер. с англ. Л. Г. Беспаловой // Все романы в одном томе. М.: АСТ, 2014. С. 879.) Антропоморфизм и дегуманизация связаны (Waytz et al., 2010).

546

Дэвид Ливингстон Смит, в частной беседе; Haidt & Algoe (2004); Lovejoy (1936); Smith (2011).

547

Костелло и Ходсон (Costello & Hodson, 2012) изучали, как белые канадские дети в возрасте от шести до десяти лет воспринимают чернокожих детей. Те, кто считал, что между людьми и животными существует больший разрыв, оказались более предвзяты.

548

Этот факт подкрепляет мою точку зрения о том, что это было именно общество, в связи с которым люди формировали свою первичную идентичность, а не лагерь или локальная группа. В целом, когда названия внешних групп представляют собой упрощенные описания, мнение об их «человечности», в отношениях с чужаками чаще проявляется враждебность, чем в случае, когда название имеет более тонкое значение (Mullen et al., 2007).

549

Haslam & Loughnan (2014).

550

Ekman (1992). Некоторые ученые выделяют другие категории основных эмоций. Например, Джек с соавторами (Jack et al., 2014) считает, что удивление нельзя отличить от страха, а отвращение – от гнева. Тем не менее, как подчеркнул в беседе со мной психолог Пол Блум, хотя и отвращение, и гнев – неприятные, негативные эмоции, они вызываются разными стимулами, провоцируют разные реакции и ответ мозга и имеют разную эволюционную историю и путь развития.

551

Haidt (2012).

552

Bosacki & Moore (2004).

553

Шимпанзе считывают выражения лиц друг друга (Buttelmann et al., 2009; Parr, 2001; Parr & Waller, 2006).

554

Ник Хаслам (Haslam, 2006) предполагает, что мы в разной степени дегуманизируем каждого, с кем встречаемся. Он рассматривает убеждение в том, что у чужаков отсутствуют основные человеческие качества, как анималистическую дегуманизацию, или дегуманизацию до уровня животного. Она создает границы между группами, подобные видовым, которые не наблюдаются при механистической дегуманизации людей, как в том случае, когда докторов или юристов считают расчетливыми и дегуманизируют их до уровня неодушевленных объектов, или, точнее, машин. Росио Мартинес с соавторами (Martinez et al., 2012) продемонстрировал, что механистическая дегуманизация может возникать на уровне общества.

555

Wohl et al. (2012).

556

Haidt (2003); Opotow (1990).

557

Jack et al. (2009); Marsh et al. (2003).

558

Представители обеих рас чаще принимают предмет за оружие, когда он находится в руках чернокожего, по сравнению с тем, когда его держит белый человек. Ackerman et al. (2006); Correll et al. (2007); Eberhardt et al. (2004); Payne (2001).

559

Hugenberg & Bodenhausen (2003).

560

По крайней мере, так было, если лжец молчал: наблюдатели, видимо, пропускали скрытые признаки волнения, которые в разных культурах отличаются. Во время разговора неловкие паузы в произносимых предложениях могут выдать лжецов (Bond et al. 1990). См. также Al-Simadi (2000).

561

Ekman (1972).

562

Kaw (1993).

563

Объяснение дегуманизации на основе «стереотипного содержания», описанное здесь (Fiske et al., 2007), было разработано отдельно от модели инфрагуманизации, сосредоточенной на вторичных эмоциях.

564

Vaes & Paladino (2010).

565

Clastres (1972).

566

Koonz (2003).

567

Goff et al. (2008); Smith & Panaitiu (2015).

568

Haslam et al. (2011a).

569

Haidt et al. (1997).

570

Amodio (2008); Kelly (2011); Harris & Fiske (2006).

571

Страх заражения, который выражается в виде отвращения и убеждения, что члены группы обладают «какой-то фундаментальной материальной общей сущностью» (Fiske, 2004), может быть древним видом «поведенческой иммунной системы» (Schaller & Park, 2011, 30; O’Brien, 2003). Испытуемые демонстрируют бо́льшую боязнь иммигрантов после того, как им покажут фотографии больных людей (Faulkner et al., 2004).

572

Freeland (1979). Такой подход работает не для всех паразитов, поскольку болезни, которые распространяются с фекалиями, а не при прямом контакте, могут легко передаваться между территориями; к тому же, как только возбудитель попадет на определенную территорию, концентрация населения, связанного с этим местом, может способствовать распространению заболевания.

573

McNeill (1976). Возможно, сифилис опять завезли в Европу из Америки, но он вызвал гораздо менее разрушительный эффект, чем оспа в Северной и Южной Америках.

574

Heinz (1975), 21.

575

Tajfel & Turner (1979).

576

Bain et al. (2009).

577

Koval et al. (2012).

578

Reese et al. (2010); Taylor et al. (1977).

579

Насколько я могу судить, этот вопрос мало изучен. Хотя в одном исследовании было показано, что младенцы больше поддерживают зрительный контакт с людьми, принадлежащими к той же расе (Wheeler et al., 2011), и есть классическое исследование, демонстрирующее, что белые люди меньше поддерживают зрительный контакт с чернокожими претендентами на рабочее место (Word et al. 1974).

580

Mahajan et al. (2011); но см. также Mahajan et al. (2014).

581

Возможен и другой вариант: устанавливаемая нами связь между чужаками и чувством отвращения впервые появилась у людей (D Kelly, 2013).

582

Henrich (2004a); Henrich & Boyd (1998); Lamont & Molnar (2002); Wobst (1977).

583

Gil-White (2001).

584

Reviewed by Kleingeld (2012).

585

Leyens et al. (2003), 712.

586

Castano & Giner-Sorolla (2006).

587

Wohl et al. (2011). 15. Великие союзы

588

Цит. по: Оруэлл Дж. Заметки о национализме / Пер. с англ. В. Мисюченко, В. Недошивина // Эссе. Статьи. Рецензии. Пермь: КАПИК, 1992. С. 236.

589

Orwell (1971), 362. (Оруэлл Дж. Заметки о национализме / Пер. с англ. В. Мисюченко, В. Недошивина // Эссе. Статьи. Рецензии. Пермь: КАПИК, 1992. С. 236.)

590

Goldstein (1979).

591

Bloom & Veres (1999); Campbell (1958).

592

Оценки теплоты и компетентности социальных групп описаны в предыдущей главе. Callahan & Ledgerwood, (2016).

593

Эти альтернативные реакции зависят от относительной силы групп и от того, насколько велика конкуренция с их стороны (Alexander et al., 2005).

594

McNeill (1995); Seger et al. (2009); Tarr et al. (2016); Valdesolo et al. (2010).

595

Barrett (2007); Baumeister & Leary (1995); Guibernau (2013).

596

Atran et al. (1997); Gil-White (2001).

597

Brewer & Caporael (2006); Caporael & Baron (1997).

598

Идею о том, что общество – это больше чем сумма его членов, которую многие в настоящее время считают верной, Гордон Уиллард Олпорт сначала называл «националистическим заблуждением» (Allport, 1927).

599

Sani et al. (2007).

600

Castano & Dechesne (2005).

601

Best (1924), 397.

602

Wilson (2002).

603

de Dreu et al. (2011); Ma et al. (2014).

604

Люди с ярко выраженной групповой идентичностью наиболее сильно выражают групповые эмоции (Smith et al. 2007).

605

Adamatzky (2005).

606

Hayden (1987). Собрания локальных групп из разных обществ для ведения торговли и создания альянсов, вероятно, устраивались с большей осторожностью (глава 18).

607

Марко Якобони, в частной беседе, и Iacoboni (2008). (Якобони М. Отражаясь в людях: почему мы понимаем друг друга / Пер. с англ. Леонида Мотылева. М.: Юнайтед Пресс, 2011.) Тем не менее, когда мы сознательно копируем других, воспринимаемый статус может иметь большее значение, чем раса (Элизабет Лосин, в частной беседе, и Losin et al. 2012).

608

Rizzolatti & Craighero (2004).

609

Field et al. (1982). Танец мог начаться с такого подражания (Laland et al., 2016).

610

Parr & Hopkins (2000).

611

Оживление у животных переходит в почти мгновенный ответ на раздражитель, например в крики, которые разносятся в сообществе шимпанзе, мобилизуя животных, чтобы отогнать врага или хищника.

612

Wildschut et al. (2003).

613

Иное объяснение поведения муравьев, не связанное с «оживлением», см. Moffett (2010). (Моффетт М. Приключения среди муравьев: Путешествие по земному шару с триллионами суперорганизмов / Пер. с англ. Н. Ю. Жуковой. М.: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2021.)

614

Watson-Jones et al. (2014).

615

Шимпанзе и бонобо копируют поведение друг друга, когда из этого можно извлечь какую-нибудь пользу, например, использовать палочку, чтобы поймать термитов, но редко целиком имитируют действие, не связанное с практической целью. Однако определенное поведение приближено к этому: например, бонобо в зоопарке Сан-Диего приобрели привычку хлопать в ладоши через определенные интервалы во время груминга (de Waal, 2001).

616

Благодарю Харви Уайтхауза за консультацию по вопросу слияния идентичности. Whitehouse et al. (2014a); Whitehouse & McCauley (2005).

617

Подобное зафиксировано у ливийского гражданского населения, превратившегося в революционеров, которые восстали против Каддафи (Whitehouse et al., 2014b).

618

Вид Paraponera clavata.

619

Укус чувствуется так, «будто идешь по раскаленным углям с восьмисантиметровой иголкой в пятке» (Schmidt 2016, 225).

620

Bosmia et al. (2015).

621

Fritz & Mathewson (1957); Reicher (2001); Willer et al. (2009).

622

Hood (2002), 186. (Худ Брюс. Иллюзия Я, или Игры, в которые играет с нами мозг / Пер. с англ. Ю. Рябининой. М.: ЭКСМО, 2015.)

623

Barron (1981).

624

Hogg (2007).

625

Caspar et al. (2016); Milgram (1974).

626

Mackie et al. (2008).

627

Kameda & Hastie (2015).

628

Fiske et al. (2007).

629

Staub (1989).

630

Люди, которые хотят чему-то верить, включая предубеждения, игнорируют доказательства противоположного, поскольку способны цепляться за все что угодно, подтверждающее их точку зрения (Gilovich, 1991).

631

Особенно вызывали беспокойство радиопрограммы, которые описывали насилие как обычное поведение (Элизабет Палук, в частной беседе; Paluck 2009).

632

Janis (1982).

633

Это называется конформизмом Аша, по имени психолога Соломона Аша (см., например, Bond, 2005).

634

Redmond (1994), 3.

635

Hofstede & McCrae (2004).

636

Wray et al. (2011).

637

Masters & Sullivan (1989); Warnecke et al. (1992).

638

Silberbauer (1996).

639

Marlowe (2000).

640

Неродственные особи встречаются в основных группах слонов во всех популяциях, но объединенные «ядра» чаще всего существуют там, где было распространено браконьерство (Wittemyer et al., 2009).

641

Иногда один или даже больше таких чужаков размножаются под носом у главной, «альфа»-пары (Дэн Сталер, в частной беседе; Lehman et al., 1992; Vonholdt et al., 2008).

642

В отношении луговых собачек Гуннисона данные противоречивы. Хугланд с соавторами (Hoogland et al., 2012) обнаружил, что взрослые самки кружка в Колорадо в основном являются близкими родственниками по материнской линии, однако Дженнифер Вердолин с соавторами (Verdolin et al., 2014) выявила лишь несколько родственников среди взрослых особей в Аризоне. Возможно, это региональные различия.

643

Лошади могут оставить табун, если дела идут совсем плохо: например, властный жеребец выгоняет самок (Cameron et al., 2009).

644

Bohn et al. (2009); McCracken & Bradbury (1981); Джералд Уилкинсон (в частной беседе).

645

Многие из союзников самца шимпанзе – вероятно, его друзья детства, имеющие другую мать, но этот вопрос требует изучения (Иэн Гилби, в частной беседе; Langergraber et al., 2007 & 2009).

646

Massen & Koski (2014).

647

Sai (2005).

648

Heth et al. (1998). Заметьте: хомяки – социальные животные, но не имеют сообществ.

649

По крайней мере, это оказалось верно, когда малыш был самцом (Parr & de Waal, 1999).

650

Alvergne et al. (2009); Bressan & Grassi (2004).

651

Cheney & Seyfarth (2007).

652

Chapais (2008); Cosmides &Tooby (2013); Silk (2002).

653

Благодарю Элизабет Арчи за информацию о матрилиниях павианов. Поскольку от точки зрения каждой самки зависит, что́ считать матрилинейной «группой» (слово «сеть» больше подходит), единственной общей категорией для каждого павиана является само стадо – его сообщество.

654

Цит. по: Шекспир У. Трагедия о Кориолане / Пер. под ред. А. Смирнова // Собрание сочинений: В 8 т. М.: Интербук, 1997. Т. 2. С. 388.

655

Предполагается также, что, возможно, самцы распознают свое физическое сходство со своими потомками (Buchan et al. 2003).

656

Это особенно касается женщин, но и мужчин тоже, когда они объединяются против чужаков (Ackerman et al. 2007).

657

Weston (1991); Voorpostel (2013).

658

Apicella et al. (2012); Hill et al. (2011).

659

Schelling (1978). (Шеллинг Томас К. Микромотивы и макроповедение / Пер. с англ. Инны Кушнаревой. М.: Изд-во Ин-та Гайдара, 2016.) У людей часто формируется духовная близость с генетически похожими людьми, не важно, кровные они родственники или нет, возможно, потому, что неуловимое сходство позиций делает путь к дружбе более гладким (Bailey 1988; Christakis & Fowler, 2014).

660

Silberbauer (1965), 69.

661

Lieberman et al. (2007). Поэтому дети, выросшие вместе в кибуце, не заключают браки друг с другом, хотя никаких запретов на этот счет не существует (Shepher 1971).

662

Hill et al. (2011).

663

Hirschfeld (1989).

664

Hirschfeld (1989).

665

Как оказалось, Дэвид Хэйг перефразировал свою собственную цитату (Haig, 2000). См. также Haig (2011).

666

Everett et al. (2005); Frank et al. (2008).

667

Frank et al. (2008). Шаньон (Chagnon, 1981) описывает людей, которые распознают категории родства, для которых у них не имеется слов.

668

Woodburn (1982).

669

Gould (1969).

670

Cameron (2016). Например, несмотря на то что в каждый момент времени захваченные в плен составляли всего лишь небольшую долю команчей, потребность в новых воинах привела к тому, что в жилах многих индейцев этого племени течет кровь чужаков (Murphy, 1991).

671

Так утверждает Фергюсон (Ferguson, 2011, 262), ссылаясь на работу Ива Шо с соавторами (Chaix et al., 2004).

672

Barnard (2011). Описание в качестве родственника не всегда является положительным. Некоторые африканцы использовали метафоры родства не для того, чтобы указать на близость, а чтобы передать доминирование над рабами (Kopytoff, 1982).

673

Tanaka (1980), 116.

674

Как свидетельствуют данные исследований, подобных проведенным Бернардом Шапэ с соавторами (Chapais et al., 1997) для нечеловекообразных обезьян.

675

Часто те, кто указывает на энтитативность семей (например, Lickel et al., 2000), допускают, что каждый человек решает, что для него есть семья. Я считаю это проблематичным. Восприятие конкретных членов семьи, с которыми вы оказались рядом, в качестве тесной группы кажется обыденным и не отличается от мысленного представления ваших близких друзей как тесной группы.

676

Именно таким чувством долга, а не генетическим родством как таковым я бы объяснил результаты Хакмана с соавторами (Hackman et al., 2015), которые демонстрируют высокую степень жертвенности по отношению к супругам и родне.

677

West et al. (2002).

678

Пер. М. И. Клягиной-Кондратьевой. Цит. по: Диккенс Ч. Собрание сочинений: В 30 т. М.: Государственное изд-во художественной литературы, 1960. Т. 17. С. 501.

679

Поэтому может быть трудно отречься даже от части семьи (Jones et al., 2000; Uehara, 1990).

680

Многие общества упрощают вопрос о наследстве за счет прослеживания происхождения людей от конкретного предка (Cronk & Gerkey, 2007).

681

Johnson (2000). Между тем в результате увеличения продолжительности жизни возникли более запутанные сети родственников по сравнению с теми, что прежде жили вместе (Milicic, 2013).

682

См., например, Eibl-Eibesfeldt (1998).

683

Barnard (2011).

684

Johnson (1987); Salmon (1998). В отличие от Йохана ван дер Деннена (van der Dennen, 1999) я считаю, что подобные метафоры скорее связаны с нашими убеждениями в существовании сущностей (глава 12), чем с родством как таковым.

685

Breed (2014). Ханнонен и Сундстрём (Hannonen & Sundström, 2003) описывают случай непотизма (оказание предпочтения родственникам) среди муравьев, но их доказательства слабы.

686

Eibl-Eibesfeldt (1998); Johnson (1986). Я считаю, что этот предшественник не мог смешивать свое зарождающееся сообщество со своими родственниками и союзниками: вероятно, он с самого начала отслеживал их по-разному.

687

Barnard (2010). 17. Необходимы ли конфликты?

688

Цит. по: Вольтер Франсуа Мари Аруэ де. Мысли Вольтера: С крат. биогр. очерком авт. / Пер. с фр. М. Э. Гюнсбурга. СПб.: В. И. Губинский, 1904. https://viewer.rusneb.ru/ru/rsl01003719974?page=79

689

Voltaire (1901), 11. Спасибо Майклу Уилсону за упоминание «рода шимпанзе».

690

Тосисада Нисида (Toshisada Nishida, 1968), выдающийся японский исследователь, работавший в Уганде, первым выявил сообщества шимпанзе.

691

Wrangham & Peterson (1996).

692

Mitani et al. (2010); Wilson & Wrangham (2003); Williams et al. (2004).

693

Aureli et al. (2006).

694

Дуглас Смит, Кира Кэссиди (в частной беседе); Mech & Boitani (2003); Smith et al. (2015).

695

Цитируется в McKie (2010).

696

Wrangham et al. (2006).

697

Wendorf (1968).

698

Здесь и далее цит. по: Бакли У. Австралийский Робинзон. (Жизнь и приключения Уильяма Бакли, рассказанные Джоном Морганом.) / Пер. с англ. Р. М. Солодовник. М.: Наука, 1966. С. 37.

699

Morgan & Buckley (1852), 42–44. (Бакли У. Австралийский Робинзон. (Жизнь и приключения Уильяма Бакли, рассказанные Джоном Морганом) / Пер. с англ. Р. М. Солодовник. М.: Наука, Главная редакция восточной литературы, 1966. С. 37.)

700

Европейцы извратили эту духовную составляющую добычи трофеев, выплачивая награду за скальпы (Chacon & Dye 2007).

701

Boehm (2013).

702

См., например, Allen & Jones (2014); Gat (2015); Keeley (1997); LeBlanc & Register (2004); Otterbein (2004); DL Smith (2009).

703

Moffett (2011). (Моффетт М. Муравьи и искусство войны / Пер. с англ. Т. А. Митиной // В мире науки. 2012. № 3. С. 42–49.)

704

Gat (1999); Wrangham & Glowacki (2012).

705

Такой замкнутый круг зачастую управляется мгновенными инстинктивными реакциями, хотя некоторые общества, например племена бедуинов, его систематизируют (Cole, 1975).

706

Данные генетического анализа свидетельствуют о том, что аборигены постоянно оставались в тех же основных регионах, которые они заняли с самого начала во времена заселения Австралии, несмотря на произошедшие с тех пор изменения окружающей среды (Tobler et al., 2017), хотя это не значит, что отдельные общества не перемещались внутри этого района. Тем не менее многие рассказы указывают на то, что земельные владения общин были древними и почитаемыми (LeBlanc 2014).

707

Burch (2005), 59.

708

Цит. по: Маркиз де Сад. Философия в будуаре / Пер. Михаила Армалинского и Ивана Карабутенко. Minneapolis, MN: M. I. P., cop. 1992.

709

de Sade (1990), 332. (Маркиз де Сад. Философия в будуаре / Пер. Михаила Армалинского и Ивана Карабутенко. Minneapolis, MN: M. I. P., cop. 1992.)

710

Guibernau (2007); van der Dennen (1999).

711

Bender (2006), 171.

712

Цит. по: Самнер Уильям Грэм. Народные обычаи: Исследование социологического значения обычаев, манер, привычек, нравов и этики / Пер. с англ. М. Добряковой // Рубеж (альманах социальных исследований). 1998. № 12. С. 4–32. https://ecsocman.hse.ru/data/238/114/1217/RUBEV12x20-x200010-32.pdf

713

Sumner (1906), 12. (Самнер Уильям Грэм. Народные обычаи: Исследование социологического значения обычаев, манер, привычек, нравов и этики / Пер. с англ. М. Добряковой // Рубеж (альманах социальных исследований). 1998. № 12. С. 4–32.)

714

Johnson (1997).

715

Bar-Tal (2000), 123.

716

Это предубеждение отражается даже в поведении маленьких групп детей (Dunham et al., 2011).

717

Общее описание проблемы нашего неумелого поведения при возникновении опасности см. в Gigerenzer (2010); Slovic (2000).

718

Фабио Сани, в частной беседе; Hogg & Abrams (1988).

719

См., например, Хаксли (Huxley, 1959, 59): «Война обусловлена человеческими системами символов».

720

Пер. А. Гастева. Перевод отрывка из In memoriam см.: https://stihi.ru/2020/ 01/21/5141

721

См., например, Wittemyer et al. (2007).

722

По крайней мере, в неволе (Tan & Hare 2013).

723

Furuichi (2011).

724

Wrangham (2014 & 2019).

725

Hrdy (2009), 3.

726

Hare et al. (2012); Hohmann & Fruth (2011).

727

Ситуация, больше всего напоминающая дружбу между социальными единицами гелад, может наблюдаться после разделения одной социальной единицы на две. Эти так называемые команды остаются рядом и обмениваются радостным хрюканьем друг с другом, но даже такие слабые признаки общих связей исчезают через несколько месяцев (Bergman, 2010)

728

Pusey & Packer (1987).

729

Boesch (1996); Wrangham (1999). Больше всего распространены убийства в плотно населенных районах Кибале в Уганде, где стратегии придерживаться больших подгрупп не существует (Watts et al., 2006). Возможно, насилие среди шимпанзе объясняется тем, что большинство исследуемых популяций в настоящее время ограничены участками леса, где ресурсы и пространство лимитированы, но в недавно проведенном анализе к этой гипотезе относятся скептически (Wilson et al., 2014).

730

Рэнгем (Wrangham, 2019) описывает такое снижение «реактивной агрессии» и признаки, ему сопутствующие.

731

Pimlott et al. (1969); Theberge & Theberge (1998).

732

Mahajan et al. (2011 & 2014).

733

Brewer (2007); Cashdan (2001); Hewstone et al. (2002). 18. Хорошие отношения с другими

734

Кашалоты – это исключение, которое подтверждает правило, касающееся того, что сообщества испытывают трудности, действуя совместно. Тем не менее в этом случае сотрудничающие сообщества (социальные единицы) являются частью более крупных социальных образований – кланов китов, которые имеют общие традиции охоты (глава 6).

735

Сотрудничество между народами, занимающимися ловлей угрей, выражалось и в пышных межгрупповых сборищах, а сами угри были предметом активного обмена. Другое название гундитжмара – гурндич-мара, используется также несколько более емкий термин – манмит (Howitt, 1904; Lourandos, 1977).

736

Тимоти Шеннон, в частной беседе; Shannon (2008).

737

Dennis (1993); Kupchan (2010).

738

См., например, Brooks (2002).

739

Rogers (2003).

740

См., например, Murphy et al. (2011).

741

Gudykunst (2004).

742

Barth (1969); Bowles (2012).

743

Yellen & Harpending (1972).

744

Marwick (2003); Feblot-Augustins & Perlès (1992); Stiner & Kuhn (2006).

745

Dove (2011).

746

Laidre (2012).

747

Moffett (1989b).

748

Breed et al. (2012).

749

Whallon (2006).

750

Говорят, что бушмены редко воруют, поскольку они знают, каким именно скудным имуществом каждый из них владеет, и могут определить вора по следам, хотя я подозреваю, что это применимо только к воровству внутри общества (или «этнолингвистической группы»: Marshall, 1961; Tanaka, 1980).

751

Cashdan et al. (1983).

752

Dyson-Hudson & Smith (1978).

753

Bruneteau (1996); Flood (1980); Helms (1885)

754

Бушмены развивали деловые отношения с определенными партнерами, на которых они могли положиться, для обмена товарами при прохождении через территорию их общества (Wiessner 1982).

755

Binford (2001); Gamble (1998); Hamilton et al. (2007).

756

Cane (2013).

757

Jones (1996).

758

Pounder (1983).

759

Mulvaney (1976); Roth & Etheridge (1897). Слова тоже путешествовали: еще до исследования европейцами внутренних районов Австралии аборигены, говорившие на разных языках, слышали о домашних животных и уже заимствовали такие слова, как yarraman – «лошадь» и jumbuk – «овца» (Reynolds 1981).

760

Fair (2001); Lourandos (1997); Walker et al. (2011).

761

Kendon (1988); Silver & Miller (1997).

762

Newell et al. (1990).

763

Сфера взаимодействия могла, расширяясь шаг за шагом, простираться на большие расстояния (Caldwell 1964).

764

Возможно, из-за этих различий конкуренция росла в период нехватки ресурсов (Milton, 1991).

765

Blainey (1976), 207.

766

Haaland (1969).

767

Цит. по: Душенко К. В. Большая книга афоризмов. М.: Эксмо, 2003. С. 845.

768

Franklin (1779), 53.

769

Gelo (2012).

770

Orton et al. (2013).

771

Bahuchet (2014), 12.

772

Boyd & Richerson (2005); Richerson & Boyd (1998); Henrich & Boyd (1998).

773

Leechman (1956), 83. See van der Dennen (2014).

774

Vasquez (2012).

775

Turner (1981); Wildschut et al. (2003).

776

Homer-Dixon (1994); LeVine & Campbell (1972).

777

Pinker (2011); Fry (2013). 19. Жизненный цикл обществ

778

Цит. по: Дюркгейм Э. Метод социологии // Социология. Ее предмет, метод, назначение / Пер. с фр. А. Б. Гофмана. М.: Канон, 1995. С. 74.

779

Durkheim (1982 [1895]), 90. (Дюркгейм Э. Социология. Ее предмет, метод, предназначение / Пер. с фр., составление, послесловие и примечания А. Б. Гофмана. М.: Канон, 1995.)

780

Наиболее известны примеры среди приматов, см. Malik et al. (1985); Prud’Homme (1991); Van Horn et al. (2007).

781

Крупный специалист по Серенгети Крейг Пэкер предоставил мне достаточно информации на эту тему: «Львы явно ограничиваются сотрудничеством только с теми, кого они знают и признают. Когда прайды становятся слишком большими, по-видимому, не все львы уже настолько хорошо знают друг друга, и поэтому отделяются».

782

Сбивает с толку, что разделением называют и распад сообществ. Поскольку термин «разделение» обозначает функционально очень отличающиеся повседневные случаи разделения в сообществах со слиянием-разделением, где группы обычно отделяются, но потом объединяются вновь, был бы более уместен другой термин, поэтому я использую термин «раздел», хотя Седрик Сюэр с соавторами (Sueur et al., 2011) предлагает другой вариант – «необратимое разделение».

783

Джозеф Фельдблум, в частной беседе; Feldblum et al. (2018).

784

Williams et al. (2008); Wrangham & Peterson (1996).

785

См., например, ссылки в Van Horn et al. (2007).

786

См. Sueur et al. (2011).

787

Такэси Фуруити, в частной беседе; Furuichi (1987); Kano (1992).

788

См., например, Henzi et al. (2000); Ron (1996); Van Horn et al. (2007).

789

У медоносных пчел более молодые рабочие формируют рой во главе с царицей-основательницей, чтобы дать начало новому гнезду, оставляя старых рабочих ждать рождения ее последовательницы, которая вступит во владение первоначальным ульем. Споров о том, кто куда отправится, не возникает. Иногда пчелы объединяются с более чем одной новой царицей, и улей разбивается на несколько частей. Я признателен за консультацию Рафаэлю Буле, Адаму Кронину, Кристиану Питерсу и Марку Уинстону. Cronin et al. (2013); Winston & Otis (1978).

790

Джейкоб Негри, в частной беседе; Mitani & Amsler (2003).

791

Стэн Брауде, в частной беседе; O’Riain et al. (1996).

792

Sugiyama (1999). Известно также, что самцы бонобо покидают свои сообщества, но полагают, что они присоединяются к соседним группам. Считается, что подобное поведение невозможно у агрессивных шимпанзе (Furuichi, 2011).

793

Brewer & Caporael (2006).

794

Данбар (Dunbar, 2011) подразумевает существование у людей такой формы основания обществ, утверждая, что ранние общества обычно насчитывали 150 членов, которые представляли собой ныне живущих потомков одной пары через пять поколений, но не существует доказательств того, что такое создание обществ, подобно муравьям (или термитам), было обычным.

795

Peasley (2010).

796

Сбивает с толку, что термин «отпочковывание» также используется (например, по отношению к аргентинским муравьям, см. главу 5), когда сами члены сообщества перемещаются на незанятые участки, а не формируют отличающееся обособленное сообщество.

797

McCreery (2000); Sharpe (2005).

798

Обобщенно их называют «слившиеся общества», см. главу 22 (Kowalewski, 2006; Price, 1996).

799

О людях см., например, Cohen (1978).

800

Fletcher (1995); Johnson (1982); Lee (1979); Woodburn (1982). Это справедливо и для племенных деревень и оседлых охотников-собирателей (Abruzzi, 1980; Carneiro, 1987).

801

Marlowe (2005).

802

Намек на подобное непослушание наблюдается в наши дни при разделе корпораций, когда работники, которых начальники принудительно заставляют выстраивать новые взаимоотношения, продолжают ценить прежнюю идентичность и стараются ее не утратить (Terry et al. 2001).

803

См., например, Hayden (1987). 20. Динамика понятия «мы»

804

Аборигены поддерживали эту точку зрения по меньшей мере до 1950-х гг. (Meggitt, 1962, 33)

805

Barth (1969).

806

Alcorta & Sosis (2005), 328.

807

Diamond (2005). Некоторые специалисты считают, что, вместо того чтобы голодать, они могли просто переселиться куда-нибудь в другое место (Kintisch, 2016; McAnany & Yoffee, 2010).

808

Карен Крамер, в частной беседе; Kramer & Greaves (2016). Другой пример смотрите в главе 6, а также о патанах – в Barth (1969). (Патаны – индийское название пуштунов. – Перев.)

809

Оказывается, не существует конкретного местоположения «стандартного американского английского», и лучше интерпретировать его как отсутствие крайностей в речевых моделях, а не как особый акцент (Gordon, 2001).

810

Для изменений языка такое объяснение предложено Гаем Дойчером (2010).

811

Menand (2006), 76.

812

Thaler & Sunstein (2009). (Талер Р., Санстейн К. Nudge. Архитектура выбора: как улучшить наши решения о здоровье, благосостоянии и счастье / Пер. с англ. Е. Петровой. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2017.) Иными словами, лидеры обычно становились «прототипами» (Hais et al., 1997).

813

Cipriani (1966), 76.

814

Bird & Bird (2000).

815

Pagel (2000); Pagel & Mace (2004).

816

См., например, Newell (1990).

817

Langergraber et al. (2014).

818

Boyd & Richerson (2005). Жители приграничной территории также должны были ярко выражать свою идентичность, чтобы подчеркнуть свои отличия от чужаков (Bettinger et al., 2015; Conkey, 1982, 116; Giles et al., 1977, глава 1). Хотя контакт с чужаками мог заставить людей выставлять напоказ свою идентичность и иногда формировать альянсы с другими обществами для защиты, утверждение о том, что «племена создают государства, а государства создают племена», неверно. Такое предположение выдвинул Уайтхед (Whitehead, 1992), который полагал, что отдельные племена появились только после того, как колониализм заставил коренное население формировать собственную групповую идентичность для самозащиты.

819

Такое приграничное регулирование напоминает ситуацию, описанную для шимпанзе. Эти обезьяны демонстрируют подобного рода приспособляемость к соседям с помощью уханья, звуковых сигналов, которые кажутся совершенно непохожими у сообществ, являющихся ближайшими соседями и, следовательно, теми, кто должны больше всего проявлять осторожность, чтобы избежать ошибок при определении, кто есть кто. Но даже в этом случае нет доказательств, что для уханья характерна региональная изменчивость в пределах территории, в зависимости от того, с каким соседом сталкиваются шимпанзе. Подобное маловероятно, потому что, в частности, самцы шимпанзе обычно перемещаются по всей своей территории, а не остаются в пределах какого-то участка большую часть времени, как это делают локальные группы (Crockford et al., 2004).

820

Сравните с Read (2011).

821

Poole (1999), 16.

822

Packer (2008).

823

Об этом свидетельствует тот факт, что уровень доверия выше в более мелких группах, способных терпимо относиться к более сильным отклонениям среди людей, которых хорошо знают (Йоланда Йеттен, в частной беседе; La Macchia et al., 2016), тогда как менее знакомым членам общества могут доверять меньше (Hornsey et al., 2007).

824

Психологи называют это явление плюралистическим невежеством (Miller & McFarland, 1987). Примером служит ситуация, когда в 1960-х гг. белые американцы полагали, что остальные белые поддерживают расовую сегрегацию, что парадоксальным образом привело к применению расистских методов, которые лишь немногие считали правильными (O’Gorman, 1975).

825

Forsyth (2009).

826

Подгруппы команчей можно описать как находящиеся на пути к функционированию в качестве отдельных обществ (Дэниел Джело, в частной беседе; Gelo, 2012, 87).

827

Не имея предварительного опыта, даже чихуа-хуа распознает 100-килограммового мастифа в качестве представителя собственного вида только по фотографии (Autier-Dérian et al., 2013).

828

Dollard (1937), 366.

829

Заметьте тем не менее, что, если наши предки различали свои общества по вокализациям еще до появления слов (сценарий, который представлен в главе 11), возможно, вообще не было такого времени, когда все люди говорили на одном языке.

830

См., например, Birdsell (1973).

831

Dixon (1972).

832

Цит. по: Кули Ч. Х. Человеческая природа и социальный порядок / Пер. с англ. под общей науч. ред. А. Б. Толстова. М.: Идея-Пресс, Дом интеллектуальной книги, 2000. С. 215.

833

Cooley (1902), 270. (Кули Ч. Х. Указ. соч. С. 215.)

834

Если предположить, что аче ипети начали поедать человеческую плоть до этого раскола.

835

В этом плане напрашивается совершенно очевидная аналогия (о чем сам автор говорит ранее) с одним из основных типов биологического видообразования, а именно аллопатрического, или географического. Это происходит, когда среда обитания вида по каким-то причинам оказывается разделена на изолированные части географическим барьером (горным хребтом, морским проливом и пр.). В результате возникают изоляты – географически изолированные популяции. При достаточной степени расхождения изначальные популяции оказываются репродуктивно изолированными и, в случае восстановления контакта между ними, более не могут обмениваться генами – образуется новый вид. Теория географического видообразования создана К. Джорданом, Б. Реншем, Ф. Добжанским, Э. Майром (см. также: Иорданский Н. Н. ВИДООБРАЗОВАНИЕ // Большая российская энциклопедия. Электронная версия (2016); https://bigenc.ru/biology/text/1912720). – Примеч. науч. ред.

836

Birdsell (1957).

837

Ким Хилл, в частной беседе; Hill & Hurtado (1996).

838

Цитируется в Lind (2006), 53.

839

Sani (2009).

840

Продемонстрировано в экспериментах, например, Бернстайна с соавторами (Bernstein, et al., 2007).

841

См., например, Hornsey & Hogg (2000).

842

Erikson (1985).

843

Pagel (2009); Marks & Staski (1988).

844

Abruzzi (1982); Boyd & Richerson (2005).

845

Цит. по: Дарвин Ч. Происхождение видов путем естественного отбора / Пер. с англ. К. А. Тимирязева. Л.: Наука, 1991. С. 419.

846

Darwin (1859), 490. (Дарвин Ч. Происхождение видов путем естественного отбора / Пер. с англ. К. А. Тимирязева. Л.: Наука, 1991.) 21. Изобретение чужаков и смерть обществ

847

Atkinson et al. (2008); Dixon (1997).

848

Billig (1995); Butz (2009).

849

Идея выдвинута в Tajfel & Turner (1979); например, см. Van Vugt & Hart (2004).

850

Connerton (2010); van der Dennen (1987).

851

Goodall (2010), 128–129.

852

Russell (1993), 111.

853

Goodall (2010), 210.

854

См. также Roscoe (2007).

855

Prud’Homme (1991).

856

Gross (2000). (Гросс Я. Т. Соседи. История уничтожения еврейского местечка / Пер. с польск. В. С. Кулагиной-Ярцевой. М.: Текст, 2002.)

857

Gonsalkorale & Williams (2007); Spoor & Williams (2007).

858

Так и есть, когда речь идет об угнетаемых расах в современных государствах (см., например, Crocker et al., 1994; Jetten et al., 2001).

859

Boyd & Richerson (2005); в малых группах проблему изучали Харт и ван Вюгт (Hart & van Vugt, 2006).

860

Информацию о приматах см. в Dittus (1988); Widdig et al. (2006); об охотниках-собирателях – в Walker (2014); Walker & Hill (2014).

861

См., например, Chagnon (1979).

862

Это справедливо, даже когда речь идет не об обществе, а о мелкой группе: например, дети, присоединяясь к новой компании товарищей по играм, в большинстве случаев находят там новых друзей, даже когда члены группы были случайно выбраны исследователями (Sherif et al., 1961). Как сформулировал Музафер Шериф (Sherif, 1966, 75), «свобода выбирать друзей на основе личных предпочтений оказывается свободой выбирать среди людей, избранных в соответствии с правилами членства в организации». В этой книге для нас представляет интерес принадлежность к самому обществу.

863

Taylor (2005).

864

Binford (2001); RL Kelly (2013a); Lee & Devore (1968).

865

Это предполагало бы, что раскол общины чаще всего происходил, когда ее численность превышала эту цифру: Бердселл (Birdsell, 1968) указывал, что раздел происходил при обычной численности общины в 1000 человек.

866

Wobst (1974); Denham (2013).

867

Как формируются такие сообщества дельфинов с самого начала – загадка (Рэндалл Уэллс, в частной беседе; Sellas et al., 2005).

868

В конце концов амебы вообще прекращают делиться и потом бесконечно томятся в той же чашке для культивирования (Bell, 1988; Danielli & Muggleton, 1959).

869

Birdsell (1958).

870

Цит. по: Хартли Л. П. Посредник / Пер. с англ. М. Загота. М.: АСТ, 2021.

871

Hartley (1953), 1. (Хартли Л. П. Посредник / Пер. с англ. М. Загота. М.: АСТ, 2021.)

872

Об оценке числа языков в прошлом см. Pagel (2000). 22. Превращение деревни в общество-завоевателя

873

Kennett & Winterhalder (2006); Zeder et al. (2006).

874

У некоторых видов наблюдается незначительное увеличение численности, но этого вряд ли можно ожидать от обеспечения ресурсами в крупных городах (Колин Чепмен, Джим Мур и Синдху Радхакришна, в частной беседе; Kumar et al. 2013; Seth & Seth 1983).

875

Bandy & Fox (2010)

876

Wilshusen & Potter (2010). О том, что большинство яномама переживали разделы общества в течение своей жизни, можно сделать вывод из графиков в Hunley et al. (2008) и Ward (1972).

877

Olsen (1987).

878

Flannery & Marcus (2012).

879

Голдберг Рубен (Руб) Лушес (1883–1970) – американский карикатурист, высмеивавший увлечение технологиями в Америке: придуманное им сложное оборудование выполняет примитивные операции. – Примеч. перев.

880

Племена энга формально называют фратриями. Между представителями кланов в одном племени заключаются браки, и обычно они сохраняют хорошие отношения до тех пор, пока размеры клана не превысят размеры его садов. На этом этапе борьба может принять угрожающий характер: энга никогда не отличались великодушием в дипломатии (Meggitt, 1977; Wiessner & Tumu, 1998).

881

Scott (2009). (Скотт Дж. С. Искусство быть неподвластным: Анархическая история высокогорий Юго-Восточной Азии / Пер. с англ. Ирины Троцук. М.: Новое издательство, 2017.)

882

Благодарю Люка Гловацки за консультацию по ньянгатом. Поколения, к которым принадлежат мужчины, определяются любопытным образом (Glowacki & von Rueden, 2015).

883

Chagnon (2013).

884

У слова «племя» запутанная история. Я применяю этот термин здесь, поскольку ряд других авторов использует его для описания группы деревень, обладающих общим языком и культурой, и потому что для такого общества нет иного общеупотребительного слова (Стивен Сандерсон, в частной беседе; Sanderson 1999). Гуттериты ведут себя почти как деревенское общество в Северной Америке, где они принадлежат к трем сектам, которые по-прежнему считают себя «одинаковыми», хотя каждая полагает, что другие секты введены в заблуждение (Саймон Эванс, в частной беседе).

885

Хэтфилды и Маккои – две враждовавших американских семьи, жившие на противоположных сторонах ручья Таг-Форк на границе штатов Кентукки и Западная Виргиния. Истинная причина вражды не вполне ясна (по одним данным, истоки вражды связаны с американской Гражданской войной, когда Маккои выступали на стороне северян, а Хэтфилды – на стороне конфедератов; другие связывают начало вражды с тем, что Хэтфилд посчитал, будто Маккой украл одного из принадлежавших ему кабанов), но в 1880–1890-х гг. кланы вели настоящую войну, сопровождавшуюся похищениями и убийствами членов обеих семей, которая привлекла внимание всей страны (см. https://www.britannica.com/topic/Hatfields-and-McCoys). – Примеч. перев.

886

Smouse et al. (1981); Hames (1983).

887

Многие племена занимаются подсечно-огневым земледелием. Деревня расчищает участок земли для сада, а затем, когда урожаи падают, перемещается и расчищает другой участок леса.

888

Harner (1972). Хиваро также пытались уговорить другие племена принять участие в их атаке на испанцев, но эти племена не внесли свой вклад (Redmond, 1994; Stirling, 1938).

889

С таким количеством размолвок жители деревни редко оставались вместе достаточно долго для того, чтобы придумать разные обычаи. Две деревни, образовавшиеся в результате раскола, были почти неразличимы по образу жизни так же, как было, когда люди уходили из локальной группы охотников-собирателей. Раскол больше напоминал переезд людей в другой микрорайон, чем изменение их социальных корней (хотя после разделения деревень могут появляться небольшие различия в использовании слов: Айкхенвальд, в частной беседе; Aikhenvald et al., 2008).

890

Kopenawa & Albert (2013).

891

См., например, Southwick et al. (1974).

892

См., например, Jaffe & Isbell (2010).

893

Исключение составляют слияние колоний муравьев-кочевников после потери царицы одной из них (Kronauer et al. 2010) и слияние колоний муравьев Pseudomyrmex ferruginea, обитающих на тропических акациях, после сражений (Rudolph & McEntee 2016). Слияние колоний было продемонстрировано также у некоторых «примитивных» (основных) видов термитов, у которых рабочие превращаются в плодовитых особей после смерти первоначальных царицы и царя (см., например, Howard et al., 2013). Утверждения о слиянии более «продвинутых» термитов (семейство Termitidae) трудно оценить, и насколько известно, в природе между зрелыми колониями слияния происходят крайне редко, если такое вообще случается (Барбара Торн, в частной беседе).

894

Moss et al. (2011).

895

Ethridge & Hudson (2008).

896

Гуннар Хааланд, в частной беседе; Haaland (1969).

897

Brewer (1999 and 2000).

898

Это верно и для других подобных альянсов, включая союзы между вождествами в Северной Америке и союз государств, сформировавшихся в Китае в VI в. (Schwartz, 1985).

899

Роберт Карнейро сначала придерживался такого мнения, но позже от него отказался, считая возможным слияние некоторых групп в вождества (Carneiro 1998). Я полагаю, что подобные «слияния» следует интерпретировать с точки зрения бывших суверенных групп (например, независимых деревень), часто принадлежавших к одному и тому же обществу, объединяющихся при политической поддержке для выполнения какой-то задачи. Тем не менее для полного включения таких деревень в единое образование, вероятно, требовалось возросшее давление со стороны вождя, своего рода покорение.

900

Цит. по: Гераклит Эфесский: Все наследие: На языках оригинала и в рус. пер.: Крат. изд. / подгот. С. Н. Муравьев. М.: Ад Маргинем Пресс, 2012. С. 166.

901

Bowles (2012).

902

Bintliff (1999).

903

Barth (1969).

904

Ведутся споры о том, в какой степени это проявлялось. Например, некоторые утверждают, что пленники, захваченные ирокезами, со временем были полностью ассимилированы, а другие считают подобное невозможным (Donald, 1997). Я полагаю, чтобы более точно описать ситуацию, следовало бы говорить о полном признании, а не о полной ассимиляции, поскольку различия по-прежнему очевидны.

905

Chagnon (1977), 155.

906

Аналогия представляется весьма спорной. Нерожавшие самки обезьян (не только лангуров, но и многих других видов) активно интересуются малышами других самок и пытаются взять их на руки, понянчить. Если малыша отбирает более высокоранговая самка, то у матери может не быть возможности отобрать его назад, и дело может закончиться гибелью детеныша, поскольку он нуждается в материнском молоке. См.: Dunayer E. S. & Berman C. M. Infant handling among primates // International Journal of Comparative Psychology. 2018. 31. https: //escholarship.org/uc/item/45w0r631. — Примеч. науч. ред.

907

Джонс (Jones, 2007) утверждает, что такая кража младенцев является предшественницей рабства у людей, в чем я сомневаюсь: наверняка маленькую обезьяну не принуждали к детскому труду.

908

Boesch et al. (2008).

909

Anderson (1999).

910

Biocca (1996), xxiv. (Биокка Э. Яноама / Пер. с итал. Отв. ред. и автор предисл. и коммент. Л. А. Файнберг. М.: Мысль, 1972.)

911

Brooks (2002).

912

Беглецов обычно ловили, пока им не удавалось уйти далеко, часто чуть ли не рядом с поселением племени (Donald, 1997).

913

Patterson (1982).

914

Cameron (2008).

915

Clark & Edmonds (1979).

916

Mitchell (1984), 46.

917

Некоторые простые граждане продавали себя в рабство в тяжелые времена, особенно когда рабы элиты жили лучше, чем беднейшие свободные люди (Garnsey, 1996).

918

Perdue (1979), 17.

919

Автор книги (как указывается в главе 8) проводит различия между охотниками-собирателями и племенными обществами, под которыми он подразумевает общества, перешедшие к земледелию или разведению домашних животных. Между тем в научной литературе охотники-собиратели также рассматриваются как племенные общества. См., к примеру: Hill K. R. et al. Co-Residence Patterns in Hunter-Gatherer Societies Show Unique Human Social Structure // Science. 2011. 331 (6022): 1286–1289. — Примеч. науч. ред.

920

Marean (2016).

921

См., например, Ferguson (1984).

922

См. главу 15 и Abelson et al. (1998).

923

Адам Джонс, в частной беседе; Jones (2012).

924

Экстремистская организация, деятельность которой в РФ запрещена законом. – Примеч. ред.

925

Confino (2014).

926

Haber et al. (2017).

927

Stoneking (2003).

928

Grabo & van Vugt (2016); Turchin et al. (2013).

929

Carneiro (1998 & 2000). См. примечание 25 к главе 22.

930

Oldmeadow & Fiske (2007). Как выяснится дальше, эта кажущаяся легитимность статусов применима и к отношениям между этническими группами и расами тоже.

931

См., например, Anderson (1994). 23. Построение и разрушение государства

932

Liverani (2006). Археологические памятники Месопотамии периода археологической культуры Убейд (5500–4000 до н. э.) демонстрируют более примитивное устройство государства. Общее обсуждение появления первых государств см. в Scarre (2013) и Scott (2017). (Скотт Дж. Против зерна: глубинная история древнейших государств / Пер. с англ. Ирины Троцук; Российская академия народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации (РАНХиГС). М.: Дело, 2020.)

933

Spencer (2010).

934

См., например, Alcock et al. (2001); Parker (2003).

935

Tainter (1988).

936

Bettencourt & West (2010); Ortman et al. (2014).

937

Richerson & Boyd (1998); Turchin (2015).

938

Wright (2004), 50, 51.

939

Бердселл (Birdsell, 1968) назвал это «плотностью общения».

940

Freedman (1975).

941

Hingley (2005). Некоторые области на периферии, возможно, были слабо предрасположены к романизации.

942

Духовность обеспечивала «моральным генеральным планом», который делал существование лидеров необязательным (Hiatt, 2015, 62).

943

Atran & Henrich (2010); Henrich et al. (2010a).

944

DeFries (2014).

945

Цит. по: Шекспир У. Генрих V / Пер. с англ. Е. Бируковой // Полное собрание сочинений: В 14 т. М.: ТЕРРА, 1992. Т. 2. С. 241.

946

Tilly (1975), 42.

947

Спасибо Эрику Клайну за предложение минойской цивилизации в качестве примера относительно мирного древнего общества.

948

RL Kelly (2013b), 156.

949

Mann (1986).

950

Такие крупные вождества могли достигать уровня организации государства. Фактически некоторые специалисты утверждают, что некоторые из таких вождеств и были государствами (см., например, Hommon, 2013).

951

Карнейро (Carneiro,1970 & 2012) профессионально опровергает другие теории, касающиеся возникновения цивилизаций. Признаю, что представил его точку зрения в упрощенном и подкорректированном виде в соответствии с тем, как я это вижу; например, я согласен, что проблемы социального статуса тоже могли сыграть роль в формировании государства (Chacon et al., 2015; Fukuyama, 2011).

952

Brookfield & Brown (1963).

953

Lowen (1919), 175.

954

Цит. по: Гарсиласо де ла Вега. История государства инков / Пер. со староисп. В. А. Кузьмищева; изд. подгот. Ю. В. Кнорозов и В. А. Кузьмищев; примеч. Ю. В. Кнорозова. Л.: Наука, 1974. С. 109.

955

Carneiro (1970); de la Vega (1966, написана в 1609), 108. (Гарсиласо де ла Вега. История государства инков / Пер. со староисп. В. А. Кузьмищева; изд. подгот. Ю. В. Кнорозов и В. А. Кузьмищев; [примеч. Ю. В. Кнорозова]. Л.: Наука, Ленингр. отд-ние, 1974.)

956

Faulseit (2016).

957

Diamond (2005). (Даймонд Дж. Коллапс. Почему одни общества выживают, а другие умирают / Пер. с англ. О. Жаден, А. Михайловой, И. Николаева. М.: АСТ, 2008.)

958

Currie et al. (2010); Tainter (1988).

959

См., например, Joyce et al. (2001).

960

Marcus (1989).

961

Chase-Dunn et al. (2010); Gavrilets et al. (2014); Walter et al. (2006).

962

Johnson & Earle (2000).

963

Beaune (1991); Gat & Yakobson (2013); Hale (2004); Reynolds (1997); Weber (1976).

964

Kennedy (1987). (Кеннеди П. Взлеты и падения великих держав: Экономические изменения и военные конфликты в формировании мировых центров власти с 1500 по 2000 г. / Пер. с англ. Е. Калугина, М. Леоновича. Екатеринбург: Гонзо, 2018.)

965

Frankopan (2015). (Франкопан П. Шелковый путь: дорога тканей, рабов, идей и религий / Пер. с англ. В. Шаршуковой. М.: Эксмо, 2018.)

966

Yoffee (1995).

967

Каждый год находят все больше свидетельств в поддержку гипотезы Рузвельт (Roosevelt 2013).

968

Некоторые из этих войн начинали для того, чтобы захватить контроль над целым обществом, а не разделить его на фрагменты. Holsti (1991); Wallensteen (2012); Wimmer & Min (2006).

969

Kaufman (2001).

970

Bookman (1994).

971

Происхождение южан и северян действительно часто было связано с разными частями Великобритании, так что это различие имело примитивную основу в реальности (Fischer, 1989; Watson, 2008).

972

Аллен Бьюкенен, Пол Эскотт и Либра Хильде, в частной беседе; Escott (2010); McCurry (2010); Weitz (2008).

973

Carter & Goemans (2011).

974

Эритрея присоединена к Эфиопии в 1952 г. по резолюции Генеральной Ассамблеи ООН. – Примеч. перев.

975

Такое отсутствие преданности может наблюдаться во многих видах групп (Karau & Williams 1993).

976

Kaiser (1994); Sekulic et al. (1994).

977

Джойс Маркус, в частной беседе; Feinman & Marcus (1998). Вождества и первые государства были еще менее долговечны: по некоторым оценкам, вождества существовали самое большее от 75 до 100 лет (Hally, 1996).

978

Cowgill (1988), 253, 254.

979

Claessen & Skalník (1978). 24. Появление этнических групп

980

Alcock et al. (2001).

981

Isaac (2004), 8. По многим вопросам, связанным с трансформацией этнических групп в обществах, я могу рекомендовать работу классика Пьера Ван ден Берге (Van den Berghe, 1981).

982

Malpass (2009), 27, 28. Спасибо Майклу Малпассу за консультацию по империи инков.

983

Noy (2000).

984

Мои доводы похожи на доводы Каугилла (Cowgill, 1988), за исключением того, что я предпочитаю слово «господство» там, где он использует «покорение», учитывая, что и те группы, над которыми было установлено господство, и те, что были включены в состав общества, вначале были покорены.

985

Yonezawa (2005).

986

Brindley (2015).

987

Фрэнсис Аллард, в частной беседе; Allard (2006); Brindley (2015).

988

Hudson (1999).

989

Их Великая стена похожим образом защищала (и отделяла) китайцев от чужих обществ «примитивных» степных кочевников периферии (Fiskesjö 1999).

990

Пер. Г. Шмакова под ред. И. Бродского. Цит. по изд.: Русская кавафиана. В 3 ч. М.: ОГИ, 2000. С. 257.

991

Cavafy (1976). (Русская кавафиана. В трех частях. М.: ОГИ, 2000.)

992

Spickard (2005), 2. Применение термина «ассимиляция» и связанного с ним термина «аккультурация» антропологами и социологами имеет различные нюансы, но в этой книге я буду использовать лишь первый из них.

993

Smith (1986). Такая точка зрения о «доминировании группы» хорошо подкреплена (Sidanius et al. 1997).

994

Основное исключение в части изменений, навязанных покоренным народам преобладающей группой, представляли кочевники-пастухи: их численность была значительно ниже численности захваченных ими обществ, обладавших более сложной культурой. Чингисхан и его последователи свободно отделились от завоеванных ими цивилизаций. Они предоставляли значительную свободу действий в том, что касалось поведения собственного народа и народов, которые они контролировали, хотя в основном придерживались своих традиций кочевников (это замечательно описывает Чуа (Chua, 2007).

995

См., например, главу 8 в работе Сантоса-Гранеро (Santos-Granero, 2009).

996

Hornsey & Hogg (2000); Hewstone & Brown (1986).

997

Aly (2014). Использование желтых меток для того, чтобы заставить евреев выделяться, обсуждалось в главе 12.

998

Mummendey & Wenzel (1999).

999

Столица безоговорочно имела наибольшее влияние (Mattingly, 2014)

1000

В ярко выраженных мультиэтнических обществах может вестись борьба за то, какие именно элементы включаются в вышестоящую идентичность (Packer, 2008; Schaller & Neuberg, 2012).

1001

См., например, Vecoli (1978).

1002

Joniak-Lüthi (2015).

1003

Исходя из этого, государства, которые являются более явно полиэтничными, подобно Соединенным Штатам, не считаются нациями. В этой книге я предпочитаю использовать понятие «нация» в разговорном значении (Connor, 1978).

1004

Sidanius et al. (1997).

1005

Сенека, I в. (Seneca, 1970). (Сенека Луций Анней. О милосердии / Пер. с лат. М. Браша и др. СПб.: Азбука, 2018.)

1006

Klinkner & Smith (1999), 7.

1007

Devos & Ma (2008).

1008

Huynh et al. (2011), 133.

1009

Gordon (1964), 5.

1010

Deschamps (1982).

1011

Yogeeswaran & Dasgupta (2010).

1012

Jost & Banaji (1994); Kamans et al. (2009).

1013

Sidanius & Petrocik (2001).

1014

Cheryan & Monin (2005); Wu (2002).

1015

Ho et al. (2011).

1016

Devos & Banaji (2005).

1017

Цит. по: Маршалл Т. Х. Гражданство и социальный класс / Пер. с англ. Ю. Дергунова под науч. ред. А. Смирнова // Капустин Б. Г. Гражданство и гражданское общество. М.: Изд. дом Гос. ун-та – Высшей школы экономики, 2011. С. 151.

1018

Marshall (1950), 8. (Маршалл Т. Х. Гражданство и социальный класс / Пер. с англ. Ю. Дергунова; под науч. ред. А. Смирнова // Капустин Б. Г. Гражданство и гражданское общество. М.: Изд. дом Гос. ун-та – Высшей школы экономики, 2011.)

1019

Deschamps & Brown (1983).

1020

Ehardt & Bernstein (1986); Samuels et al. (1987).

1021

Lee & Fiske (2006); Portes & Rumbaut (2014).

1022

Bodnar (1985).

1023

Jost & Banaji (1994); Lerner & Miller (1978).

1024

Fiske et al. (2007), 82. См. также Major & Schmader (2001); Oldmeadow & Fiske (2007).

1025

Jost et al. (2003), 13.

1026

Paranjpe (1998).

1027

Hewlett (1991), 29.

1028

Moïse (2014).

1029

К младенцам, захваченным команчами, могли сразу же начать относиться как к команчам (Ривайя-Мартинес, в частной беседе; Rivaya-Martínez 2012).

1030

Cheung et al. (2011).

1031

Cameron (2008); Raijman et al. (2008).

1032

Так было еще до 212 г. (Garnsey, 1996). (В 212 г. эдиктом Каракаллы римское гражданство было предоставлено всему свободному населению Римской империи // Коптев А. В. и др. РИМ ДРЕВНИЙ // Большая Российская энциклопедия. Электронная версия (2017); https://bigenc. ru/world_history/text/3509580. — Перев.)

1033

Engerman (2007); Fogel & Engerman (1974).

1034

Lim et al. (2007).

1035

В то же время взаимодействие между группами может также побуждать людей искать новые пути, чтобы отличаться (Hogg, 2006; Salamone & Swanson, 1979).

1036

О римлянах см. Insoll (2007), 11. Сами греки принадлежали к нескольким этносам (Джонатан Холл, в частной беседе; Hall, 1997).

1037

Smith (2010).

1038

Noy (2000).

1039

Greenshields (1980).

1040

Portes & Rumbaut (2014).

1041

Сначала индейцам часто требовалось официальное разрешение на перемещения, и правительство США дошло даже до того, что принимало крутые меры против посещения церкви за пределами резервации (Ричмонд Клоу, в частной беседе).

1042

Schelling (1978).

1043

Christ et al. (2014); Pettigrew (2009).

1044

Paxton & Mughan (2006).

1045

Thompson (1983).

1046

Hawley (1944), Berry (2001).

1047

Цит. по: Парк Р. Э. Человеческая миграция и маргинальный человек // Избранные очерки: Сб. переводов / Сост. и пер. с англ. В. Г. Николаев. М.: РАН. ИНИОН. Центр социал. научн. – информ. исследований. Отд. социологии и социал. психологии, 2011. С. 235.

1048

Park (1928), 893. (Парк Р. Э. Человеческая миграция и маргинальный человек // Избранные очерки: Сб. переводов / Сост. и пер. с англ. В. Г. Николаев. М.: РАН. ИНИОН. Центр социал. научн. – информ. исследований. Отд. социологии и социал. психологии, 2011. С. 235). 25. Разделенные, мы выстоим

1049

Перефразированная часть девиза United we stand, divided we fall, который переводится на русский язык по-разному: «Объединенные – мы выстоим, разделенные – никогда»; «В единении – сила»; «Вместе мы выстоим, порознь – падем». Официальный девиз штата Кентукки. Этот лозунг впервые прозвучал в период борьбы за независимость, когда 18 июля 1768 г. Boston Gazett опубликовала «Песнь свободы» (Liberty Song) Дж. Дикинсона. – Примеч. перев.

1050

Перевод Д. Бройтмана.

1051

Американские иммигранты в первом поколении не обязательно наберут высокие очки при оценке патриотизма, но обычно этот показатель меняется у их потомков (Citrin et al., 2001).

1052

Цит. по: Джефферсон Т. Заметки о штате Виргиния // Автобиография. Заметки о штате Виргиния / Пер. В. М. Большакова с участием В. Н. Плешкова; сост. и общ. редакция А. А. Фурсенко. Л.: Наука, 1990. С. 171.

1053

Цитируется в Beard (2009), 11.

1054

Вполне возможно, что это больше чем просто аналогия, поскольку многие нормы регулируют вопросы, которые мы сегодня относим к области здоровья, например чем питаться и как это готовить. Чужаки, не способные подчиняться местным правилам, фактически могут распространять болезнь (Fabrega, 1997; Schaller & Neuberg 2012).

1055

Dixon (1997).

1056

Gaertner & Dovidio (2000).

1057

Здесь мы опять возвращаемся к связи между специализацией и сплоченностью общества, теорию которой разработал Дюркгейм (1893) и которую мы рассматривали в главе 10, включая примечание 39 к ней.

1058

Это примеры позитивной отличительности (глава 21). Свидетельств существования таких ролей немного, потому что в древних государствах информация редко записывалась, например, в римских захоронениях указывалась этническая принадлежность покойного, но не род его занятий, и наоборот (Дэвид Ной, в частной беседе).

1059

Esses et al. (2001). Хотя конкуренция с большинством – это дорога к провалу, конфликты между этническими меньшинствами тоже обходятся дорого (Banton, 1983; Olzak, 1992). Представители большинства часто получали выгоду, поощряя соперничество, становившееся причиной постоянных ссор между этническими меньшинствами, вместо недовольства людьми во власти. Конечно, это срабатывает и в случае обществ тоже. Римляне были мастерами разделять и властвовать: они разбили проблемную Македонию на четыре провинции и спровоцировали борьбу между ними.

1060

Noy (2000). Статус чернокожих американцев повышается, когда во время войны возникает необходимость в военнослужащих (Smith & Klinkner, 1999).

1061

Boyd (2002).

1062

Abruzzi (1982).

1063

Turnbull (1965); Zvelebil & Lillie (2000).

1064

См. эти и другие примеры в Cameron (2016).

1065

Appave (2009).

1066

Sorabji (2005).

1067

Светоний, 121 г. (Suetonius, 1979, 21). (Светоний Транквилл Гай. Жизнь двенадцати цезарей / Пер. с лат. и примеч. М. Л. Гаспарова. М.: Наука, 1964.)

1068

McNeill (1986).

1069

Dinnerstein & Reimers (2009), 2.

1070

Light & Gold (2000).

1071

Bauder (2008); Potts (1990).

1072

Между тем колониализм и основание государств, которые стали его результатом, привели к тому, что многие люди утратили их первоначальную идентичность, связанную с племенем, ради связи с более широкими этническими категориями в их родных регионах (например, эве, шона, игбо и другие этнические группы Африки: Iliffe, 2007).

1073

См., например, Gossett (1963, Ch. 1).

1074

PC Smith (2009), 4, 5.

1075

Brindley (2010)

1076

Кассий Дион Коккейан, II в. (Dio, 2008, 281).

1077

Sarna (1978).

1078

Curti (1946).

1079

Цит. по: Кревекёр Сент Джон де. Письма американского фермера / Пер. с англ. А. Долинина // Брэдфорд У. История поселения в Плимуте; Франклин Б. Автобиография. Памфлеты; Кревекёр Сент Джон де. Письма американского фермера. М.: Худож. лит., 1987. С. 560.

1080

Crevѐcoeur (1782), 93. (Кревекер Сент Джон де. Письма американского фермера / Пер. с англ. А. Долинина // Брэдфорд У. История поселения в Плимуте; Франклин Б. Автобиография. Памфлеты; Кревекер Сент Джон де. Письма американского фермера. М.: Худож. лит., 1987. С. 560.)

1081

Цитата из Декларации независимости Соединенных Штатов Америки. Цит. по: Конституции и законодательные акты буржуазных государств (XVII–XIX вв.). Сборник документов. М.: Госюриздат, 1957. С. 167.

1082

Мэттью Фрай Джейкобсон, в частной беседе; Alba (1985); Painter (2010).

1083

Alba & Nee (2003); Saperstein & Penner (2012).

1084

Leyens et al. (2007).

1085

Freeman et al. (2011).

1086

Smith (1997).

1087

Smith (1986).

1088

Bloemraad et al. (2008).

1089

Ellis (1997).

1090

Levinson (1988); Orgad (2011); Poole (1999).

1091

Harles (1993).

1092

Gans (2007); Huddy & Khatib (2007). Более того, учитывая существующие в наши дни возможности для путешествий, общения и торговли, иммигранты редко бывают полностью оторваны от своей древней родины и традиций, хотя такие связи, вероятно, постепенно исчезают у их детей (Levitt & Waters, 2002).

1093

Bloemraad (2000); Kymlicka (1995).

1094

Цит. по: Лукан Марк Анней. Фарсалия, или Поэма о гражданской войне / Пер. с лат. Л. Е. Остроумова. М.: Ладомир – Наука, 1993. С. 157.

1095

Стоит упомянуть, что сам Лукан родился на территории современной Испании. Цитируется у Дэвида Ноя (Noy, 2000, 34), который обсуждает расизм на протяжении истории Римской империи.

1096

Michener (2012); Volpp (2001).

1097

van der Dennen (1991).

1098

Jacobson (1999).

1099

Alesina & La Ferrara (2005), 31–32.

1100

Мэй (May, 2001, 235) высказывает такую точку зрения о племенах Папуа – Новой Гвинеи: «Благосостояние жителей деревни сегодня отчасти зависит от их способности захватить долю товаров и услуг, поступающих от государства; лидерство вождя или «большого человека» будет эффективным лишь в той мере, в какой оно гарантирует доступ к этим благам, и это подразумевает его координацию с государством».

1101

Harlow & Dundes (2004); Sidanius et al. (1997).

1102

Bar-Tal & Staub (1997); Wolsko et al. (2006).

1103

Мэрилинн Бруэр указала мне на частичное совпадение моей точки зрения и высказанной в Shah et al. (2004).

1104

См., например, Van der Toorn et al. (2014).

1105

Barrett (2007); Feshbach (1991); Lewis et al. (2014); Piaget & Weil (1951).

1106

Патриотизм и национализм слабо связаны с либеральной и консервативной точкой зрения соответственно, но особенно отличаются в их крайних проявлениях. Ультралибералы, например, могут яростно выступать против всякой свободы слова, идущей вразрез с их идеологией, тогда как консерваторы в отношении налоговой системы могут поддерживать свободную торговлю и положительные отношения между группами. Поскольку националисты могут питать патриотические чувства, мои рассуждения о патриотах применимы к тем, кто проявляет высокий патриотизм и слабый национализм.

1107

Bar Tal & Staub (1997).

1108

Feinstein (2016); Staub (1997).

1109

См. Schatz et al. (1999), который называет национализм «слепым патриотизмом».

1110

Blank & Schmidt (2003); Devos & Banaji (2005); Leyens et al. (2003).

1111

Эндрю Биллингс, в частной беседе; Billings et al. (2015); Rothì et al. (2005).

1112

De Figueiredo & Elkins (2003); Viki & Calitri (2008).

1113

См., например, Raijman et al. (2008).

1114

Greenwald et al. (2015).

1115

Smith et al. (2011), 371.

1116

Jandt et al. (2014); Modlmeier et al. (2012).

1117

Feshbach (1994).

1118

Hedges (2002); Junger (2016).

1119

Turchin (2015).

1120

Патриоты, напротив, пытаются объединить различные группы, ссылаясь на их общую судьбу (Li & Brewer, 2004).

1121

См., например, Banks (2016); Echebarria-Echabe & Fernandez-Guede (2006).

1122

Конкуренция между группами только усугубляет проблему (Esses et al., 2001; King et al., 2010).

1123

Bergh et al. (2016); Zick et al. (2008).

1124

Описывается в Sidanius et al. (1999).

1125

Hayden & Villeneuve (2012), 130.

1126

Притч. 6: 6.

1127

Gaertner et al. (2006).

1128

Американский корабль обнаружил мятежников через восемнадцать лет после мятежа (в 1808 г.), а официальное сообщение об обнаружении капитан этого корабля направил в Британское адмиралтейство в 1813 г. – Примеч. перев.

1129

Остров, где живут потомки мятежников, которых можно рассматривать как сформировавших своего рода сросшееся общество, теперь является частью заморской территории Великобритании.

1130

У муравьев и людей такое отделение потенциально могло продлиться в течение жизни нескольких поколений, поскольку они используют маркеры идентичности (главы 5–7). Существуют различные мнения насчет длительности изоляции викингов (Грэм Дэвис, в частной беседе; Davis, 2009).

1131

Weisler (1995). Утверждалось, что одно племя на острове Новая Гвинея находится в абсолютной изоляции и в полном неведении о существовании чужаков (Tuzin, 2001).

1132

Royce (1982), 12.

1133

Cialdini & Goldstein (2004).

1134

Николь Симмонс, в частной беседе.

1135

Jones et al. (1984).

1136

Различия между группами начали появляться еще до того, как между ними стали поощрять конкуренцию (Sherif et al., 1961). Остаются вопросы, насколько исследователи повлияли на поведение детей (Perry, 2018).

1137

Carneiro (2004); Turchin & Gavrilets (2009).

1138

Например, Китай (Knight, 2008).

1139

Aikhenvald (2008), 47.

1140

Seto (2008).

1141

Jackson (1983).

1142

McCormick (2017); Reese & Lauenstein (2014).

1143

Goodwin (2016).

1144

Chollet (2011), 746, 751. См. также Linder (2010); Rutherford et al. (2014).

1145

Leuchtenburg (2015), 634.

1146

Цит. по: Геллнер Э. Нации и национализм / Пер. с англ. Т. В. Бердиковой и М. К. Тюнькиной; ред. и послесл. И. И. Крупника. М.: Прогресс, 1991. С. 33.

1147

Ред. и послесл. И. И. Крупника. М.: Прогресс, 1991. С. 33.) Геллнер продолжает: «Национальная принадлежность – не врожденное человеческое свойство, но теперь оно воспринимается именно как таковое». (Указ. соч. С. 34.) См. также Miller (1995).

1148

Многие иммигранты переживают серьезный стресс, приспосабливаясь к своей ситуации (Berry & Annis, 1974).

1149

Lyons-Padilla & Gelfand (2015).

1150

Цит. по: Мысли Вольтера: С крат. биогр. очерком авт. / Пер. с фр. М. Э. Гюнсбурга. СПб.: В. И. Губинский, 1904. С. 72. https://viewer.rusneb.ru/ru/rsl01003719974?page=80

1151

Reynolds (1981).

1152

Druckman (2001).

1153

Gelfand et al. (2011).

1154

Blanton & Christie (2003); Jetten et al. (2002); Maghaddam (1998). Ощущение счастья (благополучия) мало отличается у людей в разных странах (Burns, 2018).

1155

Deschamps (1982); Lorenzi-Cioldi (2006).

1156

Cosmides et al. (2003).

1157

Brewer (2009).

1158

Easterly (2001).

1159

Christ et al. (2014).

1160

Alesina & Ferrara (2005); Hong & Page (2004). Принятие тех, кто кажется чужим, станет серьезнейшим вызовом для доминирующих в обществе людей (Asbrock et al., 2012).

Content

Марк Моффетт
Человеческий рой. Естественная история общества

Предисловие научного редактора

Введение

Предстоящее путешествие

Часть I Принадлежность и распознавание

1 Чем общество не является (и что это такое)

Что нас сплачивает

Общества, которые ладят друг с другом

Сотрудничество без сообществ

2 Что позвоночные животные получают, находясь в сообществе

Преимущества сообществ для млекопитающих

Отношения внутри сообщества

3 В движении

Вместе или порознь

Меняющиеся привязанности

4 Индивидуальное распознавание

Узнаваемо разные

Требования к памяти

Индивидуальное распознавание и размер сообществ

Часть II Анонимные общества

5 Муравьи и люди, яблоки и апельсины

Формирование большого общества: опыт муравьев

Распределение работ в империи муравьев

Сложность организации в сообществах, больших и малых

6 «Крайние националисты»

Несведущий муравей

Анонимность

Анонимы с позвоночником

Размножение муравьиного царства

7 Люди-анонимы

Обозначение наших обществ

Распознавание маркеров

Роль языка и что действительно имеет значение

Допустимые варианты, эксцентричность и отклонения

Нагрузка на мозг

Часть III Охотники-собиратели недавнего прошлого

8 Общины

Слияние-разделение и условия человеческого существования

Реальность обществ охотников-собирателей

Древние расы

Кочевники-анонимы

9 Кочевая жизнь

Мастера на все руки

Правление на основе обсуждения

Коллективные решения

Преимущества обществ для людей: жизнь в локальных группах

10 Переход к оседлости

Собираясь вместе

Менталитет «черного дня»

Лидерство

Постоянная смена образа жизни

Жизнь с появлением различий

Чувство превосходства

Поселения и властные различия в доисторический период

Часть IV Древняя история человеческих анонимных обществ

11 Уханье и пароли

Разгадывая прошлое

Эволюция маркеров

Пароль

Живые доски объявлений

Культурный храповый механизм

Часть V Функционирование (или нет) в обществах

12 Чувствуя других

Умереть за флаг

Как малыши классифицируют людей

Человеческая сущность и «инопланетяне»

Порядок из хаоса

Подсознательные сигналы тревоги

13 Стереотипы и истории

Скоропалительные суждения

Запоминание, забывание, смысл и истории

14 Великая цепь

Ранжирование других

Выживание на дне

Предубеждения у животных и в процессе эволюции

15 Великие союзы

Общество становится частью «я»

Действуя как один

16 Поставить родственников на место

Родственные отношения и сообщества в природе

IQ и знание человеческих взаимоотношений

От фиктивного родства к расширенным семьям

Часть VI Мир и конфликты

17 Необходимы ли конфликты?

Акты невероятной жестокости

Насилие и идентичность

Уход от насилия: уроки природы

18 Хорошие отношения с другими

Разнообразие альянсов

Движение товаров

Первые рынки

Торговля и культурные различия

Часть VII Жизнь и смерть обществ

19 Жизненный цикл обществ

Начало с нуля у шимпанзе и бонобо

Другие способы основания обществ

Разрушение человеческих обществ

20 Динамика понятия «мы»

Улучшения и нововведения

Рождение внешней группы

Окончательный разрыв

21 Изобретение чужаков и смерть обществ

Разделение и восприятие «мы» и «они»

Магическое число

Как погибают общества

Часть VIII От племен к нациям

22 Превращение деревни в общество-завоевателя

Продовольствие и пространство

Деревенские общества

Слияние обществ не происходит добровольно

Признание чужака

Захват рабов

Общества-завоеватели

23 Построение и разрушение государства

Организация и идентичность в обществах-государствах

Марш цивилизаций

Фрагментация, упрощение и циклы

Прогресс и падение наций

Часть IX От пленника до соседа… до гражданина мира?

24 Появление этнических групп

Контроль

Ассимиляция

Доминирование

Статус

Интеграция

25 Разделенные, мы выстоим

Роль

Раса

Гражданство

Националисты и патриоты

26 Неизбежность обществ

Мечты о всемирном обществе

Общество и человеческая природа

Заключение Изменение идентичности и разрушение обществ

Благодарности

Библиография

Об авторе

Примечания