Шелли Паркер-Чан

Та, что стала Солнцем

Монахи, все пылает… Пылает в каком огне? Пылает в огне страсти, в огне отвращения, в огне заблуждения. Пылает, я говорю вам, в огне рождения, старения и смерти, в огне печали, плача, боли, горя и отчаянья.

Адиттапарьяя сутта[1]

Часть первая

1345–1354 годы

1

Долина реки Хуай, Южная Хэнань, 1345 год

Деревня Чжонли распласталась под солнцем, подобно отчаявшемуся псу, потерявшему надежду найти тень. Вокруг не было ничего, кроме голой желтой земли, трещины на которой образовали узор, как на панцире черепахи, и запаха горячей пыли, похожего на запах высохших костей. Шел четвертый год засухи. Крестьяне знали причину своих страданий и посылали проклятия своему императору-варвару в далекой столице на севере. Как любые две похожие вещи, соединенные нитью «ни», из-за которой действия одной влияют на другую даже на расстоянии, так и достоинства императора определяют судьбу подвластной ему страны. Владычество достойного правителя вознаграждается хорошими урожаями, а недостойный получает в наказание наводнения, засухи и болезни. Нынешний правитель империи Великая Юань был не только императором, но и Великим Ханом; он был десятым потомком монгольского завоевателя Хубилая-хана, победившего последнего представителя местной династии семьдесят лет назад. Одиннадцать лет он держал в своих руках божественный свет Небесного мандата[2], и уже выросли одиннадцатилетние дети, никогда не знавшие ничего, кроме катастрофы.

Вторая дочь семьи Чжу, которой в тот иссушенный жарой год Петуха исполнилось десять лет, думала о еде, шагая следом за деревенскими мальчишками к полю покойного соседа. Широкий лоб и полное отсутствие той пухлости, которая придает детям очарование, делали ее похожей на угловатую коричневую саранчу. И, подобно насекомому, девочка постоянно думала о еде. Однако, поскольку она выросла на однообразной крестьянской диете и лишь смутно подозревала о существовании чего-то лучшего, ее воображение ограничивалось количественными рамками. Сейчас ее мысли занимала чашка просяной каши. Она мысленно уже наполнила ее до самых краев дрожащей под пленкой густой жидкостью, готовой перелиться через край, и на ходу со сладострастной тревогой представляла себе, как зачерпнет первую ложку так, чтобы не пролить ни капли. Сверху (но тогда каша может выплеснуться через край) или сбоку (верная катастрофа), твердой рукой или осторожным прикосновением? Она так погрузилась в свою воображаемую трапезу, что едва обратила внимание на скрип лопаты могильщика, когда проходила мимо.

На поле девочка направилась прямо к шеренге обрубков вязов на его дальней границе. Когда-то эти вязы были красивыми, но девочка вспоминала их без ностальгии. После третьего неурожайного года крестьяне обнаружили, что эти прекрасные вязы можно пустить на убой и съесть, как и любое живое существо. Вот что стоит помнить, подумала девочка. Тускло-коричневую вязкую массу из корней, вскипяченных шесть раз, которая вызывала легкую тошноту и сводила щеки изнутри напоминанием о еде. Или еще лучше: муку из коры, смешанную с водой и рубленой соломой, и лепешки из нее, приготовленные на слабом огне. Но теперь у вязов давно уже не осталось съедобных частей, и единственное, чем они интересовали деревенских детей, было то, что они служили кровом для мышей, кузнечиков и других подобных лакомств.

В какой-то момент, хоть девочка и не помнила точно в какой, она осталась единственной девочкой в деревне. Знать это было неприятно, и она предпочитала об этом не думать. Не было необходимости об этом думать, она точно знала, что произошло. Если в семье есть сын и дочь и два кусочка еды, кто станет тратить один кусочек на дочь? Возможно, только в том случае, если дочь особенно полезна. Девочка понимала, что она не полезнее тех, умерших. И к тому же уродливее, чем они. Она сжала зубы и присела рядом с первым пнем вяза. Единственным ее отличием от них было то, что она научилась сама ловить для себя еду. Эта разница казалась такой незначительной по сравнению с такой диаметрально противоположной судьбой.

Как раз в тот момент мальчишки, побежавшие вперед к лучшим местам, подняли крик. Они заметили добычу и, несмотря на прежние неудачи такого метода, пытались выманить ее, тыкали в нору палками и колотили ими о землю. Девочка воспользовалась тем, что они отвлеклись, и вытащила спрятанную в укромном месте ловушку. У нее всегда были ловкие руки, и раньше, когда такие вещи что-то значили, все очень хвалили сплетенные ею корзины. Теперь в ее силках обнаружилась добыча, которую любой бы пожелал: ящерица длиной с ее предплечье. При виде нее все мысли о каше вылетели у девочки из головы. Она стукнула ящерицу головой о камень и, зажав ее между коленями, проверила остальные ловушки. Нашла горсть сверчков и задумалась. При мысли об их ореховом, хрустком вкусе ее рот наполнился слюной. Но она взяла себя в руки, завязала сверчков в кусочек ткани и положила в карман на потом.

Снова вернув на место ловушки, девочка выпрямилась. Туча лёссовой пыли поднималась над дорогой, проходящей по холмам за деревней. Под лазурными знаменами, такого же цвета, как Небесный мандат, принадлежащий правящему роду монголов, солдаты в кожаных доспехах текли темной рекой в облаке пыли, направляясь на юг. Все обитатели долины реки Хуай знали армию Великого князя провинции Хэнань, знатного монгола, подавившего крестьянские восстания, которые были в этом регионе больше двух раз за время жизни девочки. Армия Великого князя маршировала на юг каждую осень и возвращалась в свои гарнизоны в северной части провинции каждую весну точно по календарю. Армия никогда не подходила к Чжонли ближе, чем сейчас, и никто из Чжонли не приближался к ней. Металл солдатских доспехов отражал свет и отбрасывал блики, и темная река сверкала, медленно переползая через коричневую вершину холма. Это зрелище настолько не имело отношения к жизни девочки, что казалось почти нереальным, как печальный клич диких гусей, пролетающих высоко над головой.

Голодная и утомленная солнцем, девочка потеряла всякий интерес к происходящему. Держа в руках ящерицу, она повернула к дому.

В полдень девочка сходила к колодцу с ведром и коромыслом и вернулась, обливаясь потом. С каждым разом ведро становилось все тяжелее, и воды в нем становилось все меньше, а желто-бурой грязи со дна колодца все больше. Земля не могла дать им пищу, но теперь она, кажется, решила отдавать им себя в каждом царапающем горло глотке. Девочка вспомнила, как однажды некоторые жители деревни попытались есть лепешки, сделанные из грязи. И ощутила укол сочувствия. Кто не готов пойти на что угодно, только бы унять боль в голодном желудке? Может, и другие попробовали бы такие лепешки, но вскоре руки, ноги и животы первых смельчаков распухли, а потом они умерли, и остальные жители деревни урок усвоили.

Семья Чжу жила в хижине из дерева, состоящей из одной комнаты, которую построили в то время, когда деревьев вокруг росло много. Это было очень давно, девочка этого не помнила. За четыре года засухи все доски хижины отошли друг от друга настолько, что внутри было не меньше воздуха, чем снаружи. Это не создавало проблем, так как дождь никогда не шел. Когда-то в доме жила целая семья: родители отца, мать с отцом и семеро детей. Но их количество убывало с каждым годом засухи, и теперь осталось только трое: девочка, ее старший брат Чжу Чонба и их отец. Одиннадцатилетнего Чонбу всегда любили и лелеяли, потому что он имел счастье родиться восьмым в своем поколении родственников мужского пола. Теперь, когда он единственный остался в живых, стало еще яснее, что Небеса ему улыбнулись.

Девочка отнесла ведро на кухню в задней части дома, которая представляла собой просто навес с шаткой полкой и крюком в потолке для подвешивания котелка над огнем. На полке стояли котелок и два глиняных кувшина с желтыми бобами. Полоска старого мяса висела на гвозде – все, что осталось от рабочего буйвола отца. Девочка взяла ее и протерла мясом котелок изнутри, так всегда делала мать, чтобы придать супу аромат мяса. Про себя девочка думала, что с тем же успехом можно надеяться получить вкус мяса, выварив старое седло. Она развязала юбку, обвязала ею отверстие котелка и налила в него воду из ведра. Потом счистила с юбки кружок грязи и снова надела ее. Юбка не стала еще грязнее, но, по крайней мере, вода очистилась.

Отец пришел, когда она разводила огонь. Она наблюдала за ним из пристройки. Он был одним из тех людей, глаза которых были похожи на глаза, а нос выглядел как нос. Ничего примечательного. Голод так туго натянул кожу на его лице, что оно представляло собой две плоскости: одна от скул до подбородка, а вторая от одного угла подбородка до другого. Иногда девочка гадала, действительно ли ее отец молод или, по крайней мере, не очень стар. Определить было трудно.

Отец нес под мышкой зимнюю тыкву. Она была маленькая, размером с новорожденного младенца, и ее рыхлая белая кожура покрылась пылью, так как она пролежала, зарытая в землю, почти два года. Выражение нежности на лице отца удивило девочку. Она никогда раньше не видела у него такого выражения лица, но поняла, что оно означает. Это их последняя тыква.

Отец сел на корточки возле пенька с плоским верхом, на котором они раньше забивали кур, и положил на него тыкву, будто жертвоприношение предкам. Заколебался, держа в руке большой нож. Девочка знала, о чем он думает. Разрезанная тыква долго не хранится. Ее отхватили смешанные чувства. Несколько славных дней у них будет еда. В ее мозгу вскипели воспоминания: суп из свиных костей с солью, на поверхности плавают золотистые кружочки масла. Почти студенистая мякоть тыквы, полупрозрачная, как рыбий глаз, приятно растворяющаяся на зубах. Но когда тыкву съедят, не останется ничего, кроме желтых бобов. А после желтых бобов не будет вообще ничего.

Нож со стуком опустился, и через несколько секунд отец вошел в кухню. На его лице уже не было нежности, когда он вручил ей ломоть тыквы. «Свари ее», – коротко произнес он и ушел.

Девочка очистила тыкву и разрезала твердую белую мякоть на кусочки. Она уже забыла запах тыквы: запах свечного воска и зелени цветущих вязов. На мгновение ее охватило желание сунуть тыкву в рот. Мякоть, семечки, даже колючую кожуру, все, что заставит каждый дюйм языка ощутить великое наслаждение едой. Она с трудом сглотнула слюну. Она знала, какую цену имеет в глазах отца и чем грозит ей такое похищение. Не все покойные девочки умерли от голода. Она с сожалением отправила тыкву в котелок вместе с горсточкой желтых бобов. И варила суп долго, пока не прогорели все дрова, потом взяла кусочки коры, которые использовала в качестве прихваток для котелка, и понесла еду в дом.

Чонба поднял на нее взгляд, сидя на своем месте на голом полу рядом с отцом. В отличие от лица отца, его лицо провоцировало людей высказаться. У него был вызывающе вздернутый подбородок, а лоб бугристый, как грецкий орех. Эти особенности делали его лицо таким поразительно уродливым, что невольно завораживало людей и притягивало их взгляды. Чонба взял у девочки ложку и налил супа отцу. «Ешьте, пожалуйста, Ба». Потом налил себе и потом только – девочке.

Девочка посмотрела в свою чашку и увидела в ней только бобы и воду. Она молча пристально посмотрела на брата. Тот уже принялся за еду и не заметил ее взгляда. Она смотрела, как он сует в рот ложку с куском тыквы. На его лице не было жестокости, только слепое, восторженное наслаждение, характерное для человека, занятого исключительно самим собой. Девочка знала, что отцы и сыновья являются моделью семьи, как семья является моделью вселенной, и, вопреки своим беспочвенным мечтам, никогда по-настоящему не надеялась, что ей позволят попробовать тыкву. Но это все равно вызывало горькую обиду. Она проглотила ложку супа. Когда жидкость влилась в ее тело, ей показалось, что она проглотила горящий уголек.

Чонба сказал с набитым ртом:

– Ба, мы почти поймали сегодня крысу, но она ускользнула.

Вспомнив, как мальчишки лупили по пню, девочка подумала с укором: «Да уж, почти».

Теперь Чонба обратил внимание на нее. Но если он ждет, что она сама заговорит, то пускай подождет. Через несколько секунд он сказал прямо:

– Я знаю, ты что-то поймала. Отдай мне.

Не отрывая взгляда от миски, девочка нашла в кармане шевелящийся сверток со сверчками и отдала его брату. Уголек разгорелся сильнее.

– И это все, ты, никчемная девчонка?

Она так внезапно подняла на него глаза, что он отпрянул. Он начал так ее называть недавно, подражая отцу. Ее желудок сжался, как крепко стиснутый кулак. Она позволила себе подумать о ящерице, спрятанной на кухне. Она ее высушит и всю съест сама, тайком. И этого будет достаточно. Должно быть достаточно.

Они закончили еду в молчании. Когда девочка дочиста вылизала свою миску, отец положил два тыквенных семечка на грубый семейный алтарь: одно для предков, второе – чтобы умиротворить бродячих голодных духов, у которых не осталось собственных потомков, которые о них помнят.

Через несколько мгновений отец девочки поднялся, с трудом разогнув спину после поклона перед алтарем. Повернулся к детям и произнес тихо и свирепо:

– Еще один день, и наши предки вмешаются и прекратят эти страдания. Непременно.

Девочка понимала, что он прав. Он старше нее и знает больше. Но когда она попыталась представить себе будущее, то не смогла. В ее воображении не было ничего, чем можно заменить бесформенные, одинаковые дни голода. Она цеплялась за жизнь, потому что жизнь казалась чем-то ценным, даже пускай для нее одной. Но когда она думала об этом, то не могла понять почему.

Девочка и Чонба сидели у входа в дом и смотрели вдаль, безразличные ко всему. Одна трапеза в день не может заполнить время. Под вечер жара становилась почти невыносимой, когда солнечные лучи били по деревне наотмашь, красные, как Небесный мандат последних императоров-китайцев. Вечером, после захода солнца дышать становилось просто невозможно. В той части деревни, где жила семья Чжу, дома стояли далеко друг от друга, а между ними проходила широкая грунтовая дорога. На этой дороге ничего не происходило, как и в других местах в опускающихся сумерках. Чонба теребил висящий на шее буддийский амулет и бил пятками по земле, а девочка смотрела на краешек полумесяца, медленно выползавший из-за далеких темных холмов.

Они оба удивились, увидев отца, огибающего дом сбоку. В руке он держал ломоть тыквы. Девочка почувствовала исходящий от тыквы запах гнили, хотя этот ломоть отрезали только сегодня утром.

– Ты знаешь, какой сегодня день? – спросил он у Чонбы.

Жители деревни уже много лет не устраивали никаких праздников, отмеченных в календаре. Помолчав немного, Чонба рискнул высказать догадку:

– Фестиваль середины осени?[3]

Девочка тихо фыркнула: разве у него нет глаз и он не видит луну?

– Второй день девятого месяца, – сказал отец. – В этот день ты родился, Чжу Чонба, в год Свиньи. – Он повернулся и двинулся прочь. – Пойдем.

Чонба поплелся за ним. Через минуту девочка поспешила следом. Дома вдоль дороги выглядели темными силуэтами на фоне неба. Обычно она боялась ходить по этой дороге ночью из-за хищных собак. Но сейчас ночь опустела. Она полна призраков, говорили оставшиеся в живых жители, хотя, поскольку призраки такие же невидимые, как дыхание или ци, невозможно понять, есть они здесь или нет. По мнению девочки, их не стоило так уж опасаться: ее пугало только то, что она действительно видела.

Они свернули с главной дороги и увидели впереди крохотный огонек. Не ярче случайной вспышки света в закрытых глазах. Там стоял дом прорицателя. Когда они вошли в дом, девочка поняла, почему отец разрезал тыкву.

Первое, что она увидела, была свеча. Свечи стали такой редкостью в Чжонли, что ее свет показался волшебным. Пламя свечи поднималось на высоту ладони и колебалось на конце, как хвост ужа. Красивое, но вызывающее тревогу. В своем лишенном света доме девочка никогда не чувствовала темноту снаружи. Здесь они стояли в пузыре из света, окруженные темнотой, и свеча лишила ее способности видеть то, что за его пределами.

Прежде девочка видела прорицателя только издали. Теперь, оказавшись так близко от него, она сразу же поняла, что ее отец не был стар. Прорицатель был, наверное, таким древним, что помнил время до императоров-варваров. Из родинки на его морщинистой щеке рос длинный черный волос, вдвое длиннее, чем тонкие седые волосы на подбородке. Девочка не могла оторвать от него глаз.

– Глубокоуважаемый дядюшка. – Отец поклонился и вручил прорицателю тыкву. – Я привел к вам восьмого сына семьи Чжу, Чжу Чонба, под звездами его рождения. Не можете ли вы поведать нам его судьбу? – Он вытолкнул Чонбу вперед. Тот с готовностью шагнул к прорицателю.

Прорицатель обхватил лицо Чонбы старыми ладонями и стал поворачивать то в одну сторону, то в другую. Он нажимал большими пальцами на лоб и щеки мальчика, измерил его глазницы и нос, ощупал череп, определяя его форму. Потом взял мальчика за запястье и пощупал пульс. Веки его опустились, а выражение лица стало суровым, замкнутым, будто он получал некое послание из далекого источника. На его лбу выступил пот.

Это продолжалось долго. Свеча горела, а темнота снаружи, казалось, сжималась вокруг них. По коже девочки поползли мурашки, ее охватили дурные предчувствия.

Все они подскочили, когда прорицатель отпустил руку Чонбы.

– Скажи нам, уважаемый дядюшка, – настойчиво попросил отец девочки.

Прорицатель вздрогнул и поднял глаза. Он задрожал, потом произнес:

– В этом ребенке таится величие. О, как ясно я это увидел! Его деяния станут гордостью вашей семьи и прославят сто поколений ваших потомков. – К изумлению девочки, он встал, а потом поспешно опустился на колени у ног ее отца. – Должно быть, вы прожили свои предыдущие жизни необычайно добродетельно, если боги наградили вас сыном с подобной судьбой. Господин, для меня честь быть знакомым с вами.

Ошеломленный отец девочки опустил взгляд на старика. И ответил через несколько мгновений:

– Я помню день, когда родился этот ребенок. Он был слишком слабым и не мог сосать, поэтому я проделал путь до монастыря Ухуан и сделал пожертвование, чтобы он выжил. Мешок желтых бобов весом в двадцать цзинь[4] и три тыквы. Я даже обещал монахам, что отдам его монастырю, когда ему исполнится двенадцать лет, если он выживет. – Его голос сорвался, в нем одновременно слышались и радость, и отчаяние. – Все мне тогда говорили, что я глупец.

«Величие». Этому слову не было места в Чжонли. Девочка слышала его только в рассказах отца о прошлом. В рассказах о том золотом, трагическом времени до нашествия варваров. О времени императоров, правителей и генералов; времени войн, предательства и триумфа. А теперь ее обыкновенному брату, Чжу Чонбе, предстоит стать великим. Она посмотрела на Чонбу и увидела, что его уродливое лицо сияет. Деревянный буддийский амулет на его шее отразил пламя свечи и засиял, как золотой, и сделал его правителем.

Когда они вышли, девочка задержалась на пороге темноты. Что-то заставило ее оглянуться на старика в круге света. Она прокралась обратно и свернулась в маленький комочек перед ним, касаясь лбом земли, ее ноздри наполнил идущий от нее мертвый запах мела.

– Почтенный дядюшка. Предскажите мне мою судьбу. Что меня ждет?

Она боялась поднять глаза. Порыв, который заставил ее вернуться, этот горячий уголек в животе, покинул ее. Пульс стал частым, как у кролика. Тот пульс, в котором заключалась модель ее судьбы. Она думала о том, что в Чонбе заключена великая судьба. Каково это – чувствовать, что ты несешь в себе семя силы? На мгновение она подумала, нет ли и в ней самой потенциала и что она просто раньше не знала, что именно искать, у нее не было для этого названия.

Прорицатель молчал. Девочка почувствовала, как ее охватывает холод. Все ее тело покрылось пупырышками гусиной кожи, и она пригнулась еще ниже, пытаясь убежать от темного прикосновения страха. Пламя свечи резко взлетело вверх.

Затем, будто издалека, она услышала, как прорицатель произнес:

– Ничего.

Девочка почувствовала глубоко внутри себя тупую боль. Это болело семя внутри нее, ее судьба, и она поняла, что все время это знала.

Дни ползли медленно, со скрипом. Желтые бобы семьи Чжу заканчивались, вода становилась все более непригодной для питья, а в ловушки девочки попадалось все меньше добычи. Многие из оставшихся в живых деревенских жителей отправились по дороге среди холмов, ведущей в монастырь и дальше, хотя все понимали, что меняют смерть от голода на смерть от рук бандитов. Один лишь отец девочки, казалось, обрел новую силу. Каждое утро он стоял под розовым куполом безупречно чистого неба и твердил, как молитву:

– Дожди придут. Нам нужно только терпение, и вера в то, что Небеса подарят Чжу Чонбе великую судьбу.

Однажды утром девочку, спящую в ямке, которую они с Чонбой вырыли для себя рядом с домом в земле, разбудил какой-то шум. Это потрясло ее, они почти забыли, какие звуки издает жизнь. Выйдя к дороге, они увидели нечто еще более удивительное. Движение. Не успели они ни о чем подумать, как мимо них пронеслась громоподобная волна шума: мужчины на грязных конях стремительно проскакали по дороге, подняв тучу пыли.

Когда они исчезли, Чонба спросил, маленький и напуганный:

– Армия?

Девочка молчала. Она не могла поверить, что эти люди были частью той темной, текущей реки, красивой, но всегда далекой.

Стоящий за их спинами отец произнес:

– Бандиты.

В тот вечер трое бандитов вошли, пригнувшись, под обвисшую крышу пристройки семьи Чжу. Девочке, скорчившейся на кровати вместе с братом, показалось, что они заполнили комнату своими огромными размерами и зловонием. На рваной одежде зияли дыры, распущенные волосы свалялись. Девочка впервые видела людей, обутых в сапоги.

Отец девочки подготовился к такому случаю. Теперь он встал и подошел к бандитам, держа в руках глиняный кувшин. Что бы он ни чувствовал, он это скрывал.

– Уважаемые гости. Они очень плохие, и их у нас очень мало, но возьмите все, что у нас есть, прошу вас.

Один из бандитов взял кувшин и заглянул в него. Он презрительно фыркнул:

– Дядюшка, почему ты такой скупой? Не может быть, чтобы у тебя больше ничего не было.

Их отец замер.

– Я вам клянусь, это все. Посмотрите сами на моих детей, у них плоти не больше, чем у больной собаки! Мы уже давно едим камни, друг мой.

Бандит рассмеялся:

– Не морочь мне голову. Как вы можете есть камни, если до сих пор живы? – С ленивой жестокостью кота он толкнул отца девочки так, что тот отлетел в сторону. – Вы, крестьяне, все одинаковые. Предлагаете нам курицу, надеясь, что мы не заметим откормленную свинью в хлеву! Иди и принеси остальное, подонок.

Отца девочки осенило. Что-то в его лице изменилось. С удивительной быстротой он бросился к детям и схватил девочку за руку. Она вскрикнула от удивления, а он стащил ее с кровати, крепко сжимая ее руку; он делал ей больно.

Отец произнес у нее над головой:

– Возьмите эту девочку.

Какое-то мгновение эти слова казались ей бессмысленными. Затем она их поняла. Все родные раньше называли ее бесполезной, а отец наконец нашел ей самое лучшее применение: она была тем, что можно использовать для пользы тех, кто имел значение. Девочка с ужасом смотрела на бандитов. Какую пользу она могла бы им принести?

Будто в ответ на ее мысли, бандит произнес с издевкой:

– Этого черного кузнечика? Лучше отдай нам девочку на пять лет старше и миловиднее… – Потом он понял смысл, не договорил фразу и расхохотался: – Ох, дядюшка! Значит, правду говорят о том, на что готовы вы, крестьяне, когда совсем отчаиваетесь?

У девочки закружилась голова, она вспомнила то, о чем любили шепотом рассказывать друг другу деревенские ребята. Что в других, более бедных деревнях соседи менялись младшими детьми, чтобы их съесть. Эти рассказы вызывали ужас и возбуждали, но никто из них до конца не верил в это. Это были всего лишь сказки.

Но сейчас, видя, что отец избегает ее взгляда, девочка поняла, что это не просто сказка. В панике она начала вырываться и почувствовала, как пальцы отца сильнее впились в ее тело, и тогда она расплакалась так отчаянно, что даже не могла дышать. В тот ужасный момент она поняла, что означало слово «ничего» в ее судьбе. Она думала, оно означало, что она ничего не значит, что она никогда не станет кем-то значительным или не совершит ничего значительного. Но она ошиблась.

Оно означало смерть.

Пока она извивалась, плакала и кричала, бандит подошел и вырвал ее из рук отца. Она закричала громче, а потом полетела на кровать и ударилась так, что из нее выскочил весь воздух. Бандит швырнул ее туда.

Он с отвращением сказал:

– Я хочу есть, но не собираюсь прикасаться к этим отбросам, – и он ударил отца в живот. Тот сложился вдвое с мокрым бульканьем. Девочка беззвучно открыла рот. Рядом с ней вскрикнул Чонба.

– Здесь есть еще! – раздался крик другого бандита из кухни. – Он их закопал.

Их отец корчился на полу. Бандит ударил его ногой под ребра.

– Думаешь, что можешь надуть нас, лживый сын черепахи? Готов поклясться, у тебя есть еще еда, спрятанная по всему дому. – Он пнул его еще раз и еще. – Где она?

Девочка почувствовала, что снова может дышать: они с Чонбой оба вопили, умоляя бандита прекратить. Каждый глухой удар сапога по телу отца пронзал ее болью, такой острой, будто это было ее собственное тело. Несмотря на то что отец показал ей, как мало она для него значит, он все-таки был ее отцом. Дети были в неоплатном долгу перед родителями; этот долг невозможно было вернуть. Она закричала:

– Больше ничего нет! Прекратите. Пожалуйста. Ничего нет. Нет…

Бандит ударил отца еще несколько раз, потом прекратил. Девочка почему-то поняла, что он сделал это не из-за их мольбы. Отец лежал неподвижно на земле. Бандит присел и поднял его голову за узел на макушке, и они увидели кровавую пену у него на губах и бледное лицо. Бандит с отвращением хмыкнул и отпустил голову.

Двое других бандитов вернулись со вторым горшком бобов.

– Босс, похоже, это все.

– Проклятье, два горшка? Наверное, они и правда умирали с голоду. – Через несколько секунд вожак пожал плечами и вышел. Двое других последовали за ним.

Девочка и Чонба в ужасе, без сил прижавшись друг к другу, смотрели на отца, лежащего на изрытой земле. Его окровавленное тело скрючилось подобно младенцу в утробе: он покинул этот мир, уже приготовившись к реинкарнации.

* * *

Та ночь была длинной и полной кошмаров. Пробуждение оказалось еще хуже. Девочка лежала на кровати и смотрела на тело отца. Ее судьбой было превратиться в ничто, и именно ее отец должен был осуществить это предсказание, но теперь он сам превратился в ничто. Даже содрогаясь от чувства вины, она понимала, что это ничего не меняет. Без отца, без пищи ее ждала судьба стать ничем.

Она взглянула на Чонбу и вздрогнула. Его глаза были открыты, но они неподвижно уставились на тесаную крышу. Казалось, он почти не дышит. В какое-то ужасное мгновение девочка подумала, что он тоже умер, но, когда она встряхнула его, он тихо ахнул и моргнул. Девочка с опозданием вспомнила, что он не может умереть, поскольку в этом случае он вряд ли станет великим. Несмотря на это знание, пребывание в одной комнате с оболочками двух людей, одним живым, а вторым мертвым, вызывало у нее страшное ощущение одиночества, которого девочка никогда раньше не знала. Всю жизнь ее окружали люди. Она и представить себе не могла, что это такое – остаться одной.

Это Чонба обязан был отдать отцу последний сыновний долг. Но вместо него девочка сама взяла отца за мертвые руки и вытащила тело из дома. Он так исхудал, что ей удалось с этим справиться. Она положила его на желтую землю позади дома, взяла мотыгу и стала копать.

Солнце встало и припекало землю и девочку и все остальное внизу. Усилия девочки приводили лишь к появлению царапин на слежавшихся слоях пыли, так река столетиями вымывает землю. Тени стали короче, потом снова длиннее; глубина могилы увеличивалась медленно, почти незаметно. Девочка постепенно почувствовала, что проголодалась и хочет пить. Бросив могилу, она нашла в ведре немного мутной воды. Она зачерпнула ее ладонями и выпила. Съела мясо для натирания горшка, содрогнувшись от его отвратительного вкуса, потом вошла в дом и долго смотрела на два тыквенных семечка на алтаре предков. Она вспомнила, что произойдет, если съешь подношение призракам: люди говорили, что призраки придут за тобой и от их гнева ты заболеешь и умрешь. Но правда ли это? Девочка никогда не слышала, чтобы это случилось с кем-то из деревни, а если никто не видит призраков, как можно знать, что они сделали? Она постояла так, мучаясь от нерешительности. В конце концов она оставила семечки на месте и вышла из дома, покопалась на грядке прошлогоднего арахиса и нашла несколько побегов.

Съев половину этих побегов, девочка смотрела на оставшиеся и думала, отнести их Чонбе или предоставить Небесам самим его обеспечивать. В конце концов чувство вины заставило ее пойти к нему и помахать побегами над его лицом. При виде них в его глазах зажглась какая-то искра. На короткий миг она увидела, что он силится вернуться к жизни под влиянием царственного негодования, вызванного тем, что она посмела не отдать ему все. Потом эта искра погасла. Девочка видела, как его взгляд потерял фокусировку. Она не понимала, почему он лежит тут и ничего не ест и не пьет. Она снова вышла из дома и продолжала копать.

Когда солнце село, глубина могилы была только ей по колено, и цвет земли в верхней ее части был таким же чисто желтым, как и на дне. Девочка могла поверить, что таким он и останется до конца, до самого жилища духов в Желтых Истоках. Она залезла на кровать рядом с неподвижным Чонбой и уснула. Утром его глаза были по-прежнему открыты. Она не знала точно, спал ли он и рано проснулся или так и пролежал всю ночь. На этот раз, когда она потрясла его, он задышал чаще. Но даже это показалось ей рефлекторным.

Она снова копала землю весь день, делая перерывы только для того, чтобы попить воды и поесть ростков арахиса. А Чонба так и лежал на кровати и не проявил никакого интереса, когда она принесла ему воды.

Она проснулась перед рассветом на утро третьего дня. Ее охватило ощущение одиночества, более сильное, чем когда-либо раньше. Кровать рядом с ней оказалась пустой. Чонба исчез.

Она нашла его снаружи. При свете луны он выглядел бледным пятном рядом с массой, бывшей когда-то ее отцом. Сначала она подумала, что он спит. Даже когда она опустилась на колени и прикоснулась к нему, то долго не понимала, что случилось, потому что это не имело никакого смысла. Чонба должен был стать великим, он должен был прославить их семью. Но он был мертв.

Девочку испугал ее собственный гнев. Небеса обещали Чонбе достаточно долгую жизнь, чтобы достичь величия, а он расстался с ней так же легко, как дышал. Он предпочел стать ничем. Девочке хотелось кричать на него. Ее судьбой всегда было стать ничем. У нее никогда не было выбора.

Она долго стояла на коленях, прежде чем заметила, что на шее Чонбы что-то блестит. Буддийский амулет. Девочка вспомнила рассказы о том, как отец ездил в монастырь Ухуан помолиться, чтобы Чонба выжил, и о данном им обещании: если Чонба выживет, он вернется в этот монастырь и станет монахом.

Монастырь – там должны быть еда и кров и защита.

От этой мысли в ней что-то шевельнулось. Осознание собственной жизни внутри нее: той хрупкой, таинственной, ценной вещи, за которую она так упрямо цеплялась, несмотря ни на что. Она и представить не могла, что можно отказаться от нее, и как Чонба мог предпочесть такой выход. Стать ничем – это было самое ужасное из всего, что она себе представляла, даже хуже, чем страх голода или боли или любых других страданий, которые сулит жизнь.

Она протянула руку и дотронулась до амулета. Чонба стал ничем. «Если он взял мою судьбу и умер… тогда, может быть, я смогу взять его судьбу и жить».

Возможно, она больше всего боялась стать ничем, но это не мешало ей бояться того, что ждет впереди. Руки ее так сильно тряслись, что у нее ушло много времени на то, чтобы раздеть труп. Она сняла юбку и надела рубаху Чонбы до колен и его штаны; распустила уложенные волосы, как у мальчиков; и, наконец, сняла с него амулет и надела его на шею.

Закончив, она встала и столкнула оба тела в могилу. Отец до последнего мгновения обнимал сына. Тяжело было засыпать их; облака желтой земли поднимались из могилы и парили над ней, сияя при свете луны. Девочка положила мотыгу. Выпрямилась, потом отпрянула в ужасе, когда ее взгляд упал на две неподвижные фигуры, стоящие по другую сторону от могилы.

Возможно, это они, снова живые. Ее отец и брат, стоящие в лунном свете. Но так же инстинктивно, как только что проклюнувшийся птенец узнает лису, она узнала вызывающее ужас присутствие чего-то такого, что не принадлежало – не могло принадлежать – к обычному миру людей. Ее тело съежилось и наполнилось страхом, так как она видела мертвецов.

Призраки отца и брата отличались от себя при жизни. Их смуглая кожа стала бледной и казалась присыпанной пеплом, они были одеты в лохмотья цвета выбеленных временем костей. Волосы отца не были собраны в обычный пучок на макушке, а спускались на плечи спутанными прядями. Призраки не шевелились, их ступни почти не касались земли. Пустые глаза смотрели в никуда. Неразборчивый, бессловесный шепот вылетал из неподвижных губ.

Девочка смотрела на них, парализованная страхом. День был жарким, но казалось, все тепло и вся жизнь вытекли из нее под воздействием холода, который излучали призраки. Она вспомнила о мрачном, холодном прикосновении пустоты, которое ощутила, услышав свою судьбу. Она дрожала так, что стучали зубы. Что значит вдруг увидеть мертвецов? Может быть, Небеса напоминают ей о том, что она должна стать ничем?

Дрожа, она с трудом оторвала взгляд от призраков и посмотрела туда, где лежала дорога, скрытая в тени холмов. Она никогда не представляла себе, что покинет Чжонли. Но Чжу Чонбе судьба предназначила уйти. Ему судьба предназначила выжить.

Воздух стал еще холоднее. Девочка вздрогнула, почувствовав прикосновение чего-то холодного, но реального. Что-то податливое, мягкое шлепнуло по ее коже – это ощущение она давно забыла, а сейчас узнала, смутно, словно во сне.

Бросив призраков с невидящими глазами, шепчущих что-то под дождем, она зашагала прочь.

* * *

Девочка пришла к монастырю Ухуан дождливым утром. Она увидела каменный город, парящий в облаках. Его изогнутые крыши, покрытые глазурованной зеленой черепицей, отражали далекий свет неба. Ворота оказались запертыми. Именно тогда девочка узнала, что давнее обещание крестьянина ничего не значит. Она была всего лишь одной из хлынувшего сюда потока отчаявшихся мальчишек, которые толпились у монастырских ворот, плача и умоляя их впустить. В тот день к ним вышли монахи в серых, как тучи, одеждах и закричали, чтобы они уходили. Мальчики, которые пробыли здесь всю ночь, и те, кто уже понял тщетность ожидания, побрели прочь. Монахи удалились, забрав тела умерших и ворота за ними закрылись.

Девочка осталась одна, она лежала, упираясь лбом в холодные монастырские камни. Одна ночь, потом две, а потом три под дождем, в нарастающем холоде. Сознание уплывало. Время от времени, когда она не знала, спит она или бодрствует, ей казалось, что она видит краем глаза голые подагрические ступни, проходящие мимо. В моменты просветления, когда страдания становились почти невыносимыми, она думала о брате. Если бы Чонба был жив, он бы пришел в Ухуан и ждал бы, как ждет она. И если это было испытание, после которого Чонба мог бы выжить – слабый, избалованный Чонба, который отказался от жизни при первом столкновении с ужасом, – значит, и она сможет.

Монахи, заметив упорного ребенка, удвоили свои усилия, стараясь прогнать ее. Когда их вопли не подействовали, они стали ее проклинать, когда проклятия не дали результата, они ее избили. Она все это вытерпела. Ее тело превратилось в раковину моллюска, прилипшего к камню, к жизни. Она держалась. Больше ей ничего не оставалось делать.

На четвертый день к вечеру появился новый монах и остановился над девочкой. Этот монах носил красные одежды с золотой вышивкой по подолу и на швах, у него был вид человека, облеченного властью. Он был еще не старым, но его щеки уже обвисли. В остром взгляде не было доброжелательности, но было нечто другое, что сразу же узнала девочка: интерес.

– Проклятье, маленький брат, да ты упрямый, – произнес этот монах с невольным восхищением. – Кто ты?

Она простояла на коленях четыре дня, ничего не ела и пила только дождевую воду. Теперь она собрала свои последние силы. И мальчик, который прежде был второй дочерью семьи Чжу, произнес так четко, чтобы услышали Небеса:

– Меня зовут Чжу Чонба.

2

Новый послушник Чжу Чонба проснулась от звука глухого удара, проникающего так глубоко, что ей показалось, будто он раздался внутри ее собственного тела. Не успела она испугаться, как звук раздался снова, и ему ответил чистый звон такой силы, что эхом отозвался в ее костях. За бумажными окнами спальни вспыхнул свет. Вокруг нее двигались тела: мальчики, уже в штанах и нижних сорочках, надевали поверх короткие крестьянские нижние рубахи, набрасывали серые монастырские одежды с широкими рукавами и бежали к двери. Шлепая сандалиями из соломы, толпа мальчишек вынырнула из комнаты, как косяк рыб с лысыми головами. Чжу бежала сзади, путаясь ногами в полах длинной одежды. Чтобы быть Чонбой, ей нужно было бегать так же быстро, как бегал бы он, думать быстрее, чем думал бы он, выглядеть так же, как выглядел бы он. Она была меньше ростом, чем мальчики, но во всем остальном просторная одежда делала ее неотличимой от них. Она потрогала свою недавно обритую голову. Ее волосы превратились в короткий ворс, похожий на жесткую щетку, к которой пальцам было неприятно прикасаться.

Пока они бежали, их тяжелое дыхание и шлепающие подошвы вносили собственную музыку в бой барабана. Озираясь на бегу, Чжу подумала, что если бы она вознеслась в Небесное царство Нефритового императора, то оно не показалось бы ей более странным. Они пересекали темный внутренний двор. Впереди возвышался храм с темными балками, свет лился из фонарей под золочеными свесами крыши. За ними в темноту уходили ступени лестницы. В отсутствие яркого дневного света монастырь казался бесконечным миром, навечно исчезнувшим в вышине темной горы.

Мальчики присоединились к очереди монахов, поднимающихся по лестнице в храм. Чжу оглянуться не успела, как они уже вошли в него: монахи во главе очереди расходились направо и налево, каждый находил предназначенное ему место и садился, скрестив ноги. Чжу, идущая последней, увидела перед собой уже заполненный зал: монахи сидели рядами, на равном расстоянии друг от друга, неподвижные, как статуи в древней гробнице.

Барабанный бой прекратился. Еще раз прозвонил колокол и умолк. Переход от спешки к неподвижности потрясал так же, как все, что происходило до этого. Тишина была настолько абсолютной, что, когда наконец раздался голос, слова показались чужими и непонятными. Это был голос того монаха в красной одежде, который впустил Чжу. Он нараспев читал молитву. Его припухшие веки были круглыми, как крылья жука; щеки ввалились. Его лицо должно было выглядеть вялым. Но оно обрело весомость и силу валуна, застывшего в вышине над ними. Завороженная, Чжу едва дышала. Через мгновение монах перестал петь, и другие голоса подхватили молитву – тихие, звенящие мужские голоса заполнили даже этот огромный зал. А затем снова прозвучал удар о доску, и прозвенел колокол, и монахи вместе с новыми послушниками вскочили и все, как один, выбежали из храма, а последней, спотыкаясь, выбежала Чжу.

Зловоние оповестило ее о месте следующей остановки раньше, чем она его увидела. Хоть Чжу и была девочкой, но родилась крестьянкой и не страдала излишней стыдливостью. Тем не менее вид монахов и послушников, одновременно мочащихся и испражняющихся, ее шокировал. Прислонившись к стене, она подождала, пока уйдет последний из них, и только потом облегчилась. А затем побежала искать, куда они ушли.

Последний край серой одежды как раз исчезал в дверном проеме. Запах вновь предупредил ее, что это за место, но был несравненно более приятным. Еда. Больше ни о чем не успев подумать, Чжу бросилась внутрь – но тут ее схватили за воротник и выдернули обратно.

– Послушник! Разве ты не слышал колокола? Ты опоздал. – Монах грозил Чжу бамбуковой палкой, и сердце ее упало. За дверью она видела длинную комнату, где другие монахи и послушники сидели на подушках, каждый за отдельным столиком. Другой монах ставил перед ними миски. У нее закололо в желудке. Она вдруг испугалась, что ей не дадут поесть, и эта мысль так ужаснула ее, что затмила даже страх.

– Должно быть, ты новенький. Прими наказание или не поешь, – резко бросил монах. – Что выбираешь?

Чжу уставилась на него. Она никогда еще не слышала такого глупого вопроса.

– Ну?

Она вытянула руки; монах ударил по ним палкой; она бросилась внутрь, задыхаясь, и почти упала на подушку перед пустым столиком рядом с ближайшим послушником. Перед ней поставили миску. Она набросилась на еду. Еда была лучшей из всего, что она когда-либо пробовала; она думала, что никогда не насытится. Плотный ячмень и кислые листья горчицы и редис, тушенный в сладкой перебродившей подливке из бобов с лапшой: каждый глоток был откровением. Как только она все съела, прислуживающий монах налил в ее миску воды. Подражая другим монахам, Чжу выпила воду залпом и вытерла миску подолом своего халата. Монах снова обошел их и собрал миски. Весь процесс еды и мытья мисок занял меньше времени, чем уходит на то, чтобы вскипятить котелок воды для чая. Потом взрослые монахи поднялись и, громко топая, поспешно куда-то отправились, вероятно, чтобы снова сидеть и молчать.

Поднимаясь с места вместе с другими послушниками, Чжу почувствовала незнакомую прежде боль в животе. Только через несколько секунд она поняла, что это за боль. «Он полный», – подумала она с изумлением. И в первый раз после ухода из деревни Чжонли, в первый раз после того, как отец предложил ее бандитам и она узнала истинное значение слова «небытие», она поверила, что сможет выжить.

Послушники, от маленьких мальчиков до взрослых, почти двадцатилетних мужчин, разделились на группы по возрасту. Чжу поспешно поднималась по одному каменному лестничному пролету за другим позади самых младших. Пар шел у нее изо рта и был виден на фоне холодного синего рассвета. Склон горы, покрытый чащей зеленых растений, вздымался рядом с ними. Чжу ощущала его вкус на языке: густой, пьянящий, пенистый вкус жизни и разложения, не похожий ни на что знакомое ей раньше.

Откуда-то издалека, снизу, донесся ритмичный стук по дереву, потом звон колокола. Теперь, когда света стало достаточно, Чжу видела, что монастырь представляет собой ряд террас, вырезанных в склоне горы, и каждая терраса застроена деревянными домами с зелеными крышами, с дворами и лабиринтом узких дорожек между ними. Из темных расселин доносился запах ладана. В одной расселине она мельком увидела груду ярких плодов, окруженную толпой белых фигур. Опять монахи. Но не успела эта мысль сформироваться в ее голове, как что-то холодное погладило ее по бритой голове.

Сердце ее заколотилось, и она пустилась бежать, еще не успев осознать этого: вверх, прочь от того темного места. К ее облегчению, через несколько секунд послушники добрались до места назначения на одной из самых верхних террас. Они сбросили сандалии и вошли в длинную, полную воздуха комнату. Зарешеченные окна вдоль одной стены были распахнуты, из них открывался вид на тщательно ухоженные поля в долине под ними. Внутри стояло около дюжины низких столов на темном деревянном полу, так отполированном ногами за многие века, что Чжу подошвами босых ног чувствовала только гладкую прохладу.

Она села за пустой столик для письма и почувствовала, как ее испуг тает, когда она потрогала лежащие на нем странные предметы. Кисть, сделанная из какого-то мягкого, темного волоса, и белый квадрат чего-то, похожего на ткань. Бумага. Наклонное каменное блюдце с лужицей воды в низкой части. Короткая черная палочка, которая испачкала ее пальцы какой-то сажей. Другие мальчики уже взяли свои палочки и терли ими в блюдце. Чжу сделала то же самое и с растущим восторгом смотрела, как вода в ее блюдце стала черной, как зрачок. Чернила. Она подумала, что, наверное, она первый житель деревни Чжонли, который видит эти почти волшебные предметы, о которых рассказывалось в сказках.

В этот момент в комнату быстро вошел монах, постукивая бамбуковой палкой по ладони. Расщепленная на две части посередине палка щелкала так свирепо, что Чжу подскочила. Это было ошибкой. Глаза монаха тут же уставились на нее.

– Ну-ну Наш новый послушник, – сказал он неприветливо. – Надеюсь, у тебя больше оснований для пребывания здесь, чем просто упорство муравья, вцепившегося в кость.

Монах с важным видом подошел к столу Чжу. Она со страхом смотрела на него снизу, весь ее восторг испарился. В отличие от загорелых, пропыленных лиц крестьян Чжонли, лицо монаха было бледным и покрытым мелкими морщинами, как корка тофу. Каждая морщинка загибалась вниз, выражая неодобрение и неудовольствие, а его глаза сердито смотрели на нее из темных глазных впадин. Он шлепнул на стол какой-то предмет, заставив ее подскочить во второй раз.

– Читай.

Чжу смотрела на этот предмет с неотвратимо нарастающим чувством ужаса, знакомого ей по ночным кошмарам. Книга. Она медленно открыла ее и смотрела на знаки, идущие сверху вниз по разлинованным страницам. Каждый знак был уникальным, как листок дерева. И для Чжу знаки были такими же непонятными, как листья, она не могла прочесть ни одного из них.

– Конечно, – ядовито произнес монах. – Вонючий, неграмотный крестьянин, и почему-то от меня ожидают, что я превращу его в образованного монаха! Если Настоятелю хочется чудес, ему следовало выбрать на должность учителя новичков бодхисаттву[5]. – Он так хлестнул по руке Чжу палкой, что она охнула и отдернула ее, потом перевернул книгу вверх ногами. – Как сейчас изменилось обучение новых послушников! Когда я был новичком, нас обучали монахи, которые кричали на нас и отдавали приказы день и ночь. Мы работали до тех пор, пока не падали с ног, и тогда нас избивали до тех пор, пока мы снова не поднимались, и каждый день мы ели только один раз и спали по три часа. Так мы жили, пока у нас не оставалось ни одной мысли в голове; не оставалось воли; не оставалось самих себя. Мы становились всего лишь пустыми сосудами, очищенными от всего. Вот как надо правильно обучать послушников. Зачем бодхисаттве, просвещенному, нужны светские знания, если он способен передать ученикам дхарму, священный закон? Но этот Настоятель… – Он поджал губы. – У него другие понятия. Он настаивает на получении монахами образования. Он хочет, чтобы они умели читать и писать и считать на счетах. Как будто наш монастырь не более чем какое-то мелкое предприятие, озабоченное только рентой и прибылью! Но, какими бы ни были мои чувства, к сожалению, задача обучить тебя поручена мне.

Он с отвращением смотрел на нее.

– Понятия не имею, о чем он думал, когда впустил тебя. Посмотри на свои размеры! Сверчок и тот крупнее тебя. В каком году ты родился?

Чжу низко склонилась над столом, не обращая внимания на то, что сладкий запах книги вызвал спазм у нее в желудке.

– В год… – Ее голос звучал хрипло, так давно она им не пользовалась. Она прочистила горло, и ей удалось выговорить: – В год Свиньи.

– Одиннадцать! Когда обычный возраст для поступления к нам – двенадцать лет. – В голосе монаха появилась новая мстительная нотка. – Полагаю, расположение Настоятеля дает тебе повод вообразить, будто ты какой-то особенный, послушник Чжу.

Было бы ужасно не понравиться из-за своих собственных недостатков. С чувством обреченности Чжу поняла, что дело обстоит еще хуже: она олицетворяла собой вмешательство Настоятеля в то, что учитель послушников считал своим собственным делом.

– Нет, – пробормотала она, надеясь, что он поймет правдивость ее ответа. «Позвольте мне быть обыкновенной. Просто позвольте мне выжить».

– Правильный ответ: «Нет, наставник Фан»! – рявкнул тот. – Пусть Настоятель тебя принял, но здесь всем руковожу я. Как наставнику послушников, мне предстоит решать, оправдываешь ли ты ожидания. Будь уверен, что я не стану делать скидку на то, что ты на год младше. Поэтому будь готов не отставать в учении и в работе или сэкономь мне время и уходи сейчас!

Уходи. Ее охватил ужас. Как она может уйти, когда за стенами монастыря осталась только та судьба, от которой она отказалась? Но в то же время она остро чувствовала, что она не на один год младше, чем самые юные послушники. Это Чонба был на год младше. Она родилась в год Крысы, следующем после года Свиньи. Она на два года младше. Сможет ли она не отстать?

Лицо брата всплыло перед ее мысленным взором, он высокомерно смотрел на нее и говорил: «Никчемная девчонка».

Какая-то новая внутренняя твердость в ней ответила: «Я буду лучшим тобой, чем ты смог бы стать».

Не отрывая глаз от стола, она настойчиво произнесла:

– Этот недостойный послушник не будет отставать!

Она чувствовала, как взгляд наставника Фана обжигает ее бритую голову. Через мгновение она увидела его палку, он ткнул ею в нее и заставил подняться. Взял ее кисть и быстро нарисовал три иероглифа, начиная с правого верхнего угла бумаги.

– «Чжу Чонба». Счастливая двойная восьмерка. Говорят, в имени заключается правда, и тебе, несомненно, очень везет! Хотя, судя по моему опыту, удачливые люди бывают самыми ленивыми. – Он скривил губы: – Ну, посмотрим, умеешь ли ты работать. Выучи свое имя и первую сотню иероглифов из этого первого учебника, а я завтра тебя проверю. – От его угрюмого взгляда Чжу задрожала. Она точно знала, что это означает. Он будет следить за ней, ждать, пока она отстанет или сделает ошибку. И для нее скидок не будет.

«Я не могу уйти».

Она опустила глаза на иероглифы, высыхающие на бумаге. Ей всегда не везло в жизни, и она никогда не ленилась. Если ей придется учиться, чтобы выжить, значит, она будет учиться. Она взяла кисть и начала писать: «Чжу Чонба».

Чжу никогда в жизни не чувствовала себя такой измученной. В отличие от боли из-за голода, которая, по крайней мере, через какое-то время притуплялась, муки усталости только усиливались. Ее мозг страдал от неумолимого нашествия новых знаний. Сначала ей пришлось выучить песню, чтобы запомнить тысячу иероглифов из первого учебника по чтению, который дал ей наставник Фан. После этого состоялся непонятный урок с учителем дхармы[6], на котором ей пришлось запомнить начало сутры[7]. Затем сутулый монах из монастырской конторы учил их считать на счетах. Единственным перерывом был обед. Две трапезы в день. Это было такой роскошью, что Чжу просто не верилось. Но после обеда было еще больше уроков: стихи и истории минувших династий и названия мест, которые находились даже дальше, чем их районный центр Хаочжоу, на расстоянии двух полных дней пути от деревни Чжонли, это было самое дальнее место, которое Чжу могла себе представить. К концу дневных уроков она поняла точку зрения наставника Фан: не считая сутр, она не могла понять, зачем монаху нужно все это знать.

Во второй половине дня и вечером новые послушники выполняли работу по хозяйству. Когда Чжу с трудом взбиралась на гору с потрескивающим от тяжести коромыслом, на котором висели ведра воды из реки, она бы рассмеялась, если бы не устала так сильно. Вот она уже живет в этом странном новом мире и опять носит воду. От усилий удержать в голове все, чему ее учили, ее охватывала паника, словно тонущего человека, но эту тяжесть она могла выдержать.

Она сделала еще всего три шага, когда одно ведро внезапно слетело с коромысла. Лишившееся противовеса ведро на другом конце заставило ее с размаху упасть на колени на каменистую тропу. Она даже не успела обрадоваться, что вода из ведер не вылилась или ведра не покатились вниз с горы; она только шипела от боли. Через некоторое время острая боль превратилась в тупую пульсацию, и она устало осмотрела коромысло. Веревка, державшая левое ведро, превратилась в пучок волокон и лопнула, а это значило, что снова привязать ведро к коромыслу невозможно.

Другой послушник, несущий воду, подошел к ней сзади, пока она смотрела на порванную веревку.

– Ох, это очень плохо, – произнес он чистым, приятным голосом. Этот мальчик был постарше, лет тринадцати или четырнадцати, изголодавшейся Чжу он показался невероятно крепким парнем: почти слишком высоким и нереально здоровым. Черты его лица были так гармоничны, словно их сотворило некое благосклонное божество и они не были сброшены с небес наугад, как для всех других людей, которых знала Чжу. Она уставилась на него, как будто он был еще одним чудом архитектуры этого странного нового мира. Он продолжал:

– Это коромысло, наверное, не использовали с тех пор, как ушел послушник Пан. Должно быть, веревка истлела. Тебе придется отнести его в Хозяйственную службу для починки…

– Зачем? – спросила Чжу. Она посмотрела на веревку в своей руке, проверяя, не пропустила ли она что-то, но она была такой же, как раньше: растрепанным пучком волокон, из которых можно снова сплести веревку за пару минут.

Он бросил на нее странный взгляд:

– Кто же еще сможет ее починить?

Чжу ощутила приступ тошноты, будто мир поменял направление. Она считала, что каждый умеет свить веревку, потому что для нее это было так же естественно, как дышать. Она занималась этим всю жизнь. Но это было женское ремесло! Прозрение было таким болезненным, что она ясно поняла: ей нельзя делать ничего такого, чего не умел делать Чонба. Ей придется скрывать свои неправильные навыки не только от наблюдательного послушника, но и от взгляда Небес. Если Небеса узнают, кто тайком пробрался в жизнь Чонбы…

Ее разум отказался додумать эту мысль до конца. «Если я хочу продолжить жизнь Чонбы, мне придется стать им. В мыслях, в словах, в поступках…»

Она бросила веревку, потрясенная тем, как близко она была от провала, потом отвязала другое ведро и подняла оба ведра за дужки. И едва удержалась от стона. Без коромысла они казались вдвое тяжелее. Ей придется вернуться за коромыслом…

Но, к ее удивлению, послушник поднял ее коромысло и положил его к себе на плечи рядом со своим.

– Пойдем, – весело сказал он. – Придется идти дальше, ничего не поделаешь. Когда мы опорожним ведра, я покажу тебе, где находится Хозяйственная служба.

Пока они поднимались, он сообщил:

– Между прочим, меня зовут Сюй Да.

Дужки ведер врезались в ладони Чжу, а спина, казалось, готова была сломаться.

– А меня…

– …Чжу Чонба, – мягко сказал он. – Тот мальчик, который ждал четыре дня. Кто теперь тебя не знает? После третьего дня мы надеялись, что тебя впустят. Никто до тебя не продержался и половины этого срока. Пусть ты и маленький, младший брат, но выносливый, как ослик.

Это была не выносливость, подумала Чжу, а всего лишь отчаяние. Задыхаясь, она спросила:

– Что случилось с послушником Пан?

– А! – Сюй Да опечалился. – Возможно, ты заметил, что наставник Фан не находит времени для тех, кого считает тупыми или бесполезными. Послушник Пан был обречен с первого дня. Он был очень болезненным ребенком, и через пару недель наставник Фан выгнал его. – Чувствуя озабоченность Чжу, он быстро прибавил: – Ты совсем не такой, как он. Ты уже держишься наравне с нами. Знаешь, большинство мальчиков не в силах носить воду, даже под страхом смерти, когда приходят сюда. Ты бы слышал, как они жалуются: «Это женская работа, почему мы должны ее делать?» Словно не заметили, что живут в монастыре. – Он рассмеялся.

«Женская работа». Чжу бросила на него быстрый взгляд, внутри у нее все сжалось от тревоги, но его лицо оставалось невозмутимым, как у статуи Будды: он ничего не подозревал.

После посещения Хозяйственной службы – где Чжу получила удар по щиколоткам за небрежность – Сюй Да отвел ее обратно в спальню. Чжу в первый раз как следует разглядела эту длинную, ничем не украшенную комнату с рядом простых лежанок по обеим сторонам; у дальней стены стояла золотая статуя Будды с тысячью рук и глаз высотой в два фута. Чжу с беспокойством посмотрела на нее. Несмотря на невероятные анатомические особенности статуи, она никогда не видела ничего настолько похожего на живое существо.

– Следит, чтобы мы не вздумали проказничать, – с усмешкой сказал Сюй Да.

Другие мальчики уже сворачивали свои верхние одежды и аккуратно клали у ног своих лежанок, а потом попарно залезали под простые серые одеяла. Когда Сюй Да увидел, что Чжу озирается в поисках пустой лежанки, он непринужденно предложил:

– Можешь лечь вместе со мной. Я спал вместе с послушником Ли, но осеннее посвящение состоялось пару дней назад, и он теперь монах.

Чжу заколебалась, но всего на секунду: в спальне стоял дикий холод, а еще не наступила зима. Она легла рядом с Сюй Да, отвернувшись от него. Старший послушник обошел спальню и задул лампы. Фонари во внутреннем коридоре снаружи освещали бумагу в окнах спальни, превращая их в длинную золотую полосу в темноте. Другие послушники шептались и шуршали вокруг. Чжу дрожала от усталости, но не могла уснуть, пока не выучит заданные ей наставником Фан иероглифы. Она выговаривала слова песни из учебника, старательно рисуя пальцем каждый иероглиф на досках пола. «Небо и земля, черный и желтый». Она начинала дремать, потом рывком просыпалась. Это была пытка, но если такова была цена – она могла ее заплатить. «Я смогу это сделать. Я смогу научиться. Я смогу выжить».

Она уже дошла до последней строчки из четырех иероглифов, когда свет, проникающий сквозь оконную бумагу, померк и изменил направление, будто пламя фонарей наклонилось под порывом ветра. Но ночь была безветренной. Ее кожа покрылась пупырышками под новой одеждой, хоть она и не могла бы объяснить почему. Затем на освещенной оконной бумаге появились тени. Какие-то люди вереницей скользили по коридору. У них были длинные спутанные волосы, и Чжу слышала их голоса, пока они шли мимо: тоскливое, неразборчивое бормотание, она его уже слышала раньше, и оно заставило ее содрогнуться.

За время, минувшее с тех пор, как Чжу покинула Чжонли, она почти убедила себя, что привидевшиеся ей призраки отца и брата были всего лишь кошмарным сном, порожденным шоком и голодом. Теперь она видела эту потустороннюю процессию, и в одно мгновение они снова стали реальными. Страх разрастался в ней. Она в отчаянии подумала: «Это не то, что я думаю». Что она знает о монастырях? Должно быть какое-то обычное объяснение. Должно быть.

– Послушник Сюй, – настойчиво позвала она. Ей стало стыдно, что у нее дрожит голос. – Старший брат. Куда они идут?

– Кто? – спросил он в полусне, его тепло рядом с ее дрожащим телом успокаивало.

– Те люди в коридоре.

Он сонно посмотрел на оконную бумагу.

– М-м-м. Ночной дежурный? Только он ходит по монастырю после отбоя. Он совершает ночные обходы.

У Чжу все внутри сжалось от ужаса. Пока Сюй Да произносил эти слова, процессия продолжала двигаться. Их тени так же ясно были видны на оконной бумаге, как деревья на фоне заката. Но он их не видел. Она вспомнила те фигуры в белых одеждах, которые раньше заметила в темном углу, где они толпились вокруг пожертвований.

В том месте было темно, как и этой ночью, и она знала по рассказам людей, что суть мира духов – это инь[8]: его создания принадлежат всему темному, сырости и лунному свету. «Я способна видеть призраков», – подумала она с ужасом и почувствовала, что ее тело сжалось в тугой комок, даже мышцы заболели. Как она сможет теперь спать? Но в тот момент, когда ее страх достиг наивысшей точки, парад закончился. Последний призрак исчез, свет замер неподвижно, обычная усталость навалилась на нее так быстро, что она невольно вздохнула. От ее вздоха в ухо Сюй Да тот проснулся. И насмешливо прошептал:

– Храни нас Будда, маленький брат. В одном наш наставник прав насчет тебя. От тебя воняет. Хорошо, что скоро банный день…

Чжу внезапно полностью проснулась, забыв о призраках.

– Банный день?

– Ты пропустил лето, когда у нас был банный день каждую неделю. А теперь всего один раз в месяц, пока снова не станет тепло. – И он мечтательно продолжал: – Банные дни лучше всего. Никаких утренних молитв. Ни хозяйственных работ, ни уроков. Послушникам приходится греть воду для купания, но даже тогда мы сидим на кухне и пьем чай целый день…

Думая об общем нужнике, Чжу с ужасом почувствовала, чем это может обернуться.

– Мы купаемся по очереди?

– Сколько на это уйдет времени, если у нас четыреста монахов? Только настоятель моется отдельно. Он идет первым. А мы, послушники, последними. К этому времени вода уже грязная, но, по крайней мере, они разрешают нам сидеть в ней, сколько захочется.

Чжу представила себя голой перед несколькими десятками мальчиков-послушников. И сказала с вызовом:

– Я не люблю купаться.

Явно человеческая фигура появилась в коридоре и стукнула расщепленной бамбуковой палкой по двери спальни:

– Молчать!

Когда ночной надзиратель ушел, Чжу уставилась во мрак, ощущая тошноту. Она думала, что для того, чтобы быть Чонбой, ей достаточно делать то же самое, что делал бы Чонба. Но сейчас она с опозданием вспомнила, как предсказатель прочел судьбу Чжу Чонбы по пульсу. Судьба брата была в его теле. И, несмотря на все то, что она оставила в Чжонли, тело оставалось с ней, судьба которого – «ничто» и которое теперь видело призрачные напоминания об этом повсюду вокруг себя. Свет из коридора слабо отражался от золотой статуи и ее тысячи бдительных глаз. Как у нее хватило безрассудства поверить, что она сможет обмануть Небеса?

Мысленным взором она видела три иероглифа имени брата, нарисованных резкими взмахами кисти наставника Фан, и дрожащие линии своих иероглифов под ними. Они не получились такими, как у наставника Фан, Чжу только слабо наметила их. Это была имитация, в них не было ничего настоящего.

Банный день был намечен только на конец недели, и это было в каком-то смысле еще хуже: все равно что видеть, как дорога впереди обрывается в пропасть со склона горы, но быть не в состоянии остановиться. Как быстро обнаружила Чжу, в монастырской жизни не было пауз. Уроки, хозяйственные работы и снова уроки, и каждый вечер надо заучивать новые иероглифы и вспоминать иероглифы вчерашние. Даже мыслей о ночных парадах призраков было недостаточно, чтобы помешать ей уснуть, как только усталость одолевала ее, и казалось, проходило всего одно мгновение, – уже снова наступало утро и утренние молитвы. Жизнь в монастыре оказалась, в общем, такой же однообразной, как и в деревне Чжонли.

В то утро они с Сюй Да стояли по колено в каменном корыте, полном ледяной воды и грязных простыней: вместо уроков в монастыре два раза в месяц устраивали день стирки. Время от времени другой послушник приносил миску скользких мыльных орехов и вываливал ее в корыто. Другие послушники полоскали, отжимали, крахмалили и гладили. Деревья гинкго во дворе пожелтели и усыпали плодами все плиты двора, поэтому процесс стирки сопровождался неприятным запахом детской рвоты.

Чжу терла простыни, погруженная в свои мысли. Даже зная, что тело приковывает ее к судьбе стать ничем, она отказывалась смириться с мыслью, что ей следует просто сдаться и позволить Небесам вернуть ее к этой судьбе. Должен быть способ продолжить жизнь как Чжу Чонба, если не надолго, то хоть на день, на месяц, на год. Но, к ее отчаянию, чем лучше она понимала свои ежедневные обязанности, тем меньше возможностей видела. В монастыре каждое мгновение любого дня было на учете: спрятаться было негде.

– Если мы моемся реже в холодную погоду, то можно было бы сделать так, чтобы мы могли бы пропустить и несколько дней стирки, – проворчал Сюй Да. У обоих руки стали ярко-красными от ледяной воды и сильно болели. – Даже весенняя пахота лучше, чем это.

– Уже почти время обеда, – сказала Чжу, на мгновение отвлекаясь на эту мысль. Трапезы до сих пор оставались светлыми моментами каждого дня.

– Только человек, который вырос в голодные времена, может радоваться еде в нашей трапезной. И я видел, как ты смотришь на эти мыльные орехи. Их нельзя есть!

– Почему ты так в этом уверен? – возразила Чжу. – Это же орехи, может, они вкусные. – Теперь, когда она усвоила игривый, братский тон общения послушников, ей начали нравиться эти разговоры. Она не помнила ни одного разговора с Чонбой.

– Они из мыла, – сказал Сюй Да. – Из тебя будут вылетать пузыри. Наверное, могло быть и хуже. Это просто обычный день стирки. В тот раз, когда нас посетил Великий князь провинции Хэнань, нам пришлось стирать не только простыни, но еще и одежду всех монахов, а потом крахмалить ее. Слышал бы ты, как они потом шуршали! Это было похоже на медитацию в лесу. – Потом прибавил: – И еще к нам приходят мятежники, но они просто обычные люди, они не доставляют хлопот. – В ответ на непонимающий взгляд Чжу он объяснил: – Которые устроили восстание крестьян. Оно было самым большим с того времени, как мы родились. Настоятель принимает их вожаков каждый раз, когда они появляются в этой местности. Он говорит, что если монастырь сохраняет добрые отношения со всеми, то нам это полезно, пока все не решится так или иначе.

Чжу подумала – как жаль, что она не может сохранить хорошие отношения с наставником Фан. На нее снова навалилось мрачное настроение, еще хуже, чем раньше. Она спросила печально:

– Старший брат, послушников всегда выгоняют за совершенную ошибку? Или иногда только наказывают?

– Если бы наставник Фан мог избавляться от каждого последнего послушника, он бы, наверное, это делал, – прозаично ответил Сюй Да. – Он дает себе труд наказать послушника только тогда, когда тот его очень раздражает и он хочет увидеть, как тот страдает. – Они вдвоем вытащили простыню и бросили ее в кадку для тех, кто будет ее отжимать. – Однажды он меня наказал, когда я был еще новичком. Мы тогда квасили собранные черные бобы, и он заставил меня мешать их в горшках. Я так нервничал, что, когда он пришел проверить, как я работаю, я вывернул на него весь горшок. – Он покачал головой и рассмеялся: – Ты знаешь, как отвратительно пахнут забродившие бобы? Другие монахи прозвали его «Вонючка Фан» и отказывались сидеть с ним рядом на молитвах и в зале медитации до следующей стирки. Он был в ярости.

Вдали послышались звуки трещотки: это надзиратель оповещал их, что скоро время обеда.

– После этого состоялся Осенний фестиваль. Обычно послушников ведут наверх, на гору, чтобы увидеть монастырь, весь освещенный фонарями. Но меня наставник Фан заставил убирать отхожие места. Он сказал, что будет справедливо, если теперь я буду вонючкой. А до следующего банного дня оставалась еще целая вечность. – Сюй Да выбрался из корыта и начал вытираться. – Но тебе нечего беспокоиться. Даже наставник не может никого выгнать без веских оснований. Ты же не собираешься делать ничего плохого, а? – Он улыбнулся Чжу, но тут прозвонил колокол, и он запрыгал вниз по ступенькам к трапезной. – Пойдем! Мы сегодня так напахались, что даже мне не терпится поесть соленых овощей.

Чжу тащилась вслед за ним и думала. История Сюй Да навела ее на одну мысль. Каким бы сомнительным ни был успех ее замысла, даже само его появление давало ей упрямую надежду, казавшуюся более стоящей, чем любое отчаяние.

Но как бы она ни убеждала себя, что это сработает, сердце у нее все равно билось от страха так сильно, будто она бегом поднялась по всем лестницам монастыря.

Другие послушники явно ждали банного дня с не меньшим восторгом, чем Нового года в прежней мирской жизни. В отличие от них, Чжу проснулась в этот день с ужасным предчувствием, которое упорно не покидало ее даже в те блаженные минуты, когда они лежали в постели до самого восхода солнца; завтракали на кухне, а не в трапезной; и пили бесконечное количество чая, пока разводили огонь под огромными котлами с водой для бани.

– Послушник! – кухонный истопник бросил ей коромысло. – Настоятель, должно быть, почти закончил мыться. Отнеси пару ведер горячей воды в баню, чтобы подогреть ее для старших наставников.

Чжу поймала коромысло, и ее восприятие мира сузилось до одной мрачной точки. «Если таков мой путь, что я должна это сделать. И я смогу. Я должна».

Погруженная в свои мысли, она вздрогнула, когда Сюй Да подошел и взял одно из ее ведер. Вероятно, он увидел ее сосредоточенность и ошибочно принял это за усталость.

– Позволь мне помочь. Ты сможешь помочь мне, когда придет моя очередь.

– Это просто означает, что нам обоим придется сделать две более легких ходки, а не одну тяжелую каждому, – возразила Чжу. Ее голос звучал странно. – Разве тебе не лучше покончить с заданием за один раз?

– Что хорошего в том, чтобы страдать в одиночестве? – ответил Сюй Да добродушно. Чжу удивилась, поняв, что он стал ее другом. У нее никогда раньше не было друга. Но она не была уверена, что можно делиться страданием, даже с друзьями. Наблюдать, как умирает отец, рыть ему могилу, стоять четыре дня на коленях у ворот монастыря – все это приходилось делать в полном одиночестве. Она знала: когда приходит твой час, ты выживаешь или умираешь в одиночестве.

Но, может быть, есть утешение в том, чтобы рядом с тобой кто-то был, пока это происходит.

– Вы не слишком торопились! – проворчал наставник Фан, когда Чжу и Сюй Да вошли в баню. Он и еще два старших наставника уже сбросили свою одежду и сидели на бортике ванны, углубленной в землю. Их сморщенные тела походили на высохшие финики, готовые для супа, и даже их мужские органы съежились так, что напоминали втянутый член самого Будды. Клубящийся вокруг них пар раздвинула струя воздуха из закрывающейся двери, и Чжу вздрогнула, увидев, кто еще находится в этом сыром, замкнутом помещении. Призраки расположились вдоль стен. Они висели неподвижно, хотя пар, проходящий сквозь эти фигуры в белых одеждах, создавал впечатление, что они шевелятся и покачиваются. Их незрячие глаза неотрывно смотрели в пространство. Они не обращали внимания ни на Чжу, ни на голых монахов. Чжу уставилась на них и заставила себя дышать. Измененная смертью внешность вызывала глубинное беспокойство, от которого у нее внутри все завязывалось в узлы, но они не казались ей… опасными. «Они просто часть этого места, – сказала она себе, чувствуя невольную дрожь. – Все равно что пар».

– На что ты смотришь? – резко спросил наставник Фан, и Чжу внезапно вспомнила о своем намерении. Ее сердце опять стремительно забилось. – Быстро наполняй ванну и уходи!

Сюй Да вылил ведро в ванну. Чжу сделала вид, что собирается сделать то же самое. Краем глаза она увидела ужас, появившийся в глазах Сюй Да, его протянутую руку, когда он бросился к ней, но было уже слишком поздно: она уже позволила этому случиться. Скользкий бамбуковый пол увел подошвы ее сандалий в сторону из-под ее ступней, руки взлетели, тяжелое ведро прыгнуло в ванну, и ее потащило вслед за ним.

На мгновение она повисла в теплом пузыре тишины. Ей хотелось остаться под водой, в том самом мгновении, где нет ни успеха, ни провала. Но она уже совершила поступок и с удивлением обнаружила, что он придал ей смелости: ей ничего больше не оставалось, как продолжать, какой бы испуганной она ни была. Вынырнув, она встала на ноги.

Сюй Да и три сушеных финика смотрели на нее с открытыми ртами. Одежда Чжу лежала вокруг нее на поверхности, подобно плавающему листу лотоса. Корона грязи вытекала из нее и неумолимо расползалась по чистой воде.

– Наставник Фан, – с укором произнес учитель дхармы. – Почему ваш послушник загрязняет нашу ванну?

Наставник Фан так покраснел, что сетка шрамов посвящения на его черепе приобрела чисто-белый цвет. Он развил бурную деятельность, его обвисшие морщинистые бока захлопали, как плавники, и в ту же секунду он за ухо вытащил Чжу из воды. Она взвыла от боли.

Он швырнул ее через комнату, прямо сквозь призраков, и запустил в нее ведром. Оно врезалось в нее и сбило с ног.

– Правильно, – сказал он, дрожа от ярости. – На колени!

Прикосновение к бестелесным фигурам духов вызвало у нее ощущение, будто ее пронзила тысяча ледяных игл. Чжу встала на колени со сдавленным всхлипом. Кожа горела от прикосновения к призракам, в голове звенело от удара об пол. Сквозь головокружение она наблюдала, как наставник Фан пытается решить, что с ней сделать. Не только наставник Фан следил за ней. К своему ужасу, она чувствовала, что само Небо осматривает оболочку Чжу Чонбы, словно почувствовав присутствие внутри чего-то неправильного. Холодное ничто прикоснулось к ее затылку, и, несмотря на теплый воздух в бане, она задрожала так, что у нее застучали зубы.

– Ты, дерьмо собачье, – в конце концов оскалился наставник Фан. Он схватил ведро и ударил им в грудь Чжу. – Будешь держать его над головой до вечернего колокола, и за каждый раз, как ты его уронишь, ты получишь удар тяжелой бамбуковой палкой. – Его сморщенная грудная клетка яростно вздымалась. – А для воспитания должного уважения к старшим и прилежания в труде ты будешь размышлять об этих принципах, пока будешь мыться холодной колодезной водой. Банный день – это привилегия. Если я когда-нибудь увижу или даже услышу, что твоя нога ступила в баню, я выгоню тебя из монастыря.

Он с садистским удовлетворением смотрел на нее сверху. Он хорошо знал, как послушники радуются банному дню и что, по его мнению, он у нее отнимает. И если бы она была любым другим послушником, вероятно, она была бы несчастна: нескончаемые жернова монастырской жизни и нет никакой надежды на что-то приятное.

Чжу, пошатываясь, встала и подняла ведро. Он было деревянное и тяжелое. Она знала, что уронит его сотни раз до вечернего колокола. Долгие часы агонии, и сотни ударов после этого. Это наказание было таким ужасным, что любой другой заплакал бы от страха и стыда, получив его. Но когда Чжу подняла ведро над головой дрожащими от напряжения руками, она ощутила, как холод и страх сменяет облегчение, облегчение такое жгучее, что оно превращается почти в радость. Она совершила невозможное.

Она убежала от своей судьбы.

3

1347 год, второй месяц

Чжу и Сюй Да сидели верхом на крыше Храма дхармы и меняли черепицу, за зиму пришедшую в негодность. Можно только мечтать о таком месте работы, подвешенном между небом, усеянным барашками облаков, и морем блестящих зеленых крыш с золочеными флеронами на концах, которые загибались вверх, как волны. За скопищем внутренних дворов, за равниной они видели сверкающую полосу долины реки Хуай. Так как все похожие вещи связаны между собой, в форме облаков отражалась та далекая земля. Облака, похожие на рыбью чешую, плыли над озерами и реками; облака в форме кустов висели над холмами. А под медленно возносящимися цветами из желтой пыли маршировали армии.

Солнечные лучи были теплыми, и Сюй Да снял рубаху и обе рясы, верхнюю и нижнюю, и работал полуобнаженный, в одних штанах. Благодаря тяжелому труду в шестнадцать лет у него уже было тело мужчины. Чжу сказала немного раздраженно:

– Если будешь так бегать, накличешь смерть.

Наставник Фан всегда без колебаний пускал в ход бамбуковую палку, когда видел послушников, нарушающих правила приличия. Двенадцатилетняя Чжу, которую пронзал холод каждый раз, когда ей приходилось признать, что у нее тело мальчика, но никак не тело мужчины, очень ценила эту строгость наставника Фан.

– Думаешь, ты так красив, что все хотят тебя видеть?

– Девушки хотят, – с усмешкой ответил Сюй Да, говоря о деревенских девушках, которые всегда хихикали, приходя с подношениями.

– Девушки, вечно девушки. – Чжу закатила глаза. Так как она была младше и пока не стала заложницей пубертатного периода, ее раздражала одержимость Сюй Да. Изо всех сил подражая учителю дхармы, она произнесла: – Желание – причина всех страданий.

– Ты пытаешься меня убедить, что был бы счастлив остаться здесь вместе с этими сушеными папайями, которые проводят всю жизнь в зале медитации? – Сюй Да понимающе улыбнулся ей. – У них нет желаний. Но я ни на миг не поверю, что у тебя так же. Может, о девушках еще рано говорить, но любой из тех, кто помнит, как ты попал в монастырь, понимает, что ты знаешь, что значит хотеть.

Пораженная Чжу вспомнила отчаянное, животное желание выжить, которое побудило ее присвоить жизнь Чжу Чонбы. Даже сейчас она ощущала его в себе. Она никогда прежде не связывала его с тем желанием, которое было темой лекций учителя дхармы. На мгновение она почувствовала обжигающее прикосновение того старого уголька обиды. Ей казалось несправедливым, что другие страдают за жажду удовольствий, а она страдает только за то, что хочет выжить.

Внизу под ними вдруг послышался шум, вспыхнул свет, замелькали цветные пятна. Колонна из десятков солдат вливалась в главный двор, знаменосцы несли флаги цвета голубого неба. Доспехи солдат сверкали, отражая свет, как вода. У Чжу промелькнуло воспоминание: темная, сверкающая река, текущая по пыльным склонам холмов Чжонли откуда-то из прошлой жизни. Настоятель, величественный в своем красном халате, появился на ступенях лестницы, ведущей в Зал Большого Храма, и ждал, безмятежно сложив руки перед грудью.

– Великий князь провинции Хэнань и его сыновья решили заехать по пути домой, – сказал Сюй Да, подошел к Чжу и сел рядом с ней на край крыши. Будучи старшим, он обычно лучше знал монастырские сплетни. – Ты знал, что ху[9] не могут вести кампанию летом, потому что они холоднокровные, как змеи? – Он воспользовался словом, которым большинство наньжэней, жителей юга, самого низшего из четырех классов империи Великая Юань, обычно называли своих правителей-монголов.

Варвары.

– Разве змеи не любят тепло? – возразила Чжу. – Когда ты в последний раз видел змею в снегу?

– Ну, так говорят монахи.

Ветер развевал плащи солдат, отбрасывал их назад, на сверкающие плечи. Их круглые бесстрастные лица смотрели вперед. По сравнению с вялыми монахами монголы выглядели людьми другой породы. Не чудовищами с конскими головами, которых раньше представляла себе Чжу, наслушавшись рассказов отца, и даже не жестокими завоевателями из повествований ученых наньжэней, а сверкающими, бесчувственными существами, подобными потомству драконов.

Зазвучала флейта. Великий князь Хэнани пересек двор и поднялся по ступеням к Залу Большого Храма. Роскошный мех его плаща шевелился и переливался, как на живом звере. Его шлем венчал плюмаж из белого конского волоса. Следом за ним шли трое юношей с сияющими улыбками. Они шли с непокрытыми головами, ветер развевал их непривычные ее взгляду косы. Двое носили доспехи, а на третьем был халат чудесного, переливающегося пурпурного цвета магнолии, и Чжу сначала подумала, что он сшит из крыльев бабочки.

– Должно быть, это наследник Великого князя, господин Эсэнь, – Сюй Да указал на высокого юношу в доспехах. – Значит, в пурпурном халате господин Ван, младший сын.

Князья и господа: люди из сказок, ставшие реальными. Представители мира за пределами монастыря, который до этого момента был для Чжу лишь названием на карте. «Мир, в котором существует величие», – внезапно подумала она. Когда она украла имя Чонбы и шагнула в сброшенную оболочку его жизни, она думала только о том, чтобы все верили, будто он выжил. Заняв его место, она уже почти забыла о той судьбе, которая была определена Чонбе при жизни. «Величие». В применении к Чонбе это слово оставалось таким же бессмысленным, как и тогда, когда Чжу услышала его в первый раз, при свете свечи предсказателя. Но теперь, глядя вниз на эти величественные фигуры, со словом «величие» на губах, Чжу ощутила внезапное желание, которое исчезло, как только она его осознала: вызывающее тошноту любопытство, охватывающее людей, стоящих на краю пропасти и гадающих, что будет, если они прыгнут вниз.

Внизу Настоятель жестом пригласил Великого князя и двух его сыновей в Зал Большого Храма. Настоятель расплывался в улыбке до тех пор, пока его взгляд не упал на третьего юношу. Он отпрянул с отвращением и что-то произнес звучным голосом. Чжу и Сюй Да с интересом наблюдали, как между ним и господином Эсэнем начался спор. Через несколько секунд недовольный Князь отдал резкую команду. Затем он и его сыновья вместе с настоятелем поспешно прошли в темное чрево Зала. Двери захлопнулись. Их спутник остался снаружи, он стоял очень прямо, спиной к шеренгам наблюдающих за ним солдат. Он стоял в полном одиночестве среди ослепительно сверкающего моря светлого камня, солнце сверкало на его доспехах, но он казался холодным и далеким, как луна. Когда он наконец повернулся спиной к залу – и он сделал это с гордым вызовом, – Чжу ахнула.

Этот воин оказался девушкой. Ее лицо, яркое и нежное, как отполированная раковина абалона[10], вызвало в памяти Чжу все описания красоты, которые она когда-либо встречала в стихах. И все же, хотя Чжу и видела красоту, она чувствовала, что ей недостает чего-то такого, что нужно глазу. В этом красивом лице совсем не было женственности. Было лишь суровое, высокомерное превосходство, безошибочно говорившее о том, что это мужчина. Чжу в растерянности смотрела на него, пытаясь найти нечто понятное в этом лице, которое не было ни мужским, ни женским.

Рядом с ней Сюй Да сказал тоном, в котором смешались очарованность и отвращение:

– Монахи говорили, что у господина Эсэня есть евнух, которого он ценит больше собственного брата. Должно быть, это он.

Чжу вспомнила эти старые истории, покрытые золотистым налетом мифа. Евнухи могли быть аристократами и предателями, они казались созданиями из другой эпохи, даже больше, чем правители-воины. Ей не приходило в голову, что они до сих пор существуют. Но сейчас она видела перед собой одного из них, из плоти и крови. Она смотрела на него, и у нее в печени началась странная дрожь, которая распространилась по всему телу, будто она была струной, задрожавшей в ответ на звук такой же струны, задетой где-то рядом, в той же комнате. Она узнала это ощущение инстинктивно, как человек узнает ощущение жара, или давления, или падения. Это было ощущение соприкосновения двух одинаковых сущностей.

И как только она это поняла, ее охватила леденящая тревога. Ее отклик на сходство с евнухом, сущность которого была ни мужской, ни женской, – он служил напоминанием самой вселенной о том, что она так упорно пыталась отрицать: она сделана не из такой чисто мужской сути, как Чжу Чонба. Она другая. У нее другая судьба. Чжу задрожала.

– Ты можешь себе представить? – говорил Сюй Да. – Я слышал, что у них теперь даже нет этой штуки. – Он сжал свой орган сквозь ткань штанов, будто хотел убедиться, что он на месте. – Правители ху не делают евнухами многих мужчин, как поступали древние династии. Им ненавистна мысль об увечье. Для них это наказание, одно из самых ужасных, на которое они способны.

Монахи тоже считали увечья отвратительными. В те дни, когда Зал Большого Храма открывали для посетителей, на его ступенях всегда толпились нечистые, которых не пускали внутрь нищие с лицами, изъеденными болезнью; мужчины без рук. Изуродованные дети; женщины в период кровотечения. Подобно женскому, недостаток молодого евнуха был скрыт от глаз, но его лицо носило нестираемую печать его позора.

– Может, Настоятель и любит оставаться со всеми в хороших отношениях, – сказал Сюй Да. – Но я думаю, ему также нравится напоминать им, что и мы обладаем властью. Даже вожаки мятежников и князья ху должны уважать монастыри, если не хотят в следующей жизни превратиться в муравьев.

Чжу смотрела вниз, на холодное, красивое лицо евнуха. Она сказала, сама не понимая, откуда ей это известно:

– Не думаю, что ему очень нравится быть таким напоминанием.

Ее внимание привлекло какое-то движение. К ее удивлению, призраки скользили сквозь неподвижные шеренги монгольских солдат. Поселившись в монастыре, она почти привыкла к призракам, хотя и не чувствовала себя спокойно в их присутствии, но призраки были «инь». Они появлялись ночью и в темных местах монастыря, а не в разгар дня, когда «ян» обладает наибольшей силой. Их появление в неположенное время вызывало тревогу. При ярком солнечном свете в горах их одетые в белое фигуры казались прозрачными. Словно вода, которая достигла самой низкой точки, призраки плавно пересекли двор, поднялись по ступеням Зала Большого Храма и окружили молодого евнуха. Он ничем не показывал, что знает об их присутствии.

Это было самое странное, что когда-либо видела Чжу. Ее наблюдения за миром духов научили ее, что голодные призраки бесцельно перемещаются, не вступая в контакт с живыми, и двигаются целеустремленно, если им предлагают пишу. Они не преследуют людей. Она никогда не видела так много призраков в одном и том же месте. И все-таки они пришли и окружили евнуха со всех сторон.

Она долго смотрела, как он стоит там, один, среди невидимой толпы, с высоко поднятой головой.

1352 год. Седьмой месяц

– Почему мне никогда не удается сделать его правильно? – спросил Сюй Да у Чжу. – Помоги!

Раскрасневшийся и смеющийся, он сражался с наполовину готовым фонарем, больше похожим на луковицу, чем на цветок лотоса. Ему уже исполнился двадцать один год, он возмужал и превратился в сильного молодого человека, чей обритый череп только подчеркивал чистые линии лица. Его посвящение в монахи произошло только прошлой осенью, и Чжу все еще было странно видеть его в одежде из семи полотнищ, а не в более простой одежде послушника, и со шрамами от ожогов на черепе. Он и еще несколько других молодых монахов напросились в спальню послушников якобы для того, чтобы помочь мастерить фонари в виде лотоса, которые пускают плыть по реке, чтобы проводить духов обратно в подземный мир после пребывания на земле в Месяц призраков. В действительности же визит молодых монахов имел гораздо более вескую причину: вино, которое Чжу тайком сделала из сбитых ветром слив и которое передавали по кругу с виноватым хихиканьем. Через некоторое время Сюй Да сдался и прислонился к плечу Чжу. Глядя на ее коллекцию незаконченных фонарей, он произнес с притворным отчаянием:

– А у тебя они все похожи на цветы.

– Не понимаю, почему ты до сих пор не научился их делать, за столько лет. Как тебе удалось не выучиться, хоть немного? – ласково сказала Чжу. Она отобрала у него жалкий фонарик-луковицу, а вместо него отдала ему свою чашку с вином и принялась исправлять лепестки.

– Монахом не становятся, чтобы осуществить мечту художника, – сказал Сюй Да.

– А кто-нибудь становится монахом, потому что мечтает о бесконечной учебе и ручном труде?

– Может быть, наставник Фан. Удовольствие, которое он получает от работы руками…

– От вида людей, которые работают руками, – поправила Чжу. Она отдала ему обратно исправленный фонарь. – Меня удивляет, что он сейчас не явился сюда считать количество сделанных нами фонарей.

– Считать нас, чтобы убедиться, что никто не сбежал и не вступил в скандальные отношения с монахинями. – Монахини жили в монастыре в период осеннего посвящения, всех больших фестивалей и весь седьмой месяц ритуалов и собраний, посвященных дхарме и духам умерших. Их размещали в гостевых помещениях, которые были абсолютно недоступны для монахов, а подступы к ним охранял наставник Фан с прилежанием, граничащим с одержимостью.

– Ему так нравится думать, что мы пьянствуем и прелюбодействуем, что у него больше нечистых мыслей, чем у всех нас, вместе взятых, – сказала Чжу. И тоном, совсем не подходящим для монаха-буддиста, прибавила: – Его скоро кондрашка хватит.

– Ха! Наставник Фан держится за жизнь мертвой хваткой. Он никогда не умрет. Он просто будет усыхать все больше и с удовольствием будет мучить каждое поколение послушников до самой реинкарнации в Сияющего Принца[11]. – По словам Учителя дхармы, новое явление Сияющего Принца – вещественного воплощения Света – ознаменует начало новой эры мира и стабильности, кульминацией которой станет схождение с Небес Будды, Который Придет.

– Тогда тебе лучше не попадаться ему на глаза, – сказала Чжу. – Поскольку если кто-то и может нарваться на скандал с монахинями, то это ты.

– Зачем этому монаху монахини, эти костлявые рыбешки? – рассмеялся Сюй Да. – Этот монах получает всех девушек, каких пожелает, когда ходит вниз, в деревни. – Иногда по привычке он говорил о себе с самоуничижением, как обычно делали монахи за пределами монастыря. После посвящения его отправили собирать земельную ренту с жителей деревни, и теперь он проводил большую часть времени вне монастыря. Чжу, которая спала с ним на одной лежанке почти шесть лет, с удивлением обнаружила, что скучает по нему.

Сюй Да вернулся к нормальной речи и самоуверенно сказал:

– В любом случае я теперь полноправный монах, что наставник Фан может со мной сделать? Это вам, послушникам, надо беспокоиться.

Открылась дверь, и все спрятали чашки в рукава, но это был всего лишь один из послушников.

– Вы еще не закончили? Те, кто захочет, должны спуститься к реке, учитель дхармы требует фонари.

Для большинства послушников Месяц Привидений был самым приятным в году. Монастырь до краев заполнили съедобные подношения окрестных жителей, долгие летние дни согрели промерзшие залы, и даже торжественные церемонии, вроде запуска по реке фонарей, давали послушникам возможность поиграть в реке после того, как монахи возвращались в монастырь. Для Чжу все было не так, потому что она реально видела посланцев из мира духов. В течение Месяца Призраков монастырь наводняли мертвецы. Призраки толпились в каждом сумрачном дворе, под каждым деревом, за каждой статуей. Их холод пронзал ее иглами до тех пор, пока в ней не оставалось ничего, кроме желания выбежать наружу, на солнечный свет, а постоянное мелькание вспышек по краям поля зрения ее нервировало. Церемония запуска фонарей не была обязательной, но в первый год Чжу с интересом пошла к реке вместе со всеми. Она увидела десятки тысяч безглазых призраков, парящих у реки, и это зрелище навсегда отвратило ее от этого ритуала. А ведь тогда она еще не знала, что удовольствие купания и игр в реке после церемонии включает сбрасывание большей части одежды, а это было небезопасно.

Чжу со вздохом подумала, что она почему-то всегда лишается удовольствий монастырской жизни.

– Не идешь с нами? – спросил один из послушников, подходя к ней за фонарями.

Сюй Да с ухмылкой поднял взгляд:

– Как, разве ты не знаешь, что послушник Чжу боится воды? Он говорит, что моется, но у меня есть сомнения… – Он вскочил, повалил Чжу на землю и сделал вид, что смотрит, что у нее за ушами. – Ага, я так и знал! Ты грязнее, чем крестьянин.

Он лежал на ней и ухмылялся, и Чжу вспомнила о своем тревожном подозрении, что Сюй Да знает о ней больше, чем показывает. Он всегда очень настойчиво выгонял других послушников из спальни, когда ей необходимо было уединиться.

Не желая думать об этом, Чжу оттолкнула его:

– Ты раздавишь фонари, неуклюжий бык!

Сюй Да скатился с нее, другие снисходительно смотрели на них: они все уже привыкли к их братским стычкам. Выгоняя послушников из спальни, Сюй Да крикнул через плечо:

– По крайней мере, наставнику Фан не нужно беспокоиться насчет того, что у тебя будут неприятности с монахинями. Они только разок тебя понюхают и убегут…

– От меня убегут? – в ярости спросила Чжу. – Мы только что видели, как неловко ты действуешь своими руками. Любая разумная женщина не обратит внимание на запах честного пота ради того, кто умеет действительно доставить удовольствие!

Сюй Да задержался в дверях и бросил на нее укоризненный взгляд.

Чжу ядовито бросила:

– Наслаждайся!

Закончив делать фонари, Чжу почесала свою бритую голову, и с нее посыпалась перхоть. Сюй Да был не совсем неправ: в летние месяцы она потела, как все остальные, а запрет на посещение бани означал, что у нее было меньше возможностей соблюдать чистоту. Но сейчас по крайней мере половина монахов ушла к реке, а те, кто остался, наверное, собрались у алтаря Будды, вознося последние молитвы к духам. День был жарким. Наверное, приятно было бы в кои-то веки вымыться.

Пару лет назад Чжу экспроприировала маленькую заброшенную кладовку на одной из нижних террас и изредка там мылась. Единственное окно высоко в стене выходило в прилегающий к ней двор на уровне щиколоток. Когда Чжу обнаружила эту комнату, бумага в окне отсутствовала, но когда она ее вставила, то получила укрытое от посторонних взглядов место, что ей и было нужно.

Она отнесла в кладовку умывальный таз, расплескивая воду на ходу, и при виде нескольких монахинь, поднимающихся к гостевым комнатам по лестнице, почувствовала, что они ей не очень нравятся. Когда она разделась, ее поразила неприятная мысль: вероятно, она очень похожа на этих маленьких храбрых женщин. В шестнадцать лет она достигла максимального роста и оказалась довольно низкорослой (для мужчины), а тело изменилось под прикрытием бесформенной одежды: у нее выросли маленькие груди, и приходилось их бинтовать, чтобы сделать плоскими. Год назад у нее начались ежемесячные кровотечения. Возможно, она и была послушником Чжу Чонбой, но ее тело вело счет годам, подчиняясь нерушимым законам собственного механизма, и постоянно напоминало о том, что человек, который ведет такую жизнь, совсем не тот, кем его считают Небеса.

Пока расстроенная Чжу мылась, она услышала лай. Это лаяла стая собак: они бродили по монастырю, их количество всегда возрастало, потому что запрет на убийство не позволял монахам избавляться от них самым эффективным способом. Чжу не была уверена, что животные способны видеть призраков, но они их чувствовали: собаки всегда впадали в сильное возбуждение во время Месяца Призраков, а иногда и в другое время года она видела, как какой-нибудь пес весело лаял на пролетающего мимо призрака. В этот момент стая вбежала во внутренний двор. Раздался взрыв радостного лая, скрип когтей о плиты двора, а потом один пес прорвал оконную бумагу и свалился прямо на Чжу.

Чжу взвыла и забилась в воде. Пес тоже взвыл и впился когтями в извивающееся тело под ним. Чжу заорала еще громче, сбросила собаку, подбежала к двери и распахнула ее, а когда пес бросился за ней, пнула его ногой так, что он с воем вылетел за дверь. Она захлопнула дверь, тяжело дыша, и с гневом почувствовала, что от нее пахнет еще хуже, чем раньше: грязью, шерстью и почти наверняка собачьей мочой. Потом в комнатушке потемнело, она подняла глаза и увидела наставника Фан, который присел на корточки и заглядывал в разорванное окно с выражением ярости и изумления на лице.

Наставник Фан исчез. Чжу нашарила свою одежду внезапно онемевшими руками. Она тяжело дышала, сердце бешено билось. Чжу успела завязать верхнюю накидку как раз в тот момент, когда наставник Фан выбежал из-за угла и распахнул незапертую дверь с такой яростью, что она повисла на петлях с грохотом, похожим на удар грома. Когда он потащил ее за ухо во двор, Чжу узнала кошмарное прикосновение судьбы, от которой она убегала, и почувствовала, как страх поглотил ее целиком. Ее мысли лихорадочно бурлили. Если она убежит из монастыря, у нее не будет ничего, кроме той одежды, что сейчас на ней. А без шрамов посвящения и полного комплекта монашеской одежды у нее не будет доказательств ее монашества, и ее никогда не примут в другой монастырь – и это в том случае, если она не погибнет по пути туда…

Наставник Фан тащил ее за ухо. Старые монахи не боялись грубо обращаться с послушниками, им и в голову не приходило, что мальчик может оказать сопротивление. Он тащил Чжу по коридору мимо кладовых, распахивая каждую дверь, мимо которой они проходили. Его лицо было сосредоточенным и жестоким. Когда они добрались до конца коридора и двери закончились, он приблизился лицом к лицу Чжу и закричал:

– Где она?

Чжу непонимающе уставилась на него.

– Что? Кто? – Она вырвалась и чуть не упала, когда он отпустил ее, острая боль пронзила ее ухо.

– Монахиня! Я знаю, что ты был там с одной из монахинь! – рявкнул наставник Фан. – Я видел ее голой. Ты был в кладовой вместе с ней! Кто она, послушник Чжу? Можешь не сомневаться, я выгоню вас обоих…

Внезапно Чжу почувствовала, как сквозь ее страх пробивается мощный прилив чего-то, отдаленно напоминающего смех. Она сама не могла в это поверить. Наставник Фан увидел ту картину, которая так навязчиво преследовала его, которую ему хотелось увидеть. Он увидел тело Чжу и подумал, что это тело монахини. И все же, хотя ей так повезло, она сознавала с тошнотворной ясностью, что это не спасает ее от проблем. Потому что, если она будет отрицать обвинение в нарушении заповедей, тогда кто была та обнаженная женщина?

– Ты не хочешь отвечать? – Глаза наставника Фана сверкали: малейшая возможность проявить свою власть была единственным удовольствием, которое оставалось доступным его высохшему телу. – Это не важно. Ты никогда не станешь монахом после этого, послушник Чжу. Когда я расскажу Настоятелю о твоем проступке, ты превратишься в ничто.

Он схватил ее за руку и потащил по лестнице к верхней террасе, где находились ризница и кабинет Настоятеля. Чжу бежала рядом, спотыкаясь, и постепенно осознала, что в ней нарастает то чувство, которое по-настоящему охватило ее в последний раз в тот далекий день, когда она стояла на коленях над телом брата в Чжонли.

Гнев.

Это нарастающее чувство было таким мощным, что шокировало бы монахов больше, чем любое плотское желание. Монахам полагается ни к чему не привязываться, но для Чжу это всегда было невозможно: она была привязана к жизни больше, чем доступно пониманию любого из них. Теперь, после всего того, что она вытерпела, чтобы прожить жизнь Чжу Чонбы, никакой желчный, высохший наставник послушников не сможет помешать ей, не сможет помочь судьбе загнать ее в ловушку и сделать «ничем». «Ты не будешь тем, кто превратит меня в «ничто». Ее решимость звенела в ней так ясно и жестко, как удар бронзового колокола. «Я этого не допущу».

Несколько равнодушных призраков парили под деревьями магнолии, растущими вдоль лестниц. Их белые одежды и длинные распущенные волосы казались в сумерках пятнами света и тени. Когда Чжу поднималась вслед за наставником Фан по крутым узким лестницам, ей вдруг пришла в голову мысль, что в данный момент никто, кроме наставника Фан, не знает об этом происшествии. У нее перехватило дыхание. Кто будет задавать вопросы, если с ним произойдет несчастный случай? Престарелые монахи все время падали с лестниц. Наставник Фан гораздо крупнее нее. Но она моложе и сильнее. Если у него не будет возможности сопротивляться…

Но, несмотря на весь свой гнев, Чжу колебалась. Она вместе с другими послушниками все время нарушала запреты, но любой разумный человек понимает, что есть разница между мелкими прегрешениями, вроде выпивки и половых связей, и убийством.

Она все еще колебалась, когда они проходили по террасе среднего уровня, где аромат зреющих на солнце слив не мог заглушить менее приятный запах. Строение, где находилось отхожее место, украшали качающиеся фонари в виде лотоса: явно какой-нибудь послушник не слишком стремился угодить тем жертвователям, которые хорошо заплатили за то, чтобы имена их предков стояли на фонарях и их духи получили особое признание. И этот двор пострадал не только от подобного недостойного поведения послушников. Эти сливовые деревья давали фрукты для домашнего вина Чжу, и еще она здесь устроила свой маленький тайник. Отхожее место пахло так отвратительно, что никто не задерживался здесь и не замечал, что все упавшие сливы превратились в кувшины с вином.

Как только Чжу увидела деревья, она поняла, что еще может предпринять. Ох, это будет грех. Но не такой страшный грех. Не совсем такой.

Она уперлась пятками в землю так, что наставник Фан чуть было не упал.

– Позвольте мне сходить в уборную. Наставник Фан с недоверием посмотрел на нее:

– Потерпи.

– Не для того, чтобы помочиться. Конечно, вы не знаете. Но после… э… сексуального контакта с женщиной полезно потом помыть… – Она красноречиво обвела рукой то место, о котором шла речь. Затем, с самым благочестивым выражением лица, произнесла с укором: – Вы ведь не захотите оскорбить Настоятеля, притащив меня к нему, когда я нечист…

Наставник Фан отпрянул, отпустил ее руку, как будто она из раскаленного железа, и вытер ладонь об одежду. Чжу смотрела на него с чувством горькой иронии. Если мысль об оскверняющих женских выделениях так его смущает, трудно представить, что бы было, если бы он знал, к чьему телу в действительности прикасался.

– Иди и вымойся, ты… ты, мерзость, – оскалился наставник Фан. За его нарочитой демонстрацией отвращения и праведного гнева Чжу почувствовала бурлящую похоть. Направляясь к отхожему месту, она холодно подумала, что лучше уж быть порочным монахом и честно уступать своим желаниям, как Сюй Да. Отрицание желаний лишь делает тебя уязвимым для тех, что достаточно умен, чтобы видеть то, в чем ты не можешь признаться даже самому себе.

4

Войдя в отхожее место, Чжу осторожно прошла по усеянному экскрементами полу из тонких досок и заглянула в узкую полоску между крышей и стеной, оставленную для вентиляции. Она оказалась даже меньше, чем она помнила. Не оставляя себе времени усомниться в своих намерениях, она подпрыгнула. Ее пальцы ухватились за край стены, сандалии нащупали опору на грубой штукатурке, и она оказалась наверху. Если бы напряжение не лишило ее возможности дышать, она могла бы рассмеяться: из всех взрослых послушников только у нее, с ее тощим, не мужским телом, были достаточно узкие плечи, чтобы протиснуться в эту щель. Еще через секунду она, извиваясь, вылезла наружу и свалилась вниз головой на мягкую землю под сливовыми деревьями. Потом вскочила и, стараясь производить как можно меньше шума, сломала нижнюю ветку ближайшего дерева. Сердце ее лихорадочно стучало. Услышал ли это наставник Фан? К ее облегчению, треск ветки заглушили звуки веселья, доносящиеся с других террас. Монахи, которые предпочли не ходить на церемонию запуска фонарей, закончили читать свои сутры и развлекались. Чжу подумала, что наставник Фан наверняка это не одобряет.

Она схватила один из кувшинов с вином, стоящих под деревьями, и с веткой в руке побежала к лестнице. Почти сразу же она услышала гневный вопль: наставник Фан обнаружил ее бегство и пустился в погоню. Все остальные мысли испарились из головы Чжу. Она была добычей, спасающейся от хищника, и речь шла о выживании. Легкие жгло как огнем; лодыжки болели. Тяжелое дыхание, хрипы и стоны ее напряженного тела громом отдавались в ушах. Она бежала изо всех сил, понимая, что от этого зависит ее жизнь. «Я не уйду из монастыря, не уйду».

Шум погони затих, но это была лишь временная передышка. Наставник Фан понимал, что она побежит в кабинет Настоятеля, умолять о снисхождении. Он бросится туда другой дорогой, чтобы попытаться опередить ее. И если бы они действительно бежали туда наперегонки, она не сомневалась, что он бы победил. Наставник Фан бегал медленно, но он изучал этот лабиринт двориков вдвое дольше, чем прожила на свете Чжу. Он знал все потайные лестницы и все короткие пути. Но Чжу не нужно было заканчивать эту гонку в кабинете Настоятеля. Ей только нужно было добежать до одной определенной террасы раньше него.

Последняя лестница, и Чжу, задыхаясь, выскочила на эту террасу. Через мгновение она услышала шлепанье сандалий, поднимающихся по лестнице с другой стороны. Несмотря на то что Чжу опередила наставника Фан, теперь ей едва хватило времени спрятаться в тени на верхней площадке лестницы. Она собралась с силами, подняла ветку вверх и, как только яйцевидная голова наставника Фан вынырнула из полумрака, нанесла удар.

Ветка с треском обрушилась на голову жертвы. Наставник Фан рухнул. Внутри у Чжу все сжалось от страха перед неизвестностью. Правильно ли она рассчитала? Ей пришлось его сильно ударить, но, если она не вырубила его полностью, он мог ее увидеть и понять, что она сделала. Это было бы хуже всего. Но если она ударила его слишком сильно…

Она присела рядом с его головой и с облегчением ощутила на своей руке его дыхание. Он не умер. Она смотрела на его обмякшее лицо цвета тофу и изо всех сил желала, чтобы он очнулся. Первый приступ паники начался с покалывания в ладонях. Чем больше времени он будет приходить в себя, тем больше шансов, что ее поймают здесь, где ей быть не следует.

После мучительно долгого ожидания наставник Фан наконец застонал. Чжу никогда еще не была так рада услышать его голос. Стараясь держаться вне поля его зрения, она помогла ему принять сидячее положение.

– Что случилось? – хрипло спросил он. Неуверенно потрогал свою голову, казалось, он совсем забыл, что заставило его бежать. Чжу увидела, как трясутся его руки от боли и растерянности, и почувствовала, как в ней растет решимость и уверенность. Это может получиться. Это сработает.

– Ох, вы, наверное, ударились, – произнесла она, стараясь говорить тонким, похожим на женский голосом. Она надеялась, что так он ее не узнает. – Куда вы так спешили, уважаемый монах? Вы упали. Не думаю, что это серьезно. Выпейте это лекарство, вам станет лучше.

Она протянула руку из-за его спины и поднесла к его губам кувшин. Он послушно взял его, выпил и слегка закашлялся, почувствовав в горле незнакомый вкус.

– Вот так, – подбодрила его Чжу. – От головной боли нет ничего лучше этого.

Она оставила его пить из кувшина и ускользнула в другой конец двора, к спальне на краю террасы. Масляная поверхность оконной бумаги светилась изнутри, слышались голоса и смех. Сердце Чжу забилось быстрее от предвкушения. Она набрала в грудь побольше воздуха и пронзительно закричала изо всех сил:

– Посторонний!

Она уже спустилась до половины лестницы, когда раздались вопли. Монахини, выбежавшие из спальни для гостей, так громко и пронзительно выкрикивали обвинения, что Чжу слышала их так ясно, как будто не покидала двора. Монах, напившийся до того, что свалился с ног! Он нарушил их личное пространство с вопиюще похотливыми замыслами, он сделал посмешище из своих клятв, он нарушил законы дхармы…

Радостно прыгая вниз по лестнице, Чжу с удовлетворением думала: «Теперь вы увидите, кто нарушил заповеди».

Чжу и Сюй Да стояли на верхней террасе и смотрели, как наставник Фан выходит из кабинета Настоятеля. Чжу увидела старика в короткой одежде крестьянина, так не похожего на бывшего наставника послушников, как не похож взъерошенный, голодный призрак на того живого человека, каким он был раньше. После того как наставника Фан обнаружили пьяным во дворе у монахинь, их Настоятельница в ярости пришла к Настоятелю монастыря, и наставник Фан был с позором лишен звания монаха. Наставник Фан неуверенно постоял на месте. Потом опустил голову и шаркающей походкой стал спускаться по лестнице к воротам монастыря.

Он был невиновен, Чжу сделала это с ним. Она полагала, что это лучше, чем то, что она задумала сначала. И результат ее устроил. Она прислушалась к своим чувствам и обнаружила жалость, но не сожаление. «Я бы снова это сделала, – с яростью подумала она и почувствовала, как ее охватило нечто, похожее на восторг. – Теперь это моя жизнь, и я пойду на все, чтобы ее сохранить».

Стоящий рядом Сюй Да тихо сказал:

– Он узнал, да? Поэтому ты зашел так далеко.

Чжу в ужасе повернулась к нему. На мгновение у нее промелькнула ужасная мысль, что ей придется сделать с Сюй Да то же, что она только что сделала с наставником Фан. Но потом она увидела, что его лицо так же неподвижно, как у высеченного из камня бодхисаттвы, и как у этих статуй полно сострадания и понимания. Дрожа от облегчения, она поняла, что в глубине души всегда подозревала, что он все знает.

– Как давно ты?..

Сюй Да сохранил серьезное выражение лица, но ему это явно стоило героических усилий.

– Маленький брат. Мы шесть лет спали в одной постели. Может, другие монахи понятия не имеют о женском теле, но я-то знаю.

– Ты никогда ничего не говорил, – задумчиво сказала Чжу. Она ощутила пронзительную ностальгию по тем временам, когда он охранял ее, а она предпочитала этого не замечать.

Сюй Да пожал плечами:

– Какая мне разница? Ты мой брат, что бы ни скрывалось у тебя под одеждой.

Чжу посмотрела на его лицо, которое знала лучше своего собственного. Когда становишься монахом, полагается отбросить все мысли о семье. Тогда ей казалось забавным, что она пришла в монастырь и только там впервые поняла, что это означает.

У них за спиной кто-то кашлянул. Это был один из монахов – личных помощников Настоятеля. Он слегка поклонился Сюй Да и сказал:

– Монах Сюй, простите, что прерываю ваш разговор. Потом суровым голосом обратился к Чжу:

– Послушник Чжу, Настоятель послал меня за вами.

– Что? – Чжу поверить в это не могла. – Зачем?

Конечно, наставник Фан пытался протестовать, заявлял Настоятелю о своей невиновности и пытался свалить всю вину на Чжу. Но кто мог поверить обвинениям опозоренного монаха? Настоятель никогда бы не принял их за чистую монету. В панике Чжу лихорадочно вспоминала свои действия в отхожем месте и во дворе у монахинь. Она не видела никаких ошибок. «Это должно было сработать». Она с такой страстью твердила это себе, что действительно в это поверила: это действительно сработало. Это что-то другое…

– Наверняка ничего серьезного, – поспешно заверил ее Сюй Да, видя выражение лица Чжу. Но на его лице она видела отражение собственной тревоги. Они оба знали правду: за все годы, прожитые в монастыре, послушник никогда не удостаивался аудиенции у Настоятеля, которая не закончилась бы исключением.

Перед тем как они расстались, Сюй Да молча, по-дружески пожал ей руку. Теперь, когда Чжу спускалась по ступенькам лестницы, она все-таки почувствовала сожаление. «Я сделала ошибку, – с горечью подумала она. – Мне следовало его убить».

Чжу никогда прежде не заходила в ризницу, не говоря уже о кабинете Настоятеля. Ее дрожащие ступни утонули в узорном ковре; переливающийся блеск столиков из розового дерева притянул ее взгляд. Из открытых дверей открывался вид на двор ризницы, заросший индийской сиренью, стройные стволы которой сверкали, отражая золотистый свет ламп в доме. Сидящий за письменным столом Настоятель показался Чжу крупнее, чем когда она смотрела на него издали во время утренних молитв, но одновременно и менее высоким. Потому что на тысячи мирских воспоминаний наложилось воспоминание об их первой встрече, когда он возвышался над ней подобно Владыке Ада, который выносил ей приговор, пока она лежала, полузамерзшая, у ворот монастыря. Это в ответ на его вопрос она в первый раз присвоила себе жизнь Чжу Чонбы.

Сейчас тяжесть его могущества заставила ее упасть на ковер и прижаться лбом к толстому ворсу.

– А, послушник Чжу. – Она услышала, как он встал. – Почему я так много слышу о тебе?

Чжу посетило видение: его рука спокойно повисла над ней, готовая отобрать у нее жизнь Чжу Чонбы, как он раньше дал ей эту жизнь. Она наотрез отказывалась подчиниться, и это заставило ее резко поднять голову и сделать то, что не смел сделать ни один послушник: она посмотрела прямо на Настоятеля. Это потребовало от нее огромного усилия. Когда их глаза встретились, она подумала, что он не может не увидеть переполняющего ее страстного желания. Ее несвойственной монахам жажды жизни.

– Это происшествие с наставником Фан достойно сожаления, – сказал Настоятель. Казалось, его не только не оскорбила ее смелость, но и не произвела на него большого впечатления. – В моем возрасте очень тяжело сталкиваться с подобными вещами. А какие ужасные вещи он говорил о тебе перед уходом, послушник Чжу! Он поведал просто отвратительную историю. Что ты на это скажешь?

Чжу, сердце которой сжалось от страха, когда она услышала имя наставника Фан, почувствовала облегчение. Если все, что нужно от него Настоятелю, – это опровергнуть обвинения наставника Фан…

– Достопочтенный Настоятель! – закричала она и снова припала к ковру. Голос ее дрожал от искреннего чувства, больше она ничего не могла предъявить вместо правдивых фактов. – Этот недостойный послушник клянется четырьмя реликвиями, что он никогда не совершал ничего такого, что заслужило бы порицание наставника Фан. Этот недостойный послушник всегда повиновался!

Она увидела, как ноги Настоятеля в идеально чистых носках обошли вокруг стола, обрамленные колышущимся золотым подолом халата.

– Всегда? Разве ты не человек, послушник Чжу? Или ты уже стал просветленным? – Он остановился перед ней, она затылком чувствовала его взгляд. Он мягко продолжал: – Интересно. Если бы доказательства так явно не противоречили моим чувствам по этому поводу… я был бы готов утверждать, что наставник Фан никогда в жизни не выпил ни капли вина.

В его голосе звучала уверенность. От этого ее селезенку пронзил холод.

– Высокочтимый Настоятель?

– Это ты все подстроил, да? – Не дожидаясь ответа, Настоятель слегка ткнул носком ступни в Чжу. – Сядь.

И Чжу, поднявшись на колени, с ужасом увидела то, что держал Настоятель в обеих руках.

Два кувшина с вином. Тот, который Чжу оставила у наставника Фан, и точно такой же, который видела в последний раз во время веселой попойки в спальне послушников. Настоятель рассматривал кувшины.

– Забавно, что послушники совершенно одинаково нарушают заповеди, из поколения в поколение. – В этот момент его голос звучал весело. Потом веселье исчезло, и он резко произнес: – Мне не нравится, когда из меня делают марионетку ради грязных делишек другого человека, послушник Чжу.

Доказательство того, что она нарушила заповеди, в руках у Настоятеля. Охваченная ужасом, Чжу сама не понимала, как она осмелилась вместе с остальными послушниками нарушать мелкие запреты, считая себя точно такой же, как они. Веря, что она действительно Чжу Чонба. Она с болью подумала: «Может, так всегда будет, когда моя судьба меня настигнет, что бы я ни делала».

Но даже в тот момент, когда у нее возникла эта мысль, она в это не верила, не могла поверить.

– Достопочтенный Настоятель! – вскричала она, снова падая ниц. – Произошла ошибка…

– Странно, именно так говорил наставник Фан. – В голосе Настоятеля был гнев, который всегда грозил уничтожить виновника его неудовольствия. Во время последовавшей паузы Чжу слушала шелест деревьев во дворе и чувствовала, как пустота мало-помалу заползает в нее, как она ни боролась, ни плакала и ни сопротивлялась.

Над ее головой Настоятель издал такой неожиданный звук, что сначала Чжу даже не поняла, что это.

– О, встань! – произнес он, и когда Чжу подняла взгляд, она уставилась на него с изумлением: он смеялся. – Мне никогда не нравился наставник Фан, эта сушеная старая папайя. Он вечно порицал меня; считал, что следует сделать настоятелем самого благочестивого монаха. – Настоятель поднес ко рту один из кувшинов и, глядя ей в глаза поверх края горлышка, сделал несколько больших глотков.

– Зеленые сливы, не так ли?

Сам Настоятель нарушал запреты. У Чжу отвисла челюсть.

Глядя на ее лицо, Настоятель рассмеялся:

– Ах, послушник Чжу. Благочестивый человек был бы плохим настоятелем в наше беспокойное время. Ты думаешь, монастырь Ухуан продержался так долго в разгар восстания наньжэней и ответного удара монголов исключительно благодаря покровительству Небес? Ничего подобного! Я вижу, как надо поступить, чтобы отвести от нас угрозу, и делаю это, не обращая внимания на то, что монахи должны или не должны делать. О, я знаю, что в следующих жизнях поплачусь за это. Но когда я спрашиваю себя, стоит ли заплатить болью в будущей жизни за мою жизнь в настоящем, я всегда считаю, что стоит.

Настоятель присел и посмотрел в глаза Чжу, стоящего на коленях. Его обвисшая кожа была туго натянута изнутри и словно вибрировала: свирепая, совсем не религиозная радость человека, который добровольно отбросил все шансы достичь нирваны ради любви к жизни. И Чжу, уставившаяся на него словно завороженная, видела в нем свое собственное отражение.

– Знаешь, я тебя помню. Ты тот мальчик, который ждал у стен монастыря. Четыре дня, без еды, на холоде! Поэтому я всегда знал, что у тебя сильная воля. Но в тебе необычно вот что: самые волевые люди не способны понять, что одной воли недостаточно, чтобы гарантировать выживание. Они не понимают, что выживание зависит от понимания людей и власти даже больше, чем от воли. У наставника Фан воли было, конечно, достаточно! Но именно ты понял, что можно обратить против него более сильную власть, и именно ты сделал это без колебаний.

Ты думаешь о том, как работает этот мир, послушник Чжу, и это… вызывает интерес.

Он смотрел на нее так пристально, как никто никогда не смотрел. Она содрогнулась от его взгляда, страх накрыл ее, как тень хищника. Несмотря на то что его интерес, наверное, открывал перед ней возможность избежать изгнания, она чувствовала, как опасно то, что кто-то проявляет к ней интерес. Единственная часть Чжу Чонбы, которая всегда принадлежала только ей одной, была решимостью выжить.

Настоятельно задумчиво произнес:

– Снаружи, за нашими стенами, растут хаос и насилие. Чем дальше, тем труднее нам сохранять свое положение между мятежниками и монголами. Как ты думаешь, почему я так решительно настаиваю, чтобы мои монахи были образованными людьми? Не сила, но знание станет нашим лучшим орудием выживания в тяжелые времена, которые ждут впереди. Нашей задачей будет сохранить свое богатство и положение в мире. Дня этого мне нужны монахи, у которых есть ум и желание понять, как устроен мир, и способность манипулировать им в нашу пользу. Монахи, которые смогут сделать то, что необходимо сделать.

Он встал и посмотрел на нее сверху вниз:

– Не у многих монахов такой характер. Но послушник Чжу, у тебя есть потенциал. Почему бы тебе не поступить на работу ко мне до рукоположения? Я научу тебя всему, чему ты бы не научился даже у самого благочестивого монаха, кого бы я ни выбрал вместо наставника Фан. Узнаешь от меня, как работает мир на самом деле. – Понимающая улыбка собрала в морщинки массивное лицо Настоятеля. – Если ты этого хочешь.

«Одной воли недостаточно, чтобы гарантировать выживание». После встречи с наставником Фан Чжу все еще до костей пробирал страх, и ей не нужно было думать дважды перед ответом.

На этот раз она не унижалась и голос ее не дрожал. Глядя снизу на Настоятеля, она воскликнула:

– Этот недостойный будет благодарен за любые знания, которыми его удостоит наградить досточтимый Настоятель. Он обещает делать все, что необходимо!

Настоятель рассмеялся и вернулся за свой стол.

– Ах, послушник Чжу. Не давай обещаний раньше, чем узнаешь, что именно от тебя потребуют.

1354 год. Девятый месяц

Было еще темно, час Тигра едва наступил, когда Чжу проснулась в своей комнатушке в ризнице, услышав, как кто-то дергает дверь. Через несколько секунд вошел Сюй Да и сел на край ее лежанки.

– Поверить не могу, что тебе позволили спать в ночь перед посвящением, – сурово произнес он. – Наставник Фан заставлял нас медитировать всю ночь.

Чжу села и рассмеялась:

– Ну, наставник Фан ушел. И почему ты всегда ведешь себя так, будто твое собственное посвящение состоялось давным-давно? Тебе всего двадцать три года! – Формально Чжу было девятнадцать – оставался еще год до возраста посвящения, – но она избегала слишком много думать об этом, как и о большинстве остальных своих отличий от Сюй Да. Даже спустя два спокойных года после инцидента с наставником Фан она все еще беспокоилась, что, если она даже самой себе признается в существовании этих отличий, Небеса заподозрят, что не все обстоит так, как должно. Через мгновение глаза Чжу привыкли к темноте, и она разглядела на Сюй Да соломенную шляпу и дорожную накидку. – Но ты уже уходишь? Ненадолго же ты вернулся.

Его улыбка полумесяцем блеснула в темноте:

– Возникло кое-какое дело. Наставник Вэнь занят посвящением в монахи, поэтому он попросил меня заняться им. Можно узнать твое мнение? Дело вот в чем: жители одной деревни отказываются платить аренду. Говорят, что мятежники только что были у них и взяли налог на поддержку восстания, поэтому у них нет денег. Должны ли мы настоять на оплате или отказаться от своих требований? – Сюй Да, как и остальные монахи, знал, что Чжу, благодаря близости к Настоятелю, не хуже самого Настоятеля подскажет, как действовать в интересах монастыря.

– Не может быть, чтобы это приходили сами мятежники, – заметила Чжу. – Они сражаются с войсками Великой Юань с начала месяца. Но, возможно, что-то действительно случилось: этот год был урожайным, и я не понимаю, почему они вдруг не хотят платить ренту. Возможно, это были бандиты, притворившиеся мятежниками. – Слово «бандиты» вызвало у нее тяжелые воспоминания, но она не обратила на них внимания. – Предложи им отложить уплату до следующего урожая. У них должно остаться достаточно для весеннего сева, если мы сейчас не выдвинем непосильные для них требования. Назначь проценты, но в половину обычного размера. Мы не можем ожидать, что они откажут повстанческой армии, но если бы у них была полиция, они бы могли успешно сопротивляться бандитам. Назначение процентов должно их заставить организовать свою охрану.

– Им придется быть более смелыми, чем я, чтобы сопротивляться бандитам, – лукаво сказал Сюй Да. – Бедные глупцы. Но это разумный выход. Спасибо. – Он тепло обнял ее, собираясь уходить. – Однако мне грустно, что я пропускаю твое посвящение. Удачи тебе! Когда мы снова встретимся, оба будем монахами.

Когда он ушел, Чжу зажгла свечу из фонаря в коридоре и провела омовение. Она занимала комнату рядом с комнатой Настоятеля, ее обычно отводили уже посвященному монаху, занимающему должность личного секретаря Настоятеля. Чжу тихо постучалась в его дверь и, услышав разрешение, вошла.

Настоятель стоял у открытой двери на террасу.

– Послушник Чжу, – приветствовал он ее. – Еще рано. Не мог уснуть?

– Монах Сюй разбудил меня перед тем, как уйти.

– А! Жаль, что он не смог быть здесь в такой большой для тебя день.

Становилось все светлее. Звенели птичьи трели, на террасе дул прохладный осенний ветер, наполненный серебристым ароматом росы. Над долиной по небу проплывала череда облаков, похожая на волну. Вдалеке, на широкой равнине, виднелось темное пятно.

– Господин Эсэнь в этом году вклинился глубоко на территорию мятежников, – заметила Чжу. Стареющий Великий князь Хэнань еще несколько лет назад передал командование армией старшему сыну. – Почему он проявляет такое рвение?

Настоятель задумчиво смотрел на далекую армию.

– Я тебе этого еще не говорил, я и сам только что это узнал. Полагаю, Великая Юань реагирует на известие о появлении Сияющего Принца. У мятежников. – И прибавил: – У Красных повязок. Так они теперь себя называют.

Потрясенная Чжу смотрела на него. Сияющий Принц, вестник начала нового. Его появление означало: грядут перемены, настолько колоссальные, что весь мир преобразится. Пламя всех свечей в комнате Настоятеля наклонилось под воздействием чего-то такого, чего даже Чжу не видела, и она задрожала.

– Он всего лишь ребенок, – сказал Наставник. – Но есть свидетели, как он выбрал те вещи, которые принадлежали его последней реинкарнации, поэтому в его идентичности сомневаться не приходится. Неудивительно, что монголы боятся. Что еще может означать его присутствие, как не конец империи Великая Юань? Судя по всем сообщениям, Небесный мандат императора светит не ярче, чем огонь тонущей лампы, и его видели в последний раз, когда он осмелился показать его публично. К настоящему моменту, возможно, он совсем лишился его, но даже если у него уже нет Мандата, он вряд ли отдаст власть. Он прикажет Великому князю Хэнань сделать все возможное, чтобы подавить восстание в этом году. А так как Красные повязки осмелеют, заполучив Сияющего Принца, хаос вокруг монастыря, несомненно, усилится, пока все не успокоится. – Лучи наступающего рассвета ярко осветили его лицо. Это был человек, который предвидит будущие трудности и не отчаивается, но чувствует упрямую уверенность в себе, потому что он уже сражался с трудностями в прошлом и выжил. – Несомненно, хаос несет опасность, – продолжал Настоятель. – Но и открывает новые возможности. В конце концов, именно благодаря хаосу мы переживаем момент, когда даже обыкновенные люди могут надеяться обрести величие. Разве вожди Красных повязок не обыкновенные люди? Но они верят, что могут противостоять князьям и императорам, и теперь, впервые за много столетий, это правда.

«Величие». Это слово раздуло угасший огонь воспоминаний Чжу. Ее захлестнули чувства, горячие и живые: восторг и изумление того момента, когда она впервые увидела величие царственных фигур Князя Хэнань и его сыновей, казавшихся крохотными внизу, на монастырском дворе. И еще более давнее воспоминание – воспоминание о комнате, освещенной свечой в той деревне, которую она так старалась забыть, – ее недоумение и грусть, когда она впервые услышала слово «величие» и поняла, что это слово из мира императоров, князей и генералов, к которому у нее никогда не будет доступа.

Там был мир величия, на той далекой равнине. Чжу смотрела на него и чувствовала внутри себя его притяжение. Это было не то чувство, которое посетило ее в возрасте двенадцати лет, – абстрактное любопытство: а что будет, если прыгнуть? Это было чувство, что она уже прыгнула. После прыжка, но до падения: тот момент, когда мир хватает твое тело и готовится отправить его обратно, на свое место. То было ощущение силы, которую нельзя преодолеть усилием воли, силы самого мира. Судьба, внезапно подумала Чжу. Ее охватило тревожное чувство, будто она встретилась с чем-то таким, что не способна выразить словами. Это было притяжение судьбы во внешнем мире, где создается величие.

– Как вам всем, молодым монахам, не терпится пережить приключение! – заметил Настоятель, увидев ее напряженный взгляд. – Как мне ни грустно лишиться твоей помощи, я могу, наверное, отпустить тебя на свободу на год или около того. Но, думаю, мы можем и здесь найти работу, соответствующую твоему мастерству больше, чем та, которой занимается твой брат монах Сюй. Как ты считаешь, после посвящения не сделать ли тебя первым послом монастыря Ухуан во внешний мир?

Притяжение усилилось; оно превратилось в давящую тяжесть в животе. Неужели после того, как она так много лет прожила в личности Чжу Чонбы, подавила в себе все отличия от него, так что даже Небеса поверили, что он и она – один и тот же человек, ее судьба изменилась? Но, не успев подумать об этом, Чжу уже поняла, что это не так. Эта тяжесть была обещанием неизбежного, и она рождала в ней не надежду, а страх. Она посмотрела вниз, с высоты монастыря, на далекий мир, где кипели хаос и насилие под аккуратным узором зеленого и бурого цвета, и поняла, что, хотя этот мир обещает величие, он также обещает превратить ее в ничто.

– Досточтимый Настоятель, вы так хотите обрушить на меня проклятие интересной жизни? – спросила она с напускной беззаботностью, изо всех сил надеясь, что Небо ее не слушает. – Мне не нужны приключения. Если вам не хочется меня отпускать, почему бы не оставить меня рядом с вами в ризнице, где я могу принести больше всего пользы?

Настоятель улыбнулся, довольный:

– Ах вот поэтому ты мой любимец, послушник Чжу. Не бойся, что жизнь на этой горе тебя разочарует! Вместе мы переживем эти перемены и приведем наш монастырь в эру Сияющего Принца, и после мы сможем насладиться радостями мира и процветания. – И он прибавил небрежно: – А когда мое время пройдет, я сделаю так, что ты станешь моим преемником, следующим Настоятелем монастыря Ухуан.

У Чжу дух захватило. Вот это обещание! В мыслях она увидела микрокосм монастыря: монахи-администраторы идут в контору, шаркающее сандалиями стадо медитирующих монахов, смеющиеся послушники в долине на только что вспаханных полях и над всеми купол золотистого неба. Маленький, безопасный мир. Он не был тем, чего ей так хотелось, потому что он спасал от того, чего она боялась. Но это было то, что она знала и над чем имела власть и что ей никогда не пришлось бы покинуть.

Она бросила последний взгляд на внешний мир. Белый шар солнца стремительно взлетел и остановился над самой высокой вершиной далеких южных гор, залив землю внизу бесформенным, слепящим сиянием. Когда она отвернулась, яркие пятна все еще плясали в ее глазах, и она подумала: «Если прыгнешь, умрешь».

Четыре громадных статуи в храме Небесных Императоров[12] свирепо смотрели вниз на шеренгу коленопреклоненных послушников. Стоящие позади них монахи тихо читали двести пятьдесят заповедей клятвы монахов. В носу у Чжу щипало от густого дыма тлеющего ладана, который застилал и без того тускло освещенный Храм, а ноги невыносимо болели – они стояли на коленях уже много часов. Сдавленные стоны, вызванные болью другого происхождения, стали доноситься до нее из шеренги послушников, по мере того как их одного за другим посвящали в монахи.

Затем Настоятель оказался перед ней, его лицо выражало особое понимание, касающееся только их двоих.

– Послушник Чжу.

Он взял ее голову в сильные прохладные ладони, а другие монахи поместили ей на голову двенадцать конусов ладана. Дым обволакивал ее лицо, его знакомый аромат смешивался с чем-то новым – с запахом ее собственной обожженной плоти. Было так больно, будто ее короновали горящими звездами. Решетка из света прожигала ее голову до самого мозга. По мере того как боль длилась, она менялась, уносила ее с собой. Ей казалось, что она парит в пустоте в центре вселенной, любой трепет жизни в теле доходил до нее через какое-то огромное расстояние.

– Чжу Чонба, ты всегда отличаешься от других. Ты даже не вскрикнул. – Настоятель смотрел на нее с усмешкой, когда монахи поставили ее на ноги, поддерживая с двух сторон, так как у нее подгибались колени. Голова горела от ужасной боли. На ней были только короткая нижняя рубаха и штаны, а теперь Настоятель набросил ей на плечи одежду из семи полотнищ. Она весила больше одежды послушников; ее тяжесть превратила ее в другого человека.

– Монах Чжу…

– Достопочтенный Настоятель! – Все подскочили, когда в Храм ворвался молодой монах, обливаясь потом. Когда Настоятель изумленно посмотрел на него, монах бросился на колени и быстро выпалил: – Тысяча извинений. Но – прибыл генерал армии Великого князя Хэнань!

Настоятель нахмурился:

– Что? Почему нас не предупредили заранее о его визите? Где он сейчас?

Молодой монах открыл рот, но тут раздался высокий, резкий голос:

– Давно не виделись, достопочтенный Настоятель!

Свет померк, когда генерал шагнул в высокий дверной проем храма Небесных Императоров, и монахи ахнули от ужаса. Они со страхом, гневом и отвращением отпрянули от осквернившего храм гостя, так как генерал был тем самым евнухом, которого Чжу видела несколько лет назад с крыши Храма дхармы. Тогда он был юношей, даже моложе, чем Чжу сейчас. Эти годы должны были превратить юношу в мужчину, но сейчас у Чжу возникло впечатление, что она видит точную копию того человека такого же изящного и красивого, каким он был тогда. Только его девичье лицо потеряло чистую миловидность и вызывало тревогу: в его резкой, призрачной красоте скрывалось такое же огромное напряжение, как в самой высококачественной закаленной стали.

Вместо кожаных доспехов солдата генерал был одет в металл. Его округлая нагрудная пластина казалась темным, блестящим зеркалом. Волосы с каждой стороны головы были заплетены в тонкие косы, уложенные петлями, как у воина-монгола. Когда он подошел ближе, Чжу увидела, что в нем течет кровь наньжэней. Но это было понятно: ни один монгол не вынес бы унижения такого наказания и не позволил бы сделать с собой такое.

– Ваше вторжение незаконно, генерал, – произнес Настоятель, шок сделал его опрометчивым. Здесь, в его собственных владениях, он был властителем, и посягательство на его власть перед всеми его монахами заставило его ответить резко: – Позвольте мне напомнить вам, что даже принцы крови подчиняются нашим правилам, когда они ступают на эту землю. Вам не разрешено входить сюда.

– А, это правило. Я и забыл, – сказал генерал, приближаясь к нему. Его лицо ничего не выражало, и казалось, у этого человека полностью отсутствует внутренняя жизнь. – Приношу извинения. – Он говорил на северном наречии, на котором часто разговаривали посетители монастыря, но с резким акцентом, такого Чжу никогда раньше не слышала. С монгольским акцентом. У него за спиной пламя ламп опало, потом снова вспыхнуло, когда в храм проскользнули призраки. Он остался прежним, и они тоже. Кожа Чжу покрылась мурашками. Вид бледных теней, толпящихся вокруг него, был еще более странным, чем в тот, первый раз. За все прошедшие с того дня годы, скольких людей она бы ни встречала, она не видела ничего подобного этому зрелищу.

Когда Чжу смотрела на евнуха, стоящего среди призраков, она вдруг ощутила где-то глубоко внутри себя полузабытый звон задетой струны. Струны, соединяющей похожих людей. Она вспомнила, как Настоятель унизил евнуха много лет назад, и инстинктивно поняла, что за его невозмутимостью скрывается сардоническая усмешка. Евнух очень хорошо понимал, как его присутствие выводит из себя и оскорбляет монахов. Он платил болью за боль, не забывая ничего.

Евнух перевел взгляд с Настоятеля на шеренгу послушников с обожженными головами.

– Но я вижу, что прервал вашу церемонию, поэтому буду краток. В свете недавних тревожных событий Великий Хан приказал защитникам империи удвоить военные действия против ее врагов. Великий князь Хэнань желает получить от монастырей заверения в поддержке его усилий по восстановлению стабильности на юге. – Его голос звучал так спокойно, что Чжу показалось, будто она одна услышала в нем ярость, когда он прибавил: – Я уверен, что этот монастырь, будучи верным подданным Великой Юань, без колебаний окажет нам полное содействие.

«Недавние тревожные события». Он имел в виду обнаружение мятежниками, Красными повязками, Сияющего принца. Империя Великая Юань, чувствуя, что Небесный мандат ускользает, очевидно, так боялась за себя, что предприняла шаги, чтобы у монастырей не возникло соблазна поддержать мятежников-наньжэней деньгами и влиянием.

Евнух окинул взглядом зал, тонкую деревянную резьбу стропил и колонн, золоченые статуи и фарфоровые курительницы.

– Какого процветания добился ваш монастырь с тех пор, как я был здесь в прошлый раз. Золоченые храмы и крыши под черепицей из нефрита! Действительно, Небеса вам улыбаются. – И, снова глядя на Настоятеля, он сказал: – Великий князь Хэнань поручил мне сообщить вам, что этот монастырь отныне должен отправлять две трети своего годового дохода от земель и других источников непосредственно администрации провинции для использования в борьбе Хэнань против мятежников. – И прибавил резко: – Учитывая то, что целью монахов является отказ от всех земных благ, я уверен, что вы не испытаете больших лишений.

«Две трети». Чжу видела, как чудовищная величина этой цифры повлияла на Настоятеля и разгорающуюся в нем ярость. Это была ярость, лишенная официальной учтивости, и Чжу с тревогой увидела, что Настоятель, который всегда сознавал, в чем он сильнее всего, понятия не имеет, что евнух мстит ему за прошлое унижение. Он видел только эту красивую внешность, полупрозрачную, как белый нефрит.

Она шагнула вперед, и это движение вызвало взрыв боли в ее голове и коленях. Внутри этой боли была еще одна, более слабая: это пульсировала нить, соединяющая их с евнухом. Он повернулся и посмотрел на нее, холодное совершенство его лица нарушила морщинка удивления. «Одинаковые люди узнают друг друга», – встревоженно подумала она. И произнесла настойчиво:

– Достопочтенный Настоятель…

Но Настоятель не слышал. Не отрывая взгляда от генерала Великой Юань, он выпрямился во весь рост. Он был высоким, могучим мужчиной и навис, полный гнева, над хрупким евнухом.

– Две трети! – прогремел он. Он знал так же хорошо, как Чжу, что это их превратит в нищих. – И Великий князь Хэнань послал свою марионетку, чтобы нанести мне подобное оскорбление!

– Вы отказываетесь? – спросил евнух, ужасно заинтересовавшись.

– Знайте, генерал, что всем, чем владеет монастырь, он владеет по воле Небес. Требовать то, что принадлежит нам, – значит отворачиваться от благословения Будды. Зная о таких последствиях, вы все равно пойдете этим путем?

Чжу знала, что означает торжество в голосе Настоятеля. И почему Настоятель не должен был отказать выполнить это требование? Невозможно уничтожить самое мощное средство защиты монастыря: то, что любой вред, нанесенный ему, отзовется для обидчика страданиями во всех следующих жизнях.

Но, к ужасу монахов, евнух только рассмеялся. Это был страшный смех, оскверняющий все святое.

– Достопочтенный Настоятель, вы пытаетесь меня напугать? Несомненно, эта угроза подействовала бы на Великого князя Хэнань или даже на моего хозяина, господина Эсэня. Но почему они послали именно меня, как вы думаете? – Его голос стал мрачным и хриплым: его ярость была направлена столько же на себя самого, сколько и на Настоятеля. – Вы думаете, такой человек, как я, испугается тех страданий, которые вы способны обрушить на меня в этой жизни или в следующей?

И при этих словах Чжу увидела его внутреннюю сущность так же ясно, как если бы его лицо стало прозрачным, как лед. Она увидела стыд и гнев, кипящие под невозмутимостью, и внезапно с ужасом поняла, что евнух и не хочет, чтобы Настоятель уступил. Он хочет, чтобы Настоятель отказался, и он с удовлетворением заставил бы его почувствовать свою власть. Он пришел сюда с жаждой мести.

Генерал-евнух крикнул:

– Войдите!

Со звоном и треском темная река солдат влилась в храм. Их тела накрыли тела призраков, тьма сменила свет. Это внешний мир проник в то, что раньше было святилищем, и Чжу ахнула, чувствуя, что ее куда-то тащат. Ослепленная острой болью, она вдруг осознала неизбежность происходящего. Монастырю никогда не суждено было существовать вечно: ей всегда грозило изгнание в мир хаоса и насилия – величия и полного ничтожества.

Угроза превратиться в ничто. Она убегала от нее девять лет и теперь не собиралась останавливаться. «Всегда есть выход». И как только она это подумала, она увидела этот выход. Если во внешнем мире есть и величие, и ничтожество, значит, единственное спасение от одного – это стать другим. Судьбой Чжу Чонбы было величие. Если ей суждено жить во внешнем мире, значит, пока она там, она должна стать полностью и до конца Чжу Чонбой, чтобы присвоить его судьбу и выжить.

«Желание есть причина всех страданий». Единственное, чего всегда желала Чжу, – это жить. Теперь она ощутила чистую силу этой мечты внутри себя, так же неотделимой от нее, как дыхание, или энергия ци, и поняла, что готова пострадать ради нее. Но она не могла даже представить себе страшную величину того страдания, которое потребуется, чтобы достичь величия в хаотичном, жестоком внешнем мире.

Но генерал-евнух был не единственным человеком, который не боится страданий.

«Пускай ты уничтожил все это, но ты не уничтожил меня», – с гневом мысленно обратилась она к нему и почувствовала правду этих слов, сияющую в ней так ярко, что она способна воспламенить все, к чему прикоснется. «Никто меня не уничтожит. Я стану такой великой, что никто не сможет прикоснуться ко мне или подойти ко мне из страха стать ничем».

Евнух ничем не показал, что почувствовал ее мысли. Он повернулся спиной к монахам и вышел из храма, а бесконечный поток входящих солдат расступался перед ним, обтекая его, как поток воды обтекает скалу.

Он приказал им:

– Сожгите его и сровняйте с землей.

Часть вторая

1354–1355 годы

5

Долина реки Хуай, десятый месяц

Осеннее утро на равнине реки Хуай было холодным и серым. В лагере Великого князя провинции Хэнань, скрытого завесой навозного дыма, кипела бурная деятельность. Генерал-евнух Оюан и его заместитель, старший офицер Шао Гэ, отправились в расположение батальонов пехоты. Лагерь был столь обширным, что пешком добираться туда было бы очень долго. Выехав из центра, где стояли круглые войлочные юрты военачальников, они миновали палатки «цветноглазых»[13] инженеров, которые были военными специалистами в области строительства и осадных орудий, потом фургоны с припасами и стада скота и только после этого добрались до периферии, где расположилась пехота: около шестидесяти тысяч рекрутов и волонтеров из самых низких слоев юаньского общества. Эти люди – их каста носила официальное название «наньжэнь» – были бывшими подданными побежденных императоров юга. Монголы чаще называли их «мандзи». Варвары.

– Предать Великую Юань и перейти к мятежникам! – сказал Оюан. – Он был хорошим генералом, не знаю, почему он это сделал. Он должен был понимать, чем это закончится.

До последней недели мятежниками долины реки Хуай, недавно назвавшими себя по-новому – «Красными повязками», командовал опытный юаньский генерал Ма, который несколько лет назад перешел на сторону мятежников. Теперь он был мертв. Оюан, который за всю свою карьеру убил множество людей, обнаружил, что лицо старого генерала он вспоминает чаще, чем остальных. Последним выражением на лице генерала Ма было обреченное понимание неизбежного. Как бы Оюану ни хотелось польстить себе и счесть этим неизбежным самого себя, он подозревал, что генерал Ма думал о чем-то другом.

– Это была славная победа, – сказал офицер Шао на языке хань. Так как они принадлежали к числу немногочисленных командиров-наньжэней в монгольской армии, Шао приобрел привычку говорить на мандаринском наречии, когда они оставались наедине. Оюану не нравилась такая фамильярность. – Я думал, удача отвернется от нас после того, как мы сровняли с землей тот монастырь, но, по-видимому, Небеса решили вас пока не наказывать. Должно быть, отложили это на потом. – И он одарил Оюана кривой усмешкой.

Она напомнила Оюану, что ему не нравится не только фамильярность Шао, но и сам Шао. К сожалению, иногда необходимо мириться с тем, что тебе не нравится. В этом у Оюана был большой опыт. Он ответил, намеренно по-монгольски:

– Все прошло легче, чем мы ожидали. – До странности легко, учитывая то, как медленно шло их наступление на силы Красных повязок в прошлые сезоны. Генерал Ма был прекрасным воином.

Шао выглядел обиженным, он понял укор. И сказал по-монгольски:

– Без генерала Ma с ними будет справиться еще проще. Мы сможем переправиться через Хуай и взять Аньфэн до наступления зимы. – Аньфэн, маленький город с земляными стенами, угнездившийся в излучине реки Хуай, был базой Красных повязок, хотя мятежники любили называть его своей столицей. – А когда не будет Сияющего Принца, все закончится.

Оюан проворчал нечто неопределенное. Сияющий Принц обеспечил мятежникам такую поддержку населения, как ни один из вождей мятежников до него, но восстания случались и до него, конечно, будут и после него. Сам Оюан считал, что восстания будут до тех пор, пока есть крестьяне. А на юге никогда не было недостатка в крестьянах.

Они подъехали к тому месту, где вдоль реки был расквартирован пехотный батальон командира Алтан-Баатара, на южной границе лагеря. Там уже шли строевые учения. Младшие офицеры стояли во главе каждого полка из тысячи человек, выкрикивая отсчет. Удары тысяч ног о землю превращали верхний слой почвы в желтую пыль, висящую плотной завесой в воздухе. Солдаты-наньжэни, все в одинаковых доспехах, кружили в ней подобно стае птиц.

К ним подъехал Алтан.

– Приветствую лучшего генерала Великой Юань, – произнес он насмешливо. Он не боялся проявлять неуважение, потому что был родственником Великого князя провинции Хэнань и сыном богатого генерал-губернатора Шаньси, потому что его сестра была императрицей и потому что ему было семнадцать лет.

– Продолжайте, – приказал Оюан, не обращая внимания на тон Алтана. Юноша был не намного деликатнее своих старших родственников в демонстрации убеждения, что генералом должен быть человек, больше подходящий по особенностям строения тела и по крови. Но, в отличие от этих опытных мужчин, Алтан все еще стремился продемонстрировать командирам свое мастерство воина. Он был полон юношеских надежд на успех, на признание и на возможность возвыситься и занять свое законное место на вершине мира. Оюан посмотрел на кадык на горле Алтана, как кожа цыпленка усеянный пупырышками, из которых уже торчали волосы пробивающейся бородки, и почувствовал отвращение.

Воины завершили упражнения. Они выполнили их вполне сносно; другие пехотные батальоны справились не лучше.

– Не годится. Еще раз, – сказал Оюан.

Как предсказуем был Алтан. Его лицо выдавало все ожидания, он и подумать не мог, что его можно за них ненавидеть. Оюан видел все чувства, быстро пробегавшие по лицу юноши, подобно облакам: удивление, недоверие, обида. Обида доставила ему особенное удовольствие.

Младшие офицеры наблюдали за ними. Смущенно хмурясь, Алтан отвернулся от Оюана и передал его приказ.

Упражнения выполнили еще раз.

– Снова, – приказал Оюан. Он окинул взглядом солдат, намеренно не замечая выражения откровенной ярости на лице Алтана. – И можете продолжать до тех пор, пока не сделаете правильно.

– Может быть, вы мне точно скажете, чего добиваетесь, генерал! – Голос Алтана дрожал от гнева. Оюан понимал: он чувствует, будто его предали. По неписаному соглашению с элитой монголов усилия молодого командира должны быть удостоены награды.

Оюан бросил на него презрительный взгляд. Он подумал, что сам никогда не был таким молодым.

– Так как это упражнение слишком сложное для вашего мастерства в данный момент, может быть, стоит попробовать другое? – Он взглянул на реку. – Переправьте свой батальон на другой берег реки.

Алтан уставился на него. Река была шириной по крайней мере с половину дальности полета стрелы, на середине глубина была по грудь мужчины, а холод в тот день стоял убийственный.

– Что?

– Вы меня хорошо слышали. – Он позволил гневу парня созревать еще несколько секунд, потом прибавил: – И свяжите им руки спереди, чтобы проверить их равновесие.

После долгого молчания Алтан сдержанно произнес:

– Будут жертвы.

– Их будет меньше, если они хорошо тренировались до этого. Приступайте.

Несколько секунд кадык парня ходил вверх и вниз, потом он рывком развернул коня к ожидающим приказа младшим офицерам. Получив указания, один-два командира посмотрели туда, где стояли и наблюдали за ними Оюан и Шао. На таком расстоянии невозможно было угадать выражение их лиц.

Это было жестокое задание. Оюан намеренно его выбрал. Подгоняемые окриками младших командиров, сжимаясь под ударами плетей, полки вошли в воду. Возможно, в более теплый день им было бы легче, но люди продрогли, их охватил ужас. В самом глубоком месте реки многие запаниковали, потеряли равновесие и ушли под воду. Хорошие младшие командиры вошли в реку вместе со своими солдатами, они вытаскивали их наверх и заставляли идти вперед, подбадривая словами. Плохие командиры орали с берега. Алтан вошел в воду на коне, которому вода была по грудь, и метался взад и вперед вдоль шеренг солдат. Его лицо горело от гнева.

Оюан и Шао переправились через реку на безопасном расстоянии от свалки. Когда все люди присоединились к ним на противоположном берегу, а невезучих солдат выловили и откачали, Оюан сказал:

– Слишком медленно. Еще раз.

А когда они вернулись на ближний берег:

– И еще раз.

Сопротивление людей во время третьей переправы достигло наивысшей точки. Затем они лишились сил и перестали сопротивляться, смирившись. Те, кто был склонен впадать в панику, уже поддались ей и были устранены, а для остальных ужасная новизна погружения в воду стала просто неприятной.

– Еще раз.

В полдень он приказал прекратить тренировку. Стоя перед своими командирами, Алтан в ярости смотрел на Оюана. Большинство офицеров были покрыты жидкой грязью, и лишь некоторые остались сухими. Оюан смотрел на последних.

– Вы, – обратился он к особенно самодовольному монголу. – Ваш полк плохо справился с задачей, и вы потеряли много людей. Почему?

Младший командир отсалютовал ему:

– Генерал! Люди не привыкли к таким упражнениям. Страх делает их медленными. Проблему создают манцзи. Они трусливы от природы. Сожалею, что у меня до сих пор не было возможности излечить их от этого недостатка.

Оюан ободряюще хмыкнул.

– Они боятся холодной воды и тяжелой работы, – объяснил командир.

Оюан напустил на себя задумчивый вид. Затем сказал:

– Офицер, я заметил, что вы все время сидели на своем коне.

– Генерал? – озадаченно воскликнул тот.

– Вы критикуете людей за то, что они боятся холодной воды и тяжелой работы, и все же я не вижу доказательств отсутствия этих недостатков в ваших собственных действиях. Вам удалось остаться на удивление сухим, тогда как много ваших людей утонуло. Вы видели, как они барахтаются в воде, и даже не подумали пошевелиться, чтобы их спасти? – Несмотря на его самообладание, естественные чувства просочились на поверхность, его голос звучал холодно. – Неужели жизнь этих от природы трусливых солдат стоит так мало?

Офицер открыл было рот, но тут вмешался Алтан:

– Генерал, я только что повысил его в должности. Она для него новая.

– Несомненно, повышение получает тот, кто уже обладает необходимыми качествами? Если не за это, тогда за что, позвольте спросить? – Оюан улыбнулся Алтану, словно клинок скользнул под доспехи. – Нет, я думаю, он не годится в командиры. – Он повернулся к Шао: – Замените его.

– Вы не можете просто менять моих офицеров! – почти закричал Алтан.

– Нет, могу. – Оюан ощутил прилив злобного удовольствия. Он понимал, что это мелочная радость, именно такие качества считают характерными для евнухов, но иногда трудно было не дать себе волю. – Подберите мертвых. Сделайте все необходимое, чтобы привести ваш батальон в состояние боевой готовности. Будьте готовы выступить через два дня по приказу господина Эсэня.

Уезжая, он слышал, как Алтан бормочет проклятия, но это не было для него чем-то новым.

– Будь прокляты восемнадцать поколений предков этого собачьего ублюдка! Как он смеет так поступать, когда он сам даже не мужчина!

Юрта, принадлежащая господину Эсэнь-Темуру, наследнику Великого князя Хэнань и командующего армиями империи Великая Юань на юге, сияла огнями в центре лагеря подобно кораблю в ночи. Из его круглых стен наружу лился свет. Оюан ничего другого и не ожидал: у его господина характер был общительный, ему всегда больше удовольствия доставляло общество других людей, чем содержание своих собственных мыслей. Он коротко кивнул стражникам и скользнул под клапан входа.

Эсэнь, который отдыхал в компании своих командиров, поднял на него взгляд. Высокий и мускулистый, с аккуратным, красиво очерченным ртом и бородкой, он был настолько идеальным образцом монгольского воина, что походил на житийный портрет одного из великих ханов даже больше, чем реальный хан.

– Наконец-то! – воскликнул он и небрежно махнул всем рукой, приказывая им уйти.

– Мой господин? – Оюан удивленно поднял брови и сел. Как обычно, его движение вызвало поток воздуха, и языки огня в центральном очаге наклонились в противоположную сторону от него. Давным-давно один лекарь объяснил это тем, что у Оюана избыток темной, влажной, женской энергии инь, хотя такой диагноз мог поставить евнуху любой дурак. – Вы за мной посылали? – Когда он потянулся к бурдюку с айрагом[14] рядом с Эсэнем, тот с улыбкой передал ему напиток.

– Посылать надо за подчиненным, который обращается ко мне, называя мой титул. А я надеялся приятно провести время в обществе друга.

Они давно спорили по поводу неформального обращения друг к другу. В течение всего времени, за которое Оюан поднялся от раба до телохранителя, а потом до генерала и самого близкого друга, Эсэнь настаивал на отказе от формальностей в их общении, а Оюан так же упорно сопротивлялся, доказывая, что следует соблюдать общепринятые нормы. Эсэнь в конце концов признал свое поражение, но продолжал пользоваться этим козырем при любом удобном случае.

– Надеялись? – переспросил Оюан. – Возможно, я вас разочаровал. Я мог бы сначала освежиться, а не поспешить сюда с докладом. Или мы могли бы поговорить завтра, и я бы не помешал вашему общению.

– Я об этом не жалею: твое общество доставляет мне в три раза большее удовольствие.

– Следует ли мне ожидать тройную награду за то, что я вам его предоставил?

– Какую угодно, – лениво произнес Эсэнь. – Я знаю, что ты так привязан к своим доспехам, что готов спать в них, если бы тебе позволили, но они дурно пахнут. Я тебе подарю новые.

Оюан был тщеславен в вопросе о доспехов: зеркальные нагрудные пластины, которые он предпочитал, были уникальны, узнаваемы они заявляли о его статусе самого грозного генерала Великой Юань. Он резко ответил:

– Прошу прощения за то, что оскорбил тонкое обоняние моего господина. По-видимому, вы бы предпочли, чтобы я переоделся.

– Ха! Тогда ты бы нацепил столько слоев одежды, что они, наверное, защищали бы тебя от стрел не хуже настоящих доспехов. Прояви сострадание и сними свой шлем; мне даже смотреть на тебя жарко.

Оюан недовольно поморщился и снял шлем. Действительно, сняв доспехи, он любил носить многослойную одежду. Самым простым объяснением было то, что он легко простужался, его предки были родом не из каких-то жалких промерзших степей. О другой причине он предпочитал не думать.

Сам Эсэнь недавно искупался. Его темный загар скрывал от природы светлую, румяную кожу лица уроженца степей, но грудь, виднеющаяся в разрезе халата, при свете пламени сияла, как слоновая кость. Он удобно растянулся на подушках, разбросанных по войлочному полу, устланному коврами. Оюан сидел рядом с ним очень прямо, и ему было не так удобно. Доспехи не позволяли вытянуться и лечь в удобной позе, и в любом случае он считал это ниже своего достоинства.

– Слышал, ты нагнал страху на Алтана сегодня утром.

– Он говорил с вами?

– Он знает, что мне жаловаться бесполезно, даже если жалобы обоснованы. Они обоснованы?

Оюан слегка улыбнулся, вспомнив гнев Алтана.

– Тренировка пошла на пользу воинам. Несколько человек погибло. Из провинции Шаньси. Это не создаст проблем вашему отцу?

– Об этом не беспокойся. Жаль, что я был занят, я бы хотел это увидеть.

– Это было скучно.

– Что именно?

– Все. Не только те упражнения, в которых участвовал Алтан. Большая часть.

Эсэнь рассмеялся и потянулся к бурдюку с арагом. От этого движения его халат приоткрылся, и Оюан увидел промелькнувшую тень у него между бедрами. При виде нее он ощутил обычное болезненное притяжение. Идеальное мужское тело, в котором его владелец живет так небрежно, – он даже никогда не думает о его целостности. Разум Оюана избегал любого сравнения этого тела со своей собственной изувеченной оболочкой.

Не замечая состояния Оюана, Эсэнь налил им обоим арага.

– А как насчет других батальонов?

Оюань поделился своими выводами. За долгие годы у них выработался формат общения, напоминающий ритуал. Ему нравилось ощущать внимание Эсэня, который смотрел на него с удовольствием и привычно играл с бусинами в своих волосах, лениво слушая его.

Когда он закончил, Эсэнь сказал:

– Благодарю. И как бы я справлялся без тебя?

– Если бы вы спросили мнение Алтана, он бы ответил: замечательно.

Эсэнь застонал:

– Я не могу от него избавиться, его отец слишком важная фигура.

– Он не глуп. Вы сможете, вероятно, подготовить его к должности запасного генерала за следующие десять лет. Или пятнадцать.

– Я бы этого не вынес, – театрально произнес Эсэнь. Его улыбка намечалась в морщинках вокруг глаз, свет играл на его чуть приоткрытых губах. – Не покидай меня.

– Кто бы еще меня принял?

– Это обещание? Я его запомню.

– Я когда-нибудь шутил?

– Ха! В этом тебя никто не может обвинить.

Когда Оюан поднялся, собравшись уходить, Эсэнь спросил:

– Не хочешь задержаться еще немного и поговорить? Не могу понять, почему ты поставил свою ужасную голую юрту так далеко. Как тебе может нравиться все время проводить в одиночестве?

Эсэнь никогда не мог понять, почему Оюан предпочитает держаться особняком и почему он живет так аскетично, почти как монах. Большинство мужчин, статус которых так резко возрастал, наслаждались роскошью, и Оюан знал, что Эсэнь с радостью дал бы ему все, что он пожелает. Но что еще нужно солдату-евнуху, кроме оружия и доспехов? Оюан вспомнил слова Настоятеля, проклятия Алтана. «Существо». «Не мужчина». Орудие, которое ни в чем не нуждается, не имеет никаких собственных желаний.

Эсэнь с надеждой смотрел на него. Красивый, очаровательный Эсэнь, которому никто никогда не отказывал. Внутри у Оюана все сжалось. Но это только из-за напитка – он никогда не выносил крепкого алкоголя.

– Уже поздно, мой господин.

Он подавил в себе чувство вины при виде разочарования Эсэня. Но завтра им предстояло отправиться в путь, и Эсэнь прав: его доспехи, а следовательно, и он сам дурно пахнут. После нынешней ночи больше не будет возможности искупаться до самого Аньфэна и победы.

Загремели барабаны. Оюан стоял во главе выстроившейся армии, когда Эсэнь вышел из своей юрты в церемониальных доспехах и в шапке из серебристого меха, которая красиво оттеняла его загорелую кожу. Бороду он подстриг, и теперь стала ясно видна гладкая шея. Он шагал вперед подобно жениху в день свадьбы, восходящее солнце окрасило его в красные тона. Теплый, приятный ветерок, необычный для этого времени года, принес с собой запахи металла и коней.

Оюан ждал, за его спиной стояло шестьдесят тысяч солдат. Его зеркальные доспехи были отполированы так, что сверкали даже под низким серым небом. Словно он был маяком на поле боя, на который смотрели солдаты или который обращал их в бегство.

Когда Эсэнь подошел ближе, Оюан опустился на колени. Сапоги Эсэня остановились у его головы. Оюан выкрикнул, склонив голову над этой благородной ступней:

– Мой господин! Да здравствует мой господин, сын Великого князя Хэнань!

– Да здравствует сын Великого князя Хэнань! – закричали солдаты.

– Мой господин! Ваша армия готова.

Он почувствовал, что Эсэнь выпрямился во весь рост, окидывая взглядом выстроившуюся армию. Стоящий на коленях Оюан слышал вокруг себя слабый звон и потрескивание. Даже армия, стоящая совершенно неподвижно, производит шум. Он мысленным взором видел колонны воинов, покрывающие равнину, десятки тысяч одинаковых солдат вдали сливались в сплошную массу темного металла. Лес пик, а над ними бесконечные ряды знамен, чистая синева пламени или безоблачное степное небо, провозглашающее мощь монгольской империи Великой Юань.

– Встаньте, мой генерал. – Поднявшегося Оюана озарила улыбка Эсэня. – Меня радует ваша армия. И я рад наградить вас за нее. – Эсэнь сделал знак помощнику. Когда к нему подвели подарок, его улыбка превратилась в ухмылку. Интимную и довольную, насмешливую.

– Как только я ее увидел, сразу же понял, кому она подойдет.

Подарком оказалась черная кобыла, шея которой была почти такой же мощной, как у жеребца. Она насторожила уши в сторону Оюана и заржала, вернее, издала тот странный звук, какой издавали все животные при первой встрече с ним. Она была уродливой, могучей и великолепной – предназначенной для тех людей, для которых кони были самым драгоценным товаром, царским подарком. Оюан смотрел на нее с чувством грусти. Всегда один только Эсэнь считал, что Оюан заслуживает награды. Только он отказывался видеть то, что видели все остальные.

Их руки без перчаток соприкоснулись, когда Эсэнь вручал ему повод.

– Держитесь рядом со мной, мой генерал. – Эсэнь вскочил на своего коня и посмотрел вдаль. Потом произнес звенящим голосом: – Великая армия империи Юань! Воины Великого князя Хэнань! Вперед!

Оюан громко выкрикнул приказ; его подхватили и повторили все командиры десяти тысяч солдат, все младшие командиры тысяч и сотен. Их голоса слились в единый могучий хор, в песню, подобную эху, громом отражающемуся от стен ущелья. Могучая армия одновременно начала движение. Поглощающие свет колонны текли по равнине, металл уничтожал траву и создавал волну запаха сырой земли. А над ними реяли знамена: господин Эсэнь и генерал Оюан бок о бок выступили в поход во главе армии Великой Юань и двинулись к Красным повязкам и к Аньфэну.

6

Аньфэн, Южная Хэнань, одиннадцатый месяц

Аньфэн, столица Красных повязок, в дождь была местом неприятным. Девушка Ма Сюин с трудом шагала по грязи без зонта по направлению к дворцу Первого министра Лю. Этого вызова давно все ждали: Первый министр наконец-то собрался выбрать нового генерала Красных повязок. От этой мысли Ма затошнило. Ее отец, генерал Ма, водил мятежников в победоносные бои за южные города Великой Юань столько раз, что все стали считать его непогрешимым. А затем, неожиданно, он не только потерпел поражение, но и был убит. Почему-то, с горечью думала Ма, никого из его доверенных людей не оказалось рядом, когда он в них нуждался. Она представила себе, как ее отец встретился лицом к лицу с генералом-евнухом Великого князя Хэнань и оказался один. Его предали. Она была совершенно уверена, что это подстроил Первый министр. С тех пор как они обнаружили Сияющего Принца, Первый министр Лю изменился. Обещанная Сияющим Принцем победа над империей Великая Юань превратила его в параноика. Чем большую власть он представлял себе в будущем, тем больше подозревал всех остальных в том, что они хотят присвоить ее себе. Генерал Ма не согласился с Первым министром за два дня до того, как уехал сражаться с войском Великого князя Хэнань. А теперь он мертв.

Когда Ма свернула за угол, она увидела знакомую высокую фигуру, шагающую под моросящим дождем. Вряд ли этот человек способен поднять ей настроение, но достаточно и того, что она его хорошо знает.

– Го Тяньсюй! – окликнула она, подобрала юбки и побежала. – Позволь мне идти вместе с тобой.

– Иди одна, – возразил ее жених и прибавил шагу. Командиру Го было всего двадцать два года, но из-за постоянно сердито сдвинутых над переносицей бровей между ними уже залегли три вертикальные морщинки, похожие на иероглиф «река». В Аньфэне его называли «Малыш Го», что ему очень не нравилось. Его отец, Правый министр правительства Красных повязок, обладал привилегией быть старшим Го. – Ты слишком медленно шагаешь.

– Если ты так боишься опоздать к Первому министру, может, тебе стоило выйти пораньше, – ответила раздраженная Ма.

– Кто боится? – Малыш Го нехотя остановился. – Я просто терпеть не могу идти рядом с низкорослыми людьми. И даже если я опоздаю, ты думаешь, Первый министр может начать совещание без меня? Пускай подождет.

Ма поспешно оглянулась, не слышал ли кто-нибудь.

– Ты сошел с ума? Ты не должен говорить о Первом министре так неуважительно.

– Буду говорить что хочу. А ты меня не учи, чего не надо говорить. – Возможно потому, что Ма отправили в дом Го слишком много лет назад, ее отношения с Малышом Го напоминали скорее не отношения жениха и невесты, а враждебные отношения между братом и сестрой от разных жен. Малыш Го снова быстро зашагал дальше со словами: – Жаль генерала Ма, но это все в прошлом, у нас теперь новые идеи насчет того, как развивать восстание. И мне выпал шанс воплотить их в жизнь.

Ма неуверенно спросила:

– Ты… ты будешь следующим генералом? – Это казалось разумным и в то же время не было таковым. Малыш Го не был ни самым опытным, ни самым талантливым из командиров Красных повязок, и это понимали все, кроме него.

– А кто же еще? Первый министр уже обещал это моему отцу. – Он оглянулся на Ма: – Что, разве ты не считаешь меня достаточно способным?

– Не в этом дело. Просто у Первого министра свои представления о стратегии. Если ты захочешь выдвигать собственные идеи… – Вспомнив об отце, Ма снова почувствовала тошноту. – Не будь слишком честолюбивым, Го Тяньсюй.

– Первый министр, вероятно, был не согласен с идеей твоего отца, потому что понимал, что ничего не получится. И не получилось! Он воспринимает хорошие идеи, когда слышит их. И в любом случае теперь у нас есть Сияющий Принц. Если мы покажем Небесам, что достойны их Мандата, как мы можем проиграть?

– У нас уже был Сияющий Принц, когда мой отец потерпел поражение, – хмуро возразила Ма. Она знала, что присутствие на земле Сияющего Принца обещает начало новой, возможно, даже лучшей эры. Но если убийство ее отца было указанием на то, какие именно перемены потребуются, чтобы они в нее вступили, то им следует ужаснуться.

Внезапно они услышали страшный шум. На середине улицы образовалась толпа. Возбужденные люди сгрудились вокруг какой-то фигуры, возвышающейся над ними на уровне плеч. Затем толпа расступилась, и эта фигура ринулась вперед, не на людских плечах, а верхом на коне. Как ни странно, у него была бритая голова, и он носил серые одежды монаха. Конь поскакал вперед по улице, врезался в прилавки, чем вызвал взрыв проклятий; толпа возбудилась до крайности; а затем конь резко уперся в землю передними копытами и сбросил всадника в грязную лужу. Толпа захохотала.

Недовольный конь затрусил к Ма. Она ухватила его за повод.

– Эй! – крикнул Малыш Го, подходя ближе. – Вы, никчемные черепашьи яйца! – Увидев своего командира, люди виновато умолкли. – Эй, вы! Да, вы. Тащите этого… человека сюда.

Монаха выудили из лужи и поставили, не грубо, перед Малышом Го. Монах был молодой и жилистый, с запоминающимся лицом. Слишком широкое в верхней части и слишком заостренное в нижней, оно напоминало голову сверчка или богомола.

– Да благословит Будда командира Го, – произнес он тонким голосом и поклонился.

– Ты, – грубо произнес Малыш Го. – Что тебе надо в Аньфэне?

– Этот монах – всего лишь монах облаков и воды. Бродячий монах, не приписанный ни к одному монастырю или храму. Я в вашем городе проездом. Приятно снова видеть людей после пустынной сельской местности. – Глаза монаха улыбались. – Вы заметили, что в наше время люди в сельской местности не те, каких хотелось бы встретить?

– Ты меня за идиота принимаешь? Хочешь, чтобы я поверил, будто ты настоящий монах? – Малыш Го взглянул на коня. – Тебя поймали с собственностью Красных повязок в руках. Это доказывает, что ты вор.

– Если бы этот монах пустил в ход руки, он бы, наверное, дольше продержался бы в седле.

– Значит, ты плохой вор.

– Мы играли, – сказал монах, улыбка в его глазах стала еще заметнее. Он говорил застенчивым тоном, его выговор был как у образованного монаха, но это лишь усиливало подозрение, что он тот, за кого себя выдает. – Этот монах случайно выиграл.

– Скорее всего, ты смухлевал. И поэтому ты – вор.

– Этот монах считает, что ему просто повезло, – печально возразил монах.

– Позволь мне напомнить тебе, что здесь случается с ворами. – Малыш Го кивнул на земляную стену Аньфэна: – Вот что.

Монах посмотрел на ряд голов на пиках. Глаза его широко раскрылись.

– О! Но этот монах действительно монах. – Затем он упал на колени. Ма подумала, что он собирается просить сохранить ему жизнь или заплачет, но она услышала слова. Он пел молитву.

– О, ради… – произнес Малыш Го, лицо его сморщилось от раздражения. Он потянулся к мечу, но не успел вынуть его из ножен, как Ма бросилась к нему и схватила его за локоть:

– Он и правда монах! Слушай!

Малыш Го бросил на нее убийственный взгляд и выдернул руку:

– Он просто пердит ртом.

– Нет, это сутра Сердца![15] – прошипела Ма. – Как ты мог не узнать? Думай, Го Тяньсюй. Если Сияющий Принц – это знак, что Небо к нам благоволит, как долго, по-твоему, это продлится, если ты будешь казнить монахов на каждом шагу?

– Ты знаешь сутры, а ты не монахиня, – угрюмо ответил Малыш Го.

– Посмотри на его одежду! И ты думаешь, он ради развлечения выжигал эти узоры на голове? – Они уставились на поющего монаха. На его склоненной голове виднелась сетка круглых шрамов, будто кто-то приложил к ней раскаленный докрасна коврик под горячие тарелки, расшитый бусинами. Его юное лицо светилось от напряжения и сосредоточенности. На мгновение Ма приняла это напряжение за страх, пока не встретилась взглядом с его темными глазами. Его взгляд, совершенно бесстрашный, потряс ее. Именно в тот момент она поняла, что это было за напряжение. Это была уверенность: полная поглощенность, почти религиозная сосредоточенность человека, который отказывается верить в то, что исход будет не таким, какого он желает.

В душе Малыша Го при виде доверчивого выражения на лицах толпы, наблюдающей за монахом, явно шла внутренняя борьба: стремление не потерять лицо боролось в нем с заботой о следующих жизнях.

– Прекрасно, – произнес он. От его тона Ма поморщилась; Малыш Го славился упрямством: он не заплачет, пока не увидит гроб, а когда его загоняют в угол, обижается. Монаху он сказал:

– Ты думаешь, что здесь нужны бесполезные люди? Это армия, здесь все сражаются. Надеюсь, твои монастырские клятвы этого не запрещают.

Монах прекратил петь:

– А если запрещают?

Малыш Го несколько мгновений смотрел на него, потом подошел к ближайшему командиру подразделения, схватил его меч и бросил монаху. Монах тут же уронил его в лужу. Малыш Го с едким удовлетворением произнес:

– Если он настаивает на том, чтобы остаться, поставьте его в головной отряд! – и зашагал прочь.

Это была его месть, разумеется. Головной отряд, составленный из самых никчемных рекрутов, существовал исключительно для того, чтобы принять на себя град стрел монголов, с которого начиналось любое столкновение. Дня монаха это была верная смерть, и даже Небо не сможет обвинить в ней Малыша Го.

Толпа рассеялась, а монах остался счищать грязь с одежды. Ма увидела, что ростом он не выше, чем она, и худой, как стебель бамбука. Она с удивлением поняла, что он еще почти мальчик, и это не вязалось с тем, что она в нем увидела.

– Уважаемый монах, – сказала она, вручая ему поводья, – может быть, в следующий раз вам следует научиться ездить верхом до того, как выиграть коня.

Монах поднял глаза. Ма во второй раз испытала потрясение: его лицо было таким светлым и солнечным, что она поняла, что раньше ошибалась. В нем совсем не было напряжения, казалось даже, что он не понял, что избежал одной смерти только для того, чтобы встретить другую.

– Это предложение помощи? – спросил он, явно обрадованный. – Или… вы умеете ездить верхом? – Он оценивающим взглядом посмотрел на круглое, как блин, лицо Ма, потом на ее большие ступни. – О! Вы не из наньжэней! Вы из племени кочевников-сэму[16], конечно, умеете.

Ма удивилась. Конечно, она была сэму: ее отец был генералом династии Великая Юань, а генералами были или монголы, или люди из касты сэму, степных кочевников и людей с запада. Во всей империи Великая Юань был только один генерал из наньжэней, и все знали, кто это. Поэтому монах оказался прав, но он увидел это с первого взгляда.

Он широко улыбался ей.

– Имя этого скромного ученика – Чжу, уважаемая госпожа наставница. Пожалуйста, научите его!

Сама наглость этой просьбы заставила ее расхохотаться:

– Слишком смело! Это было бы чересчур обременительно. Позвольте мне кое-что вам сказать, господин Чжу. Просто берите вашего коня и уезжайте. Вам не кажется, что так вы дольше проживете? – Качая головой, она погладила коня (он попытался ее укусить) и пошла прочь.

За ее спиной раздался вопль: конь потащил монаха за собой. Она ощутила укол жалости. И в головном отряде Красных повязок, и в странствии по сельской местности, полной бандитов, какие шансы у бродячего монаха выжить? Но, с другой стороны, во времена столкновения мятежников с империей, которые только и знала Ма в своей жизни, выживание никому не гарантировано.

Ма стояла в дальней части тронного зала Первого министра, прижимая к себе чайник. Поскольку Аньфэн никогда не был столицей до того, как его заняли Красные повязки, это был не настоящий тронный зал – и, разумеется, не настоящий дворец. Когда мятежники, которые потом стали Красными повязками, много лет назад отвоевали Аньфэн у Великой Юань, большая его часть сгорела, в том числе и резиденция губернатора. В результате Первый министр Лю Футон руководил движением из большого, но ветхого двухэтажного деревянного здания с несколькими внутренними дворами. Тронный зал первоначально был храмом предков, и в нем до сих пор стоял запах ладана и сухих мандариновых корок. На темных стенах цвела белая плесень. На возвышении в передней части комнаты сидел Первый министр на меньшем из двух тронов. Белая борода и бегающие глазки над потертым воротом одежды делали его похожим на злобного зимнего горностая, страдающего паранойей. Рядом с ним сидел Сияющий Принц.

По сравнению с Первым министром это материальное воплощение света и огня сияло так ярко, как только что отчеканенная монета в руке нищего. Маленький мальчик лет семи или восьми, облаченный в жесткую одежду рубинового цвета, которая, казалось, сияла изнутри, его личность не имела возраста. Его взгляд, доходящий до них сквозь многочисленные нити нефритовых бусин, свисающих с его тиары, излучал свет; улыбка была благожелательной и неизменной, как у статуи. Ма знала, что это настоящий ребенок; он дышал; но за все месяцы, которые он провел у Красных повязок, она ни разу не слышала, чтобы эти бусины щелкнули друг о друга. Вид этого безмятежного личика, не меняющегося, но обещающего перемены, вызывал у нее ощущение, будто по коже головы ползают муравьи. О чем он думал, пока сидел там? Или он совсем не думал, а был просто пустым – проводником воли Небес? Она содрогнулась, и крышка чайника задребезжала.

Старшие предводители Красных повязок стояли на коленях перед троном. В первом ряду в одинаковых почтительных позах, прижав обнаженные головы к полу, стояли на коленях Правый министр Го Цзысин и Левый министр Чэнь Юлян. Во втором ряду стояли два из трех молодых командиров Красных повязок: Малыш Го и его закадычный друг Сунь Мэн. Третий, командир By, отсутствовал: на него взвалили незавидную задачу сдерживать постепенно отодвигающуюся под напором генерала-евнуха линию фронта.

И еще отсутствовал генерал Ма. Несмотря на траур, Ма ощущала его отсутствие абстрактно. Она жила в семье Го с тринадцати лет, и до своей гибели ее отец только здоровался с ней, проходя мимо, словно они были чужими людьми. Но она уже выполнила свой долг, принесла ему пользу: скрепила его союз с Правым министром Го.

– Встаньте, – произнес Первый министр, спустившись с трона к песчаному столу, который они использовали для планирования. Он подал знак Ма, что пора разливать чай. Когда другие лидеры Красных повязок присоединились к нему, он оглядел их со сдерживаемой яростью. – Нам давно пора назначить нового генерала. Не такого, который умеет выигрывать только мелкие стычки, а истинного лидера, который поведет нас к окончательной победе над ху. И не надо заблуждаться: это будет человек, который ставит миссию Красных повязок выше собственных амбиций. Генерал Ма… – Он поджал губы, и Ма вздрогнула, увидев на его лице жесткую нетерпимость. Если у нее и были какие-то сомнения, этот взгляд с ними покончил: Первый министр расценил несогласие ее отца как предательство. И чтобы наказать его, он был готов рискнуть всем, чего уже добились Красные повязки.

Два министра обменялись враждебными взглядами. Чэнь и Го друг друга терпеть не могли. В губительной атмосфере паранойи и секретов, которую культивировал Первый министр, эти два честолюбивых человека старались скрывать свои амбиции, маневрируя в борьбе за власть. Го был более давним сторонником Первого министра, но теперь, когда его союзник, генерал Ма, умер, его положение стало более шатким, чем раньше.

Чэнь сказал:

– Ваше превосходительство, позвольте этому слуге внести свое скромное предложение: я думаю, командир By обладает всеми необходимыми качествами.

Чэню было чуть больше сорока лет, на десять меньше, чем его сопернику. Его маленькое, аккуратное лицо с глубокой вертикальной морщинкой на каждой щеке при ближайшем рассмотрении напоминало полосатую морду тигра. Ни его черная шайка[17]ученого, ни его одежда не создавали иллюзию, будто он когда-либо имел столь безобидную профессию. До того как он присоединился к Первому министру, он был боевым командиром, который прославился своей жестокостью. Именно он брал Аньфэн, и поэтому в нем осталось так мало старых построек и совсем не осталось жителей.

– Командир By отважно сражается и доказал свою преданность, но ему нет еще и двадцати лет, – заметил Го. – Как такой молодой человек может командовать войском всего нашего движения? Это было бы неправильно. – Как и все находящиеся в комнате, Го знал, что командир By – преданный сторонник Чэня. – Ваше превосходительство, командир Го будет естественным выбором. У него на несколько лет больше опыта, чем у By, он вызывает у солдат энтузиазм и чувство преданности. Вы можете полностью доверять его способностям в боях против ху.

Первый министр обратил свой тяжелый взгляд на Малыша Го. Очевидно, Малыш Го был прав насчет того, что все решено заранее, так как через секунду Первый министр резко произнес:

– Го Тяньсюй. Вы ли тот, кто обеспечит нам победу над ху, что не удалось сделать предателю, генералу Ма?

У Малыша Го был такой довольный вид, как будто он сам все это устроил. Он стукнул себя кулаком в грудь в знак согласия:

– Да, это я!

Когда Ма наклонилась между Чэнем и Малышом Го, чтобы налить им чаю, она увидела, как на лице Чэня промелькнуло выражение, не похожее на разочарование. Он и не рассчитывал победить. А это означает, что ему нужно нечто другое.

– Очень хорошо, генерал Го, – сказал Первый министр. – Тогда докажите, что вы достойны этого звания. Возьмите оставшуюся часть наших войск и поддержите усилия командира By, который старается удержать линию фронта против армии Великой Юань. Наша стратегия будет стратегией отсрочки. Окажите сопротивление, но без лишних жертв, затем отступайте. Наша цель – добиться того, чтобы сезон их кампании закончился раньше, чем они доберутся до Аньфэна. Затем, летом, мы сможем снова отвоевать потерянные земли.

Это был осторожный план. Даже Первый министр признавал, что, принеся в жертву генерала Ма, он ослабил их положение, особенно сейчас, когда силы Юань снова решительно начали атаку.

– Согласен, ваше превосходительство, – пробормотал Правый министр.

Чэнь повернулся к Малышу Го и непринужденно произнес:

– Генерал, прошу вас, поделитесь с нами вашими мыслями по поводу данной ситуации.

Ма увидела, как Го открыл рот. Она с ужасом поняла план Чэня. Зачем сражаться с опытным и хитрым Правым министром Го, если можно атаковать самое слабое звено фракции Го? Глупого, самонадеянного, честолюбивого Малыша Го.

Охваченная ужасом в ожидании того, что сейчас вылетит изо рта Малыша Го, Ма махнула носиком чайника в сторону его руки. Это даже могло бы сработать, если бы в тот же момент железная рука не схватила ее за запястье. Чай выплеснулся на стол, а Ма сдержала крик боли. Чэнь крепче стиснул пальцами ее руку и сжимал до тех пор, пока слезы не выступили у нее на глазах. Приятным тихим голосом он сказал:

– Дорогая Инцзы, если вы собираетесь ошпарить кипятком вашего будущего супруга всякий раз, когда он открывает рот, как мы сможем услышать его ценное мнение?

Правый министр Го воспользовался паузой и быстро произнес:

– Ваше превосходительство, я предлагаю дать генералу Го возможность прочитать доклады командира By о положении дел. Затем мы можем снова собраться.

– Я уверен, что генерал Го уже отлично разобрался в положении дел, – возразил Чэнь. – Прошу у Правого министра милостиво позволить нам выслушать его мысли. – Он отпустил руку Ма, не взглянув на нее. – Генерал, прошу вас, продолжайте.

Малыш Го раздулся от гордости: он любил слышать звук собственного голоса. Ма готова была расплакаться. У него нет никакого здравого смысла. Она же ему говорила. Как он может не понимать, что случилось с ее отцом, насколько тонка граница в мозгу у Первого министра между допустимыми усилиями ради успеха и наказуемыми амбициями? Ее рука пульсировала от боли, и она видела самодовольное лицо Чэня.

Малыш Го заговорил:

– Зачем отдавать людей и территорию этим ху, ничего не получив взамен? А когда они продвинутся достаточно далеко, чтобы видеть Аньфэн, неужели они повернут обратно и уйдут домой, даже если погода будет слишком жаркой для них? Конечно же, они переправятся через реку Хуай в надежде быстро взять город. Почему мы должны позволять им диктовать нам условия битвы? Их следующей крупной преградой будет река Яо, у нас будет более выгодное положение, если мы сразимся с ними там. Давайте проявим смелость и навяжем им бой, и они уползут обратно к своему Великому князю, потерпев поражение!

– Действительно, почему не проявить смелость? – промурлыкал Чэнь. – Если мы верим в нашу окончательную победу над ху, не следует ли нам также верить, что Небеса приведут нашего истинного лидера к победе в бою?

– Го Тяньсюй, – произнес Правый министр Го с таким видом, будто у него запор. – Может быть, более осторожный…

– Осторожный! – воскликнул Малыш Го, который не признавал мудрость изречения: истина редко бывает в самом громком голосе. – Неужели мы будем соблюдать осторожность до тех пор, пока не умрем от тысячи ран? Конечно, армия у них больше, но разве Чжугэ Лян[18] не победил войско в сто тысяч всего с тремя тысячами воинов?

И в этом был весь Малыш Го: он не постыдился сравнить себя с лучшим стратегом в истории.

Капли воды, падающие в ведро, подставленное под протекающую крышу, выбивали неритмичную дробь. Через секунду Первый министр мрачно произнес:

– Если таково ваше мнение, генерал Го, тогда идите и ведите нас в бой у реки Яо. Пусть Сияющий Принц благословит наши достойные усилия и обеспечит нам победу.

Сияющий Принц смотрел на них сверху с благожелательной улыбкой. Если он и знал волю Небес насчет исхода грядущей битвы, он не подал никакого знака. От беспокойства Ма покрылась липким потом. Если Малыш Го не сможет одержать победу, его мнение, не совпадающее с мнением Первого министра, поставит под сомнение его преданность. А по мнению Первого министра, для которого преданность означала все, не могло быть ничего более опасного, и Ма это понимала.

Она бросила взгляд на Чэня. Уголки его маленького рта были приподняты: это выражение указывало на удовольствие, но в его улыбке не было и капли теплоты.

Окруженные городскими стенами, холмы Аньфэна плавно поднимались и опускались под палатками лагерей и хижинами, в которых жили сторонники Красных повязок. Все, что осталось от прежнего города, – это призраки и горстка двухэтажных особняков, их освещенные верхние окна сияли в синем сумраке, как корабли на ночной реке. Чжу стояла вместе со своим конем и глубоко вдыхала холодный воздух и дым кизяка от костров. Она добралась до Аньфэна, туда, куда она так стремилась. Но теперь, когда она здесь, она с потрясающей ясностью сознавала опасности, подстерегающие ее на том пути, который она выбрала. Тяжесть меча напоминала о самой близкой из них. Она не имела понятия, как его использовать, и даже не умела ездить верхом, как Сюй Да. Она многому научилась в монастыре, но все эти знания были бесполезны на поле боя. От этой мысли ее пронзило дурное предчувствие, острое, как копье, настолько острое и сильное, что даже напоминало удовольствие. Она подумала: «Всегда есть какой-то выход».

– Ты тот везучий монах, – произнес чей-то голос.

Чжу обернулась и увидела лицо мальчика, парящее в сумраке рядом с ней. Несмотря на то что его тянул вниз нос, огромный, как стела в храме, оно выражало заранее рассчитанную степень оживления. Лицо обрамляли распущенные волосы. Так как он явно был достаточно взрослым, чтобы собрать их в узел на макушке, как подобает мужчине, Чжу поняла, что так он пытается спрятать уши, такие же большие, как его нос.

– Это же ты? – Мальчик одарил ее очаровательной улыбкой.

Чжу стало смешно, но она ответила:

– Этот монах признает, что он монах. А ты?

– Я встречал фальшивых монахов. Они знают, что люди просто дают им еду. – И прибавил: – Чан Юйчунь.

– Мой юный друг Чан Юйчунь, позволь мне сообщить тебе некоторые секретные сведения: бесплатной еды действительно очень мало, – сказала Чжу, вспоминая о своем долгом голодном путешествии пешком в Аньфэн. Она нагнула голову, чтобы он увидел шрамы посвящения на ее голове. – Этот монах готов держать пари, что никто не продержится дольше трех дней, притворяясь монахом.

Юйчунь осмотрел шрамы со жгучим любопытством.

– Ну, везучий монах, тебе понадобится твоя удача. Я слышал, что Малыш Го так тебя полюбил, что отправил в головной отряд. – Он смерил Чжу взглядом с головы до ног, заметил меч. – Догадываюсь, что ты понятия не имеешь, как пользоваться этой штукой. Это не так уж важно, потому что ты просто поймаешь стрелу в первые же пять минут.

– Собственно говоря, воины-монахи существуют, – ответила Чжу. – Мне никогда особенно не хотелось быть одним из них, до сегодняшнего дня. Но, мне кажется, ты очень хорошо знаешь Аньфэн, маленький брат! Пожалуйста, дай этому монаху свой драгоценный совет.

Ни на секунду не задумываясь, Юйчунь ответил:

– Продай коня.

– Но это же моя лучшая собственность, – запротестовала Чжу. – Это моя единственная собственность.

– Это если ты умеешь ездить верхом. – Он с укоризной взглянул на нее. – А ты монах, который не умеет ездить верхом, не умеет сражаться, и не хочет продать своего коня. Ты вообще что-нибудь умеешь?

– Этот монах умеет молиться. Люди говорят, что это иногда полезно. – Она пошла дальше по улице, ведя за собой коня. – Это дорога к передовому отряду?

– Осторожно! – Мальчик помог ей обойти рытвину на дороге. – Эй, везучий монах, вот мой настоящий совет. Уезжай. Ты думаешь, молитва может остановить стрелу ху?

– Почему люди все время твердят «уезжай»? Этому монаху ничего не светит в другом месте. – Она произнесла это весело, но при мысли о том, что придется уехать из Аньфэна, она почувствовала холодное прикосновение пустоты, мимолетное, как прикосновение тени ястреба. Какие бы неожиданности и трудности ни ждали ее на этом пути, об отказе от величия и речи быть не могло. Любой другой путь закончится только одним.

– Что именно, по-твоему, тебя ждет, если ты останешься? Ну, не важно, передовой отряд вон там, – Юйчунь указал на множество походных костров на открытом поле. – А я пойду вон туда. Еще увидимся, везучий монах.

Чжу двинулась дальше, предвкушая их следующую встречу. Она прошла совсем немного, когда что-то промелькнуло рядом с ней. Конь щелкнул зубами, быстро, как змея.

– Черепашья задница! – Юйчунь увернулся от коня и набросился на нее: – Отдай обратно!

– Что ты… – Кошелек, брошенный с довольно большой силой, врезался в ее грудь. – Ой!

– А почему тебе больно? – крикнул он. – Потому что он набит проклятыми камнями!

– И это вина монаха, потому что…

– Потому что у меня оказался кошелек, набитый камнями, а мой собственный кошелек почему-то пропал!

Чжу ничего не смогла поделать: она расхохоталась. Мальчики в этом возрасте так серьезно к себе относятся. И вдвойне серьезно те, кому приходится выживать благодаря собственному уму, и они считают, что могут одурачить весь мир. Ее смех еще больше разозлил Юйчуня:

– Ты обманщик! Монахи не смеются и не воруют! Я так и знал.

– Нет-нет. – Чжу справилась со своими дергающимися губами. – Этот монах – настоящий монах. Может быть, тебе надо встретить еще несколько монахов, и ты поймешь, какие они в действительности. – Нашарив его кошелек у себя под одеждой, она изучила его содержимое. – Ба, маленький брат! Впечатляет. – Кроме медных монет и уже почти обесцененных бумажных денег, там было шесть серебряных таэлей[19]. – Как тебя так долго терпели, если ты воровал с таким размахом?

– Думаешь, ты проживешь так долго, что успеешь рассказать об этом? – нахмурился Юйчунь. – Отдай!

– Ты собираешься меня заколоть? – с интересом спросила Чжу.

– Следовало бы! Что, если ты всем расскажешь, что я вор?

– Все уже знают, что ты вор. – На мгновение Чжу перестала играть и показала ему свой истинный характер. Юйчэнь смущенно заморгал и отвел взгляд. – Они не тратили сил на мальчишку, который иногда тащит монетки. Но ты уже не ребенок. Очень скоро ты что-нибудь украдешь. Может, даже не слишком важное. Но тебя за это убьют, и тогда твоя голова окажется на стене.

На лице Юйчэня промелькнул и скрылся страх. Он выхватил у нее кошелек.

– Говоришь о моей судьбе, будто ты предсказатель! Почему я должен верить никчемному монаху вроде тебя? Ты лучше о себе побеспокойся. Это ты отправляешься на передовую. – Он скривил губы и оценивающим взглядом окинул Чжу. – Однако, монах, тебе не кажется, что ты нуждаешься в человеке, который тебе все тут покажет? Ты чуть не сломал ногу, когда просто шел по улице. Если будешь продолжать в том же духе, ты и до поля боя не доберешься.

– Ты предлагаешь свои услуги? – спросила Чжу. Ей нравилось умение приспосабливаться и дерзость мальчишки и даже его уродливое лицо: они напоминали ей ее саму.

– Это будет стоить тебе коня. Я могу забрать его после твоей смерти, – прибавил он.

– Это самое щедрое предложение из всех, сделанных сегодня монаху за весь день. – На улице потемнело; огни костров передового отряда вдали манили к себе.

– Хорошо, маленький брат, – с улыбкой сказала Чжу. – Почему бы тебе для начала не помочь этому монаху определить, куда ему надо явиться?

Чжу шла вслед за Юйчунем по тесному лабиринту палаток и костров в открытом поле. Через каждые несколько шагов ей приходилось перешагивать через груду отбросов или через кружок солдат, делающих ставки на сверчков. У нее кружилась голова от зловония и шума. Она вспомнила, как сотни монахов в монастыре создавали впечатление целого города. Здесь людей было в сотни раз больше. Она никогда еще не видела столько людей в одном месте.

Палаточный город неожиданно закончился поляной. На ее середине соорудили приподнятую платформу. По краям ее освещали факелы, и она парила в темноте подобно сверкающему кораблю над морем людей, снующих внизу.

– Что происходит?

– Церемония благословения, – ответил Юйчунь. – Она скоро начнется. Не хочешь получить благословение Сияющего Принца перед тем, как отправишься навстречу верной смерти? Тогда тебе надо пробраться вперед.

Чжу, глядя на толпу, от которой зависело ее будущее, увидела разношерстное сборище крепких молодых крестьян в снятых с убитых доспехах и с красными тряпками на головах, символизирующими движение. В стране, где все пути для наньжэней были перекрыты, движение мятежников привлекало людей другого уровня, чем при иных условиях. Но Чжу вспомнила красивого генерала-евнуха армии Великой Юань с холодным лицом и его солдат в одинаковых темных доспехах, наводнивших монастырь, и ее обдало холодом.

Небесная Река[20] поднималась над головой, ее бескрайность угрожала придавить их всех к коже Земли. Барабаны гремели так громко, что Чжу казалось, будто они стараются втиснуть в свой ритм биение ее сердца. Толпа становилась все гуще, люди начали выть и кричать. А потом наконец на сцене появилась фигура человека, одетая в красное. Он был таким маленьким, что казался очень далеким, будто парящим где-то между небом и землей. Ребенком.

Сияющий Принц вышел вперед. С безмятежной улыбкой вытянул вперед руки, благословляя толпу. Над головой ветер трепал знамена и гремел ими о древки. Крики людей стали еще пронзительнее.

А потом неожиданно в руке у ребенка возник язык пламени. От неожиданности кожа Чжу покрылась мурашками. Ребенок не махнул рукой, не сделал никакого движения. Пламя просто появилось. Красное пламя, призрачное и яркое, как красная луна. Толпа ревела, пламя разгоралось. Оно побежало вверх по рукам Сияющего Принца, по его плечам, поднялось на макушку головы, и теперь он стоял перед ними, окутанный темно-красным огнем, который вместо того, чтобы противостоять темноте, делал ее пышной, как соболий мех.

Чжу стояла, окаменев от благоговения. «Небесный мандат». Как и все, она знала истории о божественном свете Императора – физической манифестации права на власть, дарованного Сыну Неба. Свет монгольских правителей был синего цвета, поэтому флаг Великой Юань имел такой цвет. Странствующие монахи, проходившие через монастырь, иногда говорили о том, что бывали в Даду – столице монголов под названием Ханбалик – в первые дни правления Императора и видели, как он вызывает синее пламя щелчком пальцев. Сама Чжу никогда не собиралась покидать монастырь, но все равно знала, что император больше не демонстрирует свое право на власть публично, поэтому она никогда не думала, что увидит Мандат во плоти. Но это был он. Красное пламя, похожее на закатное солнце, цвет исчезнувших императоров династии Сун, последних, которые правили до того, как пришли варвары.

Внезапно стало понятным, почему мятежники выбрали своим цветом красный. Почему они назвали себя в его честь. Чжу посмотрела вверх, на сияющую фигуру, и ощутила покалывание под верхним слоем кожи, будто это была реакция на наэлектризованный воздух перед штормом. Сияющий Принц провозглашал перемены. Ее охватило желание, сильное и горячее, как тогда, когда ее вышвырнули из монастыря. Вот где все начинается.

– Не слишком поддавайся впечатлению! – крикнул ей в ухо Юйчунь. – Это просто свет; он ничего не делает.

– Тогда почему все так волнуются? – крикнула в ответ Чжу. Но, несмотря на цинизм Юйчуня, ей показалось, что она понимает. Вид могущества Небес наполнил ее неудержимой энергией, ей казалось, что ветер дует ей в спину, пока она бежит изо всех сил к будущему.

Передний ряд толпы рвался вперед, руки людей тянулись к красному свету.

– Прикоснись к свету, получи благословение. Только они все равно все умрут. Я это уже видел. – На сцену вышел еще один человек. – Это Первый министр.

Когда Первый министр подошел, Сияющий Принц протянул к нему руку, и между ними появилась дуга из пламени. Огонь взбежал на плечи Первого министра, а когда он поднял руки, огонь полился вниз, на толпу, как жидкость. Он закричал:

– Станьте свидетелями Небесного мандата, который тек в крови наших последних императоров. Узрите свет, который уничтожит тьму ху, – свет новой эры Сияющего Принца! – И люди в ответ смеялись и истерически рыдали. Они были молоды, они не верили, что могут умереть. И пока они стояли там, в этом волшебном красном свете, это казалось невозможным.

Когда Чжу смотрела, как ликует толпа, она поймала себя на том, что удивляется. Предположим, что Мандат Сияющего Принца означает, что империя Великая Юань падет в конце концов. Но Чжу была монахом, она читала истории династий. История извивается кольцами подобно змее. Когда ты живешь в данном моменте времени, как ты можешь сказать, куда она повернет в следующий раз? Мандат не обещал мятежникам победы именно в этой битве и даже никакой победы вообще.

И одна Чжу из всей этой толпы точно знала, что им предстоит. С кем им предстоит встретиться. В то мгновение, когда она ощутила странную связь с генералом-евнухом Великой Юань, она увидела под застывшей, будто нефритовой, маской его стыд, ненависть к самому себе и гнев. У него была рана в сердце, и это делало его более опасным противником, чем думали эти люди. Он только что одержал победу над самым опытным военачальником Красных повязок, и теперь он твердо намерен сделать с мятежниками то же, что сделал с монастырем Ухуан.

И это, мрачно подумала Чжу, усложняет ее задачу. В такие времена, как эти, единственный путь к величию лежит через армию, а Красные повязки – единственная армия в этих местах. Без них она будет просто ничем.

7

Река Яо

Чжу и воришка Юйчунь сидели у маленького костра, на котором готовилась еда, вместе с четырьмя другими солдатами ее взвода. Дождь в кои-то веки прекратился, это был первый сухой день за целых две недели. Сначала дождь шел всю неделю, пока они шли маршем от Аньфэна к реке Яо, а потом лил еще целую ужасную неделю, пока они ждали возле Яо появления армии Великой Юань. Теперь, когда войско Великой Юань наконец-то появилось на противоположном берегу Яо, Чжу хотелось, чтобы они продолжали его ждать. Несмотря на размышления о предстоящей схватке, ей еще надо было найти выход, который решил бы две задачи: самой уцелеть в передовом отряде и не допустить возможного уничтожения Красных повязок войском генерала-евнуха. Как это ни прискорбно, полумеры были бесполезными: решить одну задачу и не решить другую означало бы, что она или погибнет, или лишится армии и не достигнет величия, что для нее одно и то же. Решение должно найтись, но пока что бесконечное кружение мыслей вызывало только головную боль и мрачное ощущение нарастающего ужаса.

Чжу помешала бурлящее варево из желтых бобов в котелке. Как последнему новичку во взводе, ей поручили превратить их скудный паек во что-то съедобное. Юйчунь, который не был солдатом Красных повязок и поэтому не получал паек, одолжил взводу котелок (предположительно украденный) в обмен на миску того, что в нем варится. Дым и крахмалистые бобы: это был запах той жизни, от которой, как ей казалось, она сбежала навсегда.

– Нам не хватает только ящерицы, – сказала она с иронией.

Юйчунь с отвращением взглянул на нее:

– Фу! Зачем?

– Ах, маленький брат, должно быть, ты никогда не был очень голоден. Тебе везло.

– Ха, везло! Я достаточно умный, чтобы не попадать в ситуацию, когда приходится есть ящериц, чтобы выжить, – сказал Юйчунь. – Даже не говори мне, что у нее вкус, как у курицы.

– Откуда этому монаху знать вкус курицы? – возразила Чжу. – Во время голода нет никаких кур, а монахи вегетарианцы.

– Свинина вкуснее, – сказал Юйчунь. – Не говори моим предкам, что я это сказал, они из народа ху. – Люди ху не едят свиного мяса, что кажется странным жителям юга, помешанным на свинине. – Знаешь, я мог бы позволить себе свинью или трех свиней. Как ты считаешь, везучий монах, когда солдаты Великой Юань завтра убьют вас всех, может, мне стоит отправиться с твоим конем на побережье и открыть ресторан?

– Если таков твой план, то это тебе следует готовить еду, – сказала Чжу. Она попробовала один боб и поморщилась: – Думаешь, мы проиграем сражение?

– Я надеюсь, что вы проиграете, – поправил ее Юйчунь. – Солдаты Великой Юань не позарятся на твои жалкие пожитки, а это значит, что они достанутся мне. Другой исход меня не устроит.

– Неужели? – мягко спросила Чжу. Несмотря на то что появления войска Великой Юань с нетерпением ждали почти все в лагере Красных повязок, в ней крепла уверенность в том, какой конец их ждет, если она не вмешается.

Река Яо, текущая с севера на юг, отводила воду из обширной системы перекрытых дамбами озер в более крупную реку Хуай, текущую с востока на запад. Вместе эти две реки образовывали угол, защищающий подступы к Аньфэну с севера и с востока. Каменный арочный мост эпохи Тан через Яо стоял ниже по течению сразу же за дамбой. Дальше по течению, за мостом, Яо разливалась и образовывала болотистую дельту там, где она сливалась с Хуай. Поскольку река Яо была слишком широкой и армия не могла переправиться через нее вброд ниже по течению, единственным путем на другой берег для армии Великой Юань был мост. Красные повязки прибыли первыми и взяли под контроль плацдарм перед мостом на своем берегу, поэтому у них было преимущество. Но, глядя сейчас в сумерках на дальний берег, Чжу видела светлый дым полевых костров войска Великой Юань, поднимающийся подобно столбцам иероглифов на могильном камне. Где-то там находился генерал-евнух, возможно, он смотрел туда, где была она. И что-то подсказывало ей, что вместо того, чтобы предвкушать битву, как молодые воины Красных повязок, он, как и она, чувствует холодную уверенность в том, что битва закончится его победой.

– Бобы, наверное, будут готовы только через час. Может, ты присмотришь за ними, пока этот монах пойдет помолиться? – попросила Чжу, используя свой обычный предлог, чтобы выйти из лагеря и остаться в одиночестве для отправления личных потребностей. В последние годы жизни в монастыре у нее была собственная комната, и ей почти не приходилось думать о своих физических особенностях. Теперь, когда ей приходилось изобретать способы скрыть эти особенности, она ненавидела и связанные с этим хлопоты, и напоминание о той судьбе, которая ее ждет, если она не добьется величия.

Юйчунь нехотя взял палку-мешалку. Несмотря на свое постоянное присутствие в этом взводе, он считал себя гостем и был недоволен тем, что ему поручают работу по хозяйству.

– Если какой-то ху молится, чтобы его стрела поразила тебя, а ты молишься столь же усердно, чтобы этого не случилось, ты не думаешь, что эти две просьбы друг друга нивелируют?

Чжу удивленно подняла брови:

– И что случится тогда?

– Тебя поразит стрела другого лучника, – быстро ответил Юйчунь.

– В таком случае этот монах помолится, чтобы никакая стрела его не поразила. И меч тоже. Или копье. – Она помолчала. – Какие еще есть варианты гибели в бою?

– Ха, ты думаешь, что сможешь получить у Неба стопроцентную гарантию? – хмыкнул Юйчэнь. – Невозможно молитвами отвести гибель, предназначенную тебе судьбой, монах.

Чжу ушла, стараясь не думать о мрачном комментарии Юйчэня. Она Чжу Чонба, и она достигнет величия, а сейчас ей необходимо придумать, как сделать так, чтобы это произошло. Она вышла из лагеря, облегчилась, потом пошла по берегу реки к дамбе и добралась до озера.

С головокружительно высокого склона на противоположном берегу озера на нее безмятежными взглядами уставилось целое поле гигантских статуй бодхисатвы, каждая в три раза выше человеческого роста. Чжу с беспокойством подумала: Небеса следят за ними. Местная легенда гласила, что статуи раньше принадлежали древнему храму, который соскользнул со склона холма и погрузился в воды озера, где стал обителью лис и других духов – нелюдей. Чжу, которая никогда не видела других духов, кроме призраков людей, всегда сомневалась в их существовании. Но в темной, неподвижной поверхности озера было нечто такое, что заставляло верить в их существование.

Она села, скрестив ноги, на пропитанную водой землю и еще раз обдумала свою проблему. Лучшим решением было бы совсем не допустить столкновений двух армий. Может быть, если бы она сумела разрушить мост… но это легче сказать, чем сделать. Ничто, кроме землетрясения, не могло разрушить каменный мост эпохи Тан, а этот простоял уже пять столетий. Что она может с ним сделать?

Она посмотрела на далекие статуи. И впервые заметила, что они слегка наклонились вперед, будто хотят сообщить ей нечто важное. А вчера они стояли так же? Стоило ей только подумать об этом, как она заметила еще нечто новое: какой-то ропот слышался из глубины земли, такой тихий, что она его скорее ощущала, чем слышала, казалось, это трутся друг о друга кости земли. И в тот момент, когда она поняла, что это за звук, ее мечущиеся мысли успокоились, и ее охватило чувство облегчения: она нашла решение.

Все эти годы она все готова была отдать, чтобы только Небеса ее не замечали, стараясь, чтобы там не узнали, что она живет жизнью Чжу Чонбы. Чувствовать себя в безопасности можно было только спрятавшись, словно она была крабом внутри взятой им взаймы ракушки. Но так было в маленьком, упорядоченном мирке монастыря. Теперь она видела – с ужасом, – что ни один человек не в силах достичь величия во внешнем мире. Это невозможно без поддержки воли Небес. Чтобы добиться успеха, ей необходимо призвать на помощь Небо, и чтобы Небо оказало эту помощь не ей, а Чжу Чонбе, человеку, которому судьбой предназначено достичь величия.

Она едва дышала. Намеренно привлечь внимание Небес означало рискнуть всем. Она жила под видом Чжу Чонбы так долго, изо всех сил стараясь не замечать разницы между ними, не признаваясь в этом даже себе самой, но теперь ей придется по-настоящему быть им. Ей придется поверить в это так сильно, чтобы, когда Небо посмотрит, оно увидело бы только одного человека. Одну судьбу.

Это будет самое рискованное дело в ее жизни. Но если она хочет добиться величия, ей придется встать и заявить на него права.

Так как Небеса далеко, необходимо иметь определенное оборудование, чтобы привлечь их внимание. Следуя указаниям Юйчуня, Чжу направила коня на дальний край лагеря, где поставили свои палатки старшие командиры Красных повязок. В конце концов оказалось легко найти того, кого она искала. Возле одной палатки был установлен ряд ведерок таким образом, что вода капала и текла из одного в другое. К удивлению Чжу, ящик, установленный над одним из ведерок, вдруг открылся и выплюнул бусину, которая скатилась по проволоку в кучку таких же бусин. Это были водяные часы. Хотя она читала о подобных устройствах, она никогда их не видела: часы показались ей волшебными.

Владелец часов вышел из палатки и нахмурился, глядя на него. Цзяо Юй, инженер Красных повязок, носил тонкую бородку ученого-конфуцианца, и на его лице застыло выражение измученного человека, окруженного глупцами, которым нужно непрерывно что-то вдалбливать. Он угрюмо спросил:

– Вы настоящий монах?

– Почему все задают монаху один и тот же вопрос?

– Мне кажется, принято считать, что монахи в монастыре дают клятву никогда не убивать, – ответил Цзяо. – А вы носите меч. – Он протиснулся мимо Чжу.

– Только потому, что генерал Го заставил этого монаха его взять, – объяснила Чжу, идя вслед за Цзяо, который подошел к тележке, запряженной ослом, и стал копаться в куче обрезков металла и дерева. – Он сказал, если этот монах его не возьмет, он водрузит его голову на стену.

– Это похоже на генерала Го, – проворчал Цзяо. – Он совершал вещи и глупее, чем обезглавить монаха. Например, привел нас сюда ради лобового столкновения с армией ху, которая в два раза больше нашей и в пять раз лучше.

– По-видимому, все остальные верят, что мы завтра победим, – заметила Чжу.

– Все остальные – идиоты белоглазые, – лаконично ответил Цзяо. – Мандат – это великолепно, но, когда дело доходит до практики, я бы скорее верил в приказы хорошего генерала и численное превосходство, а не в вероятность чуда, ниспосланного Небом.

Чжу рассмеялась:

– Жаль, что в наших рядах нет бблыпего количества реалистично мыслящих людей. Ну, инженер Цзяо, если вас волнует завтрашний день, у меня есть для вас предложение. Вы не думаете, что ваши шансы выжить возросли бы, если бы у вас под рукой был конь? Полагаю, вы останетесь здесь, в лагере, пока такие, как я, никчемные вояки будут сражаться в передовом отряде, но, если Юань победит… – Чжу подняла брови: – Вам понадобится стратегия отступления.

Взгляд Цзяо стал острым. Она правильно его поняла: он не собирался завтра находиться здесь, когда они будут разгромлены. Он бросил взгляд на коня, потом еще раз, задержал взгляд подольше.

– Где вы нашли боевого коня ху?

– Я уверен, он будет так же рад ринуться в бой, как и удрать с поля боя, – сказала Чжу. – Я не умею ездить верхом. Но мне кажется, вы человек образованный и, вероятно, из хорошей семьи, поэтому я уверен, что вы умеете сидеть в седле. Однако за это мне нужно, чтобы вы кое-что для меня сделали.

Услышав рассуждения Чжу, Цзяо мрачно рассмеялся:

– Именно о такой бесполезной вещи и мог попросить монах. Я могу это сделать. Но вы уверены, что хотите этого? На вашем месте я бы пожелал иметь оружие.

– У меня уже есть меч, которым я не умею пользоваться, – сказала Чжу. Она отдала ему поводья коня. – Но есть одна вещь, которую монахи делать умеют, – молиться так, чтобы Небо их услышало.

Шагая прочь, она слышала самодовольный голос Юйчуня, который произнес: «Невозможно молитвами отвести гибель, предназначенную тебе судьбой».

Но, может быть, мрачно думала она, можно молитвами выпросить другую судьбу?

* * *

К тому времени, когда люди Оюана закончили разбивать лагерь, уже стемнело. Он заехал за Эсэнем, и они вместе отправились верхом к плацдарму у моста, чтобы осмотреть расположение противника. На противоположном берегу горели походные костры Красных повязок, расположенные длинными рядами на холмах, напоминающие следы от лесного пожара. Свет обоих лагерей отражался от облаков и серебрил гребни волн стремительного черного потока под мостом.

– Так вот что любит их новый генерал, – сказал Эсэнь. – Прямое вооруженное столкновение. Все или ничего. – Когда он улыбался, его губы почти не двигались, только крохотные полумесяцы появлялись по обе стороны рта. Почему-то Оюан всегда их замечал. – Этот человек мне по душе.

– Не оскорбляйте себя, – возразил Оюан, который уже получил сведения об этом человеке. – Его основное преимущество – это то, что он сын их так называемого Правого министра. Его имя Го Тяньсюй; ему двадцать два года; и, судя по всем докладам, он потрясающий глупец.

– А в данном случае это хорошо, – со смехом ответил Эсэнь. – Но у него хватило ума, чтобы выбрать для сражения это место. У них хорошая позиция. Переправляясь через реку по этому мосту, мы потеряем преимущество в численности войск и кавалерии. Мы не одолеем их за один день, это точно.

– Мы бы победили, даже если бы выбрали этот путь, – сказал Оюан. Арки моста из светлого камня, казалось, парят перед ними в темноте, создавая иллюзию, будто они уходят в бесконечность. Даже такой прагматичный человек, как Оюан, был способен любоваться им, как одним из величайших достижений древней династии, давно исчезнувшей. По его спине медленно прошел холодок, вверх и вниз. Возможно, текущая в нем кровь наньжэней чувствовала историю этого места. Он гадал, не доводилось ли ему ходить по этому мосту в прошлой жизни или даже строить его своими собственными руками. Соблазнительно было думать, что его прошлые жизни были лучше этой, но он полагал, что это не могло быть правдой; должно быть, он совершил тогда нечто такое, чем заслужил эту жизнь и судьбу.

– Значит, ты пойдешь другим путем?

– Если мой господин согласен. – Размышления о судьбе этого моста лишили Оюана последних остатков энтузиазма по поводу такого затяжного боя, которого хотели мятежники. – Разведчики нашли прочный участок берега примерно в дюжине ли вниз по течению. Он сможет выдержать пару батальонов, не превратившись в трясину.

Красные повязки явно считали, что через Яо невозможно переправиться ниже по течению. Река был широкая, а ее глубина на середине равнялась росту человека. Но мятежники были наньжэнями; их предки вели оседлый образ жизни. Если бы среди них были монголы, они бы знали, что любую реку можно перейти вброд, если хватит решимости. Или если не заботиться о том, сколько солдат можно потерять при этом.

– Условия не идеальные, – заметил Эсэнь, имея в виду дожди, от которых река вздулась и скорость течения увеличилась. – Сколько потребуется времени, чтобы переправить на другой берег батальоны и занять позиции на флангах?

Оюан задумался. Если бы не дождь, он бы послал солдат переправиться ночью. А так…

– Я прикажу начать переправу на рассвете, иначе потери будут слишком большими. Они смогут быть на месте к началу часа Змеи. – Между восходом солнца и полднем. – К этому времени мы уже начнем бой, и он будет недолгим.

– Ты знаешь, что я не возражаю против небольшой рукопашной схватки, – сказал Эсэнь. Это было слабо сказано: он обожал рукопашную. Вокруг его глаз собрались морщинки. – Мы просто поиграем до тех пор, пока батальоны флангов завершат переправу, потом закончим. Ах, почти жалко, что все закончится так быстро! Надо насладиться каждым мгновением.

Несмотря на то что лицо Эсэня было гладким и правильным, как у статуи, в нем кипели бурные страсти, и он вовсе не был таким безмятежным. У Оюана всегда сжималось сердце, когда он видел его таким: горящим предвкушением удовольствия, когда кровь его предков, степных воинов, кипела в его жилах. В этом была некая трогательная чистота, вызывающая у Оюана зависть. Он никогда не был способен переживать момент удовольствия так просто и чисто, как Эсэнь. Само понимание того, что оно преходяще, что любое мгновение лишится своей сладости и живости, когда станет воспоминанием, вызывало в нем одновременно горькое и сладкое ощущение даже в самый момент события.

Чувствуя себя так, будто он получил удар кинжалом в грудь, он ответил:

– Да, мой господин.

Командиры разбудили Чжу и остальных Красных повязок до рассвета и приказали занять позицию у моста. Юйчунь уже исчез, не сказав ни слова на прощание, и Чжу предположила, что Цзяо поступил так же. Несмотря на всю веру людей в Сияющего Принца и его Мандат, возбуждение вчерашнего дня утихло и переросло в тревожное ожидание. Перед ними арка моста поднималась над черной водой и исчезала в темноте.

Чжу ждала, облака пара от дыхания дрожали перед ней. Бледный зимний свет заползал на небо над высокогорным озером и отодвигал темноту по другую сторону моста. Стал виден дальний плацдарм перед мостом, а за ним одна за другой появлялись шеренги воинов. С каждым мгновением становилось все светлее, и еще одна шеренга появлялась позади предыдущей. Их число росло, наконец стал виден весь берег, покрытый одинаковыми шеренгами воинов в черных доспехах.

Человек на коне ждал перед выстроившейся огромной армией. Его доспехи поглощали свет, только их острые края сверкали. Уложенные кольцами косы напоминали раскрытые крылья ночной бабочки. А за его спиной стояли призраки, между ним и передовой линией, словно армия мертвецов. Генерал-евнух.

Вибрация связывающей их нити пронзила Чжу так резко, что у нее дыхание перехватило от боли. Затем, чувствуя головокружение, она в приливе гнева оттолкнула прочь эту боль и эту связь. Она не такая, как он, – и сейчас, и никогда не будет такой, – потому что она Чжу Чонба.

Другие Красные повязки, которые в прежних схватках всегда отступали перед армией Великой Юань, чтобы уцелеть и сразиться когда-нибудь потом, внезапно осознали, что вот-вот вступят в бой, который будет продолжаться до тех пор, пока одна из сторон не победит. И в ту секунду, видя перед собой выстроившуюся армию империи Великой Юань, они поняли, что победят не они.

Чжу ощутила тот момент, когда их уверенность сломалась. Когда люди вокруг нее застонали, она посмотрела вверх, на озеро, где стояли улыбающиеся, окутанные тенью статуи бодхисатв и смотрели вниз, на обе армии. Затем она прошла сквозь шеренги солдат с ее стороны и вступила на мост.

Послышался один-единственный, резко оборвавшийся крик командира ее взвода. Холод камня проник сквозь подошвы ее соломенных туфель. Она чувствовала тяжесть груза, висящего у нее на спине, и болезненные уколы в легких и в ноздрях, когда вдыхала холодный воздух. Тишина казалась хрупкой. Или, возможно, это она была хрупкой, подвешенной в этой паузе. Каждый шаг был испытанием ее мужества и решимости быть Чжу Чонбой и добиться величия. «Я хочу этого», – думала Чжу, и сила ее желания гнала кровь по ее жилам с такой силой, что только чудом не хлынула из носа. Напряжение росло, становилось почти невыносимым, оно так сжимало и раскаляло все ее страхи и сомнения, что они в конце концов вспыхнули и загорелись огнем чистой веры. «Я Чжу Чонба, и моя судьба стать великой».

Она добралась до середины моста и села. Потом закрыла глаза и запела.

Ее чистый голос поднимался ввысь. Знакомые слова множились, превращались в залпы эха, и стало казаться, что поют тысячи монахов. Звуки нарастали слой за слоем, и Чжу ощутила в воздухе странную дрожь, она была похожа на ужас, проявляющийся вне ее тела. Волосы на ее руках встали дыбом.

Она позвала, а Небеса слушали.

Она встала и сняла со спины висящий на ремне гонг. Ударила в него, и звук зазвенел и понесся через озеро. Неужели статуи наклонились к ней, чтобы услышать?

– Слава Сияющему Принцу! – выкрикнула она и ударила в гонг второй раз. – Пусть царствует он десять тысяч лет!

В третий раз она ударила в гонг, и Красные повязки вышли из оцепенения. Они взревели и затопали ногами, как раньше делали в присутствии самого Сияющего Принца, да так мощно, что мост задрожал и ущелье взревело в ответ.

Единственным ответом генерала-евнуха была поднятая рука. Стоящие у него за спиной лучники Юань натянули тетиву. Чжу это видела, будто во сне. Внутри у нее был лишь идеально чистый, яркий свет веры и мечты. «Желание – это источник всех страданий». Чем сильнее желание, тем больше страдание, а сейчас она желала самого величия. Сосредоточив всю силу воли, она направила эту мысль в Небо и наблюдающим статуям: «Каким бы ни было страдание, я смогу его выдержать».

И будто в ответ дрожь земли усилилась. Красные повязки замолчали, а лучники Великой Юань закачались, и их вложенные в луки стрелы задрожали, как лес на ветру.

А затем склон под статуями не выдержал, пропитанный сильными дождями, расшатанный вибрацией от топота ног Красных повязок и славящих Сияющего Принца криков и освобожденный Небом в ответ на призыв Чжу Чонбы. Раздался долгий, негромкий раскат грома, и деревья, скалы, статуи и земля – все одновременно соскользнуло в озеро, точно так же, как когда-то старинный храм. Черная вода сомкнулась надо всем этим и застыла. И одно мгновение ничего не происходило.

Первый человек, заметивший что-то, издал сдавленный крик. Масштаб был таким огромным, что казалось, будто все происходит медленно: поверхность озера поднималась. Громадная черная волна казалась неподвижной, только небо над ней съеживалось и теряло свет, пока вода поднималась в узком ущелье между срезанным склоном горы и крутым склоном холма на противоположном берегу. Ее холодная тень упала на них, и Чжу услышала ее голос: рев чистого, стихийного гнева, от которого затряслась земля, когда волна перехлестнула через дамбу, вздыбилась над ней и рухнула вниз.

Застыв на одну секунду, когда рев воды заглушил все остальные звуки на свете, Оюан и монах смотрели друг на друга в упор. Оюан почувствовал режущую боль, вибрацию, которая пригвоздила его к месту, подобно копью, дрожащему в теле убитого. «Ужас», – отстраненно подумал он. Это был чистый, неотфильтрованный ужас, когда он понял, что сделал этот монах, и, страдая от унижения, сознавал, что монах видит все оттенки этого унижения на его лице.

Задохнувшись, он вырвался из пут этого чувства, развернул коня и бежал.

Со всех сторон его солдаты спасали жизни, карабкались на берег реки, а огромная черная волна с грохотом неслась вниз из озера. Оюан и его конь с трудом взобрались на размытый склон. Оказавшись наверху, он обернулся. Даже имея некоторое представление о том, чего ожидать, он долгое время был способен лишь тупо смотреть. Разрушение было полным. Там, где прежде стоял мост, теперь не осталось ничего, кроме стремительного бурого потока вдвое выше уровня бывшего берега. До этого момента ниже по течению десять тысяч пехотинцев и кавалеристов Оюана либо находились в процессе переправы через эту реку, либо стояли в строю в низине и ждали своей очереди. Теперь у него не осталось сомнений в том, что они погибли.

Ненависть, стыд и гнев проносились в нем горячими волнами. Гнев, когда он наконец пришел, принес облегчение. Это было самое чистое и самое жаркое из всех чувств; оно очистило его от всех остальных чувств, которые еще могли в нем остаться.

Он все еще смотрел на реку, когда подъехал Шао:

– Генерал. Здесь ситуация под контролем. Что касается остальных… – Его лицо под шлемом было бледным. – Может быть, кто-то выжил, из тех, кто добрался до противоположного берега еще до того, как налетела волна.

– Что мы можем для них сделать теперь, когда мост смыло? – резко ответил Оюан. – Лучше бы им утонуть вместе с конями и оружием, чем попасть в руки мятежников…

Потеря десяти тысяч воинов в одно мгновение была самым ужасным поражением за всю историю существования армии Великого князя Хэнань. Оюан подумал о том, какое потрясение и разочарование испытает Эсэнь и в какую ярость впадет Великий князь Хэнань. Но вместо того чтобы повергнуть Оюана в ужас, эти мысли только еще больше разожгли его гнев. Он тогда сказал настоятелю монастыря Ухуан: его судьба так ужасна, что ничто не может сделать его будущее еще хуже, и хотя это был его худший провал, и он знал, что его накажут за него, то, что он тогда сказал, все еще оставалось правдой.

У него невольно вырвался звук, больше похожий на рычание, чем на смех. Развернув своего коня, он проскрипел:

– Я должен найти господина Эсэня. Собери командиров и отдай приказ отступить.

8

Аньян, Северная Хэнань, двенадцатый месяц

Оюан молча ехал рядом с Эсэнем, приближаясь к дворцу Великого князя Хэнань. В зимнее время они обычно вели военные действия, и теперь сельская местность под покровом снега казалась им странной. Земельный удел Великого князя Хэнань раскинулся на плодородных равнинах вокруг древнего города Аньян. Фермы, гарнизоны и военные конюшни усеяли его пространство до самых гор, отмечающих границу между провинцией Хэнань и ее западной соседкой, Шаньси. Эти земли подарил прадеду Эсэня один из самых первых ханов Великой Юань. Несмотря на то что старый монгольский воин неожиданно стал владельцем дворца, он упорно продолжал жить в традиционной юрте в саду. Но в какой-то момент дед Эсэня переехал во дворец, и с тех пор монголы вели жизнь, почти неотличимую от жизни оседлых наньжэней, которых презирали.

Их появление у ворот вызвало бурную деятельность. Слуги дворца бросились к ним со сдержанной энергией стаи выпущенных голубей. Взглянув поверх их голов, Оюан заметил стоящего во дворе человека, старательно прячущего руки в рукава. Сгусток неподвижности среди хаоса, внимательно наблюдающий за происходящим. По своей привычке этот человек держался в стороне: его вычурная шелковая одежда выделялась, как хурма на покрытой снегом ветке. Вместо монгольских кос он носил волосы, собранные в узел на макушке. Единственной уступкой монгольской моде была соболиная накидка, но, возможно, даже она была данью холоду.

Когда Оюан и Эсэнь спешились и вошли во внутренний двор, второй сын князя Хэнань улыбнулся брату одной из своих медленных, кошачьих улыбок. Кровь странно смешивалась в полукровках. Несмотря на монгольские глаза, лицо господина Ван Баосяна было узким, с длинным носом исчезнувших аристократов Хинсай, южного города, когда-то называвшегося имперским Линьанем. Так как, разумеется, второй сын Великого князя Хэнань фактически был не его сыном, а сыном его сестры, рожденным от давно умершего и давно забытого мужчины, память о котором осталась только в его имени.

– Приветствую, брат, мы давно скучаем по тебе, – обратился господин Ван к Эсэню. Когда он выпрямился после не слишком низкого поклона, Оюан увидел его довольную кошачью усмешку. В культуре воинов, которые свысока смотрели на ученых, ученому, естественно, приятно видеть потерпевших поражение воинов, вернувшихся домой с позором. Господин Ван неторопливо, явно желая вызвать раздражение, вынул из рукава сложенный документ и протянул его Эсэню.

– Баосян, – устало произнес Эсэнь. Его лицо осунулось, пока они возвращались. Тяжесть поражения давила на него, и Оюан видел, что его страшила предстоящая встреча с Великим князем Хэнань, хотя и, возможно, не так сильно, как Оюана. – Ты хорошо выглядишь. Что это?

Его брат заговорил лениво, хотя выражение его глаз вовсе не было ленивым:

– Отчет.

– Что?

– Отчет о количестве людей, оборудования и материалов, израсходованных твоим любимым генералом в этой кампании и потраченных на них средствах твоих владений. – Господин Ван бросил на Оюана недружелюбный взгляд. С самого детства он завидовал привилегированному положению Оюана и вниманию к нему Эсэня. – Твои военные кампании становятся затратными, дорогой брат. Если так будет продолжаться, не знаю, сколько еще времени мы сможем их финансировать. Ты не думал о том, чтобы больше времени уделять соколиной охоте?

– Как ты мог успеть составить отчет? – в отчаянии спросил Эсэнь. Господин Ван был счетоводом провинции, эту обязанность он взял на себя несколько лет назад. Все знали, что он сделал это для того, чтобы досадить Великому князю Хэнань, который презирал все, связанное с бюрократией, но никто не мог обвинить господина Вана в том, что он не вникает во все детали работы администрации. – Даже я еще не получил полного отчета! Тебе обязательно иметь повсюду своих проклятых щелкунов на счетах?

Господин Ван холодно ответил:

– Действительно, кажется, многие из них погибли во время переправы через реку, ниже по течению от дамбы, известной своей ненадежностью, после нескольких недель сильных ливней. Не могу представить себе, что заставило их попытаться это сделать.

– Если бы ты постоянно не присылал своих людей под видом моих солдат, они бы не погибли!

Брат бросил на него презрительный взгляд:

– Если бы убытки регистрировались только после того, как ты вернулся домой, они не были бы достаточно точными и не приносили пользы. А если бы все знали, кто отвечает за подсчет, разве не попытались бы подкупить этих людей? Еще до того, как ты выступил бы в поход, все снаряжение уже продали бы, а выручку положили в свои карманы. Может, ты и сражаешься ради славы нашей империи Великой Юань, но будь уверен, твои люди предпочитают получать прибыль. Этот метод более эффективен.

– Внедряешь шпионов, – сказал Эсэнь. – В мою армию.

– Да, – ответил господин Ван. – Когда сделаешь свои подсчеты, обязательно представь мне все расхождения в цифрах. – Он помолчал, и на мгновение Оюан заметил трещину в этом притворном налете удовлетворения. – Но прежде наш отец, Великий князь Хэнань, просил передать, что он примет нас всех в своем кабинете в час Обезьяны. Надо же, я в первый раз за много месяцев его увижу! Обычно это удовольствие мне недоступно. Как я рад, что ты так рано вернулся, брат.

Он быстро удалился, плащ развевался у него за спиной.

Когда Оюан вошел в кабинет Великого князя Хэнань, он увидел, что Эсэнь и господин Ван стоят неподвижно перед своим отцом, а тот гневно взирает на них со своего кресла на возвышении.

Великий князь Хэнань, Чаган Тэмур[21], был коренастым старым воином с лягушачьими щеками, борода и косы которого уже приобрели серо-стальной цвет, соответствующий его имени[22]. Он занимал вторую по важности должность в военном командовании империи Великой Юань и подчинялся только Главному советнику, который командовал армиями столицы. Большую часть жизни Чаган лично возглавлял борьбу с мятежниками юга, и его боевой дух не уступал боевому духу любого монгола, рожденного в степях. Даже выйдя в отставку, он прочно держался в седле и на охоте проявлял азарт, свойственный человеку на десятки лет моложе него. Неудачники, слабаки и наньжэни не вызывали у него ничего, кроме презрения.

Раздраженный взгляд Великого князя Хэнань упал на Оюана. Губы его побелели от гнева. Оюан поклонился и сдержанно произнес:

– Мое почтение, высокочтимый Князь.

– Значит, вот чем бесполезное создание платит семье, которая так много сделала для него! Ты лишил меня десяти тысяч воинов и завоеваний целого сезона и смеешь показываться мне на глаза и стоять при этом? На колени, или я поставлю ногу на твою голову и заставлю тебя ее опустить!

Сердце Оюана забилось сильнее, чем когда-либо во время боя. Его ладони вспотели, а тело захлестнуло болезненное ожидание схватки, и одновременно горло перехватило от усилий сохранить самообладание. Он чувствовал, что задыхается от напряжения. После секундного колебания он опустился на колени и прижался лбом к полу. Все шестнадцать лет службы в доме Великого князя Хэнань Оюан никогда не забывал, что этот дом сделал для него; это воспоминание он ощущал как свою собственную изувеченную плоть. Он вспоминал об этом при каждом ударе сердца.

– Когда мой сын пришел и попросил меня сделать тебя генералом, я позволил глупой юношеской привязанности поколебать здравость моих суждений. – Чаган встал, подошел к Оюану и остановился над ним. – Генерал Оюан, последний из рода предателей Оюанов. Дня меня остается загадкой, как мой сын, во всех других вопросах разумный, мог подумать, будто от евнуха можно ожидать чего-то хорошего и достойного! От человека, который готов был согласиться на что угодно, каким бы позорным и трусливым ни был этот поступок, лишь бы сохранить свою жалкую жизнь. – Несколько секунд в комнате слышалось только хриплое дыхание старика. – Но Эсэнь был молод, когда я создал тебя. Возможно, он забыл подробности. Я не забыл.

Кровь стучала в голове Оюана. Ему казалось, что он окружен вспышками света, что огни ламп одновременно наклонились, и от этого комната закачалась, как будто его поразил приступ лихорадки, лишающей рассудка. Он был почти рад, что стоит на коленях и не может упасть.

– Ты помнишь, не так ли? Как твой предатель-отец посмел поднять восстание против нашей империи Великая Юань, и его привезли в Ханбалик, где Великий Хан казнил его своей собственной рукой. Как после этого Великий Хан приказал уничтожить всех мужчин семьи Оюан до девятого колена, а женщин и девочек продать в рабство. Так как твоя семья была родом из Хэнань, выполнять приговор пришлось мне. Вас всех привезли ко мне. Мальчиков еще с волосами, не собранными в пучок, стариков, в которых осталось всего три вздоха жизни. И все они с честью приняли свою судьбу. Все, кроме тебя. Ты так боялся смерти, что был согласен покрыть позором память своих предков, когда головы твоих братьев, дядюшек и двоюродных братьев уже лежали на земле рядом с тобой. О, как ты рыдал и умолял пощадить тебя! А я… я проявил милосердие. Я оставил тебе жизнь.

Чаган поддел носком сапога подбородок Оюана и приподнял его голову. Глядя снизу вверх на ненавистное лицо, Оюан вспоминал милосердие Чагана. Милость настолько жестокую, что любой другой дал бы скорее убить себя, чем вытерпеть ее. Даже будучи ребенком, рыдающим в крови своих родных, он понимал, какую жизнь сулит ему такой выбор. Это правда, он умолял сохранить ему жизнь. Но не потому, что боялся смерти. Оюан был последним сыном в своей семье, он был последним носителем ее имени. Оскверненный и опозоренный, он жил и дышал ради одной-единственной цели.

Отомстить.

Шестнадцать лет он хранил глубоко в себе эту тайну, эту цель, ждал подходящего момента. Он всегда надеялся, что после долгих размышлений найдет способ ее осуществить. Но сейчас, стоя на коленях у ног Чагана, он просто понял. Именно в этот момент все начинается. И со странной ясностью, которая приходит к человеку во сне, перед его глазами пронеслась вся оставшаяся ему жизнь, посвященная этой цели, очерченной четко, как узор созвездий. Он отправляется в путешествие, чтобы вернуть себе честь, и предвкушение его конца было одновременно самым сладким и одновременно самым ужасным ощущением, которое он когда-либо испытывал. Самая ужасная часть этого путешествия вызвала в нем такую глубокую ненависть к себе самому, что он на мгновение увидел себя таким, каким его видели другие: не человеческим существом, а презираемой всеми оболочкой, не способной дать миру ничего, кроме боли.

Чаган опустил ступню, но Оюан не склонил голову. Он смотрел на Чагана таким же взглядом, как и тот на него. Чаган произнес тихо и грозно:

– Мое милосердие исчерпано, генерал. Жить опозоренным и покрыть позором собственных предков – это одно. Но опозорить Великую Юань – это совсем другой масштаб провала. Ты не считаешь, что должен заплатить за него своей жизнью?

Но тут внезапно между ними оказалось тело другого человека, и это разорвало напряжение с такой силой, что Оюан дернулся словно от пощечины. Эсэнь произнес резко и решительно:

– Поскольку он мой генерал, то это мой провал. – Он опустился на колени. Когда он прижался лбом к полу у ног Чагана, его затылок между косами показался Оюану таким беззащитным, что ему захотелось нежно положить на него ладонь. – Отец, это я заслуживаю наказания. Накажите меня!

Чаган ответил со сдержанной яростью:

– Я потворствовал тебе, Эсэнь, в твоем выборе генерала. Поэтому да, ты должен за это ответить. И какое наказание следует тебе понести? Должен ли я по примеру наших предков изгнать тебя из клана и отправить скитаться по степи, пока ты не умрешь в одиночестве от позора?

Оюан чувствовал напряжение Эсэня. Такое редко, но случалось в монгольской культуре: семья убивала одного из своих членов в наказание за то, что он уронил честь клана. Для Оюана, который всю свою жизнь терпел ради возможности отомстить за семью, такой обычай был настолько чуждым, что он его не понимал. Он не знал, что сделает, если Чаган убьет Эсэня.

А потом буря утихла. Они почувствовали это еще до того, как Чаган снова заговорил. Более мягким тоном он сказал:

– Если бы ты был кем-нибудь другим, я бы так и сделал. Эсэнь, ты не только навлек на меня неприятности, но и опозорил.

– Да, отец, – быстро и покорно ответил Эсэнь.

– Тогда мы поговорим о том, как исправить это положение. – Чаган бросил на Оюана неприязненный взгляд: – Ты уходи. – Несмотря на то что он перевернул всю жизнь Оюана вверх дном и заставил его начать движение к осуществлению его цели, для него это ничего не значило. Он понимал внутреннее состояние Оюана не больше, чем душевные переживания собаки или лошади.

Оюан ушел. Его ладони и ступни стали липкими от пота, и он чувствовал себя более обессиленным, чем после боя. Тело привыкает к физическим нагрузкам, особым звукам и ощущениям и даже к физической боли. Но, как ни странно, к позору привыкнуть невозможно: каждый раз больно как в первый.

Эсэнь, по-прежнему распростертый на полу, слышал, как ушел Оюан. Перед его мысленным взором все еще стоял образ, вызывающий боль: его гордый генерал, пригнувший голову к полу, побелевшие от напряжения ладони упираются в пол по обеим сторонам от тела. Вопреки утверждениям отца, Эсэнь все помнил. Только в его воспоминаниях это произошло с кем-то другим. Оюан стал настолько неотъемлемой частью его жизни, что казался лишенным того прошлого, которое не было частью их общего с Эсэнем. Только теперь он был вынужден вызвать в памяти настоящие события и признать, что Оюан и тот ребенок – один и тот же человек.

Стоящий над ним отец вздохнул:

– Встань. Что нам необходимо для того, чтобы одержать победу над мятежниками в следующем сезоне?

Эсэнь встал. Ему не следовало снимать доспехи. Оюан свои не снял, явно желая, чтобы между ним и гневом Великого князя Хэнань было как можно больше металла. И, наверное, даже это не помогло. Воспоминание о страшном, пустом выражении лица Оюана заставляло Эсэня чувствовать себя так, словно это ему нанесли глубокую рану, а позор Оюана был его позором.

Он сказал отцу:

– От катастрофы пострадали только боевые части. Наша тяжелая кавалерия в порядке. Треть легкой кавалерии потеряна, но если ей придать хотя бы тысячу воинов и коней, она сможет действовать и так. Три пехотных батальона можно объединить в два. Этого должно быть достаточно для победы над Красными повязками в следующем сезоне.

– Итак: тысяча опытных и вооруженных кавалеристов. А командиры?

– Мы потеряли трех: двух из пехоты и одного из легкой кавалерии.

Чаган это обдумал, потом бросил недовольный взгляд на Баосяна. Эсэнь почти забыл, что он здесь. Теперь его брат чопорно произнес:

– Не требуйте этого от меня, отец.

– Ты смеешь так со мной разговаривать?! Я слишком долго был к тебе снисходительным, разрешал тратить время на бесполезные вещи. Давно пора тебе начать выполнять свой долг как сыну нашей семьи. Теперь я говорю тебе: когда армия твоего брата снова выступит в поход, ты присоединишься к ним в качестве командира батальона.

– Нет.

Воцарилась грозная тишина.

– Нет?

Баосян презрительно улыбнулся:

– Не считая того, что смешно считать, будто командиру необходимо всего лишь быть по крови монголом, я администратор этой провинции. Я не могу просто уехать. Или вы предпочитаете, чтобы механизм работы вашего поместья и всей этой провинции остановился со скрежетом в руках некомпетентных и продажных людей? Несомненно, это привлечет к вам внимание Великого Хана. Не говоря уже о еще одном поражении, так как, конечно, вашим воинам не на чем будет скакать в бой, не будет зерна для их семей…

– Хватит! – оборвал его Чаган. – Ван Баосян, сын этого дома! Ты готов позволить брату выступить в поход одному, пока ты будешь считать налоги в своей конторе, как трусливый пес-манцзи? Хотя этот генерал-неудачник и кастрированное животное, он, по крайней мере, сражается, как мужчина! А ты готов отказаться от своих самых главных обязанностей? – Он стоял, тяжело дыша. – Ты меня разочаровал.

Баосян презрительно скривил губы:

– А когда я вас не разочаровывал?

На мгновение Эсэню показалось, что Чаган сейчас ударит Баосяна. Затем он взял себя в руки и крикнул так громко, что услышали слуги в коридоре за дверью:

– Вызвать сына генерал-губернатора Болуда!

Вскоре вошел Алтан, все еще в доспехах. Его лицо повеселело, когда он увидел царящую в комнате напряженность.

– Мое почтение глубокоуважаемому Великому князю Хэнань.

Чаган кисло смотрел на него:

– Алтан, сын Болуд-Тэмура. Ваш отец, генерал-губернатор Шаньси, давно объединился с нами против этих мятежников, сражающихся с империей Юань.

– Это правда, достопочтенный Князь.

– Учитывая наши недавние потери, я прошу у вашего отца одну тысячу воинов, способных сражаться в легкой кавалерии, со своими конями и оружием. Я позабочусь о том, чтобы при дворе Великого Хана ему воздали должное за его заслуги, когда мы победим мятежников в наступающем сезоне. Алтан склонил голову:

– Вы получите воинов.

– Моя семья благодарит вас. Я понимаю, что ваш отец не нуждается в новых сокровищах, но мне доставит удовольствие вознаградить вас лично за службу в доказательство нашего расположения. Я дарю вам земли из моего собственного владения. Я отдаю все земли и личные хозяйства, лежащие между Аньяном и северной рекой, в полное ваше распоряжение. – Все знали, что эти земли были частью владений, обеспечивающих резиденцию Баосяна.

Лицо Алтана выразило удивление и удовлетворение:

– Великий князь Хэнань очень щедр.

– Можете идти. – Голос Чагана стал мрачным. – Вы все.

Эсэнь, Алтан и Баосян ушли в угрюмом молчании. Эсэнь уже наполовину спустился по лестнице резиденции отца и только потом заметил, что рядом с ним уже нет Алтана и Баосяна. Оглянувшись, он увидел, что Баосян с отвращением смотрит на руку Алтана, лежащую на его локте. Он сделал движение, как будто хотел ее сбросить, но Алтан с усмешкой приложил силу, чтобы ее удержать.

– Кузен Баобао, позволь мне поблагодарить тебя за этот царский подарок. – Он насмешливо подчеркнул детское прозвище кузена на языке хань. И продолжал с удовольствием: – Но как странно думать, что ты предпочел отдать свои земли, но не выполнить долг мужчины. Тебе, может быть, даже придется продать книги, чтобы заплатить слугам! Я думал, подобная перспектива поможет преодолеть твое нежелание, но вижу, что ошибся. Значит, это правда, что ты забыл, как натягивать тетиву лука? Или твоя мать никогда не учила тебя должным образом, она была слишком занята тем, что служила шлюхой варвара-манцзи…

Другой на его месте за такое оскорбление полез бы в драку. Даже Эсэнь, мать которого не оскорбили, открыл было рот, чтобы дать отпор. Но Баосян просто выдернул свою руку, окинул Алтана и Эсэня ненавидящим взглядом и, широко шагая, пошел прочь.

Эсэнь выждал несколько дней – достаточно, чтобы страсти остыли, – а потом отправился на поиски брата. Резиденция Баосяна в дальнем крыле дворца одновременно служила канцелярией администрации провинции. Длинная очередь крестьян ждала снаружи, когда кто-нибудь выслушает их разнообразные жалобы. Внутри мелкие чиновники, почти все из касты сэму[23], с болтающимися у поясов медными и серебряными печатями, деловито сновали туда-сюда по мощеным дворам дворца.

Слуги направили его в дальний павильон. Это было помещение, идеально соответствующее вкусу брата, то есть совсем не подходящее Эсеню. На стенах висели пейзажи, некоторые из них написал сам брат. Письменный стол гнулся под тяжестью массы сохнущих образцов каллиграфии, часть их была сделана монгольским письмом, а остальные – излишне усложненными местными иероглифами, которые Эсэнь так и не потрудился выучить.

Его брат сидел в центре комнаты вместе с парой монгольских купцов. Стол между ними был усеян остатками плодотворной беседы: чашками, шелухой семечек, крошками. Они говорили на мягком языке побережья, которого Эсэнь не понимал. Увидев его, они вежливо прервали разговор.

– Наше почтение, господин Эсэнь, – сказали они на ханьском языке. Поклонились, встали и ушли, извинившись.

Эсэнь смотрел им вслед.

– Зачем ты тратишь время на купцов? – спросил он по-монгольски. – Наверняка один из твоих чиновников может поторговаться с ними вместо тебя.

Баосян приподнял густые прямые брови. Тонкая кожа у него под глазами посинела, будто его били. Хотя в студии было тепло, он носил многослойные одежды: под богатой верхней одеждой сливового цвета виднелся металлический блеск другой ткани. Такой цвет придавал его лицу искусственную теплоту.

– И поэтому ты ничего не знаешь о своих сторонниках, кроме того, что они приходят на твой зов. Ты все еще думаешь, что семья Чжан занимается всего лишь контрабандой соли? Их генерал оказался очень способным. Только недавно он отнял у анархистов большой участок фермерских угодий. Поэтому сейчас семейство Чжан контролирует не только торговлю солью и шелком, каналы и морские пути, но и все большую часть торговли зерном – и все это по поручению империи Великой Юань. – Он обвел рукой красивую мебель в комнате, покрытую желтым лаком. – Даже стул, на котором ты сидишь, брат, из Янчжоу. Любую силу, обладающую таким огромным размахом, надо принимать во внимание. И особенно если они на нашей стороне.

Эсэнь пожал плечами:

– В Шаньси есть зерно, в Корё[24] – соль. И, по общему мнению, Чжан Шичэн – совершенно бесполезный бездельник, который проводит свои дни, поедая хлеб и сахар, а ночи – с проститутками Янчжоу.

– Ну, это правда. И это имело бы значение, если бы он принимал решения. Но я слышал, что мадам Чжан – это сила, с которой надо считаться.

– Женщина! – покачал головой Эсэнь; это показалось ему забавным.

Слуги убрали стол и принесли еду. Несмотря на наказание, назначенное Великим князем Хэнань, пока не было никаких признаков, что оно повлияло на жизнь Баосяна. Суп из пресноводной рыбы, приправленный грибами и ветчиной, пшеничные булочки и салат из проса с курицей; столько овощных салатов, что Эсэнь и сосчитать их не смог; розово-красные полоски копченого ягненка, приготовленного по рецепту Восточной Хэнань. Эсэнь пальцами взял кусочек раньше, чем тарелку успели поставить на стол. Брат рассмеялся не очень добрым смехом:

– Никто не сражается с тобой за право поесть, ты, чревоугодник.

Баосян всегда ел палочками, подхватывая кусочки изящным, широким взмахом руки, напоминающим полет влюбленных ласточек.

Во время трапезы, рассматривая рисунки на стенах, Эсень сказал:

– Брат, если бы ты тратил на тренировку боя на мечах половину того времени, которое ты тратишь на книги и каллиграфию, ты стал бы вполне умелым бойцом. Почему ты упорно ведешь эту войну с нашим отцом? Разве ты не можешь просто попытаться положиться на него в том, в чем он разбирается?

В ответ он получил сердитый взгляд:

– Ты имеешь в виду то, в чем ты сам разбираешься? Если бы ты когда-нибудь потрудился выучить иероглифы, ты бы знал, что в книгах есть полезные вещи.

– Он не нарочно выступает против тебя! Как только ты выкажешь ему достаточно уважения и проявишь добрую волю, он с тобой помирится.

– Неужели?

– Да!

– Тогда ты еще больший глупец, если так думаешь. Никакое количество тренировок, как бы я ни старался, не поднимает меня до твоего уровня, мой дорогой идеальный брат. В глазах нашего отца я всегда буду неудачником. Но, как ни странно, несмотря на то что я «трусливый манцзи», я все же предпочитаю терпеть поражение на своих собственных условиях.

– Брат…

– Ты знаешь, что это правда, – прошипел Баосян. – Единственное, что я мог бы сделать, чтобы стать меньше похожим на такого сына, какого ему хочется, – это завести себе красивого любовника и сообщить всему дворцу, что он каждую ночь спит со мной.

Эсэнь поморщился. Хотя среди манцзи это и не было чем-то неслыханным, для репутации монгола не могло быть ничего хуже. Он смущенно сказал:

– В твоем возрасте большинство мужчин уже женаты…

– Тебе что, вода в мозги попала? Мужчины интересуют меня, несомненно, меньше, чем тебя, ведь ты проводишь в обществе этих твоих воинов, которые обожают героев, много месяцев. В обществе мужчин, которых ты лично обучал и формировал по своим стандартам. Тебе стоит только попросить, и они охотно пойдут на унижение ради тебя. – Тон Баосяна был жестоким. – Или тебе даже не пришлось бы просить? А, у тебя до сих пор нет сыновей. Неужели ты был так занят битвами, что твои жены забыли, как ты выглядишь? О да, тот твой генерал действительно очень красив. Ты уверен, что любишь его только как соратника? Никогда я не видел, чтобы ты падал на колени быстрее, чем тогда, когда отец решил устроить ему разнос…

– Хватит! – крикнул Эсэнь. И сразу же пожалел об этом, это была просто обычная игра брата. Он чувствовал, что у него начинает болеть голова. – Ты сердишься на отца, не на меня.

Баосян слабо улыбнулся:

– Неужели?

Выбегая в ярости из комнаты, он слышал смех брата.

Оюан вошел в палаты администрации провинции в поисках господина Вана, сжимая в кулаке сверток счетоводных отчетов. Его сразу же окружил неприятно пахнущий воздух бюрократической конторы: смесь запаха чернил, заплесневевшей бумаги и лампового масла. Это помещение представляло собой вызывающий клаустрофобию лабиринт из книжных полок и письменных столов, и мимо скольких бы закоулков он ни проходил, в каждом всегда сидел еще один чиновник, сгорбившийся над кипой бумаг. Оюан ненавидел здесь все. За последние годы руководства господина Ван власть этого учреждения значительно возросла, а чиновники размножились, как кролики. Теперь ничего невозможно было предпринять, не проставив по крайней мере трех печатей, не проконсультировавшись с костяшками на счетах, будто это афоризмы «Книги Перемен»[25], и не сделав запись в казнайчейских книгах. На каждого загнанного коня или потерянный лук должно быть дано объяснение, а получить им замену стало таким подвигом, что рыдали даже закаленные воины. А когда ты потерял десять тысяч человек, в два раза меньше коней и все их снаряжение, то даже думать об этом было страшно.

Несмотря на то что господин Ван был администратором провинции и аристократом, размер его письменного стола не превышал размеров столов прочих чиновников. Оюан стоял перед ним и ждал, когда его заметят. Господин Ван окунул кисть в чернила, не обращая на него внимания. Даже здесь, на его рабочем месте, его жесты были такими же искусственными, как у танцовщицы. Представление. Оюан распознал его, так как и сам разыгрывал представление. Он обладал маленьким телом и женским лицом, но он носил доспехи, говорил низким голосом, двигался быстро, и хотя люди видели его непохожесть, они реагировали на его поведение и его положение. Однако представление господина Ван выставляло напоказ именно его отличие от других. Он словно привлекал взгляды и нарочно вызывал презрение к себе. Будто ему нравилось страдать.

В конце концов господин Ван поднял глаза:

– Генерал.

Оюан сделал самый легкий поклон, который можно считать приемлемым выражением почтения, и вручил господину Ван счетоводные отчеты. Вид всех своих потерь, перечисленных на бумаге, он воспринимал как вызов. С новым приливом гнева он вспомнил о мятежном монахе. Став причиной его потерь и позорного выговора от Чагана, этот монах положил начало его движению к цели. Он не чувствовал к немуза это благодарности. Скорее, это походило на нарушение его прав. Похищение того, что он не был готов отдать. Не невиновности, а того состояния неопределенности, в котором он еще мог обманывать себя, считая, что возможно и другое будущее.

К удивлению Оюана, господин Ван отложил в сторону отчеты о потерях и снова занялся каллиграфией.

– Вы можете идти.

Поскольку Оюан знал характер господина Ван, он готовился к конфронтации. В отличие от усилий Великого князя Хенани, унижение от господина Ван лишь слегка его раздражало. В этом смысле их разговоры носили почти ритуальный характер, как будто они исполняли роли в пьесе, в которой оба обязаны были участвовать. Но ему, несомненно, грозило наказание самого господина Ван.

В тот момент, когда он поклонился и повернулся к выходу, господин Ван произнес:

– Вы столько лет этого желали, и вот Эсэнь наконец встал на колени ради вас. Вы получили удовольствие?

Вот оно. Похоже, он не смог устоять. Несмотря на понимание того, что в основе лежит ревность, Оюана охватило тошнотворное чувство незащищенности, когда нечто глубоко личное, в чем он не хотел признаться самому себе, вытащили из него на холод и уничтожили. Господин Ван, наслаждавшийся своей собственной болью, всегда знал, как ранить других.

Не дождавшись ответа от Оюана, господин Ван произнес с пониманием:

– Моего брата легко любить. Мир его любит, и он любит весь мир, потому что в этом мире все всегда складывалось для него как надо.

Оюан подумал об Эсэне, щедром, чистосердечном и бесстрашном, и понял, что сказанное господином Ван – правда. Эсэня никогда не предавали, не обижали и не презирали за то, каким он был, и именно поэтому его любили. И он, и господин Ван, они оба, каждый по-своему. Они понимали друг друга, потому что эта правда их связывала, два ничтожных и сломленных человека, взирающих снизу вверх на того, кем им никогда не стать и кого не получить: на благородного, идеального Эсэня.

– Он родился в правильное время. Воином в мире воинов, – сказал господин Ван. – Вы и я, генерал, мы родились слишком поздно. За триста лет до настоящего времени нас, может быть, уважали бы за то, какие мы. Вас, как манцзи. Меня, как человека, который считает, что цивилизацию следует беречь, а не превращать в корм для завоевания и разрушения. Но в глазах нашего общества мы – ничто. – Вокруг них тихо и непрерывно жужжали бюрократы. – Вы и Эсэнь непохожи. Не обманывайте себя, он никогда не поймет вас.

Оюан готов был рассмеяться. Он всегда понимал, что Эсэнь, как и все остальное, чего можно желать в жизни, для него недосягаем. Он с горечью спросил:

– А вы меня понимаете?

Особенность зависти в том, что ты можешь ощущать ее только к тому, кто похож на тебя. Оюан мог завидовать Эсэню не больше, чем мог завидовать солнцу. Но Оюан и господин Ван были похожи. Несколько мгновений они стояли там, с горечью сознавая это, чувствуя, как их сходство звенит в разделяющем их пространстве. Одного отвергали за то, что он не мужчина, другого за то, что он поступает не по-мужски.

Оюан вышел из конторы господина Ван через лабиринт письменных столов, чувствуя себя так, будто с него содрали кожу.

«– …приглашение на Весеннюю охоту пришло? На некоторое время они от нас отстанут…»

Два офицера сэму замолчали и поклонились, когда Оюан проходил мимо, но он услышал достаточно. Весенняя охота. Приглашение на ежегодную охоту Великого Хана, которую устраивали высоко в горах, на плато Шаньси, в месте под названием Хичэту, было самым престижным в году. Сотни самых важных членов Великой Юань собирались там ради охоты, игр и развлечений. Это была одна из немногих возможностей для представителей провинциальной аристократии, таких как Великий князь Хэнань, завести связи среди придворных двора императора в Ханбалике. Оюан один раз ездил туда, когда ему было двадцать лет и он был начальником личной стражи Эсэня. Но на следующий год Великий князь Хэнань ушел в отставку и перестал участвовать в военных походах, и с тех пор Эсэнь и Оюан всегда находились на юге во время Весенней охоты. Впервые за семь лет Эсэнь сможет сопровождать Великого князя Хэнань в Хичэту. И все из-за поражения Оюана.

Оюан мгновенно понял, в глубине души, и с неприятным чувством, что все это не случайное совпадение. Поражение, которое нанес ему монах, разнос, который устроил ему Чаган. Все это было не более чем механическое движение звезд, которые дали ему такую возможность: указали дорогу его судьбы. И когда он ступит на нее, пути обратно не будет.

Это была та самая возможность, которой он желал, и одновременно это было последнее, чего он желал: это было будущее, ужасное настолько, что его невозможно вынести. Но, несмотря на то что он лукавил, мучительно сомневался и гнал мысль об этом, он понимал, что у него нет выбора. Это была его судьба, то, от чего не может отказаться ни один человек.

9

Аньфэн. Новый год. 1355 год

Чжу стояла на коленях перед Первым министром. После удивительных событий у реки Яо она удостоилась личной аудиенции с руководителями Красных повязок. С приближением Нового года погода с каждым днем улучшалась, но в тронном зале Первого министра все еще держалась сырость, как в пещере, которую покинул медведь. Красные свечи дымились и таяли.

– Победа, ниспосланная самими Небесами! – прохрипел Первый министр. – У генерала-евнуха больше отваги, чем мы могли предположить. Если бы не вмешательство Небес, его замысел переправиться через реку ниже по течению удался бы. Они бы нас уничтожили! Но что может служить более надежным доказательством того, что монголы потеряли свой Небесный мандат на правление, как не это чудо?

Это действительно было чудо, но не совсем то, которое планировала и которого просила у Небес Чжу. Когда у нее появилась мысль вызвать оползень, она всего лишь намеревалась разрушить мост, чтобы ее не уничтожили вместе с остальными Красными повязками. Но вместо этого Небеса подарили ей победу, о возможности которой не подозревала ни она сама, ни остальные. Она боролась, как Чжу Чонба, и добивалась величия, и Небеса подтвердили правильность ее действий. В мгновение ока десять тысяч солдат генерала-евнуха перестали существовать. Она дрожала от благоговения и от горячего желания получить то, чего она никогда раньше даже не думала желать. Свою судьбу.

– Монаха следует наградить, – сказал Первый министр. – Теперь, когда Го Тяньсюй стал генералом, освободилась вакансия на уровне офицера. Пусть ее займет монах.

– Ваше превосходительство хочет сделать командиром монаха? – спросил Правый министр Го. Стоящая на коленях Чжу взглянула на него снизу и увидела, что он хмурится. – Я понимаю, что он оказал нам услугу, но, несомненно…

– Мы ничем не обязаны этому монаху! – с негодованием перебил его Малыш Го. – Может, он и молился, но это я решил сразиться с войском Юаня у реки Яо. Если Небеса даровали нам победу, то разве это не моя победа?

– Го Тяньсюй, – укоризненно произнес его отец. Он бросил быстрый взгляд на Первого министра. Он очень хорошо понимал: если бы Чжу не победила реку Яо, на Малыша Го сейчас обрушился бы гнев Первого министра.

Не только Чжу наблюдала за происходящим со стороны. Левый министр Чэнь наблюдал за отцом и сыном Го, и его внимание было отнюдь не пассивным. Подобно обнаженному оружию, оно сулило агрессию. Чэнь, почувствовав на себе ее взгляд, посмотрел на нее; их взгляды встретились. В его взгляде не было ни теплоты, ни враждебности. Только вертикальные морщины на его щеках стали глубже, а это могло означать все, что угодно.

Первый министр холодно ответил Малышу Го:

– Вмешательство этого монаха было необходимым условием любой составляющей вашего успеха.

– Ваше превосходительство, – вмешался Правый министр Го. – Не то чтобы это не было достижением, но…

– Независимо оттого, почему все это произошло, он даже не сражался! – крикнул Малыш Го. – Он даже не умеет держать меч. Как может командир не иметь боевого опыта? Почему бы не устроить его здесь, в тронном зале, прислуживать Сияющему Принцу? Разве это не больше пристало монаху?

Чэнь откашлялся. Чрезвычайно рассудительным тоном он сказал:

– Если я не ошибаюсь, ни у Первого министра, ни у Правого министра не было никакого опыта войны до того, как они стали нами руководить. Они добились успеха своими природными талантами. Почему у монаха должен быть опыт, когда у них его нет?

По блеску глаз Чэня Чжу поняла, какой будет ее роль: она станет тем клином, который он будет вбивать между Первым министром и Правым министром Го. Она и раньше знала, что продвижение по службе в рядах Красных повязок будет зависеть от ее выбора между Чэнем и отцом и сыном Го в их борьбе друг с другом за благосклонность Первого министра. Теперь одна из сторон сама ее выбрала. Но, подумала она, это была именно та сторона, к которой она все равно бы склонилась.

Малыш Го бросил на Чжу взгляд, полный яда:

– Любой дурак может раз или два нечаянно добиться успеха. Если его природный талант – молиться и мы верим, что он работает, тогда почему бы нам не попросить его взять для нас Лу?

Лу, город, обнесенный стенами недалеко к югу от Аньфэна, был одним из самых хорошо защищенных в этой местности. За все десятилетия беспорядков он оставался единственным из городов Великой Юань в этом регионе, который так и не удалось взять мятежникам. Желудок Чжу сжался от внезапного мрачного предчувствия.

Чэнь смотрел на Чжу с видом человека, который не прочь сыграть в азартную игру, поскольку она идет на чужие деньги.

– За десять лет боевых действий Красным повязкам не удалось взять этот город, генерал Го.

– Поэтому это будет хорошим испытанием. Если он умеет молитвами добывать победу, сделайте его командиром. А если его постигнет неудача, – что ж, тогда мы будем знать точно, какая от него польза.

Про себя проклиная Го, Чжу снова прижалась лбом к потрескавшимся плиткам тронного зала.

– Хотя этот недостойный монах – не больше чем пылинка, он с радостью отдаст свои скудные таланты на службу Вашему превосходительству. При поддержке Небес мы добьемся падения ху и увидим Сияющего Принца на принадлежащем ему по праву месте на троне нашей собственной империи!

– Этот монах хорошо говорит, – смягчившись, заметил Первый министр. – Пусть он выступит в поход и вернется с удачей и благословением Будды. – Он поднялся и вышел в сопровождении двух своих министров: один был раздражен, а второй – в спокойной задумчивости, которая скрывала неизвестно что.

Поднявшись, Чжу увидела Малыша Го, который преградил ей путь с довольной гримасой, которая делала его лицо еще более неприятным.

– Ты еще больший идиот, чем я думал, если считаешь, что сможешь с помощью молитв взять город, окруженный крепкими стенами. Почему бы тебе не сбежать и оставить боевые действия людям, которые умеют воевать?

Он был такого высокого роста, что Чжу пришлось запрокинуть голову, чтобы посмотреть ему в лицо. Она постаралась как можно лучше имитировать спокойную улыбку их учителя дхармы:

– Будда учил: начинай без надежды. Только когда мы сдаемся безнадежности текущего момента, страдание начинает растворяться…

– Может, Первый министр тебя сейчас и любит, – злобно произнес Малыш Го, – но тебя ждет поражение. А когда это произойдет, ты не думаешь, что он скорее прикажет тебя казнить как фальшивого монаха, чем поверит, что поражение – это воля Небес?

Ожесточившись, она ответила:

– Небеса не желают моего поражения.

Когда Ма вошла в комнату, которая когда-то была библиотекой дома Го, она услышала, как командир Сунь Мэн пытается усмирить Малыша Го:

– Так ли уж важно, кому достанутся лавры за победу? Первый министр доволен, и это снова поставило на место Чэнь Юляна. Ты знаешь, что он надеялся на твое поражение, чтобы иметь возможность бросить вызов твоему отцу.

Двое молодых людей сидели на полу за низким столиком и ели обед, который Ма недавно им принесла: тофу, томленный вместе с ветчиной и каштанами, ломтики моченого корня лотоса и просо. Вокруг них стояли полки, на которых лежали завернутые в бумагу головки капусты. Одна только Ма, генеральская дочь, получившая лучшее образование, чем другие, скучала по книгам. От капусты по нетопленной комнате распространялся сырой запах овощей, пахло полем после зимнего дождя.

Увидев Ма, Сунь похлопал по полу рядом с собой:

– Инцзы, ты уже ела? Тут еще немного осталось.

Сунь был настолько же маленьким, насколько Малыш Го – высоким, и настолько же добродушным, насколько его друг был злым. У него было живое, красивое лицо, увенчанное гривой волнистых рыжеватых волос, вечно выбивающихся из узла на макушке. Несмотря на мальчишескую внешность, он был в бою намного лучше остальных двух молодых командиров Красных повязок.

Когда Ма улыбнулась и села, Сунь спросил:

– Как тебе понравилась наша победа?

– Я думаю, вам невероятно повезло, не важно почему. – Позаимствовав чашку и ложку у Суня, Ма потянулась к то фу. – И я думаю, вам в мозги затекла вода, если вы думаете, что это поставило Чэнь Юляна на место. Го Тяньсюй, ты и правда отправил того монаха взять город Лу? Разве ты еще не понял, что каждый раз, когда ты демонстрируешь обиду, ты даешь Чэнь Юляну оружие против себя?

– Ты смеешь меня критиковать? – Лицо Малыша Го покраснело. Он выхватил глиняный горшок из-под руки Ма и вывалил тофу в свою чашку. – Что ты понимаешь, Ма Сюин? Ты считала, что я не смогу победить у реки Яо. Ну, а я это сделал. А если бы я придерживался плана Первого министра, мы бы до сих пор стояли на той равнине и теряли по сто человек в день, и нам бы оставалось только ожидать, когда этот проклятый щенок, евнух, нападет на нас из-за реки Хуай. Так-то ты уважаешь мою победу?

– Дело не в уважении, – сердито ответила Ма. – Я только говорю, что в присутствии Чэнь Юляна тебе следует проявлять большую осторожность…

– В присутствии всех ты должна научиться не критиковать меня…

Сунь втиснулся между ними:

– Это я хотел узнать ее мнение, друг. Ох, вы такая плохая пара. Разве вы не можете хоть раз поговорить и не поссориться?

– Если тебе нужно бесполезное мнение женщины, так ты ее и слушай. – Сердито глядя на них, Малыш Го допил свою чашку и встал. – Но сначала я уйду. – Он не потрудился закрыть за собой дверь.

Сунь посмотрел ему вслед и вздохнул:

– Я потом с ним поговорю. Пойдем, Инцзы, проводи меня.

Он по-дружески обнял рукой плечи Ма. Одной из причуд Малыша Го было то, что, несмотря на его мелочную натуру, ее дружба с Сунем совсем его не волновала. Словно он и представить себе не мог, что женственная внешность Суня может показаться ей более привлекательной, чем его собственная. Ма лукаво подумала: даже в этом он был слеп. Если бы стоял вопрос о выборе между ними, она, конечно, выбрала бы этого цветущего мальчика с круглыми и гладкими, как у девочки, щечками. Но, разумеется, у нее не было права выбора.

Она спросила:

– Как ты считаешь, то, что произошло, действительно устроил монах?

– Понятия не имею. Знаю только, что нам необходимо было чудо, и мы его получили.

Пойти на мост между двумя армиями – поступок, который трудно понять. Во что легче поверить: что монах – наивный глупец, которому необычайно везет, или что он просвещенный бодхисатва, который совсем не думает о собственной шкуре? Ма вспомнила его острый взгляд во время их первой встречи и подумала: «Он не глупец». Но она не была уверена и в правильности второго варианта.

– Что тебя теперь беспокоит? – спросил Сунь, который умел чувствовать ее настроение. – У нас есть Небесный мандат, и мы одержали самую крупную победу за много лет. Армия Великой Юань будет восстанавливать силы до следующей осени, так что у нас будет шесть месяцев, чтобы вернуть территорию и построить прочные укрепления. – Он нежно сжал ее плечи. – Это тот момент, когда все меняется, Инцзы. Вот увидишь! Через десять лет, когда Сияющий Принц будет сидеть на троне нашей собственной империи, мы вспомним этот момент и улыбнемся.

В конце зимы теплый солнечный свет высушил грязь Аньфэна. Чжу медленно шла в холодной тени между прилавками рынка. Народу было больше, чем обычно, царило почти что оживление. После оглушительного поражения Великой Юань у реки Яо в городе снова чувствовался энтузиазм. Можно даже подумать – надежда.

– Эй, бабушка!

Ну, для некоторых надежда была слабой. Чжу, наблюдая разворачивающуюся драму, ощутила вспышку тревоги: воспоминание о том, чему она была свидетельницей так давно, возможно, даже в прошлой жизни.

– Эй, я тебе говорю, бабушка! – Группа мужчин окружила старуху, сидящую за грудой овощей. – Ты ведь дашь нам немного своих овощей за то, что мы не пускаем сюда смутьянов? Аньфэн – очень опасное для жизни место! Лучше тебе хорошо отблагодарить нас за нашу поддержку…

– Поддержка, вы, гнилые черепашьи яйца! – Какой-то человек яростно растолкал толпу, пробираясь к ним. Чжу с удивлением увидела, что это та девушка сэму, которая спасла ее от Малыша Го. Дочь генерала Ма. Она велела опустившей голову старухе: – Ничего им не давай.

– А ты можешь заткнуться! – рявкнул вожак вымогателей.

– Ты смеешь так разговаривать со мной?! Разве ты не знаешь, кто я?

После паузы один из них спросил:

– Это не женщина Малыша Го?

Вожак всмотрелся в девушку и ухмыльнулся:

– Этой полупустой бутылки уксуса, которая называет себя генералом? Думаешь, мне не наплевать на него?

Девушка Ма не сдавалась. Гневно глядя на них, она приказала:

– Пошли вон!

– А не то что?

Солдаты набросились на овощи старухи, а вожак схватил девушку и легко вышвырнул ее на улицу. Она вскрикнула, упав на четвереньки. Вожак рассмеялся:

– Катись обратно в утробу своей матери, сука. После того как мародеры ушли, Чжу подошла и присела на корточки рядом с Ма:

– Значит, все прошло хорошо.

В ответ она получила сердитый взгляд. Даже с таким выражением лица девушка была потрясающе хороша. Гладкая золотистая кожа казалась еще более сияющей по контрасту с небольшой темной родинкой высоко на лбу. Прямые волосы ниспадали сияющим черным облаком. Возможно, ее внешность не соответствовала классическим стандартам красоты наньжэней, но лицо ее выражало такую глубину искренних и невинных чувств, что оно притягивало взгляд Чжу, как притягивает место происшествия.

– А что мне было делать? Не обращать внимания? – нахмурилась Ма. Она вытирала юбкой кровь с ободранных ладоней.

– Вы расстроены, – заметила Чжу. Ма гневно посмотрела на нее:

– Да, я расстроена! О, я знаю, такое случается на каждом шагу. Она к этому привыкла. Все к этому привыкли. Просто…

– Это больно. – Чжу удивило сострадание девушки. Если у Чжу когда-то и была такая слабость – способность испытывать к кому-то нежность только на основании общего гуманизма, то вряд ли она ее еще сохранила.

– Конечно.

– Конечно? – Чжу стало смешно. – Не считайте это само собой разумеющимся. Вряд ли все такие, как вы. – Она вскочила, купила чашку соевого молока в соседней палатке и принесла ее Ма.

Ма приняла подарок со скептическим видом:

– Я думала, что ты странствующий монах без гроша в кармане.

– Этот монах ничего не имеет, кроме того, чем одаривают его другие люди, – благочестиво ответила Чжу. В действительности у нее было немного денег, так как она продала гонг обратно Цзяо (который вернулся после победы) в обмен на коня и несколько связок медных денег. Было разумно извлечь прибыль – ведь этот гонг сумел призвать на помощь Небо, в конце концов.

Чжу видела, что Ма рассматривает ее из-под ресниц, пока пьет молоко. Взгляд ее был раздраженным, словно она была уверена: что-то другое скрывается за монашеской наивностью Чжу, но не могла определить, что именно. И все же она была первым человеком среди Красных повязок, который это увидел. Чжу подумала, что, если генерал Ма был таким хорошим военачальником, как все говорят, можно предположить, что его дочь умнее большинства нынешних руководителей Красных повязок. «Интересно было бы узнать эту девушку получше», – подумала Чжу и сказала:

– Конь.

– Что?

– Конь этого монаха. Вы его помните. Поскольку генерал Го дал этому монаху скромное поручение завоевать город, этот монах думает, что лучше ему во время сражения быть на коне. Возможно, тогда его выживание будет меньше зависеть от чудес. – Она вопросительно взглянула на Ма: – Вы знаете какого-нибудь учителя верховой езды?

– Опять ты об этом? Почему ты так уверен, что я умею ездить верхом?

– Ваше имя означает «лошадь», не так ли? – игриво произнесла Чжу. – Имена не лгут.

– Ох, прошу тебя! – Девушка с упреком смотрела на нее. – Если верить в этот принцип, то каждый пьяница по имени Ван был бы правителем. А ты бы был… – Она замолчала.

– Красным? – насмешливо спросила Чжу. – Как… Красная повязка?

– Это другой красный! А как тебя зовут полностью, между прочим?

Когда Чжу ей ответила, она покачала головой и рассмеялась:

– Красная и везучая двойная восьмерка? Твои родители, должно быть, были счастливы, когда ты родился.

Картинки из детства – не из детства Чжу Чонбы – промелькнули в памяти Чжу подобно вспышкам света в разрывах оконной бумаги. Но она – Чжу Чонба, и точно так же, как большая часть его судьбы теперь стала ее судьбой, его прошлое также стало ее прошлым. Она ответила:

– Ах, это правда: несмотря на то что этот монах никогда не был таким уж многообещающим, его родители всегда верили, что он совершит великие деяния. – Она пошевелила бровями. – И посмотри теперь! Вот он, образованный монах, а не крестьянин. Разве крестьяне могли желать чего-то большего?

Чжу казалось, что она говорит небрежно, но когда Ма бросила на нее испытывающий взгляд, она спросила себя, не отразилась ли на ее лице нечаянно правда. Но девушка только сказала:

– Приятно познакомиться, очень везучий господин Чжу.

– Ох, так официально! Лучше этот монах будет называть вас учительница Ма, так как вы будете давать ему уроки.

– Кто собирается давать уроки?

– Или, если вы не будете давать уроков, следует ли этому монаху называть вас старшая сестра Ин?

– О, это слишком смело! – воскликнула Ма. Бросив на Чжу проницательный взгляд, она сказала: – А кто из нас старше? Если ты монах, тебе должно быть по крайней мере двадцать лет.

Чжу усмехнулась: самой Ма не могло быть больше семнадцати.

– Значит, пусть будет учительница Ма, если вам не нравится, чтобы этот монах называл вас как-то иначе.

– Это и есть твой аргумент?

Чжу постаралась как можно лучше изобразить на лице выражение надежды. Девушка уставилась на нее, явно разрываясь между гневом и раздражением, потом вздохнула:

– Ладно! Один урок. Один!

– Этот монах быстро учится. Но конь – кто знает? – ответила Чжу, радуясь своему успеху. Ей нравилось, что она снова увидит быстрые глаза Ма и сможет дразнить ее, играя роль наивного монаха. – Возможно, вы можете давать ему дополнительные уроки отдельно, если этот монах для вас слишком сильная головная боль.

– Да, ты головная боль! А теперь исчезни.

Но когда Чжу оглянулась, она увидела, что Ма улыбается.

Чжу смотрела вниз, на Аньфэн, стоя высоко на ступеньках храма, и следила, как многоцветное шествие течет по узким улочкам, заполняя их до краев, как реки и драконы. Храм в восточном квартале Аньфэна представлял собой грязные развалины, когда Чжу наткнулась на него. Она умела распознать открывшуюся возможность и воспользоваться ею и сразу же заняла его. С ней пришли двести новых рекрутов, которых Малыш Го нехотя выделил ей для захвата Лу При виде их многочисленных палаток, усеявших территорию храма, она чувствовала себя так, будто у нее появилась собственная армия. Но если это и была армия, то слишком маленькая. Атака на Лу тревожила Чжу. Чем больше она узнавала о городе, тем яснее понимала, какую невыполнимую задачу поставил перед ней Малыш Го. Кто мог бы взять окруженный каменными стенами город всего с двумя сотнями солдат?

Но теперь, когда она увидела могучую фигуру в черных одеждах, поднимающуюся к ней по ступеням, она подумала: «Вот идет шанс».

– Приветствую, господин Чжу, – сказал Левый министр Чэнь.

Насмешливая улыбка играла на его губах. Его присутствие поглотило Чжу, как тень горы.

Чжу почувствовала, как по телу пробежала дрожь, отчасти вызванная осознанием опасности, а отчасти возбуждением от предстоящих ухищрений. Она инстинктивно понимала, что Чэнь, самый коварный и амбициозный из главарей Красных повязок, когда-нибудь станет для нее еще более опасным противником, чем Малыш Го. Но в данный момент он еще понятия не имел о ее желаниях, и преимущество было на ее стороне. Она поклонилась, даже ниже, чем ожидалось от молодого монаха, принимающего важного гостя.

– Министр! Этот недостойный монах слишком незначительное лицо, чтобы принимать такого уважаемого человека в этом скромном храме. – Сложив руки и опустив глаза, она позволила себе показать, как дрожат ее рукава. Несомненно, Чэню польстит мысль, будто ему представился случай тайком проникнуть в особенности ее характера, и он не поймет, что она сама подарила ему такую возможность.

– Скромном? На этот раз это правда, отчасти, – согласился Чэнь, демонстративно окинув взглядом осыпающиеся постройки и беспорядочно расставленные палатки. Настоящий центр его внимания оставался прежним: Чжу чувствовала на себе его взгляд, острый, как шило. – По крайней мере, вы выгнали бродячих собак.

– Какие бы другие задания ни доверили этому монаху, его первый долг служить Будде и его посланникам на земле. Этот монах только сожалеет, что у него слишком мало ресурсов для возрождения храма, и он не сможет превратить его в подобающее для молитв место.

Черные глаза Чэня впились в нее, их выражение трудно было понять.

– Похвальное отношение, господин Чжу. Ваши молитвы, несомненно, принесли нам победу у реки Яо. Но я гадаю, можно ли будет повторить такой же подвиг при взятии Лу Вы увидите, что взять город – гораздо более трудная задача.

– Все возможно с благословения Будды, – пробормотала Чжу. – Нам нужно лишь верить в это.

Чэнь одарил ее одной из своих быстрых улыбок:

– В самом деле. Ах, как это приятно, когда встречаешь молодого человека, так верящего в наши цели. Если бы генерал Го последовал вашему примеру. – На его лицо вернулось ироничное выражение. Чжу подумала, что он не совсем купился на ее обычную игру в наивного монаха, хоть и не отвергает ее – пока. Пристально глядя на нее, он сказал: – Вам не кажется, что даже успех подвигов веры можно подкрепить добавлением большего количества людей и снаряжения, господин Чжу?

Это был ее шанс. Она широко раскрыла глаза, изо всех сил изображая недоумение:

– Министр?

– Полагаю, у вас будет очень мало возможностей, что бы я ни сделал, – задумчиво произнес Чэнь. – Но мне все же захотелось увеличить ваши шансы. Я отдал приказ командиру By прислать вам пятьсот солдат перед вашим выступлением в поход. Сколько у вас будет тогда, семьсот или около того? – Его смех прозвучал так, будто кусок мяса шлепнулся на колоду мясника. – Семьсот человек против города! Сам я не стал бы пытаться это сделать. Но позвольте мне сделать для вас то, что смогу. Потом, если вам удастся захватить Лу, я уговорю Первого министра разрешить вам оставить себе то, что вы там добудете. Тогда у вас будет достаточно средств на новый храм. – Его черные глаза блеснули. – И на все остальное, что вы захотите сделать.

Семьсот человек лучше, чем ничего, хотя они оба понимали: это было очень далеко от минимума, необходимого для какого-то шанса на успех. И даже если она все же добьется успеха, она заплатит за это тем, что станет пешкой Чэня в ожесточенной схватке между ним и отцом и сыном Го. Но какой смысл беспокоиться об этом сейчас? Надо решать по одной задаче за раз.

Чэнь ждал, хотя и очень хорошо понимал, что она может дать один-единственный ответ. Она трижды поклонилась, покорно и благодарно:

– Этот недостойный монах благодарит министра за его щедрую помощь! Несмотря на то что у этого монаха не хватает опыта и мастерства в ведении боя и командования, он сделает все возможное, чтобы добиться успеха и прославить дело Красных повязок…

Зубы Чэня сверкнули, как зубы хищника, который готов сожрать тебя и даже костей не выплюнуть. Первые огни новогоднего фейерверка расцвели в потемневшем небе у них за спиной.

– Так используйте то мастерство, которым обладаете, господин Чжу и молитесь хорошенько.

Во время первой стражи Ма выскользнула из передних ворот особняка Го. Она скрывалась только по привычке: в течение двух недель между Новым годом и Праздником фонарей[26] все жители Аньфэна бродили по городу в любое время суток, любовались новым обликом улиц, уставленных прилавками с едой и напитками, где выступали акробаты и музыканты, устраивали бои сверчков, вещали физиогномисты и готовили рыбные фрикадельки.

Монах Чжу ждал ее на улице вместе с конем, надвинув на лицо соломенную дорожную шляпу. Из-под шляпы были видны только его узкие губы, растянутые в улыбке. Театральный эффект продержался до того мгновения, когда он увидел ее и расхохотался. Прижав руку ко рту, он пробормотал:

– Это… маскировка?

– Что? Нет. Молчи. – Чтобы удобней было ездить верхом, Ма надела короткую мужскую рубаху, штаны, подвязанные под коленями, и сапоги. – Мне что, надо было надеть штаны под юбку?

– А почему бы и нет? Никому и в голову не придет принять вас за мужчину.

Ма гневно уставилась на него. Однако это была правда, мужская одежда никак не скрывала ее женские формы. Глядя на ее крепкие ляжки и округлые бедра, никто не стал бы слагать стихи, сравнивая ее с тонким прутиком лозы или с грациозной и гибкой былинкой.

Монах опустил взгляд:

– У вас ступни больше, чем даже у этого монаха. Смотрите. – Он сравнил их ступни.

– Ты… ты! – Это было невежливо.

– Не волнуйтесь, этому монаху не нравятся перебинтованные ноги. Женщинам следует оставить хоть маленькую возможность убегать во время восстания.

– Кому какое дело до того, что тебе нравится! Ты монах!

Он рассмеялся, и они двинулись к западным воротам.

– Нельзя сказать, что монахи никогда не видят женщин. Люди всегда приходили в монастырь с подношениями. Иногда девушки, которым хотелось узнать больше о дхарме, оставались изучать писание с послушниками, которые были особенно… продвинутыми. Если вы понимаете, что я имею в виду. – Из-под надвинутой шляпы она увидела, как сверкнули его зубы и еще ямочку на щеке, и была потрясена. – Вы понимаете?

– Конечно, нет, – сухо ответила она. – А если монахи монастыря Ухуан именно так себя вели, то неудивительно, что евнух смог его сжечь и не испортить себе карму.

– Вы навели справки об этом монахе! – радостно воскликнул он. – Ухуан был хорошим местом. Я там многому научился. – Его тон стал печальным, приобрел оттенок искренней грусти. – После того как появился Сияющий Принц и империя Великая Юань попыталась урезать власть монастырей, наш Настоятель отказался уступить. Он всегда был упрямым.

– Умные люди знают, когда нужно уступить, – с горечью сказала Ма, думая о Малыше Го.

Они вместе прошли под глиняной крепостной стеной западных ворот Аньфэна. За ней лежало голое пастбище, кажущееся при свете луны бугристым, и за ним виднелась сверкающая черная петля реки Хуай. Оглядевшись вокруг, монах театрально содрогнулся:

– Ах, так темно! Вас не пугает мысль о том, что это именно то место, куда придут призраки, когда новогодние барабаны выгонят их из города?

– Если на нас нападут голодные призраки, я вскочу на коня и оставлю тебя им на съедение, – невозмутимо ответила Ма.

– А значит, бояться следует этому монаху, – рассмеялся он.

– Садись же на коня!

– Так? – Он взобрался на коня. – Ха! Это было не так уж…

Ма шлепнула коня по крупу. Он сорвался с места, монах в воздухе потерял свою шляпу и свалился, подобно мешку речной гальки. Когда она подошла к нему, он лежал на спине и улыбался ей:

– Честно, этот монах не умеет ездить верхом. После часа обучения Ма все еще не могла понять, правда это или нет. Если он действительно был новичком, то не преувеличивал, когда сказал, что учится быстро. Наблюдая, как он спокойно держится в седле во время легкого галопа, в черной одежде при свете луны, пряча лицо под шляпой, она поймала себя на мысли, что он совсем не похож на монаха.

Он остановил коня и спешился, улыбаясь:

– Подумать только, насколько быстрее этот монах добрался бы до Аньфэна, если бы умел ездить верхом.

– Ты думаешь, нам тебя недоставало? – фыркнула Ма.

– А вы думаете, чудеса случаются без молитв? – усмехнулся он. – Полезно иметь рядом монаха.

Чудо. Ма чувствовала, что начинает понимать. Это было похоже на то ощущение, которое посетило ее во время их последней встречи: подозрение, что его шутливая улыбка скрывает больше, чем выдает. Она вспомнила странное потрясение, которое испытала, когда впервые увидела его стоящим на коленях перед Малышом Го в день его появления в Аньфэне. Как, всего на одно мгновение, он показался ей человеком, который точно знает, чем рискует и почему.

А затем она все поняла. И у нее перехватило дыхание.

– Тот оползень у реки Яо не был делом Небес. Это ты его устроил. Ты понимал, что тебя убьют, если это сражение состоится. Ты заставил всех кричать изо всех сил, зная, что это вызовет оползень, разрушит дамбу и уничтожит мост. – Она обвиняющим тоном прибавила: – Молитвы не имеют к этому никакого отношения.

Она его удивила. Помолчав от неожиданности, он сказал:

– Поверьте мне, этот монах молился.

– О своей жизни, может быть. Не о победе, которую Первый министр ставит тебе в заслугу.

– Какой монах станет молиться о смерти десяти тысяч человек? – спросил он, и Ма подумала, что это, по крайней мере, правда. – Это было бы нарушением всех заповедей. Этот монах не знал, что Великая Юань собирается переправить через реку солдат и ударить с фланга. Небеса сами решили дать нам то, что было нужно для победы.

– Полагаю, сейчас это не имеет значения, – смущенно произнесла она. – Ты один раз уцелел и превратил это в победу. Но сейчас ты отправляешься к Лу, и Первый министр думает, что ты сможешь вымолить еще одну победу. Но ты не можешь этого сделать, не так ли?

– Вы не верите, что именно благодаря молитвам этого монаха Левый министр Чэнь дал ему еще пятьсот воинов? – Его голос повеселел, и в нем появилась насмешка. – Этот монах тронут вашей озабоченностью, учительница Ма, но положение не такое безнадежное, как вам кажется. Это монах еще может победить.

Он скользкий, как угорь, и она не могла понять, верит он сам в это или нет.

– Лучше надейся, что они умеют сражаться лучше тебя! И разве ты не понимаешь, что Чэнь Юлян просто использует тебя в борьбе против группировки Го?

– Дело в том, что генерал Го не вызывает у людей стремления желать ему успеха, – криво усмехнулся он.

Несмотря на то что Ма были хорошо известны все недостатки Малыша Го, эта критика ее задела. Она резко ответила:

– Ты такой смелый, что считаешь, будто можешь участвовать в играх Левого министра? – Она вспомнила, как пальцы Чэня больно стиснули ее руку. – Его покровительство никогда добром не кончается ни для кого, кроме него самого. Ты это наверняка понимаешь.

Он посмотрел на ее запястье, к которому она машинально прикоснулась.

– Миряне считают монастырь беззаботным местом, где монахи только и думают, как бы достичь нирваны. Но я могу вам сказать, что некоторые монахи, называющие себя благочестивыми, столь же агрессивны и эгоистичны, как Чэнь Юлян.

Ее поразило, что он произнес слово «я». Будто кто-то потянулся в темноте к щеке другого человека, но вместо нее наткнулся на его влажный, открытый рот. Она встревожилась:

– Тогда ты все понимаешь. Если перейдешь на его сторону, то пожалеешь.

– Это тот урок, который я усвоил, по-вашему? – Он прикрыл глаза, на мгновение на его лицо под шляпой, похожее на лицо сверчка, легла тень, от которой ей захотелось отшатнуться. Потом он сказал: – Все равно монахи не становятся ни на чью сторону. Левый министр Чэнь может думать, что ему угодно, но этот монах служит только Будде и его посланнику на земле – Сияющему Принцу.

Взглянув на него, она увидела десять тысяч погибших солдат генерала-евнуха.

Его взгляд блеснул, как острый крючок на солнце. Но через секунду он просто спросил:

– Учительница Ма, поскольку этот монах скоро отправится к Лу, вы дадите ему какое-нибудь мудрое наставление?

Ответить ей не дал красный огонь, вспыхнувший над Аньфэном. Переливающиеся нити света летели вниз, похожие на медуз.

– Это фейерверк? Я никогда такого не видела.

– Работа Цзяо Юя. Он очень здорово умеет обращаться с порохом, настоящий талант. – Понаблюдав несколько секунд за фейерверком, монах прибавил: – Цвет точно такой же, как у Небесного Мандата.

«Или у храмовых свечей», – подумала Ма, глядя, как свет заливает небо. Цвет набожности и молитв предкам. Цвет ее покойного отца. Внезапно ее захлестнуло чувство безысходности и разочарования во всем: в империи Юань, восстании, эгоизме стариков, сражающихся за власть. В самих Небесах, в их туманных знаках, которые могут указывать в любом направлении, какое тебе угодно.

– Как мало значат жизни людей в этой войне, – с горечью заметила она. – И их людей, и наших.

Через несколько мгновений он ответил:

– В вас много чувств, Ма Сюин.

– Ты ошибаешься, если думаешь, что мне небезразлична твоя жизнь и смерть, монах. – Но было уже слишком поздно: он уже был ей небезразличен. Ему стоило только попросить ее о помощи. Она нехотя сказала: – Ты знаешь, мой отец раньше был одним из генералов Великой Юань. К концу этого времени он познакомился с человеком, который стал губернатором Лу. Он из касты сэму, как и моя семья. Этот человек не пользовался большой популярностью в Даду, потому что позже женился по любви на девушке из наньжэней, и это использовали против него. Но мой отец очень ценил его таланты. Позже, когда отец перешел к Красным повязкам, он всегда отказывался атаковать Лу: говорил, что под руководством такого человека город слишком хорошо укреплен. Но он умер меньше месяца назад. Великая Юань пришлет ему замену из Даду. Кто знает, каким будет этот новый губернатор? Но если ты сумеешь попасть туда до него, у тебя, возможно, будет шанс. – Она поправила себя: – Крохотный шанс.

Она не знала, напугала ли она Чжу или обнадежила. Помолчав в задумчивости, он ответил:

– Это полезно. Вы хорошо учили этого монаха сегодня ночью, учительница Ма. – Он снова вскочил на коня и произнес совершенно обычным тоном, словно они только что не обсуждали его неизбежную смерть: – Но почему мы здесь, когда фейерверк гораздо лучше смотреть вблизи? Поехали. Доедем быстрее, если оба сядем на коня.

Он схватил ее за руку и рывком посадил впереди себя. Сила и уверенность подхватившей ее руки удивила ее. Она думала, что монахи весь день проводят, сидя с закрытыми глазами. Стараясь не выдать изумления, она сказала:

– Из нас двоих я лучший наездник. Может, мне взять повод?

Сидя в кольце его рук, она почувствовала, как он рассмеялся.

– Этот монах не умеет ездить верхом? Поскольку вы предложили дать ему только один урок, этот монах счел себя достаточно умелым.

– Твоего умения хватит, чтобы свалиться с коня, как только кто-то на тебя заорет! – Она нагнулась вперед и щелкнула пальцами возле уха коня. Конь от неожиданности отпрянул влево, и Чжу кубарем скатилась с его спины.

К тому времени, когда Ма успокоила коня и развернула его, Чжу уже отдышалась и делала вид, будто любуется звездами.

– Ладно. Может быть, этому монаху не помешает еще один урок.

Ма фыркнула:

– Один урок уже сделал из тебя более умелого наездника, чем большинство здешних людей, у которых есть кони. – Она подняла его наверх и посадила позади себя, он оказался не таким тяжелым, как она ожидала.

– Если мы поскачем быстрее пешехода и вы не хотите, чтобы я свалился, – с улыбкой сказал он, – мне придется за что-то держаться. – Но он держался за нее только кончиками пальцев, целомудренно. Почему-то она слишком явственно ощущала это слабое прикосновение и тепло его тела, прижавшегося к ней.

Наверное, она больше никогда его не увидит. При этой мысли она с удивлением ощутила болезненный укол. Не совсем похожий на сожаление.

Шесть дней спустя после Праздника фонарей, в середине первого месяца, мальчишка-вор Чан Юйчунь отправился в поход вместе с семьюстами сотнями воинов монаха Чжу по усеянной озерами равнине между Аньфэном и городом Лу Боевой дух у них не был высоким, хотя кто-то (возможно, сама Чжу) начал распространять одну историю периода древних Трех царств, в которой рассказывалось, как генерал Чан Ляо, командующий кавалерией Вэя из восьмисот всадников, нанес поражение целой армии царства У численностью не меньше двухсот тысяч человек, как раз у самого города Лу. Юйчунь, которому в детстве никогда не рассказывали сказок, из принципа отказывался в это поверить.

Они уже остановились на ночлег вечером, в час Обезьяны, и разбивали лагерь. Юйчунь прилег рядом с палаткой нового пополнения армии Чжу и спросил с искренним любопытством:

– Итак, в какой момент вы намерены пожалеть о том, что оставили своего командира Суна ради самоубийственного похода под началом бесполезного монаха?

Цзяо Юй держал в руке металлический стержень примерно в фут длиной. Один его конец был выпуклым, потом стержень сужался и заканчивался узким отверстием на другом конце. Юйчунь с интересом смотрел, как он прикоснулся горящей палочкой к отверстию на выпуклом конце и прицелился в дерево, стоящее примерно на расстоянии двадцати шагов. Через секунду из нее вылетел клуб едкого дыма, и они чуть не задохнулись. Юйчунь спросил:

– А с деревом что-то должно было произойти?

– Он не бесполезный, – невозмутимо заметил Цзяо. Он постучал своим оружием о землю, и из открытого конца выпала пригоршня маленьких металлических шариков и глиняных черепков. Потом он заглянул внутрь, что-то про себя бормоча.

– Еще не поздно убежать. На вашем месте я бы серьезно об этом подумал. Я это просто так говорю. – Юйчунь поднял один из шариков. Он казался слишком маленьким, чтобы причинить кому-то вред. – Что это такое?

– Ручная пушка. – Цзяо отобрал у Юйчуня шарик. – Монах попросил меня подумать над оружием с использованием пороха. Проблема в надежности…

Юйчунь посмотрел на совершенно не пострадавшее дерево.

– Этим можно надежно дать человеку по голове, наверное. А почему он не бесполезный? Он не умеет даже орудовать мечом. Думаете, он сумеет взять город без боя?

– «Одержать сто побед в ста битвах – это не вершина мастерства. Победить врага без боя – вот вершина мастерства».

– Мастерство, победа, что? – спросил Юйчунь, силясь понять древний язык.

– Этот монах точно знает, чего хочет. В ночь перед сражением на реке Яо он попросил меня сделать для него гонг. Я его сделал, он его использовал, и он победил, – ответил Цзяо. – Я уже встречал прежде такой тип людей. Они либо идут далеко, либо умирают молодыми. И в любом случае обычно они склонны попутно приносить в жертву обычных людей. – Он посмотрел на Юйчуня и поднял брови: – Ты особенный, братец? Потому что, если нет, я бы на твоем месте поостерегся.

– Я… – начал было Юйчунь, но осекся, так как заметил какое-то движение. – Что…

– Бандиты! – раздался вопль.

Лагерь превратился в хаос. На них набросилась банда из ста горцев на конях, дезертиров из армии Великой Юань и бывших крестьян. Солдаты Чжу схватили оружие и защищались, но каждый из них был сам за себя. Юйчунь, который всегда гордился своим умением избегать стычек во время мятежа, внезапно очутился в гуще боя. Забыв о Цзяо, почти ослепший от паники, он пытался выбраться из хаоса, беспомощно прикрывая голову руками.

Наткнувшись на коня, он поднял глаза и увидел знакомый треугольный силуэт. Под шляпой у монаха Чжу было такое застывшее выражение лица, как у человека, который не способен предотвратить ужас, который уже пережил раньше. Впервые Юйчунь видел его потерявшим самообладание. Юйчунь посмотрел на человека, который был их командиром, на буддийского монаха, и в его голове возникло ясное понимание: «Я сейчас умру».

Мимо пробежал бандит, Юйчунь отпрыгнул в сторону, но когда снова выпрямился, перед ним стоял еще более высокий бандит. Он отшатнулся, но вместо того, чтобы броситься за ним, высокий бандит замер на месте, увидев монаха Чжу.

– Стойте! – заорал этот бандит и повелительно вскинул руку: – Стойте!

Прозвучал последний звон ударов стали о сталь, остановленные командиром люди что-то забормотали, и бой прекратился. Никто не кричал, несколько человек медленно поднялись с земли, зажимая неглубокие раны. Как ни странно, прошло всего несколько секунд. Красные повязки и бандиты злобно смотрели друг на друга, разгоряченные схваткой.

Высокий бандит не отрывал глаз от монаха Чжу. Его крепкое тело под лохмотьями одежды казалось созданным для агрессии. Даже волосы у него были коротко острижены, в нарушение заветов предков. Меч дрожал в его руке. Монаху Чжу он сказал спокойно и повелительно: «Слезай с коня».

Через мгновение монах Чжу спешился. Он стоял без оружия и без доспехов и выглядел маленьким и жалким. Из всех Красных повязок Юйчунь единственный давно готов был биться об заклад, что монах не выживет. Теперь, в момент своего выигрыша, он чувствовал странную пустоту. Он уже представлял себе это: отрубленная голова монаха падает на землю, алая дуга крови на его лице. Так это всегда заканчивалось.

Высокий бандит бросился к монаху Чжу. Юйчунь, который в последний момент зажмурился, открыл глаза и в изумлении уставился на два тела, сплетенные не в схватке, а в крепком объятии. Лицо монаха Чжу сияло от радости, он протянул руку и обхватил ладонью затылок высокого бандита жестом собственника, странно не вязавшимся с разницей в их росте. «Старший брат!»

– Видишь?

Юйчунь подскочил; это произнес Цзяо. Глядя на монаха и бандита, Цзяо продолжал:

– Ему не нужно драться, чтобы победить. Не надо его недооценивать, потому что он монах. То, кто этот человек, ничего не говорит о том, какой это человек. Правда заключается в поступках. А если мы посмотрим на поступки, то этот монах уничтожил десять тысяч человек в одно мгновение. И кто он такой после этого?

Прежде чем Юйчунь обрел голос, Цзяо ответил сам:

– Человек, которого следует остерегаться.

10

Аньян. Первый месяц

«Это момент, когда все начинается», – сказал себе Оюан, выходя из своей комнаты в тихом дальнем крыле резиденции Эсэня. На улице начиналась буря, и лампы почти не рассеивали сумрак в коридоре. Холодный, зловещий запах приближающегося дождя проникал сквозь оконную бумагу.

– Генерал! – закричали слуги, когда Оюан вошел в личные покои Эсэня. – Господин Эсэнь на тренировочном поле, но, судя по погоде, он, несомненно, скоро вернется. Подождите его, если угодно! – И они удалились с тихим топотом. Оюан сел, встал, снова сел. Он хотел, чтобы Эсэнь пришел, и одновременно это было последним, чего он желал.

Эта буря чувств, должно быть, отражалась на его лице, потому что, когда Эсэнь вошел, он изумленно посмотрел на него и воскликнул: «Какие новости?» Махнул рукой, отпуская слуг, которые снова прибежали в комнату, чтобы снять с него доспехи, и стал развязывать ремни. После физических упражнений лицо его раскраснелось, а выбившиеся из кос влажные пряди волос упали на шею. Оюан ощущал запах конского пота от кожи его доспехов, смешанного с запахом металла, и легкий аромат разгоряченного мужского тела: сочетание интимное, как запах внутри палатки.

– Ничего важного, мой господин. Мелкие уточнения. – Увидев, что Эсэнь никак не может справиться со шнуровкой под мышкой, Оюан шагнул вперед, чтобы развязать узел. И только когда тот вздрогнул, он осознал, что делает.

Эсэнь удивленно рассмеялся:

– Неужели генерал Великой Юань так унизился?

– Разве я не делал этого много раз?

– Это было очень давно. Ты был еще ребенком. Шестнадцать лет назад. Больше половины их жизни.

– Вы тоже. – Он положил доспехи Эсэня на столик и взял с вешалки-стойки свежую одежду, пока Эсэнь снимал остальное. Потом подошел к Эсэню сзади, чтобы расправить платье на его плечах. Когда его руки коснулись плеч Эсэня, привычность этого давно забытого жеста его ошеломила. Перестав быть рабом, прислуживающим Эсэню, Оюан всего один раз за все время своего долгого восхождения от стражника до командира, а потом генерала снимал с Эсэня одежду. Он помнил тот случай урывками: как Эсэнь удивился, опустив глаза и увидев пронзенные копьем доспехи и свое тело. Как в юрте лекаря кровь Эсэня заливала руки Оюана, когда он пытался сам снять с него пробитые доспехи, никому не доверив эту задачу. Он помнил свое отчаянное желание облегчить боль Эсэня, такое страстное, словно кровоточило его собственное тело. И даже тогда, в тот момент, когда их тела объединяло общее страдание, малая часть сознания Оюана помнила о его судьбе.

Он разгладил ткань на плечах Эсэня и отошел.

Несколько секунд Эсэнь не двигался, будто груз воспоминаний заставил и его застыть. Затем встряхнулся и сказал:

– Поешь вместе со мной, мой генерал. Мне нужна компания.

Когда слуги принесли полуденную трапезу, порыв ветра захлопнул решетку в наружном коридоре, и сразу же забарабанил ливень. Оюан слышал женские крики где-то в глубине дома, этот звук был призрачно бестелесным, и его унес ветер. Сидящий напротив за столом Эсэнь ел с нехарактерным для него измученным видом. Несмотря на то что он был сыном Великого князя, в Аньяне он всегда чувствовал себя чужим: как дикое растение, принесенное из степи и посаженное в горшок ради удовольствия других людей. Внезапно Эсэнь выпалил:

– Как я ненавижу их игры и требования!

Оюан макнул кусочек свиной щеки в желе в черный уксус и спросил нейтральным тоном:

– Ваши жены?

– Ох, Оюан. Женщины ужасны! Эта политика! – Он застонал: – Считай, тебе повезло, что не приходится терпеть такие пытки.

Эсэнь никогда не хотел причинить боль, и Оюан всегда старался делать вид, что принимает отсутствие у себя семейной жизни как нечто само собой разумеющееся. Зачем ему винить Эсэня за то, что он не читает его мысли и не видит гнев и боль? Но правда была в том, что он все-таки винил Эсэня. Винил его даже больше, чем если бы он был ему чужим, потому что еще больнее, когда человек, которого он так любит, не понимает правды о нем. И он винил и ненавидел себя за то, что скрывал эту правду.

Он с отвращением произнес:

– Я действительно случайно столкнулся с госпожой Бортэ сегодня утром. Она посылает вам привет и спрашивает, когда ей выпадет честь снова принять вас. – По мнению Оюана, все четыре жены Эсэня не отличались ни красотой, ни достоинством, и в присутствии любой из них у него мурашки бежали по телу. Он ненавидел их неподвижные лица под толстой маской грима, их крохотные шажки, из-за которых им требовалась целая вечность, чтобы дойти от одного места до другого, и их дурацкие вытянутые шляпы, возвышающиеся над головой настолько, что Оюан не мог бы дотянуться рукой до их верха. Даже их запах внушал отвращение: аромат увядших цветов, который прилипал к Эсэню на много часов после его визитов к ним. Оюан, знающий Эсэня лучше всех, не мог понять, что тот находит в них привлекательного. Мысль о том, что Эсэнь ложится с одной из них, внушала ему такой же интуитивный ужас, как мысль о совокуплении разных видов животных.

– Если бы только одна из них родила сына, это навело бы среди них порядок, – пожаловался Эсэнь. – Но в данный момент каждая полагает, что у нее есть шанс стать самой главной. Это кошмар. Когда я здесь, они относятся ко мне только как к племенному жеребцу. – И он с негодованием прибавил: – Они даже не предлагают мне чаю сначала!

Слуги Эсэня были насмешливо-озабочены тем, что у него до сих пор не было сыновей. Его жен это беспокоило, но, конечно, не забавляло; и в последнее время сам Эсэнь подумывал о том, чтобы усыновить мальчика, хотя и признавался Оюану, что такое предложение вызвало апоплексический припадок у Великого князя Хэнань (который жалел о том, что усыновил господина Ван).

Даже при задвинутых панелях сила бури заставляла пламя ламп метаться сильнее, чем присутствие Оюана. Наньжэни верили, что подобная буря является плохим предзнаменованием для будущего империи Великой Юань. Но, несмотря на то что Оюан был генералом Великой Юань, он сражался не за империю. Он старался только ради Эсэня. Он внезапно почувствовал в глубине души страстное желание снова оказаться на войне. Война была его и Эсэня миром, в котором имели значение только гордость достойным поведением в битве и любовь и доверие между воинами. Только на войне Оюан был счастлив.

Но какое отношение имеет счастье к тому, как человек должен прожить свою жизнь? Он с трудом произнес:

– Мой господин, дело, по которому я пришел, – я слышал, что пришло приглашение на Весеннюю охоту. Вы поедете в этом году?

Эсэнь поморщился:

– Я бы не поехал, но отец уже выразил надежду, что я буду его сопровождать.

– Вы должны. Когда Великого князя Хенань не станет, вы унаследуете его титул. Для двора и для Великого Хана важно знать, что вы больше, чем просто сын своего отца. В этом году вы можете произвести на них впечатление.

– Полагаю, ты прав, – согласился Эсэнь без энтузиазма. – Но мысль о том, что я надолго расстанусь с тобой, мне не нравится. И так уже я чувствую, что почти не видел тебя после возвращения. После… – У него хватило вежливости замолчать раньше, чем он произнес «той встречи у Великого князя Хэнань».

Оюан почувствовал, что его рука стиснула палочки для еды. Он положил их и сказал:

– В таком случае, мой господин, почему бы вам не спросить у вашего отца, могу ли я отправиться вместе с вами на Весеннюю охоту?

Эсэнь радостно посмотрел на него:

– И правда! Я так и сделаю, с радостью. Я до сих пор этого не сделал потому, что думал, что ты ни за что не поедешь. Я знаю, как ты ненавидишь улыбаться и поддерживать разговор.

– Я собираюсь последовать собственному совету. Если Великий Хан узнает ваше имя, вероятно, ему также следует знать мое.

– Мне это по нраву. Правда. – Эсэнь улыбнулся и набросился на пропаренного с женьшенем цыпленка с проснувшимся аппетитом.

Двери дома хлопали и гремели так, будто это делали разгневанные призраки, пока Оюан ел вместе с сыном убийцы его родных, с человеком, дороже которого для него не было никого на свете.

Накидки Оюана и Шао хлопали на ветру, когда они шли по территории дворца. Буря снова превратила весну в зиму, а опавшие цветы во внутренних дворах почернели. Оюан был мрачен: он всегда страдал от холода.

– Я буду сопровождать Великого князя Хэнань, господина Эсэня и господина Ван на Весеннюю охоту Великого Хана. Это будет началом. Мне нужно, чтобы вы все подготовили в мое отсутствие.

– Значит, время пришло. Вы готовы действовать? – Холодный взгляд, которым одарил его Шао, был совершенно неуместным, так как это нижестоящий командир смотрел на вышестоящего. Но Оюану было безразлично, нравится он Шао или нет, питает тот к нему отвращение или нет, лишь бы сделал то, что нужно.

Не успел он ответить, как они свернули за угол и увидели господина Ван, быстро шагающего к ним через внутренний двор.

– Здравствуйте, господин Ван. – Оюан и Шао одновременно поклонились.

– Генерал, – произнес господин Ван, чуть наклонив голову. – Неожиданная встреча. Вчера ночью дождь затопил и разрушил несколько деревень. Пришлите мне два батальона солдат, чтобы немедленно восстановить дороги и дренажные канавы. – Он промчался мимо.

– Мой господин. – Оюан поклонился в знак повиновения и продолжил свой путь. Воспоминание о недавнем приливе сочувствия к этому человеку заглушило его обычное раздражениев его сторону.

Торопливо шагая вслед за Оюаном, Шао спросил:

– Вы действительно позволите нашим солдатам отложить приготовления ради рытья канав?

– А вы бы нажили в его лице врага на весь мертвый сезон? У меня нет желания заполнять по пять листов бумаги на каждую лишнюю выпущенную стрелу. – Оюан нетерпеливо тряхнул головой: – Пусть берет батальоны, у нас достаточно времени.

– Вы слишком легко принимаете его неуважение к вам. Вы генерал, а он человек, который даже не желает вести себя как мужчина. Почему вы до сих пор позволяете унижать себя, как слугу?

Оюан подумал, что господин Ван уважает его больше, чем Шао. Он ответил:

– Какое мне дело до того, как со мной обращается господин Ван? Он так ведет себя только потому, что понимает: никто не принимает его всерьез. Даже его собственный отец ненавидит и порицает его.

– А господин Эсэнь?

– Эсэнь ни к кому не питает ненависти, – сказал Оюан, ощутив укол знакомой боли. – А следовало бы. Это усыновление было глупой ошибкой. Чаган должен был это понимать. Корни уничтожить невозможно. Как мог бы господин Ван прославить род Чагана? В нем течет кровь его отца.

– Наша кровь, – произнес Шао.

Кровь. Кровь его отца в его венах. Кровь его предков. Услышав эти слова, сказанные вслух, он испытал такой шок, будто рядом ударила молния.

– Никогда не разрешай никому услышать, что ты это говоришь, – резко сказал он. – Когда я уеду, ты будешь командиром. Ты должен быть верен Великой Юань, только это все должны видеть. Ты понимаешь?

– Да, генерал, – ответил Шао и ударил себя кулаком в грудь в знак согласия. Но этот жест маскировал дерзкую улыбку, лишенную раскаяния. Что-то в этом заставило Оюана содрогнуться: призрачное прикосновение крови, предательство и судьба.

11

У стен Лу. Второй месяц

Чжу сидела рядом с Сюй Да у костра, пока солдаты разбивали лагерь, и отмечала все перемены на его таком знакомом, красивом лице. Его скулы выделялись резче, и в глазах появилась незнакомая тень. Отросшие волосы стояли дыбом, как шерсть у храмового тибетского пса. Без серой одежды, в которой только и видела его обычно Чжу, он казался другим человеком. Опасным, неизвестным человеком. Бандитом. Сюй Да тихо сказал:

– Посмотри на нас теперь. Достойная похвалы пара монахов, а? – Тень появилась не только в его глазах, но и в голосе. Раньше он был смешливым, добродушным монахом, но сейчас она видела, какой ущерб нанесла ему новая жизнь. – Я не собирался, знаешь ли. Нарушать свои клятвы.

Поразительно было услышать это от него, ведь он никогда не был особенно набожным. В первый раз переспал с девушкой в тринадцать лет, и потом Чжу казалось, что совесть никогда не мучала его по поводу многочисленных женщин.

Как будто понимая, о чем она думает, он сказал:

– Не ту клятву. Та клятва ничего не значит. Я не собирался убивать. – Тень на его лице проникла вглубь, превратившись в сожаление и горечь. – Сначала.

Шипели зеленые ветки в костре. Чжу смотрела на собирающиеся на срезах пузырьки, похожие на пену у рта мертвеца, и вспоминала убивших ее отца бандитов, словно видела их одновременно глазами двух разных людей: мальчика и девочки. Она гадала, не стал ли сейчас отец одним из тех неоплаканных призраков, которые проплывали у самой границы круга света от их костра.

Сюй Да продолжал:

– После того как я узнал о гибели монастыря, я остался в одной из монастырских деревень. Я не брал с них плату, потому что кому бы я ее относил? Поэтому они меня некоторое время терпели. Но потом пришли бандиты. Они узнали, что монастырь больше не защищает деревню. Когда они явились в дом, где я был, они рассмеялись мне в лицо. Монах! Безобидный, да? Но когда один из них схватил меня, я его толкнул. У него за спиной оказался камень, он упал и разбил об него голову. – Он на мгновение замолчал. – Я хотел жить, поэтому выбрал жизнь. А после того как я присоединился к бандитам и они начали слушаться меня, я отнял еще больше жизней. Намеренно. Хоть и понимал, что после нового рождения меня ждет страдание.

Чжу смотрела на его опущенную голову, на лицо, бронзовое и кажущееся худым при свете костра. Она вспоминала о молитве на мосту и как Небо ответило на нее, уничтожив десять тысяч человек. Она не молилась об их смерти, но она произошла из-за нее, и Чжу была ей рада. Она тоже нарушила свою клятву, из-за своей мечты.

Она обняла рукой широкие плечи Сюй Да и притянула его к себе. Мышцы дрожали у него под кожей, как у испуганного коня. Другой рукой она повернула к себе его лицо, так близко, что лбы соприкасались, и сказала ему решительно: «Все это только означает, что мы должны прожить эту жизнь не зря».

Он уставился на нее. Она уловила то мгновение, когда в нем затеплилось облегчение от того, что он снова нашел ее и готов следовать за ней. Тени на его лице уже разрушались. Сквозь трещины их она снова увидела в нем мальчика. Он с удивлением произнес:

– Кем ты стала, пока мы жили врозь?

Она улыбнулась:

– Тем человеком, которым мне всегда полагалось быть. – И пока она будет этим человеком в глазах Неба и даже в собственном воображении, она сумеет сохранить это драгоценное новое чувство: судьбу, которая толкает ее вперед, в будущее. В жизнь. – И когда-нибудь я стану великой.

Потрескивал огонь, вода испарялась из ее одежды и покрытой пятнами рубахи и брюк Сюй Да. Он сказал:

– Помнишь, я всегда говорил, что ты не превратишься в один из тех высушенных плодов папайи в храме медитации? Еще когда ты была ребенком, твоя мечта была сильнее, чем у всех, кого я знал. – Когда он говорил, его щека терлась о ее руку, и их неосознанная близость снова вырастала в них, подобно виноградной лозе. – Услышав такое от любого другого, я бы подумал, что этот человек просто выдувает мыльный пузырь. Что вообще это значит – быть великим? Но когда это говоришь ты, я в это верю.

Люди говорят, что, прожив один-единственный день без дорогого друга, чувствуешь, что прожил три осени. В первый раз после разрушения монастыря Чжу позволила себе осознать, какими долгими были месяцы без него, и испытать облегчение от их воссоединения. Отстранившись и тепло глядя на него, она сказала:

– Мне для этого понадобится твоя помощь, старший брат. Прямо сейчас мне предстоит трудная задача. Мне надо взять Лу.

– Город Лу? – Сюй Да посмотрел на нее: – А сколько людей твои начальники дали тебе для этого – меньше тысячи? Он обнесен стеной!

– Я сказала «трудная задача», правда? Неудивительно, что один из этих начальников очень хотел бы увидеть мое поражение. Но я все же думаю, что атака может увенчаться успехом, если в Лу нет лидера. – Она передала ему то, что говорила Ма. – Жителей, вероятно, охватит паника, и они сдадутся, даже не попытавшись сопротивляться. Но прежде чем мы что-то сделаем, нам следует узнать точно, с чем мы имеем дело.

Сюй Да пристально посмотрел на нее. Тени уходили с его лица, на нем появлялся намек на прежнюю живость.

– Нам следует войти в город, – уточнила Чжу, ободренная этим зрелищем.

– Я понимаю, что ты имеешь в виду! Ах, Чжу Чонба, ты ничуть не изменился. Разве ты не знаешь, что делают в городе с людьми, которых считают ворами? Как, по-твоему, они примут мятежника и бандита?

– Я хорошо знаю, как именно они поступают с ворами. В Аньфэне так пытались поступить со мной, – ответила Чжу. – Но на это я могу сказать: если тебе удается доказать, что ты не вор…

Она вытащила пучок длинных, гибких веточек из кучи хвороста для костра, лежащей рядом с ними, намереваясь сплести корзинку, а потом замерла, потому что волосы встали дыбом у нее на затылке. Она почувствовала грозное предостережение Небес, наблюдающих за ней. Через секунду чувство исчезло, и Чжу начала плести, но смущение не покидало ее. Она – Чжу Чонба, но если она использует навыки, которыми он никогда не мог обладать…

«Чем больше я делаю такого, чего он не мог бы или не захотел бы делать, тем больше рискую лишиться его великой судьбы».

Ее руки крепче сжали ветки. «Я должна быть им, я и есть он».

– Старший брат…

Он наблюдал за ловкими движениями ее пальцев как завороженный. «Видит, как я делаю женскую работу». Прогоняя волну холода, она сказала так весело, как только сумела:

– Ты можешь мне найти парочку крыс?

– Цель вашего визита? – скучающим и подозрительным тоном произнес стражник у городских ворот. Стены Лу поднимались над ними на высоту шестиэтажной пагоды, сложенные из гладких светло-серых камней, настолько тщательно подогнанных друг к другу, что они походили на утесы из известняка над монастырем Ухуан.

– Истребляем вредителей, – ответил Сюй Да, которому лучше, чем Чжу, удавалось изображать нечеткий крестьянский говор. Он был больше похож на истребителя крыс, чем она: большой и крепкий грязный, как бандит. Кроме того, незапланированную убедительность его образу придавал кровоточащий крысиный укус на руке.

– Угу, – хмыкнул стражник, нагибаясь, чтобы проверить ловушку, которую протягивала ему Чжу, и вздрогнул, встретившись глазами с одной из крыс. – Если вы их истребляете, зачем носите с собой? Вам следует их выпустить за пределами города.

– Выпустить? – возмутился Сюй Да. – Зачем нам это делать? Мы их продаем. В деревнях.

– Продаете?

– Вы понимаете. Для еды.

С отвращением посмотрев на них, стражник махнул рукой и впустил.

– Фу. Проходите, проходите. Чтобы до темноты убрались, и не мешайте процессии…

– Процессии? – переспросила Чжу, чуть не врезавшись в спину Сюй Да, который внезапно остановился. – О! Этой процессии.

Перед ними в окружении слуг проносили лакированный деревянный паланкин, украшенный богатой резьбой. Раскачивающиеся кисти, красные, как боярышник, обрамляли купол навеса, а решетки на окошках были плотно задернуты занавесками.

– Новый правитель, только сегодня утром прибыл из Даду, – ответил один из зевак на вопрос Чжу.

Чжу с раздражением переглянулась с Сюй Да, и они пошли за паланкином сквозь толпу. Упустить свой шанс опоздав всего на несколько часов, казалось им более досадным, чем опоздать на несколько дней. Сюй Да на ходу пробормотал:

– Нам придется действовать, пока он устраивается в городе. Чем дольше ждем, тем сложнее нам придется.

Атака с недостаточным количеством сил на обнесенный стенами город и раньше была плохой идеей, но теперь она казалась просто самоубийственной, какой ее и считал Малыш Го. «По крайней мере, мы это узнали до того, как попытались напасть».

Они приближались к резиденции правителя. Чжу и Сюй Да хоть и выросли в самом богатом монастыре этой части страны, но вид этого дворца даже их заставил выпучить глаза. Над побеленной наружной стеной Чжу увидела главное здание с по крайней мере тридцатью колоннами по фасаду, каждая колонна была покрыта резьбой и раскрашена и такая толстая в обхвате, что руки Чжу не могли бы ее обнять. Другие строения были почти такими же по размеру, и они стояли во внутренних дворах, усаженных огромными тенистыми камфорными деревьями. Над их кронами виднелись высокие крыши под бирюзовой черепицей, покрытой таким толстым слоем глазури, что она отражала свет подобно воде. Позолоченные карпы на концах крыш взлетали в весеннее небо, покрытое бегущими облаками.

Чжу и Сюй Да пробрались сквозь толпу и увидели, как паланкин остановился у ворот резиденции перед группой встречающих его людей. Она состояла из старых советников и одной женщины в белых траурных одеждах. Это была жена покойного правителя, из наньжэней. Весенний ветер поднимал верхний прозрачный слой ее одежды, и он трепетал, как лепестки вишни. Ее бледное лицо выражало крайнее напряжение. Несмотря на то что нельзя было разглядеть детали на таком расстоянии, напряженность ее позы выдавала ее дрожь.

Губернатор Толочу вышел из паланкина. Это был мужчина-сэму средних лет, суровый на вид. Сцепив руки за спиной и окинул недовольным взглядом маленькую группу. Женщине он сказал:

– Госпожа Жуй, полагаю. Почему вы все еще здесь?

Напряженность ее фигуры, окутанной прозрачной материей, напоминала заряженную пушку перед выстрелом. Госпожа Жуй ответила довольно резким тоном:

– Я отдаю дань уважения достойному губернатору. Этой недостойной женщине обещали позволить остаться здесь, в этой резиденции, после смерти мужа.

Губернатор Толочу фыркнул:

– Обещали? Кто может дать такое обещание?

– Дня меня нет места в Ханбалике…

– Здесь для вас тоже нет места! Разве у вас нет чувства стыда, если вы согласны обременить собой мой дом? – Очевидно, губернатор был из тех людей, которые получают такую же радость, унижая других, какое замерзшие люди получают от чашки супа. – Нет, я так не думаю. Уедете вы в Ханбалик или в другое место, меня мало волнует. Я не несу ответственности за долги и имущество моего предшественника. Я даже представить себе не могу, о чем он думал: взять жену на место своего назначения! Наверное, он привык потакать своим желаниям. Мне придется многое исправить в заведенных им здесь порядках.

Чжу смотрела на суровое, опущенное лицо госпожи Жуй, пока губернатор Толочу произносил свою жестокую тираду. Казалось, оно становилось все более суровым. Чжу показалось, что она сжимает кулаки внутри своих рукавов. Когда губернатор закончил, он еще несколько мгновений злобно смотрел на госпожу Жуй, затем быстро прошел мимо нее в ворота. Как только он ушел, госпожа Жуй выпрямилась. Она не отличалась красотой, но выражение ее лица привлекло внимание Чжу, как свежая рана – ужасная внутренняя рана. Сюй Да сказал, хмурясь:

– Жестокий человек. Он очень быстро возьмет все под контроль и наведет порядок в полиции. Может, если мы сделаем это сегодня ночью…

Чжу все еще не отводила глаз от женщины-наньжэнь. Она не знала, что именно, но было в ней нечто такое…

И тут она поняла, хоть и не знала, каким образом, учитывая отсутствие очевидных признаков вроде округлившегося живота. Множество мелких примет сложились в единую картину. Ее затошнило от осознания, что ничего подобного тот человек, которым ей полагалось быть, никогда бы не заметил. Но она не могла перестать это видеть: ту бешеную силу, которая могла погубить женщину и которая сулила вдове судьбу, полную лишений и несчастий.

И заметив то, чего ей не полагалось видеть, Чжу увидела открывшуюся возможность. Все ее инстинкты били тревогу, и она испытала отвращение от этой мысли. И все же теперь, когда между ее семьюстами воинами и успехом стояли сильный губернатор и стены, это была единственная возможность, которую она видела.

Слуги губернатора Толочу устремились в поместье, сгибаясь под тяжестью ящиков и мебели: их шеренга, которая казалась бесконечной на городских улицах, теперь быстро уменьшалась. Чжу смотрела, как они входят в ворота, и ее мысли стремительно мчались. Сердце глухо стучало, накатывала тошнота. Она инстинктивно понимала, что этим поступком она увеличит риск катастрофы в будущем. Но это риск ради шанса на успех здесь и сейчас. Ее единственный шанс.

«Риск – это всего лишь риск. Он не превращает возможность в уверенность. Если я больше ничего подобного не сделаю…»

Она перебила Сюй Да:

– Не сегодня ночью. Подожди до завтра, потом начинай.

– Начинать – мне? – Он широко раскрыл глаза: – А ты где будешь?

– Мне надо поговорить с госпожой Жуй. Быстро выпусти крыс, отвлеки толпу, чтобы я могла присоединиться к этим слугам. Сейчас, пока они еще все не вошли туда!

Сюй Да схватил ее за руку, когда она бросилась к процессии, в его голосе звучала паника:

– Погоди! Что ты делаешь? Попадешь внутрь, а потом что? Госпожа Жуй находится на женской половине, окруженная служанками, – ты никак не сможешь подобраться к ней, не то что поговорить!

Чжу мрачно ответила:

– Ты бы не смог. А я смогу.

Госпожа Жуй сидела перед бронзовым зеркалом, ее лицо было угрюмо и мрачно. Одежда спереди была расстегнута, обнажив бегущие вниз зеленые вены на груди. Когда она увидела позади себя вошедшую Чжу, она подняла глаза; их взгляды встретились на металлической поверхности, где лица были как в тумане, словно прикрытые вуалью.

– Ты мне сейчас не нужна. Оставь меня. – Она произнесла эти слова с уверенной силой, как человек, привыкший повелевать слугами.

Чжу подошла ближе. Окружающий ее воздух был густым и сладким, как вокруг орхидеи в жаркий весенний день. Это был аромат сокровенного убежища женщины, чуждого Чжу, как иностранное государство. Широкие юбки шуршали вокруг ее ног, а шарф на голове развевался. Женская одежда изменила ее размеры, она двигалась в пространстве иначе. Украденный наряд сделал свое дело: никто не обратил на нее внимания, когда она проникла в усадьбу и прошла в женские покои. Но с каждым мгновением она все больше ощущала неправедность своего поступка, задыхаясь от нее. В мозгу непрерывно звенело: «Это не я».

Сосредоточенный взгляд госпожи Жуй стал острым.

– Ты! Я сказала – уходи!

Так как Чжу продолжала приближаться, она обернулась и открытой ладонью нанесла ей удар по лицу.

– Ты оглохла, собака?

Чжу отдернула голову, чтобы избежать удара. Шарф соскользнул на пол. Ее охватило облегчение, когда она избавилась от него. Ее бритая голова со шрамами посвящения, единственное, что отличало ее от всех тех, кто носит женскую одежду, служила неоспоримым доказательством ее подлинной личности монаха. «Правильно, – подумала она, резко поворачиваясь лицом к госпоже Жуй. – Посмотри, кто я на самом деле».

При виде бритой головы Чжу госпожа Жуй ахнула и поспешно запахнула одежду на груди. Прежде чем женщина успела закричать, Чжу зажала ей рот рукой. «Ш-ш-ш».

Рука госпожи Жуй нащупала чайник на краю стола и нанесла им сильный удар в висок Чжу.

Чжу покачнулась, ослепнув от резкой боли, и почувствовала, как по ее шее полилась горячая струйка. Она пришла в себя как раз вовремя, чтобы перехватить руку госпожи Жуй, готовую всадить в нее осколок разбитого чайника, как нож. Чжу сжимала запястье госпожи Жуй до тех пор, пока та не выронила импровизированное оружие. Ее глаза сверкали над зажимающей рот ладонью.

– Хорошо! – произнесла Чжу, хотя голова у нее кружилась. – Я знал, что вы храбрая женщина. – это было нехорошо. Боль от удара была холодной, как прикосновение знакомой тени: той пустоты, которая была особенностью женского тела. Одна мысль об этом пронзила Чжу паникой, как копьем. Она отпустила госпожу Жуй и в приступе паники сорвала с себя блузу и юбки.

Госпожа Жуй наблюдала за ней. Первый приступ страха сменился горькой насмешкой человека, который уже предвидел для себя более мрачное будущее, чем могла сулить ей Чжу. Когда Чжу перешагнула через остатки женской одежды и расправила смятое платье монаха, госпожа Жуй спросила довольно враждебным тоном:

– Если вы не стащили и эту одежду тоже, то полагаю, что вы монах. Но скажите мне, уважаемый, какое дело вынудило вас зайти так далеко с целью получить аудиенцию? Или вы просто хотите поесть чужого тофу? Я раньше думала, что монахи сторонятся плотских удовольствий… – Она скривила губы: – Но, с другой стороны, мужчины – это мужчины.

«Она видит монаха, не женщину». Чжу готова была задохнуться от благодарности. Она по-прежнему Чжу Чонба, хотя и отклонилась от его пути, но всего на одно мгновение.

– Приветствую госпожу Жуй, – сказала она, поморщившись от пульсирующей боли в голове. – Обычно этот монах просил бы прощения за проявление неуважения, но вы вполне достойно отомстили мне. Заверяю вас, что этот монах не замышляет ничего плохого: он пришел лишь с посланием.

– С посланием? От кого? – Лицо госпожи Жуй стало жестким. – Ах, от Красных повязок. Теперь даже монастыри на их стороне? – Она снова была полна горечи. – Но все это не имеет ко мне никакого отношения. Это проблема нового губернатора.

– Возможно, проблемы губернатора Толочу не ваши проблемы, но, простите меня, госпожа Жуй, я невольно заметил, что он, по-видимому, представляет проблему для вас, – возразил Чжу. – Вы – молодая вдова, которая ждет ребенка, а он собирается отослать вас обратно к семье, в которой вы родились и для которой будете лишь позором и обузой. Не такого вы хотели… Вы собираетесь просто смириться с этим?

Хотя именно напряженность госпожи Жуй прежде всего вызвала в Чжу интерес к ней, ее впечатлила сила ее реакции. Ее лицо цвета лепестков вишни потемнело от гнева и унижения, и у нее был такой вид, будто она с готовностью рискнет будущими жизнями, опять дав пощечину монаху.

– Какое вам до этого дело? Как вы смеете говорить об этом? И даже если я этого не хочу, что еще мне остается? – Чжу открыла было рот, но госпожа Жуй яростно перебила ее: – Нет. Кто вы такой, монах, чтобы прийти и обсуждать мое положение, будто вы хоть что-то понимаете в том, что может и чего не может сделать женщина?

В памяти вдруг всплыло непрошеное воспоминание, словно горячий уголек досадной покорности, которую чувствовала одна девочка, давным-давно. Чжу действительно понимала, и от того, что она понимала, по ее спине пробежала дрожь. Она осторожно ответила:

– Иногда посторонние люди помогают нам яснее увидеть ситуацию. Госпожа Жуй, что, если этот монах сможет предложить вам другой выход, от которого выиграем мы оба? Губернатор Толочу – всего лишь бюрократ из Даду. Он не очень хорошо знает город, которым получил право управлять. Так зачем допускать это, если есть человек более квалифицированный, тот, кто уже знает все механизмы, и администрацию, и характеры людей, которым он будет отдавать приказы?

Госпожа Жуй нахмурилась:

– Кто?

– Вы, – ответила Чжу.

Перечный аромат хризантем взлетел вверх из курительницы на столе между ними. Через мгновение госпожа Жуй прямо спросила:

– Вы сумасшедший?

– Почему бы и нет? – Чжу не могла предложить ничего конкретного, она лишь могла открыть госпоже Жуй глаза и дать ей увидеть глубину ее искренности. «Я понимаю». Даже больше, чем ношение женской одежды, признание прошлого той девочки сделало ее на мгновение такой страшно уязвимой, что она чувствовала себя так, словно распахнула на себе кожу и показала органы под ней. – Почему это кажется столь абсурдным? Возьмите власть в свои руки! Созовите мужчин, которые все еще хранят верность вашему мужу. Сдайте Лу Красным повязкам, и с нашей поддержкой даже Великая Юань не сможет отнять у вас власть.

– Вы и правда сумасшедший, – сказала она, но Чжу уловил промелькнувшую в ее глазах озадаченность. – Женщины не могут править. Сын Неба правит империей, как мужчины правят городами и как отцы возглавляют семьи. Таков порядок мира. Кто смеет нарушить его, поставив женщину на то место, которое противоречит ее природе? Мужчинам природой определено рисковать и руководить. Не женщинам.

– Вы действительно в это верите? Разве вы слабее губернатора Толочу просто по своей сущности? Этот монах так не думает. Разве вы не рискуете жизнью сейчас ради того, чтобы выносить и вырастить ребенка? Женщина всю себя ставит на карту, свое тело и будущее, когда выходит замуж. Это требует больше мужества, чем любой риск, на который идет бюрократ, озабоченный только тем, чтобы сохранить лицо или разбогатеть. – Мать самой Чжу много лет назад пошла на такой риск. И умерла из-за этого. Теперь единственным человеком на свете, который знает, где она похоронена, была та, которая перестала быть дочерью, но которая еще немного помнила, сама того не желая, каково быть женщиной.

– Вы думаете, я способна править именно потому, что я женщина? – недоверчиво спросила госпожа Жуй.

– Если этот монах знает одинаково мало о губернаторе Толочу и о вас, почему бы ему не выбрать вас? Беременная женщина рискует больше, чем любой мужчина. Она знает, что такое бояться и страдать. – Чжу оставила свою манеру говорить, как монах, и сказала прямо и настойчиво: – Возможно, я не знаю вас, но я знаю, чего вы хотите.

«Я это признаю». Женщина молчала.

– Позвольте мне вам помочь. – Чжу подняла с полу половинку чайника и вложила его в бледную, безвольную руку госпожи Жуй. – Позвольте мне показать вам способ выжить.

Пальцы госпожи Жуй сжали ручку чайника. Кровь блестела на его зазубренном обломке – кровь Чжу.

– А что насчет губернатора?

– Если вы готовы действовать решительно… Неожиданно госпожа Жуй произнесла:

– Убейте его. – Ее глаза открылись, сверкнули и впились в Чжу. Чжу чуть не отшатнулась от горящей в них ярости. Дав себе волю, эта изящная женщина в белой вуали обрела пробивную мощь катапульты.

Голова Чжу разболелась в три раза сильнее. Она вспомнила лицо Сюй Да: «Я не собирался убивать. Сначала».

– Собственно говоря, я имел в виду…

– Вы сказали, что я хочу выжить. Ну, так вы правы: хочу. – Госпожа Жуй стиснула зубы так же крепко, как раньше: это была сжатая ярость, в центре которой скрывалось желание женщины преодолеть все силы, которые стремились ее уничтожить. – И раз вы так твердо верите, что я могу рискнуть, поверьте, что на этот риск я готова пойти. – Она отвернулась и опять села лицом к зеркалу. – Убейте его. А потом мы поговорим. – Ее глаза, полуприкрытые веками, холодно смотрели на Чжу из глубины металла. – Не приходите больше в мои покои.

– Войдите! – крикнул из своего кабинета губернатор Толочу Чжу, держа в одной руке масляную лампу, а в другой документ, на котором требовалась печать, переступила высокий порог и вошла в комнату. Она ощущала внутри странную дрожь, не вызванную ни тревогой, ни дурными предчувствиями. У нее потели ладони. Несмотря на то что она действовала правильно и наступала кульминация удачного стечения обстоятельств, которое представилось ей в лице госпожи Жуй, Чжу остро ощущала свое намерение. Двенадцать шрамов, оставленных посвящением на ее макушке, горели огнем. Это было напоминание о монастырской клятве, первой заповедью которой было: «Избегай убийства любого живого существа».

Толочу поднял взгляд, когда Чжу вошла. Его богато обставленный кабинет был уставлен книжными полками. Свечи вдоль стен издавали знакомый запах растительного воска, напоминая Чжу о преклонении колен перед алтарями в монастыре. Дрожь пробегала по ее плечам. Она подумала, уж не вызвал ли ее горестный взгляд бодхисатв, опечаленных тем, что она собирается сделать.

– Монах? – спросил Толочу, взяв документ. – Я тебя раньше не видел. Неужели мой предшественник так сильно опасался за свои будущие жизни, что чувствовал необходимость постоянного руководства? – Он взял в руку печать, но вдруг подскочил от отвращения: – Что?..

Он вытер об одежду пальцы, скользкие от масла.

– Ты, неумеха!

– Простите меня, губернатор, – сказала Чжу. – Наверное, лампа потекла. – Бодхисатвы сверлили взглядом дыру в ее затылке, но, возможно, это была только головная боль от удара госпожи Жуй. Толочу вытаращил глаза, потрясенный ее тоном, лишенным угодливости, а Чжу шагнула вперед и одним движением смахнула свечи с полки, так что они упали на пол, рассыпав огненный дождь.

Можно было ожидать какого-то звука, но в тот первый момент еще было тихо. Бесшумная волна огня пробежала по залитому маслом полу и подожгла подол халата Толочу. В следующее мгновение он превратился в живую свечу. Поток огня разлился до стен комнаты и запустил свои пальцы в книги на полках. А затем появился звук. Это был шепот, который разрастался и превращался в глухой рев, похожий на шум ветра в соснах, но только это был вертикальный ветер. Пока он дул, темный дым все быстрее взлетал вверх, потом повернул вниз, встретив потолок, и наверху не осталось ничего, кроме опускающейся тьмы.

Чжу смотрела, застыв на месте. На мгновение она совершенно забыла о Толочу и о своей нарушенной клятве, о величии и о страдании, ожидающих ее впереди. Она видела только стремительность и разрушительную мощь огня. Их монастырь сгорел, но не в таком огне – внушающем ужас и почти живом. И только когда жар стал невыносимым, она осознала, что слишком надолго задержалась. Она повернулась, чтобы уйти.

Краем глаза Чжу заметила какое-то движение. Она слишком поздно попыталась увернуться: пылающая фигура врезалась в нее и упала вместе с ней на пол. Чжу вырывалась, а губернатор Толочу навис над ней, его лицо превратилось в растрескавшуюся маску, сквозь которую вытекала и пузырилась красная кровь. Его волосы превратились в столб огня, жир вытапливался из кожи на голове и тек по щекам, подобно слезам. Казалось, его зубы стали ярко-белыми и удлинились, они торчали изо рта, лишенного губ, открытого в беззвучном крике. Но у него в руках еще остались силы, и он вцепился ей в горло.

Чжу боролась, как кошка, но не могла разжать его хватку. Задыхаясь, она металась из стороны в сторону, и вдруг нащупала на полу предмет, который обжег ее пальцы, как только она его схватила, но отчаяние придало ей сил, и она воткнула его прямо в глаз Толочу.

Он откинулся назад, из его глаза торчала кисть для письма. Потом он опять бросился на нее, и они покатились по полу. Когда они снова перевернулись, Чжу оказалась наверху. Толочу продолжал испускать беззвучные вопли. Каким-то звериным чутьем Чжу поняла, что надо делать. Она наклонилась вперед и прижала предплечье к его горлу, скользкому от крови. Толочу дергался под ней. Она продолжала нажимать, кашляя и давясь от дыма. Толочу под ней открывал и закрывал рот, как рыба. Потом наконец это закончилось.

Чжу, спотыкаясь, бросилась прочь от трупа к двери. Каждый вдох, казалось, жег ее изнутри, и она с ужасом подумала, что поджаривается и скручивается внутри подобно куску жареного мяса. Комната превратилась в печь, в которой ярко пылал огонь, и потолок из дыма опускался все ниже. Она упала на колени и поползла, потом выпала наружу.

Она лежала, хватая ртом воздух, на холодном камне, глядя вверх, на черное небо. «Будда сказал: проживай жизнь так, словно твоя голова горит в огне». Если бы у нее хватило сил, она бы рассмеялась и содрогнулась одновременно. Они с Толочу горели в огне, они ощутили хрупкость жизни, но вместо того, чтобы подняться к нирване, рухнули вниз. Осознание своей смертности лишило их всех человеческих мыслей, осталась только решимость выжить. И Чжу, которая лелеяла это страстное желание с детства, оказалась сильнее и отняла жизнь у Толочу. Она чувствовала, как его жизнь уходит под ее руками, и ощутила момент, когда она прекратилась. Она уже убила десять тысяч юаньских солдат, но это было другое. Она этого хотела. Она вспомнила горе Сюй Да из-за его собственных поступков. «Для убийства нет искупления».

Мир вращался, и она чувствовала, как постепенно смещается в его центр. Она падала, но вместо пустоты она падала в дым, под которым, где-то очень глубоко, вздымались языки пламени.

Чжу проснулась от собственного кашля. Вдобавок к пульсирующей головной боли, к телу, состоящему исключительно из боли, и к легким, полным черной мокроты, она находилась в тюрьме. В холодной, сырой, мрачной подземной тюрьме с призраками в каждом углу. Но хотя тюрьму и сложно было назвать ее любимым местом, важнее было то, что она все еще была жива. С ясностью ночного кошмара она внезапно вспомнила оптущение горячей, распадающейся плоти Толочу, когда она давила на его горло. «Я убила его для того, чтобы остаться в живых». Когда она представляла себе этот поступок раньше, она думала, что испытает мрачное удовлетворение, что он, по крайней мере, докажет – она способна сделать то, что необходимо.

Теперь она знала, что способна. Но это не принесло удовлетворения, только вызвало стойкую тошноту.

Прошло время, в течение которого можно было выпить пять-шесть чайников чая[27], и верхняя дверь загремела. Послышались легкие шаги, спускающиеся в подвал. Вскоре перед камерой Чжу появилась госпожа Жуй и окинула ее взглядом из-за решетки. Чжу, надрываясь от кашля, с тревогой увидела в ней сильную внутреннюю сосредоточенность: нечто новое и неуловимое. Госпожа Жуй холодно произнесла:

– Вы чуть не сожгли все поместье. Это наверняка заставило бы людей подумать, будто пожар начался случайно. А так было бы лучше, если бы вы погибли вместе с ним.

– Монах. Не убийца, – прохрипела Чжу. Она гадала, к чему приведет этот разговор. – Вы получили то, что хотели, правда?

– Действительно, – ответила госпожа Жуй. Ее лицо выглядело гладким, как яйцо.

– Итак, мы заключили соглашение.

– Что я стану губернатором и заявлю о верности этого города Красным повязкам.

– Да, именно такое, – подтвердила Чжу. Каждое слово из пострадавшего горла причиняло ей боль. Несомненно, дух губернатора Толочу был бы доволен при мысли о том, что его убийца получил клеймо в виде ожерелья из отпечатков его пальцев.

Госпожа Жуй подошла ближе, взялась одной белой рукой за замок. Ее летящая вуаль делала ее бестелесной, подобно призракам, что оставались в пустых камерах.

– Все произошло точно так, как вы говорили. Я отдавала приказы тем, кто остался верен моему мужу, и люди подчинялись мне. Теперь я могу назвать этот город за стенами моим. У меня есть собственная полиция. И это наводит меня на мысль: возможно, я даже не нуждаюсь ни в поддержке Великой Юань, ни в Красных повязках. – Ее самообладание казалось олицетворением подземного холода. – Вы открыли мне глаза, уважаемый монах. У меня намного больше возможностей, чем я раньше думала.

При других обстоятельствах Чжу восхитило бы то, как она расцвела.

– И вы подумали, что, если оставите меня здесь, у вас появится еще больше возможностей, – сказала Чжу.

– Это правда, – ответила та. – С одной стороны, мне жаль. Признаюсь, вы пробудили во мне любопытство. Вы увидели во мне нечто такое, чего я и сама не знала. Я считаю это странным. Какой мужчина потрудился бы увидеть силу в женщине и поощрять ее вопреки собственным сомнениям? Сначала я подумала, что это потому, что вы монах. Но такой странный монах, пришедший ко мне в женской одежде. Это навело меня на мысль… – Она помолчала, потом продолжила: – Поэтому вы мне помогли? Потому что вы тоже женщина?

Сердце Чжу сильно стукнуло один раз, потом остановилось.

– Это не так! – гневно ответила она. Этот ответ вырвался из ее сгоревшего горла прежде, чем она успела понять, что сказала, подобно крови, хлынувшей из раны. С внезапной ясностью она увидела то, что ждет ее впереди в наказание за ее грех, за то, что она поняла боль женщины, она предстанет перед Небесами и у нее могут отнять ее имя и великую судьбу.

Нет, подумала она, и в ней разгорелась ярость. Госпожа Жуй не имеет над ней такой власти. Она всего лишь гадает, она не знает. И хотя у госпожи Жуй есть свои возможности, Чжу тоже еще не исчерпала своих. Ее сердце опять забилось, убийственно живое.

– Мое имя Чжу Чонба, я воин Красных повязок, – с ледяным самообладанием произнесла Чжу. – И будьте уверены, я вам помогал лишь потому, что это приблизило меня к моей цели.

Пока они гневно смотрели друг на друга, раздался внезапный грохот на лестнице и послышались громкие голоса. Вниз сбежал стражник с криком:

– Госпожа Жуй, на город напали!

И тут невозмутимость госпожи Жуй рухнула, и она с несказанным удивлением посмотрела на Чжу. Потом, овладев собой, сказала:

– Понимаю. Вы тоже мне не доверяли. Это ваши друзья?

– Лучше пусть они будут и вашими друзьями, вы так не думаете? – спросила Чжу. Она испытывала острое чувство облегчения, злобное, как месть. – Если только вы не хотите проверить прочность обретенной вами власти. Хотите попробовать и посмотреть, кто лучше командует своими воинами?

В основном это все еще был блеф. Даже стальная решимость Чжу не могла изменить число атакующих город, равное семистам воинам. Но она позволила госпоже Жуй посмотреть себе в глаза и увидеть там веру в свое будущее величие, – и еще до того, как госпожа Жуй достала из рукава ключ, Чжу поняла, что она победила.

Госпожа Жуй отперла дверь с кислым лицом.

– По-видимому, мне есть еще чему поучиться. Идите, господин Чжу, и прикажите своим людям войти в город с миром. – Было нечто такое в том, как она произнесла «господин Чжу», что вызвало у Чжу неприятное ощущение, будто ей ответили тем же женским пониманием, какое она недавно проявила в отношении госпожи Жуй. – Мы заключили сделку. Красные повязки будут защищать Лу и я дам вам все, в чем вы нуждаетесь. Даю вам слово.

Чжу вышла из камеры.

– Управляйте хорошо с благословения Будды, моя госпожа, – сказала она. Повернувшись спиной к госпоже Жуй, она с тревогой почувствовала в первый раз в жизни странный, приглушенный, болезненный укол сестринской общности. Обеспокоенная, она затолкала его глубоко в себя, туда, где хранила боль своего избитого тела, и побежала вверх по лестнице к двери, ведущей за стены Лу «Мой город. Мой успех». Она искушала судьбу, пользуясь оружием, которого могло не быть у Чжу Чонбы, и нарушила монастырские обеты, лишив человека жизни своими собственными руками; но, несмотря на то, какие бы чувства ни вызывали в ней эти поступки и какие бы страдания в будущем они ей ни сулили, это был правильный выбор. «Потому что в конце концов, я получила то, что хотела».

Эта мысль заставила ее резко остановиться на темной лестнице. Она услышала эхо голоса Сюй Да: «Что это вообще значит – быть великим?» Еще до того как вступить в ряды Красных повязок, она знала, что ей нужна власть. Она уже понимала, что величию необходима поддержка армии. Но сама идея величия была абстрактной, будто она стремилась к тому, что узнает, только когда получит. Но теперь, озаренная прозрением, она точно знала, чем грозит ее встреча с госпожой Жуй. Ради чего она совершила убийство.

Чжу, поколебавшись, вытянула сжатую в кулак правую руку. Темнота должна была сделать этот жест глупым, но вместо этого она ощущала его серьезным и реальным. Она вызвала в памяти алый язычок пламени Сияющего Принца, парящий в его горсти. И тогда она поверила. Она поверила в то, чего желала так сильно, что смогла увидеть, как это будет выглядеть. Едкий вкус власти наполнил ее рот. Мощь божественного права властвовать. Она вздохнула и разжала ладонь.

И ее вера была так сильна, что в первый момент ей показалось, что она действительно видит красный язычок пламени, точно такой, как она вообразила. И только одно биение сердца спустя она осознала: Там ничего нет.

Желудок Чжу куда-то провалился, и ее затошнило так, как никогда в жизни. Она даже не могла сказать себе, что это было шуткой. Она верила в это – в то, что получит Мандат, потому что такова ее судьба. Но она его не получила. Означает ли это, что убийство губернатора Толочу было лишь началом того, что еще ей придется сделать, чтобы добыть то, чего она желает? Или что она уже сделала слишком много такого, чего не сделал бы Чжу Чонба, и совсем потеряла свой шанс на эту судьбу?

Нет. Она с негодованием прогнала прочь эту мысль. Дело не в том, что у нее нет Мандата, его у нее пока что нет. Вложив в эту мысль всю свою решимость, она сказала себе: «Пока я буду продолжать идти к моей великой судьбе и продолжать делать то, что необходимо делать, когда-нибудь он у меня будет».

Где-то у нее в голове прозвучал шепот госпожи Жуй: «Сын Неба правит империей…»

Чжу снова сжала кулак и почувствовала, как ногти впились в ладонь. Потом она плечом распахнула тяжелую дверь тюрьмы и шагнула в залитый ослепительным светом солнца город Лу.

Ма Сюин, стоящая на осыпающихся крепостных стенах Аньфэна, видела, как они возвращались из Лу: странная смесь Красных повязок, бандитов и двух тысяч дисциплинированных, хорошо вооруженных городских солдат, марширующих в кожаных доспехах. За ними двигались повозки, груженные зерном, солью и рулонами шелка. А впереди процессии, верхом на своем норовистом монгольском коне, ехал сам монах Чжу. Невзрачная маленькая фигурка в одежде монаха вместо доспехов. С этой высокой точки обзора Ма казалось, что в круглой соломенной шляпе он похож на пенек. Трудно было поверить, что такой человек совершил невозможное. Но, подумав это, Ма вспомнила, как он сказал «я». Так говорит не монах, устранившийся от земных забот, так говорит человек, сознающий свои интересы. Человек честолюбивый.

Монах Чжу и его процессия миновали ворота и приблизились к сцене, сооруженной для их приема. Сияющий Принц и Первый министр сидели на тронах, тускло сверкающих под облачным небом. Другие предводители Красных повязок ждали у подножия сцены. Даже на таком расстоянии Ма разглядела Малыша Го, униженного, не верящего своим глазам. Они с отцом сделали ставку против Чэня – и каким-то образом, из-за монаха, они проиграли. Упомянутый монах спешился и опустился на колени перед сценой. Ма видела тонкий загорелый стебелек его шеи под сдвинутой шляпой. Ее сбивало с толку, что человек, не знающий неудач, может помещаться в этом маленьком, слабом теле.

Левый министр Чэнь подошел к Чжу:

– Ваше превосходительство, ваша вера в монаха принесла нам тысячу сокровищ. И это лишь начало того, что обещали нам Небеса. После этого наши победы будут все более многочисленными, до того момента, когда сам благословенный Будда спустится к нам.

Первый министр, который преданно смотрел на коленопреклоненного монаха, вскочил на ноги:

– Действительно! Наши самые высокие похвалы этому монаху, который принес свет Сияющего Принца в город Лу и который дает нам веру и силы победить тьму, лежащую перед нами. Хвала монаху! Хвала новому командующему батальонами Красных повязок!

Чжу встал и крикнул:

– Хвала Первому министру и Сияющему Принцу! Пусть правят они десять тысяч лет!

Сила его звонкого голоса потрясла Ма до глубины души. Он звенел над Аньфэном, как колокол, и в ответ люди стали падать на колени и кланяться Первому министру и громко клясться в верности ему и священной миссии Красных повязок.

Сидящий на сцене высоко над этими людьми, опускающимися на колени и снова поднимающимися и снова опускающимися подобно волнам, Сияющий Принц смотрел из-за своих ниток нефритовых бусин. По наклону его тиары Ма видела, что он смотрит на монаха Чжу. Когда Чжу закончил свои падения ниц и поднял взгляд на сцену, Ма увидела, как голова Сияющего Принца откинулась назад. Нитки бус на шляпе качнулись.

– Пусть предводители Красных повязок правят десять тысяч лет! – кричала толпа так громко, что Ма ощущала в своей груди эти вибрации и слабую дрожь огромной стены у нее под ногами.

Сияющий Принц поднял маленькую голову к небу. Толпа при виде этого смолкла. Когда он запрокинул голову, бусины на его лице раздвинулись, и люди увидели, что он улыбается. Пока он так стоял, ярко-красный цвет его халата стал интенсивнее, словно луч солнечного света проник свозь облака и прикоснулся к нему одному. А потом этот свет разлился дальше; он окружил его темной, переливающейся аурой. Это был не угасающий огонь монгольских императоров, а всепоглощающий, наполнивший все пространство между Небом и землей потусторонним красным светом.

Сияющий Принц что-то произнес, Ма не услышала, что именно. Толпа подхватила его слова и повторяла до тех пор, пока они не превратились в крик, от которого волосы на руках Ма встали дыбом: «Сияние нашей возрожденной империи будет светить десять тысяч лет».

Мир был пропитан красным цветом, таким интенсивным, что он казался больше сродни тьме, чем свету. На мгновение на Ма навалилась такая тяжесть, что она не могла дышать. Разве сияние не должно быть ярче? Несмотря на то что красный – это цвет богатства, процветания, она не могла отогнать впечатление, что их новая эра будет омыта кровью.

Два дня спустя Ма пробралась сквозь скопище людей, лошадей и палаток на территории разрушенного храма и вошла в него. Она ожидала, что внутри будет так же многолюдно, но главный зал оказался пустым. Только деревянная некрашеная статуя у задней стены, мирно, безмятежно сидящая в полосах света, проникающих сквозь дырявую крышу. У ее ног стоял горшок с пеплом, зернами и несколькими тлеющими палочками благовоний.

Ма едва успела присесть на упавшую балку, как вошел монах Чжу. В дверном проеме за его спиной она заметила пристройку без крыши. Простая лежанка из полосок бамбука стояла под деревом, растущим из трещины в плитах пола.

– Так твои молитвы не будут услышаны. Благовония? – Он предложил ей пучок палочек.

Не взяв палочку, Ма всмотрелась в его лицо. Чжу терпеливо выдержал ее внимательный взгляд. Он до сих пор был одет в то же поношенное платье. И выражение его лица осталось тем же: оно выражало легкую заинтересованность. Но насколько это было игрой?

– Как ты это сделал? Сверг губернатора Великой Юань и посадил на его место женщину?

Он улыбнулся:

– Я почти ничего не делал. Просто увидел, чего она желает. – Он все еще употреблял слово «я». Что-то в прохладном, замкнутом пространстве храма придавало этому глубокий смысл, как обещание будущего.

– Ты понял это, потому что ты тоже чего-то хочешь. Никто больше не знает, правда?

– Чего не знает? – На его лице что-то промелькнуло, и на какое-то иррациональное мгновение Ма испугалась.

Она ответила, уже не так уверенно:

– Ты не случайно появился в Аньфэне. Ты шел именно сюда.

Он расслабился и рассмеялся:

– Пришел сюда намеренно? – Он сел рядом с ней. – А зачем мне было это делать? Аньфэн едва ли проявил гостеприимство к странствующему монаху. Разве ты не помнишь, как твой жених чуть не отрубил мне голову, как только увидел меня?

«Опять игра», – подумала она, и уверенность вернулась к ней.

– Не притворяйся! Ты шел сюда, и ты с самого начала хотел стать командиром в армии Красных повязок, разве не так? – Эти слова, произнесенные вслух, звучали нелепо. Монахам не полагалось чего-то желать. Им не полагалось иметь амбиции. И все же…

Через несколько секунд Чжу спросил:

– Ты знаешь то, чего больше никто не знает?

– Что?

Его глаза улыбались ей. Обычные глаза на некрасивом лице; странно, что они так ее привлекали. Он сказал:

– Что ты умнее, чем все они, вместе взятые. Ты права. Я действительно пришел сюда не случайно.

Эти абсурдные слова из его уст, подтверждение реальности своих предположений, скорее вызывало растерянность, чем убеждало.

– Но почему Красные повязки? Если тебе хотелось стать вожаком, ты легко мог стать бандитом, как твой друг-монах. Зачем было рисковать, ведь у тебя был один шанс на миллион добиться успеха в Лу.

– Что такое бандиты, как не сброд? – тихо сказал он. – Зачем бы я захотел стать их вожаком?

Глядя на него сквозь сумрак, Ма ощутила холод.

– Так чего же ты хочешь?

Она не могла понять, как можно желать чего-то так сильно, чтобы совершить ради этого невозможное. Не похоже, чтобы он чувствовал себя непобедимым, подумала она. Для этого надо быть глупым, но, несмотря на всю его притворную наивность, глупым он не был. Больше было похоже на то, что его желание было для него таким важным, что одна мысль о том, чтобы отказаться от него, пугала больше, чем любой риск. Ма это тревожило. Если твое желание становится самым важным на свете, на что ты пойдешь, чтобы осуществить его?

Чжу молчал. Она думала, что он ей не ответит, но он просто произнес:

– Свою судьбу.

Это было неожиданно. Она нахмурилась:

– Какой смысл хотеть свою судьбу? Она твоя, хочешь ты ее или нет.

Он перевел взгляд на деревянную статую в глубине храма. В профиль контур его скулы блестел в сумраке, как у статуи. Но под этой неподвижностью чувствовалось кипение, смысл которого Ма не могла понять. Сомнение? Сомневаться в неизбежности судьбы так же бессмысленно, как сомневаться в цвете неба. В конце концов он сказал:

– Не думаю, что ты когда-нибудь сильно чего-то желала, Ма Сюин.

Истина этих слов ее поразила. Но если все в твоей жизни предопределено так же, как твоя судьба, какой смысл чего-то желать? Отец Ма отдал ее семье Го; она должна выйти замуж за Малыша Го; она будет рожать ему детей; и когда-нибудь она отдаст своих дочерей другим мужчинам. Так оно и будет. Таков мировой порядок. Она довольно резко сказала:

– Я думала, монахи учат, что желание – это причина всех страданий.

– Это правда, – согласился он. – Но ты знаешь, что хуже страдания? Не страдать, потому что ты не настолько жив, чтобы страдать. – Прилетевший сквозняк шевельнул воздух, разметал тонкие струйки дыма благовоний. Он быстро взглянул на нее, и она вздрогнула. «Он меня понимает», – подумала она, и странная напряженность его взгляда заставила ее почувствовать себя так, словно ее понимают впервые в жизни. Будто выплескивая некую добытую с трудом тайну в возникшую между ними близость, он тихо произнес:

– Научись хотеть чего-нибудь для себя, Ма Сюин. Не того, что ты должна хотеть по словам кого-то другого. Не того, чего, как ты думаешь, ты должна хотеть. Не иди по жизни, думая только о долге. Если все, что у нас есть, – это лишь короткие промежутки между очередным небытием, почему бы не получить максимум удовольствия от той жизни, которую мы проживаем сейчас? За это стоит заплатить.

Она уставилась на него, волосы на ее руках встали дыбом. На мгновение она увидела длинный свиток мирового времени, в котором каждая ее жизнь была не ярче и не длиннее, чем вспышка светлячка в темноте. Она инстинктивно поняла, что он не играет сейчас какую-то роль, он в это верит. Но в то же мгновение, когда она увидела эту чистую правду, она поняла, что в этом все дело: это правда только для него самого. Мужчина может желать всего, что предлагает мир, и все же у него будет возможность, пусть очень небольшая, достичь этого. Несмотря на то что он признал ее личностью, способной желать, он не понимает ее реальности: что она женщина, попавшая в ловушку узких рамок женской жизни, и все, чего она может желать, в равной степени невозможно.

Она встала и собралась уходить.

– Может быть, твое страдание стоит того, чего ты желаешь достичь, – с горечью сказала она. – Но мое таким не будет.

12

Хичэту. Шаньси. Третий месяц

Вид широких, открытых равнин Хичэту, где ветер катил бесконечные волны зеленой и желтой травы на запад, неизменно вызывал в сердце Эсэня глубокую тоску по времени предков. Охотничий лагерь Великого Хана, однако, был похож на лагерь степных кочевников, как город на деревню. Вместо войлока юрты были сделаны из тончайшей ткани из шерсти ягнят, у дверей были расстелены ковры и устроены навесы из блестящего атласа. Все знатные люди Великой империи Юань переходили с одного ковра на другой: министры и генералы; принцы крови и принцессы империи; правители провинций и принцы-заложники вассальных государств. Повсюду тысячи слуг, служанок, поваров, лекарей, стражников, конюхов, егерей, священников и артистов, занятых обслуживанием хозяев. Гости пили виноградное вино и айрак, ели мясо, приготовленное по экзотическим рецептам западных стран, и пользовались посудой из тончайшего цзиндэчжэньского фарфора. Их кони и скот съедали траву под корень, пока земля не становилась похожей на голову монаха, а вся равнина была усеяна украшенными драгоценными камнями юртами, которые сверкали в лучах солнца, заливающего плато.

В центре стояла юрта Великого Хана. Ее стены из безупречно белого шелка были так густо расшиты золотыми нитями, что потрескивали на ветру. Внутри на возвышении сидел Великий Хан. Эсэнь, простершись на ковре рядом со своим отцом и братом, вместе с ними воскликнул:

– Десять тысяч лет жизни Великому Хану, десять тысяч лет!

Великий Хан, десятый император империи Великая Юань, произнес:

– Встаньте.

Эсэнь всю жизнь сражался за абстрактную идею Великой Юань. Сейчас, в присутствии ее воплощения, его охватило пьянящее чувство успеха. Он сел на пятки и осмелился в первый раз посмотреть на Сына Неба. Великий Хан носил халат цвета золотого ляна, в его ткани просвечивали призрачные силуэты драконов, как облака в прозрачном супе. Лицо у него было на удивление обыкновенным: круглым и мясистым, с красными щеками и тяжелыми веками. На нем застыло выражение апатии, которое удивило и смутило Эсэня. Несмотря на то что он знал, что это не так, он всегда отчасти верил, что Великие Ханы до сих пор оставались воинами.

– Приносим поздравления Принцу Хэнань, – сказал Великий Хан. – Надеемся, ваше путешествие сюда было приятным и ваша семья и ваши люди вполне здоровы.

– Прошел долгий год с тех пор, как этот недостойный в последний раз выражал вам свое почтение, Великий Хан, – ответил Чаган. – Мы благодарны за возможность насладиться вашим гостеприимством перед тем, как вернуться к выполнению вашего приказа и выступить в поход против мятежников.

Взгляд Великого Хана скользнул поверх головы Баосяна и остановился на Эсэне.

– Мы много слышали о вашем сыне, который возглавляет армию. Если бы вы раньше брали его с собой, мы бы были рады его узнать. Это он?

Тело Эсэня наполнило радостное предвкушение. Он еще раз упал ниц:

– Этот недостойный слуга выражает почтение Великому Хану. Я Эсэнь-Тэмур, первый сын Великого князя Хэнани. Дня меня было бы большой честью представить вам доклад о ходе борьбы против мятежников юга.

– М-м-м, – отозвался Великий Хан. Когда Эсэнь поднялся, его радостное предвкушение сменилось смущением: Великий Хан уже потерял к нему интерес. – Главный советник примет ваши доклады.

Эсэнь последние два дня провел, готовясь к этой встрече. Он собирался с духом, предвидя нагоняй, и надеялся, что его хоть немного похвалят. Он понимал, как важна его кампания против мятежников для безопасности империи Великая Юань. Теперь, ошеломленный таким явным отсутствием интереса, он неуверенно произнес:

– Великий Хан?

– Великий Хан. – Из-за трона выступил чиновник. В отличие от Великого Хана, поведение которого вызывало разочарование, Главный советник говорил уверенно и властно, как следовало ожидать от Верховного главнокомандующего армии Великой Юань. Он смотрел на них троих с непроницаемым выражением лица. – Я действительно хорошо информирован о достижениях войск Великого князя Хэнань. В последний год они снова одержали славную победу в борьбе против врагов империи Великая Юань на юге. Сокрушительное поражение всего движения Красных повязок уже близится. Великий Хан, наградите их, прошу вас!

То, что Главный советник не упомянул его поражение, наполнило Эсэня благодарностью и одновременно встревожило. Казалось, что важный вопрос остался без внимания. Ему не понравилась мысль о том, что его провалы и успехи, с таким трудом доставшиеся на поле боя, были возможно, всего лишь оружием в междоусобных схватках при дворе.

Великий Хан слабо улыбнулся, глядя на Чагана сверху.

– Великий князь провинции Хэнань всегда был самым верным подданным Великой Юань и заслуживает нашей самой высокой похвалы, – сказал он. – Он будет вознагражден. Но сейчас, Князь, идите, поешьте и выпейте и позвольте мне посмотреть, как ваши сыновья будут соревноваться завтра. Нам доставляет удовольствие видеть будущее Великой Юань на поле боя.

Когда они встали и попятились прочь от трона, Эсэнь огорченно подумал о своих рухнувших надеждах на эту встречу. Предполагалось, что Великий Хан служит олицетворением культуры и империи, которую высоко ценил Эсэнь и защищать которую стало делом всей его жизни. Открытие, что Великий Хан не более чем…

Но он не мог заставить себя даже подумать об этом.

Когда они вышли из юрты, то столкнулись со следующей группой высокопоставленных лиц, ожидающих возможности приветствовать Великого Хана.

– О, Чаган! – радостно воскликнул генерал-губернатор Шаньси Болуд-Тэмур. – Рад видеть, что вы в порядке. Надеюсь, ваша семья и люди здоровы. – Стоящий рядом с ним прыщеватый Алтан выглядел самодовольным, как всегда. В отличие от довольно сурового Принца Хэнань, генерал-губернатор Шаньси всегда был всем чересчур доволен. Его богато вышитый костюм для верховой езды по нынешней моде имперского двора включал юбку в складку и был такого ярко-аквамаринового цвета, что Эсэнь удивлялся, как он не привлекает к себе всех крылатых насекомых на расстоянии пяти ли.

Будучи отцом императрицы, Болуд каким-то образом умудрялся вести себя так, словно он ожидает еще больше милостей от императора.

– Должен сказать, я удивился, получив от вас просьбу прислать еще войск, – продолжал Болуд. – Я не мог представить себе, что возможно потерпеть подобное поражение от этих крестьян. Чем они сражаются, неужели лопатами? Хорошо, что есть я и могу вас выручить, а? Между прочим, должно быть, это ваш первый сын, Эсэнь-Тэмур. Я уже очень давно не видел тебя здесь, Эсэнь, и невольно все еще считаю тебя маленьким мальчиком. Ну, уверен, недавние события тебя кое-чему научили. Если бы у меня был генерал, потерявший десять тысяч солдат за одну ночь, я бы приказал закатать его в ковер и бросить в реку. Хотя я его недавно встретил и понимаю, почему ты этого не сделал. Клянусь Небом, он такой хорошенький! Тебе следует продать его как женщину, и ты бы получил за него в три раза больше, чем за проигравшего битву генерала… – Он заржал. – А это Ван Баосян! Я поверить не мог, когда Алтан мне сказал, что ты до сих пор не командуешь батальоном. В твоем возрасте! И каждый год отказываешься участвовать в здешних соревнованиях! Конечно, не потому, что не умеешь натянуть лук, но…

Стрельба из лука была правом монголов по рождению, не было ни одного мужчины, ни одной женщины, которые имели право называться монголами, если не умели стрелять из лука. Болуд уставился на нежные руки Баосяна, а Эсэнь почувствовал, как его кровь закипела от обиды за брата. Не в первый раз он пожалел о том, что они зависят от Болуда.

Баосян ответил гораздо вежливее, чем ожидал Эсэнь:

– Может быть, сегодня я изменю своим привычкам и приму участие в играх, уважаемый генерал-губернатор. Уверен, что это доставит удовольствие моему отцу.

– Ну и хорошо, – сердечно произнес Болуд, будто только что не оскорбил всех присутствующих сразу. – С нетерпением буду ждать твоего выступления.

Баосян поклонился, но Эсэнь заметил, что он провожал задумчивым взглядом аристократов Шаньси до самого входа в юрту Великого Хана.

К большому неудовольствию Оюана, состязания Великого Хана продолжались с восхода до захода солнца все более длинных весенних дней. Мужчины – и даже некоторые женщины – соревновались во всех видах мастерства, существующих на свете. В стрельбе из лука и скачках, джигитовке, «вытаскивании козла»[28] и надувании коровьей шкуры, соколиной охоте и поло, метанию кинжала и во всех видах схваток с оружием и без оружия, принятых во всех землях четырех каганатов. И он, и Эсэнь, привыкшие расходовать энергию на продуктивные военные действия, считали это странным. В Хичэту похвалы удостаивалось изображение борьбы, а не ее результат, часто чествовали проигравшего, обладавшего более зрелищным стилем.

– Ты ведь не ждал, что при дворе возвышают по заслугам? – язвительно спросил господин Ван, когда Эсэнь указал на это, и зашагал прочь под зонтиком с чашкой напитка в руке.

Оюан, стоящий на середине поля для соревнований под лучами палящего солнца, раскалившими его шлем, подумал, что господин Ван в кои-то веки проявляет завидную активность. Придворные, развалившиеся в шелковых павильонах по периметру поля, со смехом заключали пари, вокруг них вилась стая слуг, которые разносили всевозможные закуски, слишком странные, на вкус Оюана: сладкие и острые сушеные кальмары с миндалем; фаршированные рисом жареные красные финики в сиропе из ароматных оливок; соленый чай с маслом яка; корзинки с тропическими фруктами с дальнего юга, вид которых вызывал тревогу. Он вспотел и был раздражен. Все утро он участвовал в поединках на мечах, и все они проходили одинаково. Противники, решив, что перед ними слабый сопливый мальчишка (или девчонка, что еще хуже), бросались на него и получали свой урок. Стиль Оюана не отличался изяществом и артистизмом и не нравился толпе. Тем не менее он был чрезвычайно эффективным.

– Генерал Чжан Шидэ из Янчжоу в следующем поединке соревнуется с генералом Оюаном из Хэнань! – выкрикнул глашатай, и следующий противник Оюана подошел к нему по траве. Он увидел наньжэня, его лицо было ничем не примечательным и не отличалось красотой. Квадратная линия волос, сильный лоб и выражение лица говорило о пережитых невзгодах. Но в тенях под глазами и в углах рта залегли тени, свидетельствующие о каком-то сильном чувстве. О тысяче будущих выражений, которые появятся на этом лице.

– Неужели мы действительно встречаемся впервые? – спросил Оюан на языке хань. Семья Чжан, торговая империя которой контролировала побережье и Великий канал, снабжающая Ханбалик солью и зерном, имела такое большое значение для империи Юань, что Оюан давно знал имя генерала Чжан и слышал рассказы о нем. Странно было понимать, что их знакомство не основано на личных связях.

На какое-то мгновение в глазах генерала Чжан сверкнуло нечто, похожее на удивление, затем удивление исчезло, и он тепло улыбнулся, приветствуя его.

– Странно, не так ли? Такое чувство, будто мы уже знакомы. Когда я услышал, что вы будете здесь, в Люилине, – он назвал Хичэту по-ханьски, – я с нетерпением стал ждать этой встречи, как со старым другом. – Он бросил насмешливый взгляд на зрителей. – Хотя не ожидал встречи именно при таких обстоятельствах.

– Никогда не надо недооценивать любви монголов к соревнованиям, – ответил Оюан. – Дайте двум мужчинам по куску мяса, и они будут соревноваться, кто прикончит мясо первым.

– И вы разделяете их вкусы? – спросил Чжан с насмешкой.

Оюан слегка улыбнулся:

– Я точно не люблю проигрывать.

– Это вряд ли исключительно монгольская особенность. Когда император попросил меня поучаствовать в соревнованиях, я думал, знаете ли, что мне в моем статусе этого делать не подобает. Я решил, что проведу один поединок, чтобы раньше освободиться. Но, к сожалению, моя гордость не позволила мне проиграть. Так что сейчас мы оба здесь. Могучие защитники Великой Юань, которые сейчас будут гоняться друг за другом по полю в полдень на потеху толпе.

Они преклонили колени перед павильоном императора и повернулись друг к другу. Оюан сказал:

– Возможно, это к лучшему: если сейчас мы лишь немного знаем друг о друге, то наверняка будем очень хорошо знакомы после этого.

– Мы могли бы сделать то же самое за хорошей трапезой.

– Посмотрев, кто закончит ее первым?

Чжан рассмеялся:

– А, у вас имя и лицо одного из нас, но я вижу, что в действительности вы монгол. Кроме любви к соревнованию по поеданию мяса вас выдает ханьский акцент. Начнем?

Хотя Чжан был среднего роста, но зато крупнее Оюана, и опыт давал ему преимущество. Во время первой атаки он продемонстрировал свой стиль, горячий и страстный; в нем была та чувствительность и тот артистизм, которых недоставало Оюану Толпа радостно кричала, наконец-то получив то зрелище, которого не давал им Оюан.

Отражая контратаку Оюана, Чжан сказал:

– Вы действительно так сильно хотите победить и стать противником Третьего Принца?

– Третьего Принца? – Единственный принц крови, не умерший в детстве, Третий Принц был сыном любимой и самой влиятельной наложницы Великого Хана. Ему уже исполнилось девятнадцать лет, а он до сих пор не проявлял признаков того, что имеет Небесный мандат, который требовался для провозглашения его наследником престола. Поскольку принцы чрезвычайно редко получали Мандат уже взрослыми, большинство монгольских аристократов верили в то, что когда-нибудь родится более подходящий принц, который унаследует и Мандат, и трон.

– Вы не обратили внимания на другие схватки? Он сразится с победителем этой схватки, в финале. Хотя должен сказать, что его искусство владеть мечом соответствует ожидаемому от человека, которому никогда не позволяют потерпеть поражение.

– Значит, это будет легкая победа, – ответил Оюан, и они разошлись, чтобы восстановить силы.

Чжан, чья молодость и физическая форма остались в прошлом, слегка задыхался.

– Может быть, и так, но победителю наверняка следует побеспокоиться о своей карьере. Вам так хочется завоевать приз?

У Оюана было о чем беспокоиться, кроме карьеры. Даже сейчас у него возникло сверхъестественное ощущение, что павильон императора притягивает его, как край утеса. Он понимал, что сейчас неподходящий момент, чтобы бередить эту рану. Но, несмотря на все это, он знал, что будет это делать.

С притворным весельем он спросил:

– Значит ли это, что вы сдаетесь?

– Вовсе нет, – усмехнулся Чжан. – Я буду рад схватиться с Третьим Принцем. Не вредно, если он узнает мое лицо. Я просто проиграю схватку, когда буду биться с ним. Конечно, изящно. Молодой человек любит, когда льстят его мастерству.

– Молодой человек должен ясно понимать, каков уровень его мастерства по сравнению с другими.

– Вы действительно так далеко продвинулись в карьере, не нуждаясь в лести?

– Если имеешь достаточный уровень мастерства, нет нужды в лести. – «Если бы только весь мир так считал».

– Вот как! Хорошо, что вы оказались в войсках. Мы с вами простые люди. Политика нас бы прикончила… – В тот момент, когда он это говорил, Оюан увидел, как он приоткрылся, сделал выпад, и его противник упал.

– Я вижу, вы не льстите моему мастерству, – грустно произнес Чжан, лежа на земле.

Оюан помог ему встать.

– Вы знаете, как велики ваши таланты! Вы не нуждаетесь в моей лести.

Чжан отряхнул одежду. Оюан видел, что он колеблется, дать ему совет или нет. Но в конце концов он лишь сказал:

– Желаю удачи, генерал, – и покинул поле, улыбнувшись на прощание.

– Третий Принц! – вызвал глашатай, и молодой монгол с красивым, широким лицом вышел на поле. Бусы в его косах были из лазури и серебра, такого же цвета, как серьги и доспехи.

– Генерал Оюан, – приветствовал Третий Принц. Несмотря на то что он только что стал взрослым и имел хорошо развитое тело воина, как у Эсэня, в его облике была плохо скрытая уязвимость, которая заставила Оюана считать его гораздо более юным. Третий Принц осматривал Оюана с нездоровым интересом, словно его возбуждало собственное отвращение при встрече с чем-то новым и неестественным. – Вы не хотите отдохнуть несколько минут перед нашим поединком?

Оюан ощетинился под его внимательным взглядом. Он постарался не опустить глаза, и когда оценивающий взгляд Третьего Принца дошел до его лица, молодой человек вздрогнул. Оюану была знакома эта реакция: это было удивление человека, который забыл, что лицо Оюана – это лицо мужчины, обладающего мужскими мыслями и опытом.

– Ваше превосходительство. Большая честь для этого недостойного слуги соревноваться с вами. Прошу вас, давайте продолжим.

Третий Принц поднял свой меч. Может, он физически и напоминал Эсэня, но был совсем на него не похож внешне: его тело было столь же красивым, сколь и бесполезным.

– Тогда давайте начнем.

Оюан нанес удар. Один быстрый раздраженный удар, каким прикончил бы муху. Третий Принц рухнул на землю. Пока он лежал, распростертый на земле, Оюан уже забыл о нем. Третий Принц не имел никакого значения, ни как угроза, ни как потенциальная возможность, как и эта победа была всего лишь потенциальной возможностью, использовать которую ему не следовало. В нем росло загадочное ощущение. Его сердце быстро билось, настолько оно было сильным; боль от него заставляла его действовать. «Я хочу видеть лицо моей судьбы». Толпа зрителей гудела.

– Победитель, подойдите к Великому Хану!

Оюан подошел к павильону императора и опустился на колени. Он чувствовал, как его распирает ужасное, непостижимое чувство. Вероятно, это вся его жизнь. Он трижды прикоснулся лбом к истоптанной траве. Потом наконец поднял взгляд на Великого Хана. Он смотрел на золотую фигуру на троне, и мир остановился. Там, на расстоянии всего двадцати шагов, сидел человек, который убил его отца. Тот, который приказал Великому князю Хэнань убить всех мужчин рода Оюан до девятого колена и навсегда прекратил род Оюанов. Оюан смотрел на это обыкновенное лицо и видел свою судьбу. Он чувствовал, как в нем растет это темное чувство, пока внутри уже ничего больше не осталось. Великий Хан был его судьбой и его концом. Мысль об этом конце вызвала у него взрыв облегчения. После всего остального это будет тем моментом, когда все прекратится.

Темные пятна поплыли перед его глазами. Он пришел в себя, задыхаясь, все это время он не дышал. Его трясло. Что подумал о нем Великий Хан, видя, как он дрожит на траве перед ним? Может, он смотрел на него и чувствовал свою судьбу, как Оюан чувствовал свою?

Оюан понятия не имел, как он сумеет заговорить, но заговорил:

– Да живет Великий Хан десять тысяч лет!

Сверху последовало долгое молчание. Гораздо более долгое, чем ожидал Оюан, оно уже вызывало опасение. Толпа перешептывалась.

– Встань, – сказал Великий Хан. Когда Оюан откинулся назад и сел на пятки, он с беспокойством увидел, что Великий Хан упорно смотрит в какую-то точку у него за спиной. На секунду Оюаном овладела безумная идея, что если он достаточно быстро обернется, то что-то увидит: миазмы своих эмоций, отбрасывающие на траву губительную тень. По-видимому, обращаясь к тому, что приковало внимание Великого Хана, что бы это ни было, тот рассеянно произнес:

– Мы хотим знать уважаемое имя этого генерала.

Оюан почувствовал, что он уже не дрожит, будто переживает последние мгновения перед смертью от переохлаждения.

– Великий Хан, фамилия этого недостойного слуги – Оюан.

Великий Хан вздрогнул и в первый раз посмотрел на Оюана.

– Оюан из Хэнань?

Его рука стиснула подлокотник кресла, из-под его пальцев появились язычки голубого пламени. По-видимому, это произошло помимо его воли. Он всего лишь вспоминал или его встревожило нечто иное? Внезапно у Оюана возникло ужасное чувство, что идет какая-то игра, которая недоступна его пониманию. Что он каким-то образом совершил ужасную ошибку…

Но затем Великий Хан стряхнул с себя это наваждение. И веско произнес:

– Мастерство этого генерала необычайно. Вы делаете большую честь вашему господину, Великому князю Хэнань. Прошу вас, продолжайте служить ему преданно и успешно. – Он подал знак слуге: – Наградите его!

Слуги вынесли коробки на богато расшитых подушках. Денежный эквивалент трофеев успешной кампании. Даже двух кампаний.

Шок резкого перехода от грозящей катастрофы к успеху вызвал у Оюана эйфорию. Прикасаясь лбом к траве, он мысленно уже видел их следующую встречу.

– Великий Хан щедр. Да живет Великий Хан десять тысяч лет! Десять тысяч лет!

Он все еще чувствовал на себе взгляд Великого Хана, когда пятился от него.

Дневные соревнования уступили место вечерним развлечениям. Пиршество и выпивка начались несколько часов назад, и воздух наполнился жирным ароматом жаренных на углях ягнят. Сотни столов накрыли на траве. Украшения на столах, инкрустированных жемчугом, сверкали в свете крохотных светильников. Над ними ночной ветер надувал шелковые навесы, их нижняя сторона отражала свет множества громадных фонарей, установленных на треногах. Оюан сидел рядом с генералом Чжан, между ними стояло несколько пустых винных кувшинов; он смотрел на очередь сановников, которые несли подарки к столу на возвышении, где сидел Великий Хан с императрицей, Третьим Принцем и Главным советником.

Чжан заметил:

– Один из дворов в аду, должно быть, зарезервирован для подобных скучных событий. – Он выглядел непринужденно мужественным в одеянии из роскошной парчи, но ближе к концу вечера его элегантный узел на макушке начал распускаться.

– Просто выпейте еще. – Оюан еще раз наполнил его чашку. Чем больше он пьянел, тем больше его пугал звук собственного далекого голоса, говорящего на языке хань. Будто постепенно понимал, что внутри его тела находится кто-то, говорящий и думающий на другом языке.

– Вы, монголы, пьете больше, чем я раньше думал. Оюан фыркнул:

– Это ерунда. Всю следующую неделю тоже будут пить; лучше будьте к этому готовы.

– Я только могу приготовиться это терпеть, – печально ответил Чжан. Оюан подумал: неужели и на его щеках горит такой же лихорадочный румянец, как у Чжана? Наньчжэни были известны своим неумением пить как монголы.

Чжан бросил взгляд на трон и сказал:

– Трудной была ваша встреча с императором?

Оюан так сильно окоченел, что ему даже не пришлось скрывать дрожь.

– С чего бы это? Из-за моего жалкого происхождения? – Он залпом выпил свою чашку и подождал, пока Чжан наполнит ее. – Все это в прошлом. Я никогда об этом не вспоминаю.

Чжан пристально посмотрел на него. Колеблющийся свет фонарей ярче отражался от золотой заколки в его волосах, чем от золотых бусин в волосах самого Великого Хана, и наполнял глубокими тенями благородные морщины его лба. Что за выражение у него на лице? Возможно, Оюан был пьян, но он по опыту знал, что может потерять сознание и все равно сохранить невозмутимое лицо. Однако сейчас у него возникло ощущение, что Чжан способен определить каким-то особенным образом, что он лжет. Но, возможно, Чжан решил пожалеть его, потому что сказал только:

– А Третий Принц? Вас не беспокоит, что он будет плохо вспоминать о вас?

Оюан расслабился: эта территория была более безопасной.

– Пускай вспоминает. Мне все равно.

– Не вас одного, но и Великого князя Хэнань, и вашего господина Эсэня. Вы не слышали, когда они хотят переехать из провинции ко двору в Даду?

Незнакомое название Ханбалика на ханьском языке привело Оюана в замешательство, словно они с Чжаном были жителями разных планет, которые случайно встретились друг с другом в призрачном пространстве между ними.

– Эсэнь никогда не прижился бы при дворе, – ответил он, и его охватила пророческая печаль.

– И вы явно тоже. А что, если вы снова встретитесь с Третьим Принцем в будущем году?

Следующая группа сановников приблизилась к трону, преклонила колени и вручила свои подарки. Все тело Оюана горело от вина. Несмотря на постоянные уговоры Эсэня, он обычно пил очень умеренно. Однако сегодня его наполняло понимание того, что сулит ему завтра. Он мрачно подумал: «Я обречен страдать».

– Я впервые за семь лет присутствую на одной из таких церемоний, – сказал он. – Мы всегда весной проводим военные кампании. Не собираюсь снова приезжать сюда.

– Никогда? Несомненно, когда-нибудь вы подавите этот мятеж. Закончите свою войну.

– Вы в это верите? Что когда-нибудь мы останемся без работы, потому что наступит мир? – Оюан мог представить себе смерть Великого Хана, но не мог представить себе конец империи. Так же, как не мог вообразить возврата к стабильности. Воображение, в конце концов, подстегивает вклад человека в результат.

– Вы сами можете уйти с этой работы, – сказал Чжан. – Но что значит мир для торговцев? Поскольку движущая сила коммерции должна только расти, работа ее генерала никогда не закончится. Я буду служить амбициям моего хозяина до самой моей смерти.

– Вашего брата?

– Ах, а я думал, что вы хорошо нас знаете. Разве вы не верите докладам о моем брате, которые вам присылают? У него нет честолюбия. Приезжайте к нам в гости когда-нибудь, и вы сами увидите. Но также неправильно было бы сказать, и что у нас нет честолюбия.

– А-а, – медленно произнес Оюан. – Мадам Чжан. Чжан улыбнулся:

– Вы не верите, что женщина способна возглавлять кампанию?

Эсэнь часто приписывал своим женам способности, свидетелем которых Оюан никогда не был, и он не верил в их существование. Полноценные мужчины имеют склонность преувеличивать, когда речь идет о женщинах, хотя они всегда настаивают, что то, что они видят, это объективный факт. Оюан дипломатично ответил:

– Вы слишком скромны. Вы преуменьшаете свой собственный вклад.

– Вовсе нет. Я генерал, как и вы. Вы выполняете приказы своего хозяина, господина Эсэня, я выполняю приказы своего. Я знаю свои таланты в рамках своей сферы, но также понимаю, что слабо разбираюсь в коммерции. Это ее амбициям мы служим, и это по ее решению мы ваши союзники. Те, кто недооценивает эту женщину, обычно потом жалеют об этом.

Когда Чжан говорил о мадам Чжан, тон его голоса становился особенным, но чтобы разгадывать эту загадку, требовалось приложить слишком много усилий. Вместо этого Оюан налил им обоим еще.

– Тогда наше партнерство прочное: желаю успеха вашим торговым предприятиям в границах Великой империи Юань.

Чжан поднял свою чашку. На мгновение его взгляд скользнул мимо Оюана, словно его чем-то заинтересовало пустое пространство между столами. Оюану уже было знакомо это выражение лица. Такое же отстраненное выражение было на лице Великого Хана, и как только Оюан его узнал, он почувствовал холодный, пронизывающий страх человека, за которым наблюдают сзади. Все волосы на его затылке встали дыбом. Хотя он и знал, что там ничего нет, он задрожал от непреодолимого желания оглянуться и вступить в схватку.

А потом свет изменился и ужас постепенно стих. Сидящий напротив него Чжан улыбался ему.

– Ваше здоровье.

Они выпили, глядя, как генерал-губернатор Шаньси Болуд приближается к столу Великого Хана. За ним шли его сыновья. Алтан, как младший сын, шел последним.

– Кажется, этот мальчик хочет произвести хорошее впечатление, – сказал Чжан, имея в виду большой ящик, накрытый тканью, который несли рядом с Алтаном четверо слуг.

– Лучше бы он сосредоточил свои усилия на том, чтобы угодить своему генералу, – ответил Оюан. Он понимал, что демонстрирует недостойное генерала раздражение против подчиненного, но не смог сдержаться. – Я его терпеть не могу. К сожалению, Великий князь Хэнань считает, что нам необходима поддержка Болуда, чтобы одержать победу над Красными повязками. Но Болуд обеспечивает нам только численность войск! Численность всегда можно найти в другом месте, не так ли?

– А так как императрица не в фаворе, Болуд уже не важная шишка, – задумчиво произнес Чжан.

Перед высоким столом Алтан сделал знак своим слугам, и с ящика сдернули покрывало. Открывшееся взорам содержимое ящика заставило ахнуть и замолчать даже это шумное сборище пьяных людей.

Ящик оказался клеткой, в которой находился очень красивый гепард. Один из самых редких и самых желанных подарков. Достать его, наверное, стоило невероятных трудов и длительного времени. Его стоимость не поддавалась оценке.

Но он был мертв.

Великий Хан отшатнулся. Грозно нахмурив брови, он встал и крикнул:

– В чем смысл этого оскорбления?

Все присутствующие поняли этот смысл: мертвое животное было пожеланием такой же участи Великому Хану. Это была самая ужасная измена.

Алтан, уставившийся на клетку с отвисшей челюстью и посеревшим лицом, упал на колени и стал кричать о своей невиновности. Его отец и братья бросились на землю рядом с ним и тоже вопили, стараясь перекричать друг друга. Великий Хан возвышался над ними, глядя на них с убийственной яростью.

– Я этого не ожидал, – произнес Чжан.

Оюана охватил смех. Даже ему самому он показался истеричным. Где-то глубоко внутри часть его разума, которая никогда не расслаблялась, сколько бы он ни выпил, сознавала, что он только что получил неожиданный подарок. Вслух он сказал:

– А, мое почтение этому ублюдку!

– Что?

– Не я один недолюбливаю Алтана. Великий Хан снова закричал:

– Чья это выходка?

Болуд, подползавший вперед до тех пор, пока его голова едва не коснулась ступни Великого Хана, крикнул:

– Простите меня, Великий Хан! Я в этом не принимал участия. Я ничего не знаю!

– Как может вина сына не быть также и виной отца!

Внезапно императрица вскочила, ее красные и золотые украшения качались и сверкали. Из всех женщин Великого Хана она одна носила традиционный монгольский головной убор. Его высокая колонна в свете фонарей отбрасывала пляшущие тени, так как женщина дрожала. Она закричала:

– Великий Хан! Эта ничтожная женщина просит у вас прощения за своего отца. Пожалуйста, поверьте, он не имеет к этому никакого отношения! Виноват мальчик! Прошу вас, пускай наказание коснется его одного!

Стоя на коленях и дрожа у ног Великого Хана, Алтан выглядел маленьким и жалким: мальчик, покинутый своей семьей.

Третий Принц с легкой улыбкой наблюдал за императрицей. Конечно, он не питал любви к этой женщине, которая сумела родить ему на смену сына, удостоившегося расположения Небес.

Увидев выражение лица Третьего Принца, Чжан спросил:

– Это он?

Оюан откинул голову на спинку стула. Его радость по поводу пользы того, что сейчас произошло, омрачала ужасная печаль. Пространство под навесом сияло и дрожало вокруг него. Это был мир, к которому он не принадлежал, но через который просто проходил, стремясь к своей мрачной судьбе. Он ответил:

– Нет.

– Взять его! – взревел Великий Хан, и два стражника выбежали вперед и потащили Алтана под локти. – За самое страшное оскорбление Сыну Неба мы приговариваем тебя к ссылке!

Алтана, обмякшего от шока, потащили прочь.

За мигающими огнями столами Оюан увидел господина Вана, который с удовлетворением наблюдал за этим, насмешливо щуря сонные кошачьи глазки.

– Это, – сказал Чаган, – это ты подстроил, Ван Баосян!

Даже внутри юрты отца Эсэнь слышал гвалт людей, которые бегали из одной юрты в другую, обсуждая события этого вечера. Когда Эсэнь шел по лагерю, он видел, что все люди и юрты семьи Болуда уже исчезли, остались только примятые круги на траве.

Чаган стоял над Баосяном, и фонари раскачивались, словно под ветром его гнева. Принц был одного роста со своим приемным сыном, но казался намного крупнее из-за широкого туловища, торчащей бороды и кос.

Эсэнь поморщился, когда Баосян издевательски посмотрел отцу в глаза. Как и Чаган, Эсэнь сразу же понял, кто был причиной падения группировки Шаньси. По крайней мере, Баосян ответил на оскорбление, как следует мужчине. С другой стороны, это была бесчестная атака, ответ труса. Эсэнь почувствовал знакомый прилив отчаяния. Почему Баосян не может вести себя проще и делать то, чего от него ждут? Возможно, Эсэнь занимает соответствующее ему место, но и ему приходилось бороться с собой и идти на личные жертвы, чтобы оправдать надежды отца. Так и должен вести себя сын. Но Баосян отказывался так поступать. Он вел себя эгоистично и создавал трудности, и этого Эсэнь понять не мог. Боасян спросил:

– Почему же вы считаете, что это сделал я, отец?

– Скажи мне, что не ты.

Баосян криво усмехнулся. За его бравадой, однако, скрывалось нечто похожее на обиду.

– Ты, эгоистичный сопляк! Как ты смеешь ставить свою мелкую месть выше интересов семьи! Если Болуд узнает…

– Вам следовало бы сказать спасибо! Если бы вы потрудились хоть на секунду задуматься, то могли бы понять, что теперь, когда Болуд лишился благосклонности двора, у вас наконец появился шанс возвыситься!

– Спасибо?! Как ты можешь без зазрения совести утверждать, что сделал это ради нас? Без поддержки Болуда все, за что мы боролись, будет потеряно! Ты вот так просто плюешь на могилы своих предков?

– Вам не нужен Болуд! – закричал Баосян. – Разве я не сделал все возможное, чтобы помочь вам освободиться от этой зависимости? Перестаньте считать, будто вам необходим этот шут гороховый, и имейте мужество взять власть в свои руки! Думаете, она сама придет к вам, если вы будете ждать?

– Ты мне помог? – Голос Чагана мог бы расплавить стальной меч.

Баосян хрипло рассмеялся:

– Ах! Сюрприз. Вы понятия не имеете, что я делал для вас все это время. Вам даже не любопытно это узнать! Разве вы не понимаете, что только благодаря мне у вас еще есть поместье? Без дорог, ирригации и сбора налогов, думаете, у вас бы хватило денег, чтобы продолжать служить Великому Хану? Для него ваше единственное достоинство заключается в армии, а у вас даже армии не было бы! Вы были бы всего лишь никому не нужной деревенщиной, чьи земли с одной стороны отбирают мятежники, а с другой – Болуд.

Эсэню стало стыдно за Баосяна. Разве он не видит, какой ущерб ему самому наносит попытка приравнять то, что делали Эсэнь и Оюан, и то, что сделал до них Чаган, к той бумажной работе, которой все время занимался Баосян?

Чаган сплюнул:

– Послушай себя. Ирригация! Мы монголы! Мы не работаем на полях. Мы не роем канавы. Наши армии – это рука Великого Хана на юге, и пока существует Великая Юань, наша семья будет защищать ее с честью и славой.

– Вы действительно верите той чуши, которая льется из вашего рта? – презрительно улыбнулся Баосян. – Возможно, я недостаточно ясно выразился. Без меня Хэнань уже пала бы, с поддержкой Болуда или без нее. Мятежники обещали своим сторонникам все то, что мы им не можем дать. И если ваши крестьяне будут голодать, а солдаты не получат жалованья, не думайте, что они сохранят верность вам, или монголам, или империи Юань. Они бы без раздумий перешли на сторону мятежников. И не сделали они этого только потому, что я управляю, назначаю налоги и контролирую. Я плачу им жалованье и спасаю их семьи от катастрофы. Я и есть Юань. Я поддерживаю империю больше, чем можете вы при помощи грубой силы своих мечей. Но в глубине души разве вы не считаете меня до сих пор бесполезным?

– Как ты смеешь даже предполагать, что Великая Юань может пасть?

– Все империи рушатся. И если рухнет наша, что будет с вами, отец, с монголом?

– А ты? На чьей стороне будешь ты? Ты манцзи или монгол? Я выбился из сил, стараясь воспитать тебя как одного из нас, а ты готов повернуться к нам спиной и присоединиться к народу своего ублюдка-отца?

Баосян отшатнулся.

– Моего ублюдка-отца? – прошипел он. – Отца по крови? Ваши слова выдают вас, Чаган. Вы никогда не воспитывали меня, как одного из вас. Вы никогда не понимали, кто я такой; вы никогда даже не замечали, как много я делал для вас, и все потому, что я не такой, как мой брат!

– Ты отребье манцзи, в тебе течет собачья кровь! Трус и слабак! Ты никому не нужен. Мне ты не нужен. – Чаган пересек комнату и тыльной стороной ладони дал Баосяну пощечину. Баосян упал. Через несколько мгновений он медленно поднялся на ноги, дотронулся до уголка рта. Чаган схватил со стойки свой меч и вынул его из ножен.

Инстинкт воина позволил Эсэню понять намерение Чагана. Несмотря на все свое негодование против Баосяна, он не мог даже представить себе, что его невозможный, упрямый, раздражающий брат погибнет.

– Отец! – закричал он.

Чаган не обратил на него внимания. Охваченный такой яростью, что обнаженный клинок дрожал в его руке, он сказал Баосяну:

– Я отрублю тебе голову, предатель. Смерть истинного монгола для тебя слишком хороша.

Баосян оторвал взгляд от пола. Кровь текла у него изо рта, лицо исказилось от ненависти:

– Ну, давайте! Давайте же!

Чаган оскалился. Сверкнул клинок. Но не опустился. Эсэнь прыгнул через всю юрту и схватил отца за запястье.

– Как ты смеешь! – воскликнул Чаган, вырываясь из хватки Эсэня.

– Отец! – снова произнес Эсэнь, сжимая его руку насколько хватило духу. Он понимал, что стоит ему ее отпустить, и Баосян умрет. Он готов был взвыть от отчаяния. Даже сопротивляясь смерти, Баосян доставлял неприятности. – Умоляю вас, пощадите его! – Кости руки отца трещали под его пальцами до тех пор, пока Чаган не охнул и не уронил меч.

Выдернув руку, Чаган через голову Эсэня устремил полный ярости взгляд на Баосяна. На несколько мгновений он, казалось, лишился дара речи. Потом тихо и грозно произнес сдавленным голосом:

– Будь проклят тот день, когда я взял тебя к себе. Ты ублюдок манцзи, потомок восемнадцати поколений проклятых предков. Больше никогда не попадайся мне на глаза!

И только спустя некоторое время после его ухода Баосян сжал кулаки. Он неторопливо, хотя его выдавала легкая дрожь, достал из рукава носовой платок и вытер рот. Покончив с этим, он поднял глаза и горько улыбнулся Эсэню.

Эсэнь обнаружил, что ему нечего сказать. До этого момента он искренне верил, что, стоит Баосяну только постараться, и он все-таки сможет стать таким сыном, какого хотел Чаган. Но теперь понял, что это никогда не было возможно.

Будто читая его мысли, Баосян просто сказал:

– Понимаешь?

Юрты сверкали серебром в лунном свете. Дым из центральных отверстий тек ввысь, подобно небесным рекам. Оюан шел через лагерь туда, где держали коней Великого князя Хэнани: их длинные привязи соединяла общая веревка, натянутая между двумя столбами. Одинокая фигура стояла у середины этой веревки, и ее окружали огромные тени сгрудившихся вокруг нее коней.

Эсэнь не оглянулся, когда подошел Оюан. Он гладил по носу своего любимого коня, высокого гнедого жеребца, казавшегося черным при лунном свете. Конь насторожил уши, узнав его, но смотрел не совсем на Оюана. Тот с тревогой подумал, что конь смотрит на то невидимое, что следует за ним. Его собственная кобыла была привязана через несколько коней от жеребца. Заметив Оюана, она потащила свой повод по веревке и при этом спутала все промежуточные в один узел, за который конюхи утром будут осыпать его проклятиями, потом ткнулась в него носом.

Напряженные плечи Эсэня говорили о том, как ему плохо. Легко было догадаться, какой прием они с господином Ван только что встретили у Чагана. Глядя на благородный профиль Эсэня, Оюану на несколько мгновений захотелось лишь одного – облегчить его страдания. Видя, как ему больно, Оюан тоже чувствовал боль, и он попытался представить эту боль умноженной на сто, на тысячу, на десять тысяч. Но не смог. «Я все еще пьян», – подумал он, а вслух сказал:

– Как все прошло между вашим отцом и господином Ван?

Эсэнь вздохнул. Его порывистость исчезла. Это напомнило Оюану тот момент, когда ты подходишь утром к костру, а вместо тлеющих углей находишь только холодные серые камни. Его охватила печаль:

– Значит, ты знаешь. Конечно, знаешь. А все остальные?

– Не знают, но подозревают. И разве они не правы?

Эсэнь отвернулся. Посмотрел на кобылу Оюана и спросил:

– Какое имя ты ей дал?

– Еще никакого. – Оюан погладил нос кобылы. – Разве оно повлияет на то, как хорошо она будет мне служить?

Эсэнь грустно рассмеялся:

– Ты не считаешь такое отношение слишком холодным?

– Разве вы даете имя мечу? Люди слишком привязываются к своим коням. Мы ведем войну, они гибнут чаще всего.

– Я вижу, ты высокого мнения о моем подарке, – криво усмехнулся Эсэнь.

Несмотря на озабоченность, Оюан улыбнулся:

– Она прекрасный подарок. Я более высокого мнения о дарителе.

– Для людей нормально привязываться к коням. И к другим людям. – Эсэнь снова вздохнул: – Но не для тебя. Ты всегда всех отталкиваешь. Что ты находишь в этом, в одиночестве? Я бы его не вынес. – Теплый запах животных окружал их. После долгого молчания Эсэнь сказал: – Отец бы убил его, если бы меня там не было.

Оюан знал, что это правда, как знал и то, что нет такого мира, в котором Эсэнь мог бы допустить такое. При этой мысли его пронзило чувство, в котором смешались любовь, тоска и боль.

– Я в это не верил, – сказал Эсэнь. – Раньше. Я думал… я думал, что между ними есть некоторые разногласия. Думал, их можно помирить.

Именно эту его чистоту Оюан хотел оберегать вечно. Большое сердце Эсэня и простое доверие ко всем людям. Он заставил себя произнести:

– Вам надо быть осторожным с Ван Баосяном. Эсэнь замер.

– Даже ты… ты тоже так о нем думаешь?

– Он только что уничтожил брата императрицы. За что, за несколько оскорблений? За те несколько владений, которые ваш отец у него отнял? Это заставляет задуматься о том, на что еще он способен. – Оюан с болью подумал, что Эсэнь похож на собачку, которая смотрит на хозяина снизу вверх с любовью и доверием, пытается лизнуть его и виляет хвостом в тот момент, когда он сворачивает ей шею. Он с горечью продолжал: – Вы слишком доверчивы. Меня в вас это восхищает. То, что вы предпочитаете притягивать людей, а не отталкивать их от себя. Но вы за это пострадаете. Вы бы прижали к груди раненую лисицу, не ожидая, что она вас укусит? Самая болезненная рана, которую можно нанести человеку – это унизить его. Он этого никогда не забудет. А Ван Баосяна унизили.

– Баосян – мой брат, – ответил Эсэнь.

Оюан продолжал медленно расчесывать комки свалявшейся зимней шерсти на шее лошади.

Эсэнь повторил, уже тише:

– Он мой брат.

Они долго молча стояли в лунном свете, их тени уходили вдаль по морю серебристой травы.

В день охоты рассвет был теплым и ясным. Бледно-желтые облака плыли по небу, как знамена. Пешие загонщики шли впереди по высокой траве и били в барабаны, чтобы вспугнуть дичь. За ними следовали благородные господа. Вид сотен конных мужчин и женщин, которые расцветили всю равнину, как полевые цветы, был одним из самых великолепных зрелищ в империи. Его должно было хватить, чтобы поднять настроение кому угодно, но Оюан оставался неизменно мрачным. Похмелье он воспринимал как справедливую кару. В то же время вся эта ситуация выглядела нереальной. Он ждал так долго, а теперь ему не верилось, что момент настал.

Эсэнь подъехал к нему, стараясь казаться веселым. Его любимая питомица, золотистая орлица, когтистые лапы которой были не меньше кулаков Оюана, сидела на луке его седла. Эсэнь рассеянно поглаживал ее по спине. Она была ему дороже, чем любая из его дочерей, и, по мнению Оюана, это было единственное живое существо во дворце, по которому скучал Эсэнь, когда они уезжали на войну.

– Чего такой кислый, мой генерал? Сегодня мы скачем ради удовольствия. Это редкий случай, мы должны насладиться им, не так ли? – Слуги небрежно заплели ему косы, но они уже начали расплетаться, выбившиеся пряди развевались на ветру. Оюан видел, что он твердо решил не думать о ссоре между Великим князем Хэнани и господином Ваном, и ему это в основном удавалось. Эсэнь всегда умел устанавливать для себя приоритеты. Оюан, по-видимому, потерял эту способность. Он всю жизнь делил себя на части, и теперь все они слились вместе в одном непрерывном кровотечении.

Группа самого Великого Хана ехала немного впереди и направлялась к каменистым холмам, где водились тигры. Оюан мог различить только Великого Хана, разодетого в мех снежного леопарда. Чаган, пользуясь отсутствием Болуда, ехал рядом с ним. Как подобает в таком случае, Принц Хэнани был одет в роскошный придворный наряд, который обычно презирал, он ехал верхом на великолепном молодом коне. В отличие от крепких монгольских лошадей, приученных к охоте на волка, медведя или тигра – а именно такую охоту предпочитали монголы, – новый конь Чагана был одной из лучших западных пород; таких коней звали драконами за их красоту и скорость. Изящные и нравные, они мало годились для охоты, но Оюан понимал, чем руководствовался Чаган: этот конь был частью награды Великого Хана за их борьбу с мятежниками. Полезно польстить вкусу своего правителя.

Холмы были сухими, изрезанными трещинами. Тропы вились по краям провалов и проходили под скалистыми обрывами. Горбатые, похожие на клешни крабов деревья цеплялись за трещины в валунах величиной с дом, на их ветвях там и сям виднелись ленты с молитвами на удачу от охотников прошлых лет. Плотная толпа охотников поредела, пары и группки откалывались от нее, чтобы преследовать выбранную жертву. Оюан, который думал о своей особой дичи, сказал:

– Мой господин, я увидел горного козла, я поеду туда. Он впервые солгал Эсэню.

– Ты уверен? – с удивлением спросил Эсэнь. – Я его не видел. Но если ты уверен, давай его быстро поймаем. Тогда мы сможем опять присоединиться к Великому Хану и поохотиться на тигра.

Оюан покачал головой:

– Не теряйте со мной времени. Лучше вы поезжайте к Великому Хану, и пускай он увидит, какой вы искусный охотник. – Он криво усмехнулся: – Другие привыкли лишь стрелять по неподвижным мишеням, поэтому я уверен, что вы хорошо себя покажете. Я встречусь с вами на вершине, когда устроят перерыв на обед.

Оюан погнал свою кобылу прочь раньше, чем Эсэнь успел возразить. Едва скрывшись из виду, Эсэнь остановился и отпустил поводья. Это короткое движение было исполнено ожидания: так бросают оскорбление в лицо противнику и ждут, что тот станет делать. Он не сомневался, что судьба ему ответит. Судьба строит планы в этом мире, а Оюан всего лишь нить, соединяющая начало и конец.

На секунду его кобыла застыла на месте. Потом насторожила уши: знакомый признак, что узнала это место, и целеустремленно двинулась по тропе наверх, туда, где обычно водилась его добыча. Ее будто кто-то вел. Оюан покрылся мурашками при мысли о том, какие невидимые силы ею управляют. Вокруг была тишина, только стучали о твердую землю копыта и пели иволги. Запах согретых камней и земли поднимался вокруг него, смешанный с более острым ароматом сосен и можжевельника. Ему казалось, что он находится одновременно в двух местах, но в обоих лишь условно. Здесь – свободный и одинокий, как всегда, – но также в будущем, и он уже видит, что должно произойти.

По мере того как Оюан поднимался все выше, деревья все больше редели. Он пустил кобылу шагом и стал осматриваться вокруг. Без удивления увидел, что это идеальное место для охоты на волка. А потом, заметив знакомую одежду вишневого цвета у самой нижней части тропы – превосходная цель для всех окрестных хищников, – прибавил про себя: «Или для того, чтобы на тебя охотился волк». Господин Ван сидел и читал на камне, с которого открывался вид на окружающую местность, его конь был привязан рядом. Он был увлечен чтением, и Оюан догадался, что он сидит здесь уже давно: должно быть, он рано отделился от охотников и приехал сюда, чтобы побыть одному.

По ландшафту пробежала дрожь. Причиной ее стало отсутствие птичьего пения: иволги умолкли. Кобыла Оюана тоже задрожала, насторожила уши, но она была хорошо обучена и не издала ни звука. Именно это искал Оюан, но теперь его наполнила горечь. Все было идеально: все, что ему было нужно, подано на блюде. Идеально, потому что от его судьбы невозможно убежать, и это произойдет, что бы он ни думал, ни чувствовал и ни делал.

Господин Ван, ни о чем не подозревая, все еще читал внизу. Оюана, как ни странно, охватило извращенное любопытство: ему захотелось посмотреть, как скоро этот человек заметит грозящую ему опасность. «Если он вообще ее заметит».

В результате опасность заметил конь господина Ван. Он сорвался с привязи, заржал и, гремя подковами, поскакал вниз по тропе. Господин Ван вздрогнул, поднял глаза и вскочил. Серые тени бесшумно крались по каменистым склонам подобно теням облаков, возникали из-за скал и из лощин, текли по тропе вслед за конем господина Ван. Волки.

Один волк отделился от стаи и на длинных лапах потрусил к господину Ван. Он двигался медленно и целеустремленно: хищник, уверенный в успехе. Господин Ван поднял было руку, и Оюан увидел, как по его лицу проскользнуло выражение ужаса, когда он понял, что его лук приторочен к седлу. Быстрый взгляд назад сказал ему то, что уже знал Оюан: отступать некуда. Прекрасный вид, который он выбрал, загнал его в ловушку.

– Ну, давай! – крикнул господин Ван волку. Его голос от страха стал выше на октаву. – Думаешь, ты мне не по зубам?

Несмотря на мрачное настроение, Оюан чуть не расхохотался, когда господин Ван швырнул в волка свою книгу. Волк увернулся и двинулся вперед, опустив хвост. Мускулы на его плечах дергались. Оюан снял с плеча свой лук.

Волк прыгнул: стремительное серое пятно ударилось оземь у самых ног господина Ван, из его бока торчала стрела Оюана.

Господин Ван резко поднял глаза. Его бледное лицо исказилось злобой от унижения.

– Генерал Оюан! Вы не могли сделать это раньше?

– Не следует ли господину поблагодарить меня за то, что я не остался стоять в стороне и смотреть, как все произойдет? – ответил Оюан. Фатализм сделал его безрассудным. Он спешился и спустился вниз по склону туда, где стоял господин Ван. Не обращая на него внимания, Оюан поднял на удивление тяжелую тушу волка, с трудом поднялся обратно и привязал его к загривку кобылы. Она прижала уши и скосила глаза так, что стали видны белки, но, как свойственно самым смелым монгольским лошадям, стояла спокойно, пока он снова не вскочил в седло.

Оюан протянул господину Ван руку:

– Почему бы мне не отвезти вас обратно к Великому князю, мой господин? Вы можете взять одного из запасных коней из его каравана.

– Вы не думаете, что мой отец предпочел бы, чтобы меня сожрали волки и он больше не видел меня? – резко ответил господин Ван. Оюан видел, что он прикидывает, сколько часов отнимет обратная дорога пешком и стоит ли смириться с неизбежным унижением, когда все узнают, что его спас евнух брата.

Оюан ждал и ни капли не удивился, когда тот в конце концов сказал:

– Прекрасно. – Не замечая руку Оюана, он вскочил на кобылу сзади. – Чего вы ждете? Давайте покончим с этим.

Охотники Великого Хана обедали на округлой лысой вершине, с которой открывался превосходный вид на изрезанные холмы и луга внизу. К тому времени, когда подъехали Оюан и господин Ван, которые двигались медленно из-за двойного груза, все уже готовились к отъезду. Оюан увидел, как Чаган, выделяющийся своими пурпурными одеждами, беседует с группой благородных господ, сдерживая своего пляшущего коня-дракона с развевающимся хвостом. Оюан осторожно направил кобылу вниз по последнему отрезку тропы. Тропа вокруг вершины шла по краю отвесного обрыва, а он уже давно был генералом и потерял не одного солдата в подобной местности.

Конюхи и слуги Великого князя Хэнани столпились на склоне на некотором расстоянии от знати. Когда подъехали Оюан и господин Ван, запасные кони забили копытами и заржали, почуяв мертвого волка. Конюхам, возможно, не хватало смелости смотреть прямо на генерала, не то что посылать ему сердитые взгляды, но Оюан понимал, что они его проклинают: если бы лошадь упала с обрыва, они тоже лишились бы жизни.

– Ты, – обратился господин Ван к ближайшему конюху, хладнокровно слезая с кобылы; он вовсе не походил на человека, которого чуть было не съел волк. – Приведи мне запасного коня!

Конюх застыл. На его лице появилось выражение человека, которому предложили выбирать: быть забитым до смерти или сваренным живьем.

– Господин Ван… – заикаясь, начал он.

– Ну? – нетерпеливо спросил господин Ван.

– Мой господин, – съежившись от страха, сказал конюх. – Этот недостойный слуга покорно просит его простить. Но… это невозможно.

– Что?

– По прямому приказу Великого князя Хэнани, – прошептал несчастный.

– Великий князь Хэнани… приказал… чтобы мне не давали коня? – Голос господина Ван стал пронзительным. – И что еще мне вскоре предстоит узнать, в чем еще мне отказывают? Мне придется выпрашивать еду, хворост для костра?

Конюх что-то увидел поверх плеча господина Ван, и у него было такое лицо, будто его самым большим желанием было свернуться в шар, как панголин[29]. К ним приближался Чаган, мрачный, словно пурпурная туча, сулящая бурю. Когда он подъехал к ним, его нервный конь почуял запах волка и отпрянул. Чаган слишком резко натянул повод и гневно уставился на господина Ван.

Господин Ван побледнел и с вызовом смотрел ему в глаза:

– Значит, я должен был случайно узнать от слуг, что мой отец отрекся от меня?

Чаган холодно ответил:

– Твой отец? Мне казалось, я ясно дал понять, что ты потерял все права называться моим сыном. Жаль, что моя сестра не умерла до твоего рождения! Убирайся с глаз моих! Убирайся отсюда!

Конь Чагана вращал глазами и мотал красивой головой из стороны в сторону. Чаган был искусным наездником и при обычных обстоятельствах сумел бы справиться с самым норовистым конем, несмотря на пугающий животное запах волка. Но он отвлекся и не был настроен проявлять терпение. Удивленный и раздраженный, он резко дернул голову коня назад.

– Паршивый сын черепахи…

Конюхи и слуги бросились врассыпную. Один Оюан двинулся к этим двоим. Его запланированное движение было похоже на хорошо поставленный танец, но только он это видел. Его кобыла миновала Чагана, чуть не задев его, и шкура мертвого волка коснулась шеи коня Чагана. Его ноздри и так уже наполнял запах хищника, и это прикосновение стало для бедного животного последней каплей. Конь сделал огромный скачок, неловко приземлился на тонкие ноги и с громким ржанием свалился набок. Каким-то чудом Чагану удалось спрыгнуть с него, чтобы его не раздавило. Он ударился о землю и покатился. Какое-то мгновение казалось, что на этом все закончится, но потом он полетел вниз по склону. Его руки и ноги беспорядочно бились о землю, пока он катился, все быстрее и быстрее, потом он упал с края обрыва и исчез.

– Отец! – пронзительным от ужаса голосом закричал господин Ван и бросился ничком на краю пропасти, позабыв о своих шелках. Оюан, вытянув шею, чтобы лучше разглядеть, с удивлением увидел, что Чаган не слетел вниз. Каким-то чудом он одной рукой ухватился за край и сейчас другой рукой тянулся вверх, к руке господина Ван. Следовало бы обеспокоиться, но Оюаном владела холодная уверенность, как тогда, когда он выпустил свою стрелу в волка. События развивались по велению судьбы; конец мог быть только один.

Он увидел, как сцепились две протянутые руки. Жилы на шее господина Ван вздулись от напряжения, и он закричал:

– Генерал, помогите!

Оюан еще не успел спешиться, когда раздался чей-то крик. Это мог быть крик господина Ван, но, вероятнее всего, это кричал Чаган. Раздался мягкий удар, не громче удара падающих на землю персиков в саду. Оюан неспешно подошел к тому месту, где лежал потрясенный господин Ван, все еще с протянутой рукой, и посмотрел вниз. Далеко внизу распластались пурпурные шелка Чагана, напоминая одинокое дерево цветущей джакаранды на голой земле. «Мертв, – подумал Оюан. – Мертв, как мои братья, мои кузены, мои дядюшки. Мертв, как род Оюанов».

Он ожидал, что его охватит чувство облегчения. Но оно не приходило, и это его встревожило. Он думал, что эта частичная месть, по крайней мере, облегчит ту боль, которая им двигала. Она должна была компенсировать чувство стыда. А вместо облегчения в нем лишь росло разочарование, такое сильное, что его груз грозил раздавить его. Глядя вниз, на искалеченное тело Великого князя Хэнани, Оюан понял: он всегда верил в то, что месть что-то изменит. И только совершив ее, понял: то, что потеряно, осталось потерянным навсегда, и что бы он ни сделал, это не сотрет позора его существования. Глядя вперед, в будущее, он видел только горе.

Они услышали топот копыт по каменистой почве: сначала всадник скакал неспешно, затем ускорился, почуяв неладное.

Эсэнь остановил коня и спрыгнул. Он смотрел на господина Ван; выражение его лица говорило о том, что он уже знает о трагедии.

Оюан остановил его, схватив за руку. Раньше он никогда этого не делал.

– Эсэнь, не надо!

Эсэнь непонимающе посмотрел на Оюана, как человек, не вполне осознающий происходящее, и вырвал руку. Подошел к краю и застыл, глядя вниз на тело отца. Долгое мгновение спустя он перевел взгляд на брата. Господин Ван уже встал на колени, лицо его побелело от шока. Один из рукавов закатился, обнажив покрасневшую руку.

Эсэнь посмотрел на брата, стоящего возле него на коленях, и его лицо изменилось: когда он осознал, что произошло, на нем постепенно появилось выражение смеси страдания и ненависти.

13

Аньфэн. Лето

После того как монах Чжу вернулся из Лу с богатыми дарами и обещанием лояльности, Чан Юйчунь заметил, что в Аньфэне начались перемены. На первый взгляд, эти перемены были такими, каких все и ожидают от монаха: он обновил храм, починил крышу и установил новые статуи Сияющего Принца и Будды. Но в то же время храм обзавелся тренировочным плацем, посыпанным белым песком, и казармами для солдат монаха. Исчезли хаотично разбросанные палатки, их место заняли литейная, арсенал и конюшня. Крестьяне-добровольцы, стекающиеся из окрестных деревень, размещались в казармах и включались в процесс обучения, которое организовали на плацу под руководством друга монаха, Сюй Да. Его бандиты, Красные повязки и люди из Лу, марширующие по территории храма в одинаковых доспехах и с хорошим оружием, вдруг перестали смотреться случайным сбродом. Они стали похожими на армию. И сам Юйчунь почему-то был теперь одним из них.

Превращение в солдата, которое принесло с собой такие привилегии, как еда, жилье и отсутствие тех, кто желал ему смерти, имело свои недостатки, вызывающие протест. Первым из них было то, что монах каждое утро вытаскивал Юйчуня из постели в безбожно ранний час Кролика, чтобы какой-то старый мастер меча обучал их обоих основам боя.

– Мне нужно с кем-то тренироваться, – весело объяснил Чжу. – У нас с тобой примерно один уровень, то есть ты совершенно ничего не умеешь. Не важно! Тебе понравится, учиться новому очень весело.

Страдая во время этих тренировок, Юйчунь думал, что это наглая ложь, до тех пор, пока, к его огромному удивлению, это не стало правдой. Старый мастер меча хорошо обучал, и Юйчунь, получая первые похвалы и первое внимание к себе за всю свою короткую жизнь, обнаружил, что жаждет их; он никогда еще так не старался угодить.

После тренировки монах Чжу убегал: в дополнение к организации боевой армии из своих новичков и проведения учебных боев в окрестностях города его вечно вызывали во дворец Первого министра, чтобы он присутствовал на различных церемониях с участием Сияющего Принца, или благословлял, или спел сутру по умершему. Каким-то чудом монах Чжу сохранял веселость, несмотря на такой невозможный график. Однажды во время утренней тренировки, когда мешки под глазами Чжу выглядели особенно большими, Юйчунь сказал, думая, что просто заявляет о том, что и так всем известно:

– Ты не был бы так занят, если бы тебе не приходилось бегать во дворец каждый раз, когда Первому министру хочется послушать сутру. Ты не считаешь, что это уж слишком, ожидать, что ты будешь монахом и одновременно командиром? Это две разные профессии!

Увидев выражение лица монаха, Юйчунь вдруг осознал, что совершил ошибку. Чжу сказал обманчиво мягким тоном:

– Никогда не критикуй Первого министра. Мы служим ему, не задавая вопросов.

В качестве наказания Юйчунь остаток дня провел на коленях на середине плаца. «Только за то, что я сказал правду», – с обидой думал он. Еще больше его смущало то, что потом все остальные солдаты армии Чжу узнали, по-видимому, в чем он провинился. Проклятый монах сделал из него пример. Он думал, что теперь их утренним урокам придет конец, но на следующее утро Чжу вытащил его из кровати, как обычно, а потом снова, на следующий день, и к третьему дню Юйчуню было уже проще перестать дуться. К тому моменту он уже сообразил, что у Чжу обычно есть свои собственные причины так поступать.

И, наверное, монах осознал, что действительно невозможно делать все самому, потому что к концу месяца он явился на тренировку и сказал:

– У меня много дел, поэтому тебе придется немного позаниматься самому. Теперь, когда ты знаешь основы, я нашел тебе нового учителя. Думаю, он тебе подойдет.

Увидев того, о ком он говорил, Юйчунь взвыл:

– Чему он будет меня учить? Он же монах! – Двух монахов и так было многовато для любой армии, а теперь их стало три. Он на миг с ужасом представил, как поет сутры.

– Он другой монах, – ухмыльнулся Чжу. – Думаю, тебе понравится его наука. Дай мне знать.

Кто же знал, что существуют разные виды монахов! Оказалось, этот был из какого-то знаменитого монастыря боевых искусств, о котором Юйчунь никогда не слышал. Старый мастер Ли безжалостно избивал Юйчуня копьями, посохами и своими собственными старческими руками, твердыми как скала, до тех пор, пока через некоторое время к ним не присоединилось еще несколько человек, и они отвлекли его внимание, хвала богам. Объединенные общей болью, они совершали пробежки вокруг стен Аньфэна, носили друг друга на спине и без конца прыгали вверх и вниз по ступенькам храма. Они дрались друг с другом, пока не покрылись синяками и их мозоли не начали кровоточить.

Время от времени монах Чжу все же находил время зайти к ним утром и устроить схватку с одним из них.

– Мне необходимо держать форму, – сказал он, усмехаясь, а потом, печально глядя с земли, на которую его повалил Юйчунь, произнес: – Я бы забеспокоился, что отстал, но, думаю, дело в том, что ты стал драться намного лучше. – Он вскочил и побежал на следующую встречу, крикнув через плечо: – Продолжай хорошо работать, маленький брат! Очень скоро наступит день, когда мы будем драться по-настоящему…

Потом старый учитель Ли снова пришел и заставил их трудиться до тех пор, пока у половины не началась рвота, а Юйчунь подумал, что он вполне может умереть раньше, чем пойдет в бой. Все то лето было сплошным несчастьем, и только потом, оглядываясь назад, он осознал, что их тела окрепли, и думать они стали как воины.

– Командир Чжу! – Чэнь окликнул Чжу, когда она шла по коридору к тронному залу Первого министра. Несмотря на жару, Левый министр был одет, как всегда, в мантию и головной убор ученого. Его черные рукава, тяжелые от вышивки, качались под сложенными руками; он окинул Чжу небрежным взглядом, казалось, лишенным интереса.

Чжу, которая знала, что Чэнь редко оставляет что-либо без внимания, мягко ответила:

– Этот монах приветствует достойного Левого министра Чэня.

– Я сегодня утром проходил мимо Храма. Меня удивило, как сильно он изменился! Для монаха вы умеете хорошо распорядиться своими ресурсами. Вы быстро учитесь, не так ли? – Он говорил небрежно, будто все это ему только что пришло в голову.

Чжу ему не удалось провести. По ее спине поползли мурашки: возникло ощущение, что за ней следит хищник. Она осторожно сказала:

– Этот недостойный монах не отличается особым умом, министр. Его единственное качество, достойное похвал, – готовность приложить все силы, чтобы выполнить желания Первого министра и Сияющего Принца.

– Это действительно достойно похвал. – В отличие от других, Чэнь редко жестикулировал во время разговора. Неподвижность делала его монументальным, он привлекал к себе внимание не хуже самой высокой горы в окрестностях. – Если бы только наше движение имело в своем распоряжении сотню таких монахов! Из какого монастыря вы прибыли?

– Из монастыря Ухуан, министр.

– А, Ухуан. Я сожалею о нем. – Выражение лица Чэня не изменилось, но казалось, его интерес удвоился. – Вам известно, что я знал вашего Настоятеля в прежние дни? Он мне нравился. Удивительно прагматичный человек для монаха. Ради благополучия монастыря он был готов пойти на что угодно. И ему всегда удавалось, насколько я слышал – до той самой последней ошибки.

«Я знаю, что нужно сделать, и я это сделаю». Неужели Настоятель когда-нибудь убивал? Чжу вспомнила себя шестнадцатилетнюю – ей тогда так хотелось быть такой же, как он. Теперь, наверное, она и стала такой же. Она убила человека голыми руками, чтобы исполнить свою мечту. Глядя на улыбающееся тигриное лицо Чэня, она узнала прагматизм, доведенный до естественной конечной точки: этот человек карабкался вслед за мечтой, не обращая внимания на то, что потребовалось, чтобы добраться до верха. Чжу удивилась, почувствовав отвращение вместо сочувствия и симпатии. Неужели она станет такой же, стремясь достичь величия?

Почему-то Чжу вдруг вспомнила о той девушке, Ма, которая воспротивилась жестокости, в то время как Чжу просто наблюдала.

То был добрый поступок, который встретил агрессию и в конце концов ничего не изменил. Вспомнив об этом, Чжу ощутила странный укол боли в сердце. Тот поступок был бессмысленным, но почему-то красивым: он выражал слабую надежду Ма жить в таком мире, каким он должен быть, а не в таком, какой он сейчас. И не в таком, какой могут построить такие эгоистичные прагматики, как Чэнь и Чжу.

Чжу склонила голову и изо всех сил постаралась изобразить покорность:

– Этот монах никогда не стал бы достоин личного внимания Настоятеля. Но можно сказать, что даже ничтожнейший монах в Ухуане извлек урок из его ошибок.

– Несомненно. Должно быть, больно было узнать, что истинная мудрость заключается в повиновении. – Взгляд Чэня снимал с нее один внешний слой за другим. Но в этот момент они услышали приближающиеся голоса, и взгляд Чэня потерял силу, словно тигр предпочел – в данный момент – втянуть когти. – Дайте мне знать, если вам нужно будет обеспечить ваших людей еще чем-нибудь, командир Чжу. А теперь пойдем, выясним, чего желает Первый министр.

Чжу поклонилась и пропустила Чэня вперед у входа в тронный зал. Его массивное туловище, одетое в черный халат, двигалось легко, хотя халат был таким тяжелым, что едва колыхался вокруг него: неподвижность власти.

– Следующим мы должны взять Цзянькан, – настаивал Малыш Го.

Сидящий на троне Первый министр выглядел раздраженным. Летняя жара обрушилась на них со всей силой, в тронном зале воздух был густым и навевал сон.

Хотя в этом случае им, по крайней мере, не надо было сражаться с генералом-евнухом, Чжу предпочла бы испытать свое новое войско в более простых условиях. Цзянькан, расположенный ниже по течению реки Янцзы, был главными воротами восточного приморья и самым влиятельным городом юга. Со времени царства У восемнадцать веков назад он имел десяток разных названий при правителях и императорах, которые использовали его в качестве своей столицы. Даже при монголах промышленность города процветала. Он стал таким богатым и могущественным, что губернатор города осмелел и стал называть себя князем У. Чиновники империи Великой Юань не смели поставить его на место, боясь совсем потерять на него влияние.

Черные глаза Чэня задумчиво смотрели на Малыша Го:

– Цзянкан? Честолюбивая цель.

– Разве мы не должны быть честолюбивыми? – Глаза Малыша Го сверкали. – Сильный это город или нет, он всего в четырехстах ли от нас! Как можно проглотить свою гордость и дальше позволять ему находиться под властью Великой Юань? Тот, кто овладеет Цзянканом, бросит настоящий вызов империи Юань. Он богатый, он расположен в стратегически выгодном месте, и в нем находится трон древних царей У. Я бы был счастлив его взять.

– Вы были бы счастливы его взять, – повторил Первый министр. Чжу услышала его кислый, ехидный тон и слегка вздрогнула, несмотря на жаркий день.

Правый министр Го осторожно заговорил:

– Ваше превосходительство, Цзянькан был бы ценным приобретением.

– Царство У – это древняя история, – нетерпеливо возразил Первый министр. – Если мы возьмем Бяньлян, то сможем посадить Сияющего Принца на трон императоров, которые владели Мандатом Небес династии Сун. Северный трон наших последних отечественных императоров до прихода монголов. Вот это будет настоящим вызовом для империи Юань. – Он горящим взглядом обвел присутствующих.

«Старый северный трон династии Сун – это все еще древние сказки», – подумала Чжу с таким же нетерпением. Бяньлян, столица императоров Сун, столица на Желтой реке за двойными стенами, когда-то самый великолепный город мира, пал двести лет назад, во время вторжения чжурчжэней – варваров, которых самих потом завоевали монголы. Теперь за его внутренней стеной гнездился скромный поселок, а остальной Бяньлян превратился в пустошь, усеянную развалинами. Старики вроде Первого министра все еще хранили в своих сердцах образ этого древнего города, словно наследственная память об этом унижении вплетена в самую их суть как наньжэней. Они были одержимы мыслью возродить то, что когда-то потеряли. Но Чжу, которая много раз теряла свое прошлое, не страдала от этой ностальгии. Ей было очевидно, что лучше всего посадить Сияющего Принца на трон – на любой трон – в по-настоящему полезном городе. Зачем упорно гнаться за тенью утраченного, когда можно совершить нечто новое и даже более значительное?

Словно повторяя ее мысли, Малыш Го сказал с неприкрытым отчаянием:

– Какую пользу принесет символическая победа? Если мы бросим вызов, Юань ответит. Нам следует сделать это по веской причине.

Морщинистое лицо Первого министра напряглось.

– Ваше превосходительство, – тихо произнес Чэнь. В такой душной жаре его массивная неподвижная фигура подавляла. – Если этому недостойному чиновнику позволят высказать свое мнение, то план генерала Го взять Цзянькан имеет свои преимущества. Цзянькан, возможно, силен и обеспечен ресурсами, но у него нет стены: его можно взять быстро, если хорошо организовать атаку. Тогда у генерала Го еще останется время также взять Бяньлян до начала осенней мобилизации войск Великого князя Хэнани. – Чэнь бросил на Малыша Го спокойный задумчивый взгляд. – Как вы считаете, это в ваших силах, генерал Го?

Малыш Го вздернул подбородок:

– Конечно.

Правый министр Го недовольно смотрел на Чэня. Даже испытывая облегчение, так как ситуация решилась в пользу Малыша Го, он явно считал, что Чэнь превысил свои полномочия.

Кислое выражение лица Первого министра тоже не изменилось. Он брюзгливо произнес:

– Тогда действуйте быстро, генерал Го. Завоюйте мне и Цзянькан, и Бяньлян до того, как ху снова придут на юг. – Все услышали недосказанное «не то пожалеете».

Чжу вышла вместе со всеми, обеспокоенная. Ее войско все еще было слишком немногочисленным, и число жертв, которое не заставило бы командира Суня и глазом моргнуть, могло полностью уничтожить его. И кроме этого, было очевидно, что Чэнь планирует что-то предпринять против группировки Го. Но что?

Впереди в коридоре она слышала голос Малыша Го, который говорил командиру Сунь:

– Наконец-то! Старая черепаха способна внять доводам рассудка, хотя приходится выбивать из него нужное решение. Ах, князь У – как это приятно звучит…

– Еще лучше было бы «Император У», – рассмеялся командир Сунь. – Тебе подойдет, твой лоб уже и так широкий, как у императора.

Монументальная черная фигура Чэня шагала позади этих двух молодых командиров, и что-то в его осанке подсказало Чжу, что он смеется.

Вечерние свечи почти догорели. Ма была у себя в комнате и читала один из дневников, которые недавно нашла под досками пола в кабинете особняка Го. Она гадала, не думал ли прежний владелец дома, что Красные повязки в конце концов покинут город и он сможет вернуться, или ему просто была невыносима мысль об уничтожении дневников.

– Ма Сюин! – Это Малыш Го по-хозяйски вошел в ее комнату.

Переворачивая страницу, Ма чувствовала, что написанные слова отпечатались на кончиках ее пальцев. Последние физические следы давно умершего человека. Ма тихо шепнула:

– Надеюсь, у него есть потомки, которые его помнят.

– Что? Никогда не могу понять, о чем ты говоришь. – Малыш Го рухнул на кровать. Он даже не снял туфли. – Разве ты не можешь поприветствовать меня как подобает?

Ма вздохнула:

– Да, Го Тяньсюй?

– Принеси воды. Я хочу помыться.

Когда она вернулась с тазом, он сел и без стеснения снял верхнее платье и нижнюю рубаху. «Будто я всего лишь служанка, а он император». Ей почти удалось выбросить из головы последний странный разговор с монахом Чжу, но он вдруг снова возник в ее памяти, в самый неподходящий момент. Она вспомнила, как монах Чжу смотрел на нее своими проницательными черными глазами и разговаривал с ней не только так, как будто она способна иметь собственные желания, но как с человеком, который должен их иметь. За всю свою жизнь она не слышала ничего более бессмысленного. «Это моя жизнь, – напомнила она себе. – Так она выглядит».

Но вместо обычного чувства смирения ее охватила печаль. Это была жалость к самой себе, но почему-то она была похожа на горе. Ей хотелось заплакать. «И так будет всегда, в этой жизни и во всех следующих».

Малыш Го ничего не заметил. Он обтирался и оживленно говорил:

– Мы дальше двинемся на Цзянькан! Время пришло. Самое лучшее место для нашей столицы. Меня уже тошнит от этого замшелого старого города; он слишком беден для наших амбиций. – Глаза его сверкнули из-под нетерпеливо нахмуренных бровей. – Но название Цзянькан нам не годится. Нужно нечто достойное новой династии императоров. Небеса-чего-нибудь. Столица-чего-нибудь.

– Цзянькан? – Ма вдруг вернулась к действительности. – Я думала, Первый министр хочет сделать нашей новой столицей Бяньлян. – У нее упало сердце, когда она поняла, что сделала ошибку, пропустив дневное совещание. «Хотя мои предыдущие усилия спасти Малыша Го от самого себя все равно ничего не меняли».

– Я возьму его после, – категорично заявил Малыш Го. – Даже Чэнь Юлян согласился…

– Почему вдруг он тебя поддержал? – Все тело Ма охватила тревога. Чэнь не отличался альтруизмом, даже при наличии общих целей он всегда двигался в том направлении, которое служило его собственным целям.

– Он умеет различать дельные предложения, – возразил Малыш Го.

– Или хочет, чтобы ты проиграл! Не будь глупой тыквой! Что вероятнее – что Чэнь болеет за твой успех или ждет, когда ты сделаешь ошибку?

– Какую ошибку? Ты всегда такого невысокого мнения обо мне, что мое поражение кажется тебе неизбежным? – громко возмутился Малыш Го. – Какое неуважение, Ма Сюин!

Глядя на его красивое, вспыхнувшее от негодования лицо, она вдруг почувствовала жалость. Те, кто его не знал, могли считать его сильным, но Ма он казался хрупким, как нефритовая ваза. Как мало людей готовы были отнестись к нему бережно, чтобы он не разбился.

– Я не это имела в виду.

– Неважно. – Малыш Го бросил полотенце в таз, обрызгав ее платье. – Прекрати высказывать свое мнение о том, что тебя не касается. Знай свое место и оставайся на нем. – Он бросил на Ма мстительный взгляд, словно она была раздражителем, от которого ему не терпелось избавиться, потом схватил свою одежду и вышел.

Ма шла из жилых комнат Первого министра с подносом, когда какой-то человек вышел из-за угла. Она попыталась увернуться, шагнув влево, тот человек шагнул вправо, и они столкнулись, одновременно вскрикнув. Увидев того, кто вскрикнул, Ма почувствовала, что ее обдало жаром с головы до ног. Монах, сидя на корточках, смотрел на нее снизу вверх; ему каким-то чудом удалось поймать падающий поднос. Чашки дребезжали. Единственный кекс закачался, потом шлепнулся на землю.

– Это ты их испекла? – Монах Чжу выпрямился и подтолкнул мыском дрожащую жертву столкновения. – Любимые кексы Первого министра! Тебя что-то беспокоит?

– Кто сказал, что я обеспокоена? – возмутилась Ма. Чжу был занят после возвращения из Лу; со времени ее неловкого разговора с ним она лишь мельком видела его фигуру в шляпе, бегущую по городу с одной встречи на другую. Теперь, снова встретив его, она ощутила дрожь странного нового чувства. Почему-то он подарил ей некую правду о самом себе, и она уже не могла ее не видеть: неестественный, пугающий накал его мечты. Она не понимала и не доверяла ему, но то, что она о нем знала, завораживало и притягивало ее, как мотылька к пламени. Она не могла отвести глаз от Чжу.

Чжу рассмеялся:

– Кто бы стал канителиться с такими вещами без веской причины? Очевидно, что ты стараешься создать для Первого министра хорошее настроение. – Но тут же притворство покинуло его лицо. Он был невысокого роста, поэтому они смотрели друг другу в глаза; и на мгновение между ними возникло шокирующее ощущение интимности, словно что-то внутри него прикоснулось к чему-то внутри нее. Он серьезно произнес: – Ты так усердно стараешься помочь Малышу Го. А он хоть это понимает?

Как получается, что он видит в ней человека, действующего по собственной воле, а все остальные видят всего лишь объект, выполняющий свою функцию? Это внезапно привело ее в ярость. Она горевала о своей жизни, как никогда раньше, и в этом виноват монах, потому что он придумал невероятную фантазию – мир, в котором у нее была свобода и возможность желать.

Она выхватила у него поднос, хоть в этом движении не было настоящей резкости, как ей бы хотелось.

– Можно подумать, что ты знаешь, сколько в это нужно вложить усилий!

За мгновение до того, как маска притворства снова опустилась на его лицо, ей показалось, что она увидела понимание на его маленьком лице, похожем на цикаду. Этого не могло быть в действительности, абсурдно было думать, что мужчина способен сочувствовать женщине, но почему-то этого оказалось достаточно, чтобы гнев растворился в приливе боли. Ей стало так больно, что она задохнулась. «Прекрати так со мной поступать! – подумала она, страдая, потом повернулась и убежала. – Не заставляй меня хотеть чего-то желать».

Она уже прошла половину коридора, когда кто-то схватил ее и утащил за угол. К ее облегчению, это оказался всего лишь Сунь Мэн, его глаза блестели и были почти серьезными.

– Ты довольно хорошо ладишь с этим монахом, сестра. Но помни, что он на стороне Чэнь Юляна.

– Он не такой, как Чэнь Юлян, – задумчиво ответила Ма.

Сунь искоса взглянул на нее:

– Ты так думаешь? Но на кого бы он ни был похож, он был бы никем без Левого министра. Не забывай об этом. – Он запустил зубы в кекс и невнятно произнес: – Я думаю, ты ему нравишься.

– Что? Не будь идиотом. – Ма вспыхнула, так как память услужливо напомнила ей то жгучее очарование, которое она почувствовала, когда узнала о мечте Чжу. Против ее воли он подарил ей новый смысл жизни в этом мире, осознание мечты, и ее неспособность подавить его наполняло ее стыдом и отчаянием. – Он же монах.

– Не обычный монах, это уж точно, – сказал Сунь, энергично прожевывая кекс. – Я недавно видел, как он руководит тренировкой. Он сражается как мужчина; и кто скажет, что думает не как мужчина? А, ладно. Не волнуйся, я не скажу Малышу Го.

– Я не сделала ничего такого, чтобы Го Тяньсюй мог плохо подумать обо мне!

– Ах, Инцзы, успокойся. Я просто тебя дразнил. – Сунь рассмеялся и обнял ее за плечи. – Он не ревнивый. Посмотри, я всегда тебя обнимаю. А ему всегда это было все равно.

– Только потому, что ты такой красивый, и он думает о тебе как о сестре, – парировала уязвленная Ма.

– Что? Ты хочешь сказать, что я напрасно проливал столько крови, стараясь сделать его моим побратимом? – Притворно печальное выражение исчезло с лица Суня так же быстро, как появилось. – Эй, Инцзы, ты же знаешь, что побратимы друг с другом делятся всем! После свадьбы… – Он выразительно пошевелил бровями.

– После какой свадьбы? Что за ерунда!

– Как, невеста ничего не знает? Малыш Го сказал мне, что вы поженитесь после того, как он возьмет Цзянькан. Траур по генералу Ма к тому времени закончится. Я думал, вы должны были обсудить это вчера вечером.

– Нет, – ответила Ма. Ужасная тяжесть навалилась на нее. – Вчера вечером я попыталась дать ему совет. – Она представить себе не могла, как будет жить под такой тяжестью всю оставшуюся жизнь. Она пыталась уговорить себя, что привыкнет; что это всего лишь шок от перехода от одной фазы к другой. Но теперь, когда свадьба стала такой близкой, она показалась ей похожей на смерть.

– А чего ты боишься? – с удивлением спросил Сунь. – Ты беспокоишься, что не подаришь ему сына? Тебе все хорошо удается, ты родишь сына очень быстро. Он бы с тобой хорошо обращался, если бы ты смогла родить пару сыновей; ты знаешь, что генералу хочется иметь много сыновей.

Как небрежно он все расписал, цель ее жизни в представлении других людей. Манерная, красивая внешность Суня иногда обманывала Ма и заставляла думать, что он понимает ее лучше, чем Малыш Го. Но, несмотря на свою внешность, он был мужчиной ничуть не меньше Малыша Го, а все мужчины одинаковы.

Кроме монаха Чжу, шепнула предательская часть ее сознания. Но эта мысль была столь же бесполезной, как и все остальные мысли.

Она последовала за Сунем наружу и села с ним на скамейку рядом с пеньком посреди двора. Единственная уцелевшая ветка выпустила несколько листочков. Последний вздох умирающего дерева или новая жизнь? Ма не знала.

– Старший брат, – сказала она.

– М-м-м?

– У меня дурное предчувствие насчет Цзянькана. Ты не можешь заставить Малыша Го передумать?

Сунь фыркнул:

– В какой жизни это может произойти? Даже у меня нет такой власти. Но не слишком ли ты волнуешься в последнее время?

– Я не доверяю Чэнь Юляну.

– А кто ему доверяет? Лучше уж сунуть палец в пасть кусачей черепахе. Но я, собственно говоря, согласен с Малышом Го в этом вопросе. Победа у реки Яо продлила наш летний сезон. Это наш шанс, поэтому мы должны направить усилия на стратегически важную цель. Захват Цзянькана имеет смысл.

Никто из них никогда не слушает.

– Чэнь Юлян хочет, чтобы вы потерпели неудачу!

Сунь выглядел изумленным ее яростью.

– Тогда мы должны добиться успеха, разве нет? Он хотел, чтобы мы потерпели поражение у реки Яо, а посмотри, как все обернулось. – Он нежно погладил Ма по лбу: – Не беспокойся. Все будет хорошо.

Очевидно, надеяться изменить их мышление так же бессмысленно, как хотеть для себя другого жизненного пути. Ма подняла глаза на голубой квадрат Неба, обрамленный четырьмя деревянными крыльями особняка Го, и попыталась убедить себя в том, что она зря беспокоится. Но не могла отделаться от ощущения, что все они идут по длинной ночной дороге, все остальные весело болтают, и только она, почему-то единственная из всех, видит голодные выжидающие глаза в темноте вокруг.

Армия уходила из Аньфэна, и тот гудел. Из-за тысяч факелов на улицах было светло как днем, а еще через несколько часов во дворах зажгут костры. Когда Чжу перешагнула высокий порог главных ворот особняка Го, она вспомнила, как выглядел Аньфэн ночью накануне их выступления к реке Яо: он был накрыт призрачным куполом красного света, простиравшегося от одной стены до другой, словно в городе бушевал пожар.

Несмотря на жаркие дни, особняк Го излучал прохладный аромат пропитанного дымом южного чая. Стены, полы и потолок из темного дерева поглощали свет фонарей в коридорах. Чжу с любопытством смотрела по сторонам на ходу; так как она входила в группировку Чэня, то впервые оказалась в особняке Го. Пустые комнаты выходили в коридор. Там, где когда-то был кабинет ученого, она увидела двух призраков, висящих в приглушенном свете, что сочился сквозь бумажные окна, их неподвижные фигуры были такими же нереальными, как кучки пыли. Были ли эти люди убиты, когда Чэнь взял Аньфэн, или они еще древнее? Их пустые взгляды были устремлены в никуда. Интересно, осознают ли они время, текущее в этом странном провале между их жизнями, или для них это всего лишь долгий, тревожный сон?

Чжу вышла из коридора во внутренний двор, над которым нависала затененная галерея. Колеблющийся квадрат света появился впереди. При виде него Чжу охватило какое-то непонятное чувство. Она уже опоздала на встречу с Малышом Го, но не успела подумать об этом, как уже поднималась по скрипучей лестнице в комнату Ма.

Ma сидела на полу, скрестив ноги и сосредоточенно наклонив голову, в центре созвездия из маленьких кожаных прямоугольников. Чжу не сразу поняла, что на коленях у Ма лежат доспехи Малыша Го, с которых сняты все пластины. Ма выложила их на те же места, которые они занимали на доспехах, что создало у Чжу неприятное впечатление, будто перед ней лежит разобранное на части для изучения тело. Пока она смотрела из дверного проема, Ма взяла лежащую рядом с ней книгу, прочла одну страницу с сожалением на лице, потом вырвала ее и аккуратно пришила к доспеху. Потом взяла пригоршню пластин и одну за другой пришила их на основу поверх бумаги. Она обращалась с доспехами так осторожно, словно это знакомое тело возлюбленного. Чжу это поразило. Ма укрепляла доспехи Малыша Го для защиты от стрел не из чувства долга, а из искреннего желания уберечь его от ран. Как может женщина жить в таком состоянии открытости, как может относиться к другим людям с любовью и заботой, независимо от того, нравятся ли они ей и заслуживают ли этого? Чжу этого совсем не понимала.

Ма подняла глаза и вскочила:

– Командир Чжу?

– Генерал Го созвал командиров, чтобы обсудить порядок завтрашнего выступления в поход, – сказала Чжу, что объясняло причину ее прихода в особняк Го, но не ее пребывание в комнате Ма. Чжу и сама это не очень хорошо понимала. Она вошла, заметив, что в комнате почти нет мебели, не считая простой кровати. Никто в Аньфэне не жил в роскоши, но здесь все было еще проще: словно Ма в доме Го была просто служанкой. Один угол занимала гора соломенных коробок, перевязанных бечевкой. – Ба, это все еда для Го Тяньсюя? – воскликнула Чжу. – Ему не нужна домашняя еда каждый вечер! Ты не считаешь, что ее слишком много?

Ма нахмурилась и язвительно ответила:

– Генерала следует хорошо кормить. Чем гордиться командующему, если он тощий и некрасивый, как захудалый цыпленок?

– А, это правда, – рассмеялась Чжу. – Этот монах родился в голодное время и, кажется, так и не вырастет, несмотря на годы горячих молитв об этом. И не станет красивее, если уж на то пошло. Но мы работаем с тем, что нам досталось. – Она присела на корточки рядом с Ма и подала ей следующую пластину. – Я слышал, у вас будет свадьба после Цзянькана. Не могу удержаться от мысли, что мне следует выразить тебе свои соболезнования. – Она говорила шутливым тоном, но мысль о том, что Ма может никогда не найти ничего, что она пожелала бы для самой себя, почему-то вызывала у нее странный гнев.

Руки Ма стиснули доспехи Малыша Го. Ее волосы завесой упали на опущенное лицо, скрывая его выражение. Наконец она спросила:

– Командир Чжу! Вас ничего не тревожит?

Чжу тревожило очень многое.

– По поводу чего?

– Цзянькан. Чэнь Юлян убедил Первого министра дать разрешение атаковать его. Но это была идея Малыша Го. Разве это не странно? – Когда Ма подняла голову, страдание искажало ее светлое лицо. Оно было таким чистым, что Чжу почувствовала неожиданную боль, смесь благоговения и жалости, которую вызывает вид хрупкого цветка груши под дождем.

– Не следует ли тебе сказать об этом командиру Суню?

– Он меня не слушает! Никто из них не слушает…

Малыш Го и Сунь Мэн не стали слушать, но почему-то Чжу дала повод Ма думать, что она ее выслушает. Чжу вдруг охватило чувство неловкости, она вздрогнула. И невольно подумала: «Чжу Чонба никогда бы этого не понял».

Через несколько мгновений она ответила:

– Может быть, Чэнь Юлян планирует предпринять что-то против Малыша Го. Вероятно, так и есть, хотя я не знаю ничего конкретного. Он ни о чем меня не просил. Но ты же понимаешь, что это ничего не значит. Откуда тебе знать, что я говорю правду? И даже если я действительно ничего не знаю, это не означает, что он ничего не сделает. Возможно, он мне не доверяет. Или он во мне не нуждается.

Ма спросила, неожиданно жестко:

– А если я попрошу тебя о помощи?

Чжу уставилась на нее. В каком она, должно быть, отчаянии, если просит! На мгновение Чжу охватил прилив нежности. Она серьезно ответила:

– Вот это я в тебе и люблю, Ма Сюин. Что ты открываешь людям свое сердце, хоть это и принесет тебе страдания. Таких, как ты, немного. – Такой характер сам по себе встречался редко, да и прожить долго этим людям не всегда удавалось. Разве что у них находился защитник. Но такой защитник должен быть безжалостным, он должен уметь выживать.

К удивлению Чжу, Ма схватила ее за руку. Соприкосновение их кожи повергло ее в шок, и она внезапно остро осознала тонкую грань между собой и внешним миром. В отличие от Сюй Да, который был знаком с девушками из окрестных деревень вблизи монастыря, как бродячий пес, Чжу никогда не держала женщину за руку. Она никогда не стремилась к этому и не мечтала об этом, как другие послушники. Она всегда хотела лишь одного, и это желание было таким сильным, что занимало внутри нее все пространство. Теперь незнакомая дрожь пробежала вверх по ее руке: дрожь биения сердца другого человека в ее собственном теле.

– Командир Чжу, прошу вас, – сказала Ма.

Мысль о том, что она увидит, как искру Ма погасит малыш Го, или Чэнь, или еще кто-нибудь, вызывала у нее необъяснимую тревогу. Чжу осознала, что ей хочется сохранить в мире это яростное сочувствие. Не потому, что она его понимает, а потому, что она не понимает, и поэтому оно кажется ей драгоценным. Это нечто такое, что стоит защитить. Эта мысль разрасталась, но не настолько сильно, чтобы вытеснить из Чжу понимание реальности. Она твердо знала, что в борьбе против Чэня Малыш Го никак не сможет победить.

Она слишком медлила с ответом. Вспыхнув от смущения, Ма выдернула у нее руку:

– Забудь! Забудь, что я просила. Просто уходи. Чжу согнула руку, чувствуя призрак того прикосновения. И тихо сказала:

– Мне не нравится Малыш Го. И он был бы глупцом, если бы доверял мне.

Голова Ма опустилась, завеса ее волос сомкнулась. Ее плечи слегка задрожали, и Чжу почувствовала гнев, когда поняла, что она плачет по человеку, который за всю жизнь ни разу не подумал о ней.

– Ма Сюин, – сказала она. Ей казалось, что слова из нее кто-то вытягивает. – Не знаю, смогу ли я что-то сделать, а даже если смогу, не знаю, чем это обернется. Но я постараюсь.

Это не было обещанием, и Ма, должно быть, это поняла. Но через секунду она сказала тихо и прочувствованно:

– Спасибо.

Возможно, думала Чжу, уходя, Ма поблагодарила ее просто за то, что ее выслушали. Вспомнилось, как она просила Ма научиться хотеть чего-то для себя. Кажется, Ма научилась противоположному: не хотеть. Хотя она не признавалась в этом даже себе самой, в какой-то момент после того разговора Ма осознала, что не хочет той жизни, которую ей навязывают.

Чжу почувствовала укол не свойственной ей жалости. «Не хотеть – это тоже мечта; оно заставляет страдать не меньше, чем хотение».

14

Юго-восточная Хэнань. Лето

– Что не так? Ты какой-то мрачный.

Чжу взглянула на Сюй Да, который присоединился к ней во главе войска; он все утро ездил вдоль колонны, заставляя всех шагать строем, несмотря на общее возбуждение от первого настоящего похода. В то утро вся армия Красных повязок вышла из Лу и двинулась на восток через плоскую равнину к Цзянькану Тысяча озер вокруг них сверкала под палящим солнцем. Именно по этой причине монголы никогда не воевали летом: ни они, ни их кони не выдерживали жары на юге. Красные повязки, наньжэни по крови и в основном пехотинцы, упорно шли вперед. Колонны солдат Малыша Го и других командиров шагали впереди. Пыль, которую они поднимали, придавала небу опалесцирующий блеск, похожий на внутренний слой раковины морского ушка[30].

– Заметно? – спросила Чжу с кривой усмешкой. Хорошо, что он снова рядом с ней, и все это время после их воссоединения она все еще ощущала эту радость. Когда Чжу видела его – будто расслаблялась напряженная мышца.

– Конечно, заметно. Я знаю тебя всю жизнь, – ответил Сюй Да. – Я знаю по крайней мере три четверти твоих секретов.

Это заставило Чжу рассмеяться:

– Больше всех, это уж точно. – Потом прибавила уже серьезно: – Схватка будет тяжелой.

– Есть стена или нет, но взятие такого крупного города связано с большими потерями.

– И это тоже. – Она не переставала размышлять над их положением после Лу – Старший брат, как ты думаешь, что замышляет Левый министр Чэнь против Малыша Го?

– А ты уверена, что он что-то замышляет? Малыш Го способен и сам все испортить. Для этого не нужен заговор.

– Чэнь Юлян любит все контролировать. – Его властная, неподвижная фигура возникла в ее воображении. – Не думаю, что он оставит все на волю случая. Он хочет пользоваться своей властью, знать, что все происходящее устроил он сам.

– Но разве мы не узнали бы, если бы он что-то задумал предпринять во время этой кампании?

Из-за пыли казалось, что равнина простирается бесконечно во всех направлениях, хотя Чжу знала, что ее южной границей служат горы Хуаншань. Она помнила, как смотрела на них из монастыря и восхищалась тем, как они далеко. Мир становится все теснее, до всего можно дотянуться рукой. Она сказала:

– Он еще не совсем мне доверяет. Он мог дать инструкции командиру У.

– Предать Малыша Го? Сунь Мэн ему бы отомстил, а ты знаешь, как он силен. Чэнь Юлян не рискнул бы потерять все войско командира У ради этого.

– Нет. У него должен быть свой план и для Сунь Мэна тоже. – Чжу опять помрачнела. Ситуация складывалась так же, как и у реки Яо, и ей придется ждать, надеясь, что появится больше информации. Она понимала, если Чэнь отдаст ей приказ, направленный против Малыша Го, то, отказавшись выполнить его, она окажется в числе проигравших. К этому она была не готова. Но был мизерный шанс, что ее участие будет косвенным, тогда, возможно, она сможет помочь Ма. Она поняла, что надеется на такой исход. И вздохнула: – Полагаю, нам просто нужно глядеть в оба.

– Я думал, ты последним заплачешь, если Малыш Го получит по заслугам. Почему бы нам не умыть руки?

Чжу нехотя призналась:

– Я обещала Ма Сюин, что присмотрю за ним.

– Кому? Женщине Малыша Го? – Тут до Сюй Да дошла вся двусмысленность положения, и он подвигал бровями. – Храни меня Будда, маленький брат, никогда не думал, что увижу такое. Но… она тебе нравится?

– Она хороший человек, – попыталась оправдаться Чжу. Вспомнила широкое, красивое лицо девушки с глазами феникса, полными заботы и грусти. О Малыше Го, обо всех людях. Новое желание защитить ее было таким же болезненным, как ушиб. Хотя прагматичная сторона ее натуры предостерегала, что это неизбежно, ей не нравилось, что Ма пострадает, что она будет несчастна, даже не позволяя себе признать, что она несчастна.

– Значит, ты собираешься спасти Малыша Го от самого себя. – Сюй Да рассмеялся: – А я-то думал, что я один позволяю хорошеньким девочкам собой манипулировать. Даже я не связываюсь с замужними.

Чжу бросила на него убийственный взгляд:

– Она еще не замужем.

Переправляясь через реку Янцзы и приближаясь к Цзянькану, они сохраняли бдительность. Но ничего не заметили. Малыш Го предпринял жестокую лобовую атаку, напрасно унесшую много жизней Красных повязок: эта волна плоти разбилась о стойкость защитников Цзянькана. В городе с высокими стенами, таком как Лу, это было бы бесполезно. Но атака Малыша Го на плохо укрепленный Цзянькан начала приносить плоды. Медленное, трудное наступление войск Красных повязок постепенно вызвало бегство из города большого количества его жителей, и к часу Коня на десятый день Цзянькан пал.

Территорию дворца князя У (ныне покойного), какой бы красивой она ни была, сейчас окутал дым, как и весь город. От Цзянькана исходила не обычная вонь горящих раковин мидий и фруктовых ям, а резкий запах горящих древних особняков: их лакированная мебель и широкие лестницы превратились в пепел. Послеполуденное солнце, плывущее в туманном небе, напоминало красный лотос.

Посередине парадной площади дворца стояла шеренга женщин в нижнем белье из некрашеных тканей. Жены князя У, его дочери и служанки. Чжу и другие командиры ждали в стороне, глядя, как Малыш Го гордо прохаживается вдоль этой шеренги. В красном свете его лоб и орлиный нос героически сияли. Он улыбался с глубоким удовлетворением человека, который достиг, вопреки сомнениям недоброжелателей, всего того, на что всегда считал себя способным.

Окинув одну из дрожащих женщин оценивающим взглядом, Малыш Го объявил: «Рабыня». Следующая стала наложницей. Чжу видела, что на следующую он смотрит с еще большим восхищением, он взял ее за руку, чтобы рассмотреть нежную кожу, и приподнял ее опущенную голову, чтобы увидеть форму лица: «Наложница».

Сунь насмешливо крикнул:

– Они все для тебя? Ты не считаешь, что тебе будет достаточно Ма Сюин?

– Может, тебе одной женщины и достаточно, – ухмыльнулся Малыш Го. – Я возьму эту девушку и еще несколько наложниц. Мужчина моего ранга не может не иметь наложниц.

Пока он шел вдоль шеренги, женщины дрожали, обхватив себя руками. Глядя на их растрепанные волосы и белую одежду, Чжу готова была принять их за призраков. Всех, кроме одной. Она стояла, выпрямившись во весь рост, опустив руки, не стесняясь контуров своего тела, видных под одеждой. Руки ее скрывали рукава. Она смотрела на Малыша Го таким пристальным и острым взглядом, что он слегка вздрогнул, подойдя к ней. «Рабыня».

Услышав это, она улыбнулась непокорно, горько. И как только Чжу увидела эту улыбку, полную ненависти к Малышу Го и ко всему, представителем чего он был, она мгновенно поняла, что она собирается сделать. Когда женщина бросилась к Малышу Го, целясь кинжалом ему в шею, Чжу уже врезалась плечом в Малыша Го. Он споткнулся, вскрикнув, и кинжал скользнул по его доспехам. Женщина закричала от отчаяния и попыталась заколоть Чжу, но Сюй Да уже оказался между ними, вывернул руку женщины, и кинжал со звоном упал на камни.

Чжу встала. Она почему-то была потрясена. Даже после того, как все закончилось, остальные командиры размахивали руками, не в состоянии поверить, что угроза исходила от женщины, да еще почти раздетой к тому же. Но как только Чжу взглянула на эту женщину и догадалась о ее намерении, она поняла ее. Более того, всего на мгновение она почувствовала то же жгучее желание, что и эта женщина: увидеть удивление на лице Малыша Го, когда в него вонзится кинжал. Насладиться его неверием в такую бесславную гибель, ведь он всегда верил в то, что будущее сулит ему только все самое лучшее.

Чжу почувствовала, как ее охватил холодный ужас. Она не могла обманывать себя, думая, что такой же была бы реакция Чжу Чонбы. Хуже этого было осознание, что подобные моменты случаются тем чаще, чем дольше он живет вне стен монастыря. Это случилось с госпожой Жуй, с Ма и сейчас с этой женщиной. В этом было нечто угрожающее, словно каждый раз, когда это происходило, она теряла частицу своей способности быть Чжу Чонбой. Ее страх усилился, когда она вспомнила свою пустую ладонь, протянутую в темноте подземелья госпожи Жуй. «Сколько я могу потерять, прежде чем совсем не смогу быть им?»

Малыш Го оправился от потрясения и повернулся к Чжу, его смущение уже переходило в гнев. «Ты!» Он с ненавистью взглянул на нее, потом оттолкнул плечом в сторону и выхватил женщину из рук Сюй Да.

– Сука! Сдохнуть хочешь? – Он так сильно ударил ее по лицу, что ее голова дернулась в сторону. – Сука! – Он бил ее до тех пор, пока она не упала, потом стал пинать лежащую ногами. Чжу невольно вспомнила давно увиденную сцену, когда человека забили ногами до смерти, и почувствовала, как ее затошнило.

Сунь поспешно вмешался. Он принужденно улыбался, но взгляд его был напряженным.

– Эй, разве так подобает вести себя будущему князю У? Генерал Го, зачем вы унижаете себя, марая руки? Пусть кто-то другой займется этим отребьем.

Малыш Го уставился на него. Было похоже, что Сунь затаил дыхание. Чжу почувствовала, что она тоже перестала дышать. После долгой секунды молчания Малыш Го поморщился и сказал:

– Князь! Разве ты не говорил, что я стану королем?

– Значит, король У! – воскликнул Сунь, делая над собой усилие. – Никто вам не откажет в этом титуле. Пойдем, это ваше самое великое достижение, и Главный министр будет вне себя. Это южный город, и теперь он ваш. Пусть ху теперь нас атакуют! Мы им покажем… – Не прекращая болтать, он потянул Малыша Го прочь.

– Хороший конец? – криво улыбнулся Сюй Да, подходя к Чжу. – Но это и было то самое – заговор Чэнь Юляна против Малыша Го?

Чжу смотрела, как женщина тяжело дышит на земле. На ее белой одежде остался след от ступни Малыша Го.

– Нет. Думаю, она просто очень рассердилась.

– Малыш Го обычно именно так действует на людей. И я полагаю, это не в духе Чэнь Юляна. Удар кинжалом в спину – не слишком яркое зрелище.

– Значит, все еще впереди. – Чжу вздохнула: – Ну, пускай Малыш Го празднует свое торжество.

– Он явно получает удовольствие, – сказал Сюй Да. – Когда мы шли сюда, я слышал, как он говорил Сунь Мэну, что хочет переименовать город. Он хочет дать ему более подходящее для столицы название, например Интянь. «Отвечающий Небесам». Чжу удивленно подняла брови:

– Интянь? Кто знал, что он достаточно образован, чтобы придумать такое хорошее название? Но оно амбициозно. Первому министру это не понравится. Мне кажется, он хочет присвоить право самому давать названия.

– Разве ему не все равно, как он называется?

Чжу покачала головой:

– Названия имеют значение.

Она лучше кого-либо из Красных повязок знала, как названия способны создавать свою собственную реальность в глазах любого человека или Небес. И, подумав об этом, она начала понимать, что Чэнь задумал для Малыша Го, и помрачнела.

– Наконец-то! – воскликнул Сюй Да, когда вдали показались знакомые глиняные стены Аньфэна. Их обратная дорога заняла больше времени из-за душной влажности позднего лета, и всем им она уже до смерти надоела. Бальзамом для души каждого была мысль о победоносном возвращении домой. Сейчас как раз группа встречающих выезжала из южных ворот; они быстро поскакали к ним под развевающимися алыми знаменами Сияющего Князя.

Как только Чжу их увидела, ее туманная догадка стала четкой, как запись чернилами на бумаге. То, чего ожидали они с Сюй Да, уже произошло. Чэню не нужна была Чжу; она не могла бы ничего предпринять, чтобы помешать ему. Она гнала своего коня вдоль колонны солдат, Сюй Да отставал всего на полкрупа, но она уже понимала, что опоздала. Она с искренним сожалением подумала: «Мне очень жаль, Ма Сюин».

Знамена остановились у головы первой колонны. Малыш Го произнес громким, недовольным голосом:

– Что такое?

Чжу и Сюй Да подъехали, спрыгнули со своих коней и увидели то, что видел он. Сюй Да с тревогой спросил:

– Разве это не те люди, которых мы оставили в Цзянькане?

– Вы посмели ослушаться приказа вашего генерала? – возмутился Малыш Го. – Кто приказал вам вернуться? Говорите!

Сунь прискакал галопом и спешился, потом в растерянности остановился рядом с Чжу.

От группы встречающих к Малышу Го обратился человек по имени И Цзинькай. Даже при наличии редких усов у него было незапоминающееся лицо, о котором никто бы и не вспомнил, увидев его один раз. Чжу определенно его забыла за те недели, что прошли после того, как они оставили его править Цзяньканом. Но сейчас И был олицетворением власти. Не своей собственной власти – он получал удовольствие, исполняя волю другого человека. Конечно, Чэнь в ней не нуждался, подумала Чжу с отстраненной ясностью. Ее преданность была слишком недавней, зачем Чэню просить ее, если другие с такой готовностью выполнят его распоряжения?

Теперь И произнес повелительным тоном:

– Генерал Го, Первый министр приглашает вас на аудиенцию.

– Ты!.. – воскликнул Сунь в ярости.

Малыш Го злобно уставился на И. Это был не тот льстивый прием, которого он ожидал. Растерянность, разочарование и гнев сменяли друг друга на его лице. И Чжу не удивилась, когда победил гнев.

– Прекрасно, – сказал он. – Ты передал послание. Скажи Первому министру, что я приму его, когда мы доберемся до Аньфэна.

Но И ухватил за повод коня Малыша Го.

– Первый министр приказал нам вас сопровождать.

Сунь оскалился и рванулся вперед. Но резко остановился. Клинок И взлетел к его горлу. За И другие члены встречающей группы обнажили свои мечи.

И повторил:

– Приказ Первого министра.

Они снова сели на коней и уехали, окружив Малыша Го как пленного. Малыш Го сидел неподвижно, сдвинув брови, лицо его превратилось в обиженную маску. Вероятно, он тревожился, не окажется ли, что его отец умер – и уже давно, много недель назад. Возможно, он думал о том, был ли это несчастный случай или неприкрытое убийство и страдал ли отец. Может быть, – хотя Чжу в этом сомневалась, – он уже начинал понимать, что девушка Ма Сюин была права насчет опасности, которую представлял Чэнь.

Сунь проклинал И:

– Этот ублюдок! Да будут прокляты восемнадцать поколений его предков!

Глядя вслед удаляющейся по направлению к Аньфэну группе всадников, Чжу вспомнила последние минуты наставника Фана в монастыре. Но наставник Фан понимал, какая судьба его ждет. Малыш Го думал, что опасность уже настигла его, и не понимал, что она еще впереди.

– Командир Сунь! – крикнула она, снова вскакивая на коня. – Поехали. Быстро.

Сунь бросил на нее злобный, обвиняющий взгляд. Но он тоже не понимал, что происходит.

Предвидя будущее, которое всем остальным еще предстояло понять, она была охвачена каким-то незнакомым чувством. С изумлением она определила его как способность чувствовать печаль другого человека, но эта печаль появилась в ее собственной груди, словно исходила из ее собственного сердца. Это была боль другого человека.

«Ма Сюин», – подумала она.

Аньфэн был пуст, как покинутая чумная деревня. Была середина дня, поэтому исчезли даже призраки. Копыта их коней громко стучали, земля за время их отсутствия высохла и стала твердой как камень. Пока они скакали, Чжу почувствовала, как в ней нарастает энергия. Она давала о себе знать не звуком, а вибрацией, Чжу ощущала ее в глубине живота, подобно животному страху.

Прискакав в центр города, они увидели высокую сцену над молчаливой толпой, построенную будто для представления. Развевались алые знамена. Сияющий Князь сидел на троне под украшенным бахромой зонтом, и шелковые нити колебались на ветру, напоминая кровавый водопад. Первый министр расхаживал перед ним взад и вперед. Внизу под сценой на коленях, в пыли, стоял Малыш Го. Его волосы и доспехи остались чистыми. Несмотря на то что Чжу все поняла, на мгновение ей показалось, что ему оказывают почести.

Первый министр остановился, но когда он сдерживался, его возбуждение становилось еще ужаснее: как дрожь осиного гнезда или змеи перед броском. Он посмотрел вниз на Малыша Го и страшным голосом произнес:

– Скажите мне, зачем вы взяли Цзянькан, Го Тяньсюй!

Малыш Го казался совершенно растерянным.

– Мы все согласились, что Цзянькан – это самый…

– Я скажу вам зачем! – Голос Первого министра ясно доносился до того места, где сидели на своих конях Чжу, Сюй Да и Сунь. По толпе пронесся ропот. – Цзянькан, город, где всегда был трон королей и императоров, не так ли? О, вы говорили это много раз. Го Тяньсюй, я знаю ваши намерения! Вы действительно думали, что сможете взять этот город для себя, вернуться сюда и уверять меня, что вы не сидели на троне и не называли себя королем?

– Нет, я…

– Не делайте вид, будто вы были верным подданным Сияющего Князя! – рявкнул Первый министр. – У вас всегда были собственные амбиции. Вы готовы были нарушить волю Небес ради собственных эгоистичных целей!

Высокая фигура в черной одежде стояла рядом с И у подножия сцены. Даже издалека Чжу видела, что Чэнь улыбается. Конечно, Малыш Го совершил глупость, объявив о своих желаниях, а И доложил о них Чэню. А у кого еще среди Красных повязок было больше опыта, чем у Чэня, в разжигании паранойи Первого министра?

– Нет, – возразил встревоженный Малыш Го. По его голосу было понятно, что он только начал понимать всю серьезность своего положения. – Я не…

– Вы посмели захватить город и назвать его Интянем? Вы посмели просить у Небес права на правление? Когда наш правитель – Сияющий Князь и только он имеет Мандат Небес? – Первый министр с покрасневшим, искаженным яростью лицом наклонился и посмотрел вниз с края помоста. – Предатель. О, я все знаю. Вы с самого начала планировали вернуться сюда, убить нас обоих, чтобы захватить этот трон. Вы предатель и узурпатор!

Наконец-то все поняв, Малыш Го в ужасе закричал:

– Ваше превосходительство!

Первый министр прошипел:

– Вы теперь меня так называете. А все это время насмехались и строили заговоры у нас за спиной!

Возникло какое-то движение: Правый министр Го пробирался сквозь толпу. Одежда его была в беспорядке, пухлое лицо застыло от шока. Он закричал:

– Ваше превосходительство, остановитесь! Этот слуга умоляет вас!

Первый министр повернулся к нему.

– А, явился отец предателя. Неплохо бы вспомнить, что по старым правилам казнили всю семью предателя, до девятого колена. Вы этого хотите, Го Цзысин? – Он уставился сверху на другого старика, будто хотел усилием воли обратить это в реальность. – Если нет, то вам следует стоять на коленях и благодарить меня за то, что я вас пощадил.

Правый министр Го бросился к сыну. Но его перехватили и удержали. Несмотря на тщетность усилий, старик продолжал бороться. Он закричал:

– Ваше превосходительство, умоляю вас о милосердии!

Малыш Го, очевидно, считал, что появление отца может устранить непонимание. Теперь, явно охваченный паникой, он закричал:

– Ваше превосходительство, я могу сохранить для вас Цзянькан…

– Цзянкан можно выбросить на помойку! Кому нужен Цзянькан? Законная резиденция Сияющего Князя и нашей возрожденной династии Сун – это Бяньлян. Цзянькан – ничто. Вы были всего лишь самозванцем, Го Тяньсюй. Вы сидели на троне как самозванец.

Правый министр Го вырвался со сверхъестественной силой отца, который видит грозящую его сыну опасность, и бросился ничком в грязь перед Первым министром:

– Ваше превосходительство, простите его! Простите нас! Ваше превосходительство!

Чжу представляла себе маниакальный блеск глаз Первого министра, который смотрел сверху на пресмыкающегося министра. Потом он отступил назад.

– Именем Сияющего Князя, предатель и самозванец Го Тяньсюй приговаривается к смерти.

Милостивая улыбка на лице сидящего высоко на троне Сияющего Князя не дрогнула. Отражаясь от внутренней стороны зонта, его сияние заливало сцену и стоящих внизу людей, пока все они не утонули в алом море. В тот момент казалось, что его детская сущность полностью исчезла. Он перестал быть человеком, он превратился в излучение темного сияния, которое было волей Неба.

Услышав свой приговор, Малыш Го вскочил и бросился бежать. Он сделал несколько шагов, потом его повалили и потащили назад к помосту, из раны на лбу текла кровь. «Отец!» – крикнул он в ужасе, ничего не понимая. Но вместо того чтобы подбодрить его, Правый министр Го застыл от ужаса. Он слепо смотрел, как Первый министр махнул рукой с помоста и вперед вышли люди с лошадьми. Они все время ждали неподалеку. «Эта судьба всегда ждала Малыша Го, – подумала Чжу. – Спастись от нее было невозможно».

С самого начала она ощущала присутствие Ма Сюин. Теперь она увидела ее в толпе. Вокруг нее образовалась пустота, словно ее связи с предателем было достаточно, чтобы люди отпрянули от нее. Ее лицо стало восковым от потрясения. Хоть Ма и опасалась худшего, Чжу поняла, что она не представляла себе, что случится, если ее опасения сбудутся. Чувствуя прилив этой странной новой нежности, Чжу подумала: «Она никогда раньше не видела, как человека намеренно лишают жизни». При всей неизбежности этого почему-то Чжу почувствовала, что она оплакивает потерю невинности Ма.

Малыш Го кричал и сопротивлялся, пока его привязывали к пяти коням, а потом все отошли в сторону. Первый министр наблюдал с радостным удовлетворением параноика, который видит, как приводят в порядок мир. Увидев, что все готово, он поднял руку и опустил ее. Щелкнули удары кнутов.

Чжу, наблюдавшая за Ма с незнакомой болью в сердце, увидела, что девушка в критический момент отвернулась. Рядом не было никого, кто бы ее утешил. Она просто с плачем сжалась в комок посреди пустого пространства в толпе. Чжу почувствовала, как при виде этого в ней нарастает мощная потребность защищать. Она с тревогой осознала, что это было новое желание, уже пустившее корни рядом с тем, другим желанием, которое определяло все, чем она была и что делала. Оно казалось таким же опасным, как стрела, вонзившаяся в ее тело, словно в любой момент оно может проникнуть глубже и нанести смертельную рану.

Первый министр смотрел поверх толпы, его худое тело дрожало. Левый министр Чэнь, улыбаясь, поднялся по ступенькам и ступил на сцену. Низко поклонившись Первому министру, он произнес:

– Хорошая работа, ваше превосходительство.

Ma, вбежавшая в храм, нашла Чжу, который сидел на своей лежанке в пристройке с заново отремонтированной крышей и читал. В обычный день она бы не посмела нарушить уединение Чжу. Он казался погруженным в себя и, когда она вбежала к нему, вздрогнул. Должно быть, выглядела она ужасно: волосы растрепаны, как у призрака, лицо бледное, одежда разорвана и покрыта пятнами. Непристойный вид. Но ей было все равно.

– Я просила тебя его защитить!

Чжу закрыл книгу. Ма с опозданием заметила, что на нем только нижняя рубаха и штаны. Он ответил необычным для него усталым голосом:

– Может быть, мне это и удалось бы, если бы Чэнь Юлян выбрал другой способ.

Свечи, стоящие рядом с его лежанкой, издавали слабое потрескивание, когда в пламя попадала пыль и мелкие насекомые.

– Я полагаю, он решил, что слишком рискованно напасть прямо на Правого министра Го. Поэтому он использовал паранойю Первого министра в качестве оружия. Разве ты сама не предупреждала Малыша Го, чтобы он никогда не выступал против Первого министра? Но он назвал Цзянькан своим собственным городом. В конце концов, больше Чэнь Юляну ничего и не нужно было.

– Ты знал, что так произойдет? – Ее голос сорвался. – Ты на стороне Чэнь Юляна; ты должен был знать!

– Я не знал, – ответил он.

– И ты ждешь, что я тебе поверю?

– Верь чему хочешь. – Чжу устало пожал плечами. – Доверяет ли мне Чэнь Юлян? Не полностью, я думаю. Но в любом случае он во мне не нуждался. У него там уже был И Цзинькай.

Тогда Ма зарыдала. Хрипло, с икотой. Ей казалось, что она плачет так уже много дней.

– Почему мы должны играть в эти ужасные игры? Зачем?

На мгновение в неверном свете свечей ей показалось, что он колеблется, что его маленькое тело – всего лишь контейнер для чего-то более ужасного.

– Разве не все хотят только одного – подняться на самый верх, стать неприкасаемыми?

– Я этого не хочу!

– Да, – согласился он. Его черные глаза смотрели печально. – Ты не хочешь. Но другие хотят, и ради них эта игра будет продолжаться, пока не закончится. Кто следующее препятствие между Чэнь Юляном и вершиной? Правый министр Го. Поэтому следующий ход Чэнь Юляна будет против него. – Немного помолчав, он мрачно прибавил: – Ты должна подумать о себе, Ма Сюин. Если Чэнь Юлян уничтожит семью Го, он сочтет тебя полезной наградой для командира, который служит ему лучше других.

Возможно, она бы пришла в ужас, если бы это стало неожиданностью. Но когда Ма услышала его слова, она уже знала: это просто еще одна часть жизни женщины. Это все равно было больно, но вместо свежей боли возникла все та же невыносимая тяжесть, которую она почувствовала, когда узнала о скором браке с Малышом Го. И как она ни страдала, глядя на гибель Малыша Го, это абсолютно ничего не меняло.

Выражение его лица было мрачным, словно он знал, о чем она думает.

– Ты позволишь этому случиться или сможешь наконец позволить себе пожелать чего-то иного?

– Я не могу! – Ее испугал собственный отчаянный крик. – Кто я такая, по-твоему, чтобы думать, будто могу распоряжаться собственной жизнью? Я женщина! Моя жизнь была в руках отца, потом в руках Малыша Го, а теперь она еще в чьих-то руках. Перестань говорить так, будто я могу хотеть чего-то другого! Это невозможно… – Как ей могло казаться, что он понимает, если он никак не может понять этого? К ее отчаянию, у нее вырвалось рыдание.

Через несколько мгновений он сказал:

– Я знаю, что ты не хочешь такой жизни. Но другая жизнь не невозможна.

– Тогда как? – крикнула она.

– Присоединяйся ко мне.

Ей удалось бросить на него гневный взгляд:

– Перейти на твою сторону? Ты хочешь сказать, на сторону Чэнь Юляна!

– Не на его сторону, – ровным голосом поправил он. – На мою сторону.

Она не сразу поняла, что он имеет в виду. А когда поняла, она ощутила его предательство как пощечину.

– Присоединиться к тебе, – прохрипела она. – Выйти за тебя замуж.

Она представила себе эту ужасную перспективу, жесткую, как гроб: свадьба, дети, долг. Есть ли в ней место ее собственным желаниям? Она было подумала, что Чжу другой, она хотела в это верить, а он точно такой же, как все остальные. Смерть Малыша Го просто предоставила ему возможность взять то, что ему хочется. Она услышала голос Сунь Мэна, и ей стало нехорошо: «Он смотрит на тебя как мужчина». От жестокости этих слов у нее дух захватило. У Чжу была мечта, и он говорил ей, что она тоже может иметь собственную мечту, но все это было несерьезно.

И, ох, в этот момент она действительно почувствовала желание. Желание причинить ему боль.

Он поймал ее яростный взгляд. Но вместо того чтобы ответить взрывом обычной мужской ярости, он озадачил ее: его лицо смягчилось.

– Да, выходи за меня. Но не так, как это было бы с Малышом Го. Я хочу тебя слушать, Ма Сюин. У тебя есть то, чего нет у меня: ты сочувствуешь другим, даже тем, кто тебе не нравится. – Вспышка самобичевания, промелькнувшая так быстро, что ее невозможно было заметить. – Люди, которые играют в эту игру, сделают все необходимое, чтобы взойти на вершину, не обращая внимания на других. Всю жизнь я верил, что должен быть таким же, чтобы добиться того, чего мне хочется. А хочется мне добиться того, что мне суждено. Хочется больше всего на свете. Но что это будет за мир, если в нем все будут такими, как Чэнь Юлян? Мир страха и жестокости? Я тоже этого не хочу, если есть другой путь. Но сам я не вижу этого пути. Поэтому присоединяйся ко мне, Ма Сюин. Покажи мне этот путь.

Его неожиданная честность пробила брешь в ее гневе. Может, это только кажущаяся честность? Она с болью поняла, что ей хочется ему верить. Ей хочется верить, что он не такой, как все, что этот мужчина умеет видеть свои недостатки и нуждается в ней так же сильно, как она в нем.

– Ты хочешь, чтобы я поверила в то, что ты не такой, как другие, – сказала она, и, к ее стыду, ее голос надломился. – Что ты можешь дать мне нечто другое. Как я могу в это поверить? Я не могу!

К ее удивлению, его лицо на мгновение исказилось от боли. Уязвимость и тень страха, нечто такое, чего она не видела у него раньше, и это тронуло ее больше, чем все остальное, что произошло между ними.

– Я понимаю, как трудно доверять, – сказал он. В его голосе опять промелькнула странная интонация, словно он действительно ее понимает, и Ма представления не имела, что она означает.

Он отложил книгу и встал и начал развязывать рубаху. Это было так странно, что Ма смотрела на него в подвешенном состоянии, наполовину парализованная, наполовину смирившаяся, ей казалось, что она видит сон и странность этого сна уносит ее с собой. И только когда показались обнаженные плечи Чжу, она вернулась к жизни, смущенная и потрясенная. Ма резко отвернулась. Едва ли она в первый раз видела кожу мужчины, но почему-то лицо ее горело. Она услышала, как упала его одежда.

Затем его прохладные пальцы коснулись ее лица и повернули ее голову.

– Смотри, – сказал он.

Их тела были так близко друг от друга, одно в одежде, другое без одежды, и с тем же ощущением смирения спящего человека Ма увидела в другом теле отражение себя самой, словно колеблющееся в миске с водой.

Чжу наблюдала за ней. На ее лице была такая уязвимость, будто с него содрали кожу, нечто столь болезненное и страшное, что Ма отшатнулась. Оно напоминало лицо человека, закрывающего смертельную рану, на которую сам он не смеет посмотреть из страха, что реальность мгновенно убьет его.

Чжу заговорила, спокойно, но под этим поверхностным спокойствием Ма ощутила дрожь страха.

– Ма Сюин. Ты видишь нечто такое, что хочешь видеть?

«Я женщина», – только что крикнула она Чжу в отчаянии. Теперь, глядя на стоящего перед ней человека с таким же телом, как у нее, она видела не мужчину и не женщину, а совершенно другую сущность: нечто абсолютно особенное. Обещание другого, ставшее реальностью. С ощущением головокружительного ужаса Ма почувствовала, как жесткая схема ее будущего куда-то уходит и остается лишь пустота чистой возможности.

Она взяла маленькую огрубевшую руку Чжу и почувствовала, как тепло Чжу перетекает в нее, пока пустое пространство в ее груди не засверкало всем тем, что она никогда не позволяла себе почувствовать. Она уступала ему, оно поглощало ее, и это было самым прекрасным и пугающим из всего, что ей доводилось ощущать. Она желала. Она хотела всего того, что предлагала Чжу, обещая другой путь. Свободу, мечту и жизнь, принадлежащую ей самой. И если ценой всего этого было страдание, какая разница, если она все равно будет страдать, что бы ни выбрала?

– Да, – сказала Ма.

15

Аньян. Лето

Когда они вернулись из Хичэту, все в Аньяне было серым и неподвижным. Длинные коридоры стояли пустыми; внутренние дворы были голыми. Когда Эсэнь ходил по этим пространствам, где обитало эхо, у него возникало такое чувство, будто он остался один в целом мире. Даже Оюан остался где-то далеко позади, и это его тревожило: словно тень, которая почему-то отделилась от его тела. Эсэнь вошел в резиденцию отца и остановился у входа во внутренний двор, и там он увидел их. Все члены его семьи, его жены и дочери, чиновники и слуги, все были одеты в белое и молча одновременно кланялись. Пока он шел сквозь их толпу, эти непрерывные волны поклонов напоминали тысячу снежно-белых орхидей, которые открывали и закрывали лепестки. Их траурные одежды издавали вздохи. Ему хотелось крикнуть им, чтобы они прекратили, ушли, что им здесь не место и это не его дом, что отец не умер. Но он этого не сделал. Не смог. Он поднялся по лестнице резиденции отца и повернулся к ним лицом, и тут же раздался чей-то одинокий голос:

– Да славится Великий князь Хэнани!

– Слава Великому князю Хэнани!

И стоя там, Эсэнь понял, что все изменилось, что больше ничего прежнего не будет.

Следующие длинные, жаркие дни были заполнены церемониями. Одетый в траурный посконный халат, Эсэнь вошел в прохладный семейный храм. Его темное дерево пахло пеплом и ладаном. В глубине возвышались статуи. Эсэня внезапно посетило призрачное видение, как в будущем кто-то будет делать то же самое для него. Его дети, потом внуки будут делать это для его детей. Линия его предков, в которой накопилось больше мертвых, чем живых: всегда больше тех, кто умер, чем еще живых, которые их оплакивают.

Он опустился на колени перед Буддой и положил ладони на позолоченную шкатулку с сутрами. Он старался думать об отце, читая молитвы. Воин, истинный монгол, самый преданный слуга Великого Хана. Но затхлый запах храма его отвлекал. Он не мог сосредоточиться на молитвах, не мог должным образом войти в них, чтобы наполнить их смыслом. В его устах это были пустые слова, они ничем не помогали духу отца, который ожидал реинкарнации во тьме под землей.

За его спиной открылась дверь. Тень прорезала квадрат падающего в храм света. Эсэнь почувствовал присутствие брата, как прикосновение клейма. Эта сияющая неискренность, пустая игра на публику. Оскорбление, которое излучало само его существо. Чем больше проходило времени после того дня, когда Баосян сбросил Чагана с обрыва, тем острее становились чувства Эсэня к брату. Теперь он думал, что, возможно, единственным, что имело смысл в данный момент, была эта отчетливая ненависть.

Он резко сказал служащему храма:

– Я запретил кому-либо входить. Тот неуверенно ответил:

– Господин, то есть уважаемый Великий князь, это…

– Я знаю, кто это! Выведите его отсюда.

Он старался сосредоточиться на ритуальных поклонах, на потрескивании разворачиваемых свитков с сутрами, но его сознание фиксировало шепот служителя, удаляющуюся тень и погасшую полоску света из-за двери. Его молитвы были не просто пустыми, они были еще хуже. Бесполезные, убитые слова, ничем не лучше лицемерных речей предателей, которые шевелят губами, не ощущая ничего в душе.

Он резко встал, бросил сутры на пол. Святотатственный грохот прервал чтение монаха. Он чувствовал потрясение служителей как внешнее давление: все они желали, чтобы он повиновался ритуалам, чтобы закончил чтение.

– Это не настоящее поминовение моего отца, – сказал Эсэнь. – Эти слова. – Сердце его стучало, он чувствовал, как правда сказанного стремительно течет по его жилам с таким же напором, как поток крови. – Я буду помнить и чтить его так, как хотелось бы ему. Так, как он заслуживает.

Он зашагал к двери и распахнул ее, вышел под рассеянный свет жемчужного жаркого неба. Пустой двор напомнил ему о тех сотнях людей в белом, которые недавно стояли здесь. Но сегодня там стояла только одна фигура. Издалека роскошный белый наряд Ван Баосяна и его бледное лицо делали его похожим на человека не больше, чем кусок резного нефрита.

Оюан вышел оттуда, где он поджидал Эсэня, и Эсэню удалось оторвать взгляд от своего брата. Присутствие Баосяна причиняло ему боль, но присутствие Оюана так же эффективно успокаивало: оно олицетворяло весь порядок и правильность мира.

Эсэнь чувствовал, как утихает внутри него буря. Он сказал:

– Жаль, что тебе нельзя в храм вместе со мной. Не пришлось бы проходить через это в одиночку.

По лицу Оюана пробежала тень. В его голосе звучало странное отчуждение.

– Роль сына – воздавать почести отцу и предкам. Духу вашего отца нужна только ваша преданность.

– Позволь мне сделать пожертвование от твоего имени.

– Вы путаете свое собственное мнение обо мне с мнением вашего отца. Не думаю, чтобы его духу очень хотелось получить от меня весточку.

– Он был о тебе высокого мнения, – упрямо настаивал Эсэнь. – Мой отец терпеть не мог глупцов. Разве он бы позволил утвердить мой выбор тебя генералом, если бы не верил в твои способности? Репутация армий Хэнани ничего бы не стоила, если бы не было тебя. Конечно, он хочет, чтобы ты выказал ему уважение. – Затем он понял: – Отец был воином. Если мы хотим почтить его и воздать ему по заслугам, то надо делать это не в храме.

Оюан удивленно поднял брови.

– Мы победим в этой войне. Вместе, ты и я, мой генерал. Наши армии в Хэнане возродят силу империи Великой Юань; это будет самое долгое правление на этой земле между четырььмя океанами. Наш дом будут вечно помнить как защитников империи. Разве это не лучшая почесть, которой мог бы желать мой отец?

Уголок рта Оюана дрогнул: намек на улыбку. Тень, пробежавшая по его лицу, была слишком прозрачной, чтобы скрыть боль. Эсэнь подумал: «Он тоже его оплакивает».

– Больше всего на этом свете ваш отец всегда желал видеть ваш успех и чтобы вы стали гордостью вашей династии.

Эсэнь подумал об отце и в первый раз почувствовал нечто светлое среди боли. Оно не могло пока подавить боль, но это было семя того, что могло вырасти. «Я Великий князь Хэнани, защитник Великой империи Юань, как и мой отец, и отец моего отца до меня». Эта цель и эта судьба зазвенели в нем ясно, как высокая нота цинь[31]. Эсэнь видел лицо Оюана и знал, что он чувствует все так же остро, как сам Эсэнь. Его согревала вера в то, что, несмотря ни на что, у него всегда будет Оюан.

Стрела Оюана вонзилась в мишень. После своего предательства в Хичэту он планировал держаться на расстоянии от Эсэня. Горе и гнев Эсэня были невыносимы: Оюана терзала постоянная ноющая боль, словно акулья кожа терлась обо все его чувствительные места. Он совершенно не рассчитывал на то, что Эсэнь будет все время теперь стремиться держать его ближе к себе, чем даже тогда, когда Оюан был его рабом. Это можно было понять, наверное, ему следовало это предвидеть. «Он осиротел. Он проклинает своего брата. Сейчас у него остался только я».

Его следующая стрела пролетела мимо мишени.

Рядом с ним Эсэнь выпустил свою стрелу.

– Взять Цзянькан только для того, чтобы его оставить… – Его стрела точно попала в цель. Несмотря на то, что его занимали обязанности Великого князя Хэнани, он приобрел новую привычку по утрам стрелять из лука перед тем, как сесть за письменный стол, а Оюан должен был всегда сопровождать его.

– Внутренние разборки, – сказал Оюан, взяв себя в руки. Его следующая стрела вонзилась на палец в сторону от стрелы Эсэня. – По данным разведки, у них борются две группировки за контроль над движением. Самые последние донесения позволяют предположить, что Лю Футон приговорил их молодого генерала Го к смерти. Мы получим подтверждение через несколько дней.

– Ха! Когда нас нет рядом и мы не убиваем их генералов, им приходится делать это самостоятельно.

Высокие кипарисы отбрасывали душистые синие тени на ухоженный сад, где они занимались стрельбой. В соседних садах пруды покрылись цветущими лотосами. Лиловая глициния выплескивалась на пересекающиеся дорожки и свисала с каменных стен, окружающих сады. Нарастающая дневная жара уже заставила умолкнуть певчих птиц, и даже пчелы казались вялыми. Несмотря на минимальное напряжение, они оба вспотели. Эсэнь – поскольку его телосложение было плохо приспособлено к жаре; а Оюан – потому, что носил слишком многослойную одежду. Он чувствовал, что задыхается. При обычных обстоятельствах ритмичные движения при стрельбе из лука подействовали бы на него успокаивающе, но сейчас они лишь усиливали его напряженность.

Пришел слуга с запотевшими чашками холодного ячменного чая и ароматными холодными полотенцами для лица и рук. Оюан с благодарностью выпил чай и приложил полотенце к затылку.

– Мой господин, мы могли бы рассмотреть возможность передвинуть дату нашего выступления на несколько недель, чтобы начать боевые действия до того, как они закончат свои внутренние разборки. Почему бы не воспользоваться тем, что они заняты другим?

– Получится?

– С точки зрения логистики – да. Это лишь потребует дополнительных расходов… – Оюан не стал говорить, чье разрешение необходимо для выдачи этих денег. После Хичэту господин Ван находился в основном в своем кабинете или апартаментах, его редко видели. Оюан столкнулся с ним лишь один раз во внутреннем дворе, и тогда господин Ван бросил на него пронзительный, обиженный взгляд, который заставил Оюана остановиться и задуматься. Воспоминание об этом взгляде вызвало у него беспокойство.

Губы Эсэня сжались в полоску.

– Начинай приготовления. Я позабочусь, чтобы ты получил средства. Ты имеешь представление, куда мятежники нанесут следующий удар?

Оюану показалось, что его ударили кинжалом. Никогда еще он не испытывал одновременно таких разных видов боли, одна накладывалась на другую. Хотя боль от его первого предательства еще не прошла, он уже страдал, предчувствуя следующую. О, он хорошо понимал, куда мятежники двинутся в следующий раз. Осуществив свою стратегическую цель в Цзянькане, они будут стремиться к символической победе. И если их целью было посеять сомнение в праве империи Юань на Мандат, они будут стремиться отобрать у них древнюю столицу, расположенную в центре Хэнани – в самом сердце империи. Они захотят получить трон последней великой династии, которая правила до того, как пришли варвары.

Любой наньжэнь это понимал. А несмотря на то, что монголы сделали Оюана своим, он был наньжэнем. Он подумал: «Бяньлян».

Вслух он сказал:

– Нет, мой господин.

– Неважно, – произнес Эсэнь. – Что бы они ни выбрали, не думаю, что нам грозит поражение. – Он снова поднял лук и натянул тетиву. – По крайней мере, на этот раз нам не надо переправляться через реку.

Казалось, прошла целая жизнь с тех пор, как мятежник-монах обрушил на них стену воды и утопил десять тысяч солдат Оюана. С этого все и началось. Он был раздавлен, его поставили на колени; он посмотрел в глаза своей судьбе; он предал и убил. А теперь ему не осталось ничего, кроме боли. Он ощутил прилив ненависти к монаху. Возможно, его судьба была предопределена, но именно этот проклятый монах виноват в том, что это произошло именно сейчас; это он привел все в движение. Если бы не было его, насколько дольше мог бы Оюан оставаться с Эсэнем? Его пронзила такая сильная тоска, что остановилось дыхание. Приятное ощущение товарищества во время похода; чистое счастье сражаться рядом с ним – все это осталось в прошлом, в те дни, когда Оюан еще заслуживал доверия Эсэня.

Словно читая его мысли, Эсэнь с отчаянием произнес:

– Не знаю, как я это вынесу, – что мне придется остаться здесь. Только потому, что я теперь Великий князь и у меня до сих пор нет наследника. – Его стрела вонзилась в центр мишени. Оюан обычно был лучшим лучником из них двоих в стрельбе по неподвижным мишеням, но после Хичэту в стрельбе Эсэня появилась новая агрессивность. В тире и на полевых стрельбах, по крайней мере, она впечатляла.

– Если с вами что-то случилось бы… – начал Оюан.

– Знаю, – с горечью перебил его Эсэнь. – Династия на мне прервалась бы. Ах, как я проклинаю этих своих женщин! Почему они не могут выполнить хоть одно свое предназначение?

Они пошли подбирать свои стрелы. Стрелы Эсэня так глубоко вонзились в мишень, что ему пришлось воспользоваться ножом, чтобы их высвободить. Он хрипло сказал:

– Добудь победу ради меня, Оюан. Ради моего отца.

Оюан смотрел, как он вонзает нож в дерево. Несвойственные Эсэню темные чувства читались на его классически гладком лице. Видя это, Оюан чувствовал, что разбил нечто прекрасное, совершенное. Смерть Чагана была неизбежной: она была вписана в книгу судьбы мира с того момента, когда Чаган уничтожил семью Оюана. С этой точки зрения убийство Чагана не было грехом.

Но он чувствовал, что, разбив Эсэня, он совершил грех.

Эсэнь с ненавистью сидел за отцовским письменным столом. По традиции после присвоения ему титула он с женами и слугами переехал в дом Чагана. Возможно, кто-то другой получил бы удовольствие от близости к памяти о нем, но Эсэнь обнаружил, что его воспоминания неизменно неприятны, они неожиданно настигали его словно пощечины. Единственным утешением было то, что ему удалось заставить Оюана поселиться в своем бывшем доме. Настойчивое желание Оюана жить отдельно от всех, что не соответствовало его статусу, всегда было загадкой для Эсэня и вызывало у него некоторое недовольство. Казалось несправедливым, что самый близкий ему человек упорно выбирает одиночество и поэтому заставляет Эсэня тоже чувствовать себя одиноким. Но в Оюане всегда было нечто неприкасаемое. Он всегда отстранялся, когда Эсэнь хотел приблизить его к себе.

Дверь открылась, и вошел чиновник из сэму, за ним следовал слуга со стопкой бумаг. Все чиновники были для Эсэня на одно лицо, но этот человек выделялся светлыми, как лед, глазами, которые внушали тревогу. У него тут же испортилось настроение: это был секретарь его брата.

Чиновник смело прошел вперед и почтительно поклонился. Указывая на кипу бумаг, он сказал:

– Этот недостойный чиновник нижайше умоляет о разрешении побеспокоить почтенного Великого князя Хэнани просьбой поставить печать на следующих…

Эсэнь подавил раздражение и достал печать отца из деревянной шкатулки. С нее стекала красная тушь. Ее вид наполнил Эсэня отчаянием. Он не мог смириться с перспективой всю жизнь сидеть и ставить печать на документы. Он взял верхнюю бумагу, потом остановился. Она была вся исписана китайскими иероглифами. В порыве ярости он выхватил у слуги всю кипу бумаг и увидел те же иероглифы на всех документах. Эсэнь всегда гордился своими способностями. Но в отличие от брата и даже отца, он не учил никакого языка, кроме монгольского. Раньше это никогда не имело значения. Теперь его необразованность вызвала у него жаркую волну стыда. Повернувшись к чиновнику, он резко спросил:

– Почему вы пишете на этом бесполезном языке?

Секретарь брата осмелился приподнять одну бровь:

– Достопочтенный Князь, ваш отец…

За его дерзостью Эсэнь увидел надменное лицо брата и пришел в ярость.

– Вы смеете мне возражать! – воскликнул он. – На пол!

Чиновник поколебался, потом опустился на колени и коснулся лбом пола. Яркие рукава и юбки его платья распластались вокруг него на темных досках пола. Он носил пурпурную одежду, и на мгновение остолбеневшему Эсэню показалось, что он видит отца после его падения.

Секретарь брата пробормотал без особого раскаяния:

– Этот недостойный слуга умоляет Великого князя о прощении.

Эсэнь скомкал в кулаке документ.

– Может ли простой чиновник так осмелеть только потому, что за его спиной стоит этот пес, мой брат? Ты принимаешь меня за его марионетку, думаешь, я подпишу все, что он мне пришлет, даже если не сумею это прочесть? Это империя Великой Юань. Мы – это Великая Юань, и наш язык монгольский. Переделайте это!

– Достопочтенный Великий князь, у нас недостаточно… – Речь секретаря оборвалась воплем, когда Эсэнь с удовольствием пнул его, в ярости вскочив из-за стола. – Ой, Князь! Помилосердствуйте…

Эсэнь закричал:

– Передай брату! Скажи ему, что мне все равно, придется ли ему сменить тебя и всех его проклятых подчиненных и найти тех, кто способен работать на монгольском языке. Скажи ему! – Он высыпал на чиновника скомканные листы документов. Секретарь брата отскочил, подобрал юбки и убежал.

Эсэнь стоял, тяжело дыша. «Баосян хочет сделать из меня дурака в моем собственном доме». Эта мысль преследовала его. Он чувствовал, как вращается вокруг нее и с каждым оборотом все туже заводит пружину ярости и ненависти. После возвращения в Аньян он изо всех сил старался притворяться перед самим собой, что брата больше не существует. Он надеялся, что, изгнав Ван Баосяна из своих мыслей, он каким-то образом сотрет боль от предательства и потери. Но, злобно подумал Эсэнь, это у него не получилось.

Он резко приказал ближайшему слуге:

– Вызовите господина Вана.

Прошло больше часа, прежде чем доложили о приходе Баосяна. Тонкие черты его лица манцзи заострились, под глазами залегли тени. За его знакомой хрупкой усмешкой таилось нечто бледное и скрытное, как гриб. Он стоял на своем обычном месте перед столом отца. Эсэнь, сидя за столом на месте отца, чувствовал себя прискорбно выбитым из колеи.

Он хрипло произнес:

– Ты заставил меня ждать.

– Смиренно прошу прощения, многоуважаемый Великий князь. Я слышал, что мой секретарь оскорбил вас. – Баосян был одет в простое платье, серое, как морской плавник, но, когда он поклонился, серебряные нити ткани отразили свет ламп и засверкали, как скрытые прожилки в камне. – Беру на себя ответственность за него. Я прикажу дать ему двадцать ударов легкой бамбуковой палкой.

Все это было спектаклем, все было только притворством. С гневом Эсэнь понял, что брат вовсе не сожалеет.

– А другой вопрос, насчет языка?

Баосян с готовностью ответил:

– Если Князь приказывает, я велю его изменить. Его непринужденный ответ вызвал у Эсэня желание причинить ему боль, выкручивать ему руки до тех пор, пока не удастся выжать из него хоть каплю откровенности.

– Так измените его. И еще один вопрос, господин Ван. Возможно, вам известно, что я недавно отдал приказ генералу Оюану перенести начало кампании на юге на более раннюю дату. Понимаю, что это потребует выделения дополнительного финансирования от вашей канцелярии. Прошу обеспечить средства при первой же возможности.

Кошачьи глаза Баосяна прищурились:

– Время выбрано не идеально.

– Вы говорите так, будто я вас о чем-то прошу.

– У меня в работе несколько крупных проектов, которые пострадают, если у них забрать деньги в этот важный момент.

– Какие крупные проекты? – с укором спросил Эсэнь. – Новые дороги? Рытье канав? – Его охватил злобный восторг при мысли о том, что он сможет уничтожить то, что дорого брату. Воздать болью за боль. – Что важнее, дорога или эта война? Мне все равно, откуда вы возьмете деньги, просто найдите их.

Баосян презрительно усмехнулся:

– Вам действительно так хочется уничтожить все мои усилия и сровнять это поместье с землей ради одной-единственной попытки победить мятежников? – За его спиной на стене трепетали конские хвосты посмертных штандартов[32], по одному для их прадеда, деда и Чагана. – Вы когда-нибудь думали о том, что произойдет, если вы не победите, брат? Вы пойдете с позором ко двору правителя и скажете ему, что у вас нет ресурсов, чтобы продолжать защищать империю Великую Юань? Мы им нужны только потому, что можем содержать армию. Вы уничтожите эту способность ради шанса завоевать славу?

– Шанса! – с недоверием воскликнул Эсэнь. – Как вы смеете допускать возможность поражения!

– Не вы ли потеряли несколько месяцев назад десять тысяч человек? Это может повториться, Эсэнь! Или вы так глупы, что верите в то, что будущее совпадет с вашими мечтами, без учета реальности положения? Если так, вы еще хуже, чем наш отец.

Эсэнь ударил кулаком по спинке кресла:

– И ты смеешь говорить со мной о нем!

– А что? – спросил Баосян, подходя ближе. Голос его стал громче. – Почему я не могу говорить о нашем отце? Скажи, ты думаешь, я что-то сделал?

– Ты знаешь, что ты сделал! – вырвалось у Эсэня.

– Знаю? – Лицо Баосяна было холодной маской презрения, но его грудь часто вздымалась. – Почему бы тебе не выяснить это наедине со мной и не сказать мне, что именно ты думаешь? – Он перегнулся через стол и потребовал: – Ну, скажи!

– Зачем мне что-то говорить? – закричал Эсэнь. Его сердце билось так сильно, как будто он скакал в атаку. Холодный пот выступил по всему телу. – Разве это не ты должен умолять о прощении?

Баосян рассмеялся. Его улыбка походила на оскал.

– Прощение! А ты меня когда-нибудь простишь? Может, мне упасть на колени и добровольно принять наказание и молить о еще большем наказании, чтобы услышать, как ты меня с презрением отвергнешь? И зачем?

– Просто признайся…

– Мне не в чем признаваться! Мне это не нужно! Ты уже все решил! – Баосян схватился за письменный стол и держался за него так, словно это была уходящая из-под ног палуба корабля в море; белые пальцы еще больше побелели от напряжения. Узкие глаза горели так сильно, что Эсэнь ощущал их взгляд, как удар. – Невозможно убедить глупца, который отказывается внимать гласу рассудка. Наш отец был глупцом, а ты еще больший глупец, чем он, Эсэнь. Что бы я ни сказал, что бы ни сделал, вы оба всегда думали обо мне только худшее. Ты подозреваешь, что у меня дурные мысли, которых у меня никогда не было, – нет, даже тогда, когда он поставил меня на колени и проклял само мое существование. Ты думаешь, что я его убил!

Напряжение внутри Эсэня росло, он чувствовал, как все его тело пульсирует:

– Заткнись!

– А что потом, исчезнуть? Замолчать навсегда? Да, ты бы с удовольствием от меня избавился, чтобы больше никогда не видеть, не правда ли? Как жаль, что наш отец решил официально меня усыновить, и только сам Великий Хан может лишить меня титула. – Он насмешливо и громко прибавил: – И что ты собираешься со мной сделать, брат?

Эсэнь ударил ладонями по крышке стола с такой яростью, что этот удар отразился на Баосяне и он потерял равновесие. Потом тот выпрямился и посмотрел на Эсэня с такой яростью, которая не уступала ярости самого Эсэня. Этот взгляд, полный откровенности, которую искал Эсэнь, разделил их окончательно, как удар топора.

Эсэнь услышал в своем голосе мерзкие интонации: то был голос его отца.

– Он был прав насчет тебя. Ты ничего не стоишь. Даже хуже: ты проклятие. Горе тому дню, когда этот дом принял тебя. Пускай у меня нет власти Великого Хана, но, по крайней мере, мои предки должны подтвердить мое право лишить тебя нашего имени. Вон отсюда!

Два ярких пятна появились на бесцветных щеках Баосяна. Он дрожал под жесткими складками одежды, руки сжались в кулаки. Он бросил на Эсэня долгий взгляд, скривив рот, потом, не сказав ни слова, ушел.

– Генерал? – один из слуг позвал Оюана из-за двери, желая помочь ему с ванной.

– Подожди, – резко ответил тот, вылез и натянул нижнюю одежду. Этот самостоятельный поступок был встречен смущенным молчанием; слугам еще предстояло привыкнуть к особенностям хозяина-евнуха. Они остались после переезда Эсэня: тот настаивал, чтобы Оюан сохранил прислугу, соответствующую статусу этой резиденции. Эта щедрость привела к неловкости, так как Оюан был знаком с некоторыми слугами еще с того времени, когда сам был рабом, и ему пришлось их уволить.

Выйдя из ванной комнаты, он позволил слугам причесать его и сказал:

– Снимите зеркала в ванной.

Он смотрел прямо перед собой, пока слуга трудился. Вокруг них выцветший пол сохранил отметки темных прямоугольников в тех местах, где раньше стояла мебель – будто в доме, владелец которого умер, а родственники вынесли все вещи. Было неприятно занимать то пространство, которое так долго принадлежало кому-то другому. Он все время замечал следы исчезнувшего присутствия. Запах масла, которым Эсэнь предпочитал смазывать поводья из козлиной кожи; аромат особой смеси мыла и благовоний, которой слуги стирали его одежду.

Слуга у двери объявил:

– Великий князь Хэнани.

Оюан с удивлением поднял глаза, когда вошел Эсэнь. Обычно он приходил к Эсэню, а не наоборот.

Оглядывая опустевшую территорию, Эсэнь рассмеялся. Голос его звучал нечетко; он недавно пил.

– Я дал тебе так много пространства, что ты можешь жить как аристократ, а ты до сих пор живешь как какой-то солдат без гроша в кармане. Почему тебе никогда ничего не нужно? Я бы тебе все дал.

– Не сомневаюсь в вашей щедрости, мой Князь. Но у меня мало потребностей. – Провожая Эсэня к столу, Оюан поймал взгляд одного из слуг и жестом потребовал вина. Обычно Эсэнь становился веселым после выпивки, но сейчас казалось, алкоголь ослабил его сдержанность и выпустил горе; оно так и вырывалось из него наружу, неуправляемое и опасное. Оюан жалел, что не успел подготовиться. Не защищенный обычной многослойной одеждой, с распущенными по плечам волосами, он чувствовал себя неприятно уязвимым. Слишком близким к поверхности, слишком открытым для печали Эсэня.

Эсэнь тихо сидел за столом, пока они ждали, когда подогреют вино. Он до сих пор по вечерам надевал белую траурную верхнюю одежду. Оюан видел мелькание насыщенного цвета в разрезе юбок, похожем на рану. От Эсэня исходил запах вина, смешанный с цветочным запахом женщин. Должно быть, Эсэнь пришел к нему прямо от одной из жен. Была уже вторая стража; вероятно, он с ней ел и пил с полудня. Мысль об этом вызвала у Оюана чувство холодного отвращения.

– Дайте сюда. – Эсэнь взял у слуг вино и отпустил их. Не доверяя ему, Оюан отобрал у него кувшин и налил им обоим. Эсэнь взял предложенную чашку и уставился в нее, медленно качая головой. Нефритовые бусины в его волосах щелкали друг о друга. После долгого молчания он сказал:

– Меня все предупреждали. Ты меня предупреждал. Но почему-то… я никогда не думал, что это произойдет вот так. – В его голосе звучало недоверие. – Мой собственный брат.

Оюан стиснул свои чувства так, что они спрессовались плотно, как чайная плитка.

– Он не ваш брат. В нем нет крови вашего отца.

– Какая разница? Мой отец взял его в дом, я считал его братом, мы росли вместе. Я никогда не считал его меньше, чем братом, пусть он даже не был воином. У нас были разногласия, но… – На минуту он погрузился в воспоминания, потом у него вырвался судорожный вздох.

Уничтожение того, что дорого другому, никогда не возвращает того, что утратил ты сам. Оно лишь распространяет горе, как заразу. Глядя на Эсэня, Оюан чувствовал, как сливается их боль. Казалось, ей нет ни начала, ни конца, словно больше ничего иного между ними и быть не может. Он сказал:

– Некоторые говорят, что горе причинит тем больше боли, чем дороже тебе человек. А нет никого дороже, чем отец.

– И сколько оно продлится?

Оюан вспомнил, как когда-то верил, что горе должно иметь конец, как все другие чувства. Пламя стоящей между ними на столе лампы качнулось и опало, словно его растущее горе было облаком, способным уничтожить все, к чему прикоснется.

– Я не знаю, – ответил он. Эсэнь вздохнул:

– Эх, насколько проще живется без семьи! Чище. Никаких этих тревог, забот, затруднений. – Опьянев, Эсэнь чересчур старательно выговаривал слова. Оюан, с болью глядя на него, заново вспомнил о том, что всегда знал: Эсэнь уже забыл, что у Оюана тоже была семья, что когда-то и он был сыном, братом. – Лучше мне быть таким, как ты, любить только свой меч, а не этих… этих… – Эсэнь залпом допил вино.

Венец из крохотных насекомых окружал умирающее пламя лампы, их горящие тела издавали паленый запах летних ночей. Эсэнь был поглощен своей чашкой, он не замечал, что Оюан еще и не начинал пить, и ему было все равно. Снаружи мимо окон прошел ночной стражник.

Оюан налил еще вина, но когда подал чашу Эсэню, тот схватил его за руку и произнес, нечетко выговаривая слова, но с жаром:

– Ты! Тебе я доверяю, когда не могу доверять даже собственному брату.

Это прикосновение пробило щит с таким трудом завоеванного самообладания Оюана. От тепла и пожатия руки Эсэня не защищало ничего, кроме одного тонкого слоя ткани его нижней рубахи. Чувствуя, как он напрягся, Эсэнь покачал головой и с раздражением сказал:

– Почему ты так соблюдаешь формальности? Разве мы мало пережили вместе, что мешает нам хорошо понимать друг друга?

Оюан вдруг ощутил, как силен и мужественен Эсэнь, как тверда его хватка. Какова сила его характера, даже когда он устал и пьян. Пальцы Эсэня, сжавшие запястье Оюана, ослабели. Оюан мог бы в одно мгновение высвободить руку. Но не сделал этого. Он смотрел на знакомое лицо Эсэня, покрытое незнакомыми морщинами от боли, которую он сам причинил ему. Он видел гладкую кожу в тех местах, где усы на верхней губе Эсэня не соединялись с бородой внизу, его сильную шею, на которой часто бился пульс. Полные губы красивой формы. Плоть и кровь его тела, которое было настолько крупнее тела Оюана. Даже в горе и опьянении все в нем казалось воплощением некоего идеала. Красивый, сильный, уважаемый. Оюан ощутил вибрацию, далекий зов: ночная стража выкрикнула время. Он не мог отвести взгляд.

Эсэнь произнес с пьяной свирепостью:

– Баосян никогда бы не стал рисковать ради меня или ради еще кого-нибудь. Но ты, ты сделаешь ради меня все, правда?

Оюан внутренне отшатнулся от этого образа: господство Эсэня и свое унижение. Словно он всего лишь пес, скулящий у ног Эсэня в поисках одобрения и любви. Не человек, а вещь. И все же – Эсэнь пристально смотрел на него так смело и напряженно, с таким дерзким, откровенным интересом, и Оюан не отвернулся. Эсэнь медленно протянул руку и откинул волосы с лица Оюана. Оюан ощутил странное, медленное движение огрубевших кончиков пальцев Эсэня от лба к щеке. Оюан не ответил на него, просто позволил это сделать. Одна ладонь Эсэня лежала на его руке, другая повисла рядом с ним, не замыкая объятий. Воздух между ними, казалось, стал таким плотным, он оказывал давление, приковавшее его к месту. Близость тела Эсэня вызывала в нем готовность, которая его глубоко тревожила. Он знал, что его лицо бесстрастно, как всегда, но чувствовал, как часто он дышит, как стремительно бьется его сердце, будто от сильного напряжения или страха.

В голосе Эсэня появилась нотка, которую Оюан никогда раньше не слышал, низкая и хриплая, сулящая возможность.

– Ты и правда красив, как женщина.

Позднее Оюан подумал, что Эсэнь даже не заметил того мгновения, когда его неподвижность предвкушения превратилась в неподвижность стыда, молниеносно, как колпачок гасит свечу. Его кровь заледенела, а тело горело. Такое ощущение вызывает скользнувший в сердце клинок. Он отстранился. Эсэнь еще на секунду остался в той же позе, потом медленно откинулся назад и снова поднял свою чашку.

Оюан трясущимися руками налил себе вина и залпом выпил. Его сдерживаемые эмоции взорвались и превратились в рой жалящих ос. Он раньше предал Эсэня, а теперь Эсэнь предал его. Невозможно понять почему, несмотря на все, через что они прошли вместе, Эсэнь все еще думает, будто Оюану может польстить такое сравнение. Как он мог настолько не замечать стыда, который стал самым центром существа Оюана? Сгорая от чувств, испытывая одновременно муки любви и ненависти, Оюан в ярости подумал: «Он предпочитает не знать».

Взгляд сидящего напротив него Эсэня уже стал мутным. Словно ничего не произошло. Оюан с горечью понял, что для Эсэня так, возможно, и было. Он получал все, на что положил глаз, в том числе и Оюана. Он просто потянулся к чему-то красивому, приняв его за еще одну из своих драгоценностей, а когда объект его слабого желания ускользнул, даже не вспомнил, что он был у него в руках.

– Значит, вы сделали это, – заметил Шао, имея в виду Чагана. Они сидели в личных покоях Оюана. Оюан видел, что Шао оглядывает немногочисленные столы и стулья, которые стоят среди обширного пустого пространства, как редкие лодки на озере. Было в Шао нечто отталкивающее, отчего он всегда казался жадным и непорядочным. Оюану было очень неприятно, что именно Шао знал о его личных проблемах и пользовался этим для своих низменных целей.

– Да, – с горечью ответил Оюан. – А ты сомневался?

Шао пожал плечами, словно хотел сказать, что его сомнения – это его личное дело.

– Великий князь Хэнани приказал нам ускорить выступление в поход, – сказал Оюан. Исписанный листок бумаги, лежащий на столе между ними, содержал список затрат на их армии: люди, вооружение и гигантские ресурсы, необходимые для того, чтобы доставить их куда нужно. – Теперь, когда средства выделены, давай быстро скоординируем логистику.

– Как насчет замены Алтана? Нам нужно принять решение насчет того подразделения. Джургаган, молодой монгол из семьи третьей жены Эсэня, надеется получить это назначение.

По мнению Оюана, Джургаган как профессионал ничем не отличался от Алтана; и они, и все их ровесники были титулованными молодыми людьми, никогда в жизни не знавшими разочарования.

– Отдай батальон Чжао Маню.

Они разговаривали тихо, так как оконная бумага почти не заглушала их голоса. Однако она не выпускала наружу нагретый воздух, и при закрытых окнах в комнатах было душно. Шао обмахивался круглым бумажным веером, по-видимому, позаимствованным у женщины. С его внешней стороны Оюану подмигивала влюбленная и счастливая супружеская пара уток-мандаринок. Оюан полагал, что даже у Шао должна быть жена. Он никогда его об этом не спрашивал.

– Вы не думаете, что Князь не одобрит назначение еще одного командира из наньжэней?

– Предоставь Князя мне, – ответил Оюан. Он чувствовал быстро нарастающее давление, этот непреодолимый поток нес его к концу.

Шао удивленно поднял брови, и от этого кровь Оюана закипела, но задал только один вопрос:

– А куда мятежники отправятся в этом сезоне?

– Разве ты не знаешь? – спросил Оюан. – Догадайся. Шао бросил на него мрачный, загадочный взгляд:

– Бяньлян.

– Точно. – Оюан невесело улыбнулся.

– Вопрос в том, скажете ли вы об этом монголам?

Оюан резко ответил:

– Ты знаешь, чего я хочу.

– А, такой судьбы, которой не захотел бы никто другой. – В голосе Шао проявилась жестокость. Волны воздуха от его веера неприятно касались Оюана, и он сразу потерял терпение. – Надеюсь, у вас хватит на это сил.

На секунду Оюан представил себе, как он сейчас схватит этот веер и сломает его.

– Твоя забота о моих страданиях очень трогательна. Но если наши судьбы предопределены, тогда мои силы не имеют значения. Вини Небо, вини моих предков, вини мои прошлые жизни. Мне нет от них спасения. – Не желая еще больше обнажаться именно перед Шао, он резко произнес: – Подготовь приказы насчет боеприпасов и передай командирам подразделений тыла приказ явиться ко мне.

Шао засунул веер за пояс, поднялся и поклонился. В выражении его лица было нечто неприятное, от чего по коже бежали мурашки: некая смесь насмешки и презрения.

– Есть, генерал.

Оюан постарался не обращать на это внимания: у него не было другого выхода. Они нуждались друг в друге, и даже если придется потерпеть пренебрежение, все это будет уже не важно, когда они достигнут цели.

16

Аньфэн. Восьмой месяц

Ни Ма, ни другие жители Аньфэна не посмели носить траурную белую одежду в память о Малыше Го. О нем напоминала лишь мемориальная табличка, которую Чжу повесила в храме по просьбе Ма, и даже она была спрятана за именами всех других усопших. Солдат Малыша Го отдали назначенному вместо него командиру И. Сунь Мэн был единственным командиром, оставшимся на стороне Правого министра Го, но Ма не виделась ни с кем из них после смерти Го.

Было очевидно, что Чэнь только ждет момента, чтобы сделать последний ход и уничтожить группировку Го окончательно, и уцелеют только те, кто безоговорочно на стороне Чэня. После этого не останется никого, кто мог бы обуздать Чэня, кроме покорного параноика – Первого министра. А в отличие от Первого министра Лю Чэнь добивался поражения империи Юань не ради народа наньжэней, которые доверились Красным повязкам и Сияющему Князю, а ради создания своего собственного мира террора и жестокости.

Эта мысль должна была наполнить Ма ужасом. В основном так и было. Но в тот вечер, когда она спускалась по ступеням храма в красном подвенечном платье и под вуалью, она почувствовала, что ее тревоги сменились новой легкостью. Всю жизнь она провела, рассматривая предстоящий брак как долг; она и мечтать не могла о том, что свадьба может стать спасением. Но один невероятный человек подарил ей нечто такое, чего не должно было существовать. Ее вуаль окрашивала весь мир в красный, и на этот раз красный цвет напоминал ей о счастье, а не о крови. Сквозь вуаль она с изумлением и радостью смотрела на человека в красной одежде, ведущего ее вниз по лестнице за связывающий их шарф. Она не представляла себе, что готовит ей будущее, знала только, что в этой жизни оно может быть другим.

Чжу уже спустилась к толпе желающих их поздравить у подножия лестницы, но внезапно остановилась и поклонилась. Ма, стараясь рассмотреть подробности сквозь вуаль, подошла и так же внезапно остановилась рядом с ней.

– Господин Чжу, – приветствовал его Чэнь, пробираясь сквозь толпу. По обеим сторонам от него люди склонялись перед ним, как стебли под ветром. – Или, полагаю, вас надо называть «Командир Чжу», так как вы теперь женаты. Я едва узнал вас без ваших серых одежд! Поздравляю.

Он с улыбкой вручил Чжу подарок.

– И я вижу, что ваша новобрачная – прекрасная Ма Сюин. – Даже под защитой вуали Ма съежилась под пронзительным взглядом его тигриных глаз. Он вежливо обратился к ней: – Я гадал, не наступит ли очередь командира Суня попасть под струю горячего чая, поскольку он такой привлекательный молодой человек. Но я знал, что вы умная девушка. Хороший выбор.

Он снова повернулся к Чжу:

– Первый министр шлет свои поздравления. Он о вас высокого мнения, командир Чжу. Он часто говорит, что хочет, чтобы солдаты других командиров научились у ваших людей дисциплине и покорности. Заместитель командира И, например, унаследовал отряд, особенно нуждающийся в этом из-за ошибок его предшественника. – Чэнь говорил спокойным тоном, но его внимание к Чжу напомнило Ма булавку коллекционера, занесенную над насекомым. – Ваш заместитель, тот высокий человек с короткими волосами, – спросил он, – тоже был монахом?

Если Чжу и была так же встревожена, как Ма, она хорошо это скрывала.

– Министр, заместитель командира Сюй тоже был прошедшим посвящение монахом монастыря Ухуан.

– Замечательно, – сказал Чэнь. – Почему бы вам не уступить его в качестве заместителя на следующий месяц командиру И? Чтобы он научил их некоторым сутрам и добродетели покорности? Что вы об этом думаете?

Ма снова охватил ужас, стерев все следы легкости, которую она ощущала еще несколько минут назад. Взяв в заложники лучшего друга Чжу, Чэнь мог быть уверен, что у нее не будет другого выхода, ей придется поддержать то, что он планировал предпринять против группировки Го.

Чжу никак не могла этого не понимать, но она лишь поклонилась. Черная шляпа ученого, которую она надела на свадьбу, была точной копией шляпы Чэня, и они вдвоем напоминали классический образ учителя и ученика.

– Для этого недостойного командира будет честью подчиниться. Если министр позволит, этот слуга отправит заместителя командира после свадебного пира сегодня вечером.

Чэнь улыбнулся, глубокие вертикальные морщины на его щеках стали еще глубже, теперь они напоминали шрамы от кинжала.

– Конечно.

Новый дом супружеской пары Чжу и Ма представлял собой простую комнату в казарме, хотя Чжу увидела, что ее наспех украсили красными лентами, которые в прошлой жизни были частями военного знамени. Дневной свет проникал в отверстия в грубых деревянных стенках, отчего комната производила впечатление детского домика в бамбуковом лесу.

Ма сняла вуаль. Висящие на шпильках для волос украшения тихо позвякивали друг о друга, когда она села на кровати рядом с Чжу. Чжу заметила, что она села дальше, чем села бы от женщины, но ближе, чем от мужчины. Как будто вместо того, чтобы быть Чжу Чонбой, Чжу относилась к той же категории, что и генерал-евнух: ни женщина, ни мужчина. Эта мысль пробрала ее неприятной дрожью. Она понимала, что, открыв свою тайну Ма, она на какую-то долю увеличила риск разоблачения в качестве незаконного обладателя великой судьбы. Больше всего ее тревожило, на какую именно долю. «Риск – это только риск», – напомнила она себе. Если бы это была уверенность, она бы никогда так не поступила. Она старалась не думать о том грозном ощущении движущей силы, которое беспокоило ее после Цзянькана. «Риском можно управлять».

Она волевым усилием прогнала эти мысли и приняла веселый вид.

– Ну, спасибо Чэнь Юляну, это не совсем та свадебная романтика, о которой я всегда мечтала!

Ма шлепнула ее по руке. Неподвижная белая маска грима не шла ей. Чжу недоставало живости ее подвижного лица.

– О чем это ты? Монахи не мечтают о своей свадьбе.

– Ты права, – с притворной задумчивостью ответила Чжу. – Посмотри на Сюй Да. Я уверена, ему никогда даже не приходило в голову ждать свадьбы, он просто идет и делает, что хочет.

Полоска свободной от белил кожи вдоль лба Ма стала красной.

– Вы с ним?..

Чжу потребовалось несколько секунд, чтобы понять смысл ее вопроса.

– Храни нас Будда! – Ее на мгновение охватил настоящий ужас. – С женщинами! Не со мной.

– Я не имела в виду «дождь и облака»[33], – сердито сказала Ма, хотя, конечно, именно это она и имела в виду. – Но он наверняка знает.

– Ну, я ему никогда ничего не говорила, – ответила Чжу, преодолев нежелание произносить это вслух. – Но он знает обо мне больше, чем кто-либо другой. Он мой брат. – И, заметив виноватый взгляд Ма, прибавила: – Чэнь Юлян берет его в заложники не из-за тебя. Пусть ты выросла в семье Го, но Чэнь Юлян не посчитает это достаточным поводом сомневаться в моей преданности. Он просто принимает меры предосторожности. Он человек умный и не хочет никаких неожиданностей, когда наступит момент столкновения.

Лицо Ма под гримом было неподвижным.

– Преданность. Ты ведь ему в любом случае помогла бы?

Чжу вспомнила о привязанности Ма к Суню. Она мягко сказала:

– Я понимаю, что ты чувствуешь, Ма Сюин. Мне Чэнь Юлян нравится не больше, чем тебе. – Но ее холодная, прагматичная сторона видела сильную сторону его позиции.

Мимо дома с топотом проходили отряды, их тени падали сквозь щели в стене на подметенный земляной пол. Из соседней двери доносились булькающие звуки и резкий запах вареной свиной требухи. Ма внезапно сказала тихо, с отчаянием:

– Не делай этого. Не помогай ему. Присягни на верность Правому министру Го и Сунь Мэну, заставь их действовать, но не отдавай ему Сюй Да…

Надежда Ма напоминала взгляд на мир сквозь крылышко насекомого: этот мир был размытым по краям вариантом самого себя, в нем линия истории неизменно стремилась к доброте и порядочности. Ма всегда чувствовала так безрассудно-сильно, и это было так прекрасно, что, когда Чжу видела ее эмоции, ей казалось, что ее собственный внутренний ландшафт похож на голое, растрескавшееся дно озера. Она с сожалением покачала головой:

– Подумай, даже если бы у меня было время, сколько у меня солдат? Совершенно недостаточно. У Сунь Мэна их, наверное, больше, чем у каждого из других командиров, но против всех их вместе…

Слезы закипели на глазах у Ма. Наверняка она вспомнила смерть Малыша Го и его сторонников и представила себе, что то же самое грозит Сунь Мэну. Но, к изумлению Чжу, она яростно возразила:

– Нет, это ТЫ подумай! Если ты встанешь на сторону Чэнь Юляна и поможешь ему свалить Правого министра Го и его сторонников, ты противопоставишь своих людей другим Красным повязкам. Ты думаешь, твои воины останутся после этого прежними? Одно дело, убивать солдат империи Юань, а совсем другое – убивать других восставших. Ты об этом подумала? – Ее слезы остались непролитыми.

Чжу молчала. Победа Чэня над коалицией Го была столь очевидной, что она даже не собиралась выбирать, на какую сторону встать, а просто следовала по единственно доступному пути. И так как это был единственный путь, она всегда считала его неприятные последствия чем-то таким, что ей придется устранять, по возможности, когда наступит подходящий момент. Ей никогда не приходило в голову, что она с ними может не справиться. Она нахмурилась:

– Лучше иметь солдат с подорванным боевым духом, чем совсем не иметь солдат.

– Они следуют за тобой потому, что ты их создал, потому что ты завоевал их доверие и преданность. Но заставь их выступить против своих, и ты все это потеряешь! Они увидят тебя таким, какой ты есть. Не их лидером, а человеком, который их использует. А когда это произойдет, они будут следовать за тобой, только преследуя собственные интересы. Тогда как быстро, по-твоему, Чэнь Юлян сможет переманить их к себе? Ему только надо будет сделать им предложение, – с горечью сказала Ма. – Точно так же, как он поступил с Малышом Го. Обескураженная Чжу вспомнила, с каким удовольствием командир И демонстрировал свою власть. Никто, даже сама Чжу, не заметил чудовищный эгоистичный интерес И. Но Чэнь заметил.

– Я…

– Послушай! – вскричала Ма. – Ты ведь этого и хотел, чтобы я указывала тебе на вещи, которых ты сам не видишь! Если ты не хочешь построить мир, где нет ничего, кроме жестокости, подозрения и паранойи, найди другой путь!

Чжу закрыла рот. Монахи учили, что эмпатия и сострадание – это добрые чувства, но растрескавшийся свадебный макияж Ма больше всего напоминал ей жестокие, непреклонные лица всевидящих Небесных Царей. Видя осуждение Ма, она почувствовала мучительный спазм в желудке. Это ощущение выбило ее из колеи: ее пронзило такое острое чувство жалости, какого она еще никогда не знала, и одновременно наполнило нежностью и какой-то загадочной, болезненной тоской. Она смотрела на растрескавшееся, вызывающее лицо Ма, и боль усиливалась, ей даже показалось, что надо прижать к груди кулак, чтобы облегчить ее.

«Всегда есть другой путь, лишь бы мне хотелось его найти». Разве она не нашла способы добиться успеха на реке Яо и в Лу, когда проблемы были гораздо сложнее? Запах еды из соседней комнаты уже подсказывал ей настолько невероятную идею, что волосы у нее на затылке встали дыбом – ей не верилось, что она может осмелиться ее осуществить. Но в то же время ей этот путь казался правильным. С тех пор как она стала Чжу Чонбой, в мире появился аспект, который могла видеть только она одна, и на протяжении того же времени ей в голову приходили очень необычные идеи. Сейчас она осознала, что может использовать это знание, и мысль об этом доставила такое удовольствие, словно она подняла с земли листок и обнаружила, что он идеально симметричен. В этом чувствовалась судьба.

Она придвинулась по бугристому ложу к Ма и осторожно прижала к ее колену свое колено под красной одеждой.

– Я не могу открыто помочь Сунь Мэну. Но я могу остаться в стороне таким образом, что это не вызовет подозрений у Чэнь Юляна. Но даже в этом случае ты должна понимать, что у Сунь Мэна нет почти никаких шансов добиться успеха.

Ма одарила ее яростным взглядом, в котором не было никакой благодарности, словно она просто заставила Чжу совершить обычный порядочный поступок, и это не имеет никакого отношения к желаниям самой Ма.

– По крайней мере, у него будет хоть какой-то шанс. Внутри у Чжу все сжалось при мысли, что Ма будет разочарована тем, что Чжу считает порядочным. Она предостерегла ее:

– Возможно, получится лучше, но, Инцзы, учти: добрыми методами не найти выхода из жестоких ситуаций.

Холодный мокрый ветер залетал в храм, принося с собой неуместный смех: несмотря на дождь, люди Чжу уже собирались в предвкушении свадебного пира. Чжу опустилась на колени в красном свете массивных, как колонны, свечей. Горящие фитили уже опустились глубоко внутрь свечей, поэтому их пламя создавало пляшущие тени внутри красных восковых оболочек, словно смотришь на солнце сквозь прикрытые веки. По просьбе Чжу повара уже принесли в храм горшки и корзины со свадебными яствами – якобы для того, чтобы они не намокли под дождем до начала застолья. После этого Чжу уже успела переставить некоторые блюда в переднюю часть храма, сняла с них крышки и оставила на виду перед множеством незажженных ароматических палочек.

Теперь она взяла одну палочку, зажгла ее от свечи и по очереди приложила ко всем остальным. Когда они загорелись, она погасила их, и теперь с тлеющих кончиков поднимались тонкие струйки дыма. Потом отошла назад и стала ждать.

Это воспоминание принадлежало человеку, которого уже не существовало. Чжу вспомнила, как стояла в их распахнутом настежь деревянном доме, под ногами была засохшая кровь отца, а она смотрела на две семечки тыквы на алтаре предков. Последняя еда, оставшаяся в этом мире. Она вспомнила, как отчаянно гадала, правда ли то, что говорили жители деревни: если съешь подношения призракам, то заболеешь и умрешь. В конце концов, она их не съела, но только из страха. Она тогда не знала, каково это – видеть голодных призраков, явившихся за едой. Но тот человек, которым она была сейчас, Чжу Чонба, знал. Она вспомнила, как часто проходила мимо подношений в монастыре – это были груды фруктов, миски отварного риса – и видела склонившихся над ними призраков. Монахи всегда потом выбрасывали эту еду. Может быть, они не видели призраков так, как видел Чжу, но кое-что о них они понимали.

Послышался шепот – просто порыв ветра под дождем. Затем струйки дыма от благовоний все наклонились в одну сторону, как и пламя свечей, пока воск не разогрелся и не потек красными каплями. Ледяной ветер влетел в открытую дверь, и с ним явились призраки. Те, которых не помнят, шли потоком; их белые как мел лица неподвижно смотрели вперед. Распущенные волосы и лохмотья одежд не шевелились при ходьбе. Даже привыкшая к призракам Чжу содрогнулась. Она подумала о том, каково должно быть генералу-евнуху всю жизнь жить вместе с ними. Возможно, он вовсе никогда не ощущал этот мир без посредничества их холода.

Призраки склонились над подношениями, как животные над кормушкой. Их шепот стал громче. Он напоминал далекое жужжание пчел. Чжу смотрела на них, и у нее возникло ощущение, будто обычное обретает волшебную странность. Сердце ее наполнил восторг. Она способна видеть мир духов. Она способна видеть скрытую реальность, ту часть мира, которая придает смысл всем остальным частям, и на это способна только она одна. Она использует мир духов, как другие используют физический мир, он служит ее желанию. Она просияла, осознав, что эта удивительная способность – это власть, которая делает ее сильнее и лучше. Дает возможность добиться того, чего она хочет.

Эта радость грела ее, и она почти не замечала боли в коленях. Обычно она могла простоять на коленях много часов, прежде чем боль вынуждала ее встать и начать двигаться. Но, вероятно, на этот раз она шевельнулась, сама того не подозревая. Или, может, просто вздохнула.

Призраки резко обернулись, быстрее любого из людей. Их жужжание смолкло так внезапно, что у Чжу голова закружилась от тишины. Их нечеловеческие лица обратились к ней и посмотрели прямо на нее, и взгляды этих ужасных черных глаз погасили ее радость, и будто ледяные пальцы схватили ее за горло. Чжу с ужасом вспомнила то зловещее ощущение, которое впервые испытала в Лу. Ощущение, будто некое таинственное давление нарастает с каждым ее отклонением от пути Чжу Чонбы, и оно будет только расти, пока не случится нечто такое, что его разрешит. И сделает мир опять таким, каким он должен быть. Внезапно ее затрясло, она стояла на коленях и не могла унять дрожь.

Призраки, не сводя с нее глаз, опять что-то забормотали. Сначала Чжу подумала, что это всего лишь их обычное невнятное бормотание, но потом осознала, что они говорят с ней. Она отшатнулась и зажала ладонями уши, но плоть не была препятствием для звука, который издавали эти мертвые глотки.

– Кто ты?

Голоса призраков становились все громче, все резче. Чжу превратилась в лед, а ужасный звук их обвиняющих голосов – в удары гонга, грозящие разбить ее на кусочки. Призраки знали, что она не тот человек, кем должна быть, каким ее видели все живые. Ее вера в то, что она – Чжу Чонба, всегда была ее броней, но эти слова разоблачили ее. Они содрали с нее оболочку того человека, которым она не могла быть, и обнажили ее истинную сущность перед Небом.

– Кто ты?

Она будет слышать эти слова во сне. Голову стиснуло так, что в глазах потемнело. Призраки двинулись к ней – может быть, лишь потому, что Чжу находилась на пути к двери, но вдруг стало невыносимо смотреть на их неподвижные волосы и безликие лица. Она услышала вырвавшийся у нее ужасный хрип. Сколько бы раз она ни рисковала, поступая не как Чжу Чонба, эта глупая, дурацкая ошибка чудовищно увеличила риск. Риски множились, копились, пока ее путь к успеху не стал узким, как игла.

С трудом вскочив, она бросилась бежать.

* * *

«Монах – командир – Чжу устроил вполне достойный свадебный пир», – думал Чан Юйчунь, оглядывая увешанные фонариками навесы, которые защищали от дождя. Все солдаты Чжу находились здесь. Юйчунь полагал, что если бы он сам женился на такой красавице, как Ма Сюин, ему бы тоже хотелось всех облагодетельствовать. Но, несмотря на мясо, фонари и танцы, на праздник было не слишком похоже. Прошел слух, что заместителя командира Сюй Да забирают от них как заложника – последний признак того, что грядет нечто очень плохое. Аньфэн казался опасным, как паровой котел с наглухо закрытой крышкой. К счастью, в дополнение к еде Чжу обеспечил нескончаемое поступление вина для успокоения нервов. Юйчунь и остальные напились до бесчувствия под добрыми, но бдительными взглядами Чжу и Ма Сюин, сидящими на возвышении над ними, и все это время дождь бесконечно стекал с навесов и закрывал луну завесой облаков.

На следующий день все ходили мрачными и страдали от похмелья. Без заместителя командира Сюй их обычные занятия пошли вкривь и вкось, а по какой-то причине Чжу никого не назначил на его место. И на следующий день Чжу предоставил их самим себе. Обычно они радовались бы свободному дню, но их похмелье почему-то упорно не проходило. Они сидели, страдали от головной боли и жаловались на дождь, который явно вознамерился превратить Аньфэн в отстойник. Несколько человек начали слегка кашлять, но Юйчунь предполагал, что они просто простудились.

Впервые он заподозрил нечто неладное, когда проснулся среди ночи от неприятных спазмов в желудке. Он едва успел выбраться наружу, в спешке наступая на соседей по комнате, как его вырвало. Но легче не стало – вместо этого резко захотелось в туалет. Потом он хватал ртом воздух и чувствовал себя слабым, как переваренная лапша. Кое-как ковыляя обратно в казарму, он чуть не столкнулся с другим солдатом, который бежал в отхожее место. Из комнаты распространялся всепроникающий запах болезни. Кажется, Юйчуню следовало больше обеспокоиться таким поворотом событий, но все остатки сил ушли на то, чтобы найти свою лежанку. Он рухнул на нее и потерял сознание.

Когда он пришел в себя, кто-то сидел на корточках у его изголовья с ковшом воды. Чжу. Он едва не задохнулся от ужасной вони в комнате. Напоив его, Чжу скормил ему несколько ложек соленой каши, потом похлопал по руке и пошел дальше. Время шло. Он смутно слышал вокруг себя стоны, чувствовал сковывающее его движения, насквозь промокшее от пота одеяло; а потом наконец его охватила такая зверская жажда, что он с трудом выбрался наружу на четвереньках. К его удивлению, было светло, стоял день. Кто-то предусмотрительно поставил у самой двери ведро с чистой водой. Он напился, давясь от спешки и слабости, потом прислонился, тяжело дыша, к дверному косяку. Он чувствовал себя, нет, не лучше, но хотя бы в сознании, что уже было своего рода улучшением. Через некоторое время он выпил еще воды и огляделся. Освещенная полуденным солнцем улица была совершенно пуста. Над головой трепетали флаги. Не знакомый флаг их восстания, а пучок из пяти странных знамен: зеленого, красного, желтого, черного и белого цвета, в центре каждого был нарисован красной краской талисман, отводящий беду. Юйчунь долго смотрел на них, пока до него не дошел их смысл. Чума.

Юйчунь оказался одним из первых заболевших, и он первым выздоровел. Он не знал, потому ли, что он был младше и выносливее, чем обычно, или его предки наконец-то решили о нем позаботиться. Начавшись довольно сдержанно, таинственная чума разгорелась подобно пожару: она пронеслась по войску Чжу, сбивая с ног всех, кто попался ей на пути. Болезнь, которая, по словам Цзяо Юя, была вызвана переизбытком инь в основных органах, начиналась с кашля, потом к нему присоединилась рвота и неконтролируемые испражнения, и, наконец, свирепая лихорадка, которая за несколько дней расплавляла весь жир в теле человека. После этого было вопросом удачи, начнет ли восстанавливаться сильно уменьшившаяся жизненная сила ян больного или он станет одним из тех несчастных, баланс сил которых нарушался еще больше, их энергия ци прекращала циркулировать, и они умирали.

Командир И, опасаясь распространения чумы среди своих солдат, в панике отправил заместителя командира Сюй обратно. Первый министр приказал весь квартал вокруг храма Чжу посадить на карантин. Построили ворота, заперли их цепями, и несколько солдат И нехотя стояли на страже, воткнув большие пальцы рук в точки ци на ладонях в надежде оградить себя от заражения. Ворота открывали только чтобы внести еду. Даже мертвецов приказано было оставлять внутри, и их приходилось хоронить в позорных общих могилах.

Избежал болезни лишь каждый десятый, и в их числе командир Чжу. Юйчунь полагал, что это люди с избытком ян, но когда он изложил эту теорию Цзяо, инженер фыркнул и напомнил, что Чжу похож на ощипанного цыпленка, так что вряд ли в его теле избыток мужской энергии. Чжу с виноватым видом человека, который понимает, что не сделал ничего, чтобы заслужить свое крепкое здоровье, направил усилия других уцелевших на приготовление еды и уборку. Две недели он даже лично ходил по баракам, утешал пострадавших и ухаживал за ними. Затем наступил день, когда он исчез: заболела Ма, его жена. После этого его обязанности взял на себя заместитель командира Сюй. Он обрил голову перед тем, как отправиться под начало И: очевидно, надеялся, что подчеркнуто-религиозная внешность послужит ему защитой от «несчастных случаев». Его голый скальп в сочетании с ввалившимися после чумы щеками вызывали у Юйчуня неприятные ассоциации с рассказами о голодных призраках, которые бродят по сельской местности в поисках человеческой печени.

Изнутри ограды карантина казалось, что в остальном Аньфэне жизнь продолжается как обычно. Время от времени Юйчунь видел отряды других командиров на учениях и слышал барабанный бой все более частых церемоний в честь Сияющего Князя. Однако он уже пробыл здесь достаточно долго и понимал, что то, что он видит – спокойный, упорядоченный и послушный Аньфэн, – это всего лишь видимость.

Чжу сидела у постели Ма. Она ничем не могла помочь страданиям Ма и терзалась виной за это. По утрам девушка спала; вечером и ночью она металась в лихорадке, кричала что-то о призраках. Чжу не могла ничем ей помочь, только давала попить воды, кормила кашей и меняла пропитанные потом простыни. Иногда во время этих процедур Ма приподнималась и отбивалась от Чжу, в ее глазах стоял ужас. Этот ужас пронзал Чжу, как кинжалом: это был страх за Чжу, страх, что она может заболеть, прикасаясь к Ма. Во всем этом была виновата Чжу: ей никогда не приходило в голову, что болезнь может поразить не только тех, кто поел подношений призракам. Ее небрежность вызвала более страшные последствия, чем она хотела, и Ма стала ее жертвой. Но даже из глубины своей болезни Ма заботилась о том, чтобы Чжу не пострадала.

С болью в сердце Чжу схватила яростно отбивающуюся руку Ма и сжала ее, вложив в это пожатие всю силу убеждения, какую ей удалось собрать. Ей было о чем тревожиться, но смерть от контакта с призраками ей не грозила.

– Не беспокойся, Инцзы, – мрачно сказала она. – Призраки меня не поймают. Я вижу, когда они приходят.

Возможно, призраки ее бы и не поймали, но мертвецы преследовали Чжу во сне. Даже не считая ужасных последствий того, что призраки ее заметили, Чжу не была уверена, что нашла лучший выход. Почти столько же ее солдат умерло, сколько погибло бы, если бы она поддержала переворот Чэня. Она полагала, что они, по крайней мере, умерли с чистыми руками, что хорошо для их последующих жизней. Единственными руками, испачканными в крови, были руки самой Чжу. А переворот еще даже не произошел. Ее пугала мысль о том, что ее люди выздоровеют и карантин снимут раньше, чем Го и Сунь сделают свой следующий ход. Что, если она все это зря затеяла?

Всю свою жизнь Чжу считала себя достаточно сильной, чтобы вынести любые страдания. Но страдания, которые она себе представляла, всегда касались ее собственного тела: голод, физическая боль.

Но сидя возле Ма и держа ее горячую, как огонь, руку, она обнаружила, что бывает такая мука, какой она и вообразить не могла. Потерять любимых. При одной лишь этой мысли она чувствовала, что из нее будто вытягивают внутренности. Сюй Да выздоровел, но что, если жизнь Ма станет еще одним следствием ошибки Чжу?

Чжу боролась с собой. Нутро сжалось, когда к ней вернулся самый старый страх: что, если она будет молиться, а Небо услышит ее и поймет, что это не тот голос?

Изо всех сил она схватила этот страх и затолкала его поглубже. «Я Чжу Чонба!»

Она опустилась на колени и вознесла молитву Небесам и своим предкам так горячо, как уже давно не молилась. Когда она наконец поднялась, то с удивлением и благодарностью почувствовала, что лоб Ма стал прохладнее. Ее сердце взлетело ввысь от облегчения. Она не умрет…

Но пока Чжу стояла, приложив ладонь ко лбу Ма, она услышала вдалеке знакомый рев: звук сражения.

Попытка переворота Го и Суня продолжалась один день и была подавлена почти так же быстро, как началась. Город еще дымился, когда люди Чэня распахнули чумные ворота и передали вызов во дворец. Чжу осматривала масштаб разрушений, пока они шли по улицам, и подумала, что Го и Сунь были на удивление близки к успеху. Повсюду желтая глина Аньфэна смешалась с кровью. Целые кварталы города выгорели дотла. Аньфэн был деревянным городом, и многие отказались бы от мысли поджечь баррикады Суня. Но Чэнь был не из их числа.

В центре города, у помоста, возвышалась гора трупов. На этот раз там не было ни Первого министра, ни Сияющего Князя. Это было шоу Чэня. Уцелевшие Красные повязки, включая Чжу и ее людей, молча стояли внизу. Чжу заметила, что, хотя солдаты И тоже находились там, его самого нигде не было видно. Наверное, его кто-то убил. Она надеялась, что дух Малыша Го оценил этот жест.

Отведя им достаточно времени на разглядывание трупов, люди Чэня вывели уцелевших вождей мятежа. Чжу увидела Суня, Правого министра Го и трех офицеров Суня. Они были одеты в белое, и на ткани уже проступала кровь. Сунь потерял глаз, красивое лицо было неузнаваемо. Он молча, с гневом смотрел на них сверху, сжав почерневшие, окровавленные губы. У Чжу возникло тревожное впечатление, что Чэнь что-то сделал с его языком, чтобы помешать ему произнести речь в последнюю минуту.

Офицеров убили первыми. Что касается казней, они были довольно гуманными – на удивление, учитывая участие Чэня. Этот человек наблюдал со сцены с видом знатока жестокостей. Толпа молчала. Перед лицом горы трупов даже люди командира У не могли изобразить энтузиазм во время этого процесса. Сунь стоически выдержал казнь: как мужчина, который смотрит в глаза судьбе и знает, что его единственная надежда на то, что следующая жизнь будет хорошей. Его смерть, когда она наступила, была такой быстрой, на какую только можно было надеяться, учитывая обстоятельства. Все равно Чжу была рада, что Ма не пришлось ее видеть.

Как оказалось, ни к чему было менять свое мнение насчет милосердия Чэня: он просто приберег свою любовь к театральности для Правого министра Го. На глазах у Красных повязок со старого Го живьем содрали кожу. Чэнь явно обрел некое вдохновение, пока много лет наблюдал и ждал падения коллеги. Го умирал очень долго.

Чэнь, который, очевидно, считал, что действия говорят громче слов, покинул сцену, как только с этим было покончено. Проходя мимо Чжу, он остановился.

– Приветствую Левого министра, – сказала Чжу смиренно и согнулась пополам в поклоне. Она подавила тошноту, которая угрожала содержимому ее желудка. Одно дело – знать, какая судьба ждет Правого министра Го, а другое – стать свидетелем того, как именно это произошло. Ей пришло в голову, что она, к несчастью, недооценила жестокость Чэня.

– Командир Чжу. – Окинув взглядом ее бледных людей, которых тошнило и выворачивало, Чэнь неопределенно улыбнулся. – С сожалением узнал о недавних смертях среди ваших солдат. Поистине, очень неудачно.

Чжу заставила себя сосредоточиться на Чэне и не замечать запахов и звуков вокруг.

– Этот недостойный слуга с благодарностью принимает ваши соболезнования.

– Я уже раньше говорил, какое впечатление на Первого министра и на меня произвели преданность делу и мастерство ваших солдат. – Позади него гора трупов смотрела немигающими глазами ему в затылок. – Что ж, командир, так как И погиб, это ваш шанс. Берите его людей и превратите их в бойцов, которые нам понадобятся, чтобы взять Бяньлян. – Его черные глаза вонзились в Чжу: – Вы отлично справитесь, я уверен.

– Этот слуга благодарен министру за оказанную честь! – Чжу поклонилась и оставалась в этой позе до тех пор, пока не удостоверилась, что Чэнь ушел. Пусть у самой Чжу были иные планы, да и Ма мечтала вовсе не об этом, но Чжу с грустью поняла, что так даже лучше. Уцелело всего два командира Красных повязок, и Чжу была одним из них; теперь она командовала почти половиной всех воинов Красных повязок. У Чэня нет доказательств нелояльности Чжу, даже если он отложил окончательное суждение, а люди Чжу ничего не заподозрили.

Но когда Чжу стояла перед окровавленной сценой, а вопли Правого министра Го еще звенели у нее в ушах, она содрогнулась, вспомнив те нечеловеческие голоса: «Кто ты?»

Она поймала себя на том, что отчаянно ищет внутри любое чужеродное ощущение, которое может указать на ту красную искру, семя величия, которое посеяло в ее душе само Небо. Но, к ее отчаянию, ничего нового найти не смогла. Там было лишь то, что и всегда: белое ядро ее решимости, хранившее ее все эти годы, дававшее силу продолжать верить в то, что она та, за кого себя выдает. Искала она не это, но ничего больше не было. На мгновение она ощутила то старое, головокружительное притяжение судьбы. Но Чжу уже пустилась за ней в погоню; назад пути не было. «Не смотри вниз, когда летишь, не то осознаешь невозможность полета и упадешь».

17

Аньфэн. Десятый месяц

Шел дождь, и крыша тронного зала Первого министра протекала. Чжу тихо стояла на коленях рядом с командиром У на пористом деревянном полу, ее одежда впитывала воду, как фитиль. У, который не провел большую часть своего детства, часами стоя на коленях, ерзал и дергался, как конь, которого кусают слепни. Сияющий Князь улыбался, неподвижно сидя на возвышении рядом с Первым министром. Теперь рядом с ними появился третий человек. После смерти Го Чэнь присвоил себе титул Канцлера государства и, соответственно, возвысил сам себя. Как бы высоко он ни планировал подняться, он возьмет с собой тех, кому доверяет. «Но мне он не полностью доверяет, – думала Чжу. – Я не участвовала в его действиях против Го. Возможно, он не подозревает меня, но я и не доказала свою преданность…»

– Нам придется действовать осторожно в походе на Бяньлян, – сказал Чэнь. – Его губернатор не обладает сильным войском, но имеет стратегическое преимущество. Хотя внешняя стена разрушена, внутренняя еще стоит. Если мы дадим правителю возможность укрепить эту внутреннюю стену, то, я не сомневаюсь, он сможет сопротивляться нам до прихода помощи от Великого князя Хэнани. Возможно, армия Князя не так сильна, как в прошлом сезоне, учитывая реку Яо и то, что теперь сам Эсэнь-Тэмур не будет участвовать в сражениях. – Они получили известие, хоть и с опозданием, о гибели старого железнобородого Чаган-Тэмура от несчастного случая на охоте прошлой весной. – Но когда речь идет об обороне Бяньляна, наши шансы на успех очень невелики.

Первый министр резко возразил:

– Тогда мы должны взять Бяньлян быстро, так быстро, чтобы губернатор не успел превратить нападение в осаду. – В отличие от монголов, специалистов по осадам, у Красных повязок не было никаких орудий для осады.

– Значит, нам надо напасть неожиданно, чтобы не дать ему ни подготовиться, ни призвать на помощь своего генерала-евнуха. Нам нужно их отвлечь: атаковать что-нибудь настолько важное для империи Юань, чтобы им ничего другого не оставалось, как послать туда евнуха. Великий канал был бы лучшей из таких целей. – Этот канал, соединяющий север с предприятиями семьи Чжан по добыче соли и производству зерна, был источником жизненной силы Даду. – Пока он будет занят там, мы сможем внезапно напасть на Бяньлян и быстро его захватить.

Услышав это, Чжу напряглась. Она почувствовала, что У тоже напрягся. Хотя подобную ловушку можно было бы устроить, ее успех будет зависеть от идеального расчета времени. Войско, отправленное туда, должно будет сражаться с генералом-евнухом у Великого канала до тех пор, пока Бяньлян не позовет его на помощь, хотя в идеале быстрота атаки должна быть такой, чтобы город пал еще до того, как он туда доберется. Но если войско, отправленное на захват города, задержится в пути или промедлит с началом атаки, тогда командиру отвлекающих сил придется отказаться от тактики, направленной на задержку сил противника, и вступить в настоящее сражение с врагом. Чжу поняла, что это испытание на доверие.

Ее желудок сжал спазм. Так она среагировала на замысел такой явно опасной операции, но потом ее беспокойство усилилось и превратилось в тревожный барабанный бой, так как она почувствовала затылком взгляд нечеловеческих глаз. Она чуть было не поддалась порыву вскочить и убежать. Чжу упорно не отрывала глаз от возвышения и считала неглубокие вдохи. Мышцы болели от усилий усидеть неподвижно. Постепенно это ощущение ослабело, и она уже не была уверена, действительно ли это были призраки или ее параноидальные воспоминания о них. Она расслабилась, но кожу все еще покрывали мурашки.

Чэнь бросил на нее покровительственный взгляд, и она подумала, что он заметил ее мимолетный страх. Он обратился к Первому министру:

– Ваше превосходительство, захват и последующая оборона Бяньляна будут нелегкой задачей. Пожалуйста, доверьте этому недостойному чиновнику задачу лично повести наши войска на Бяньлян. – Он посмотрел вниз на Чжу и У и сделал вид, будто раздумывает. Наконец Чэнь добродушно сказал: – Командир У будет сопровождать меня в Бяньлян. – Его черные глаза перескочили снова на Чжу. Несмотря на ту жестокость, на которую, как Чжу знала, он был способен, она увидела на его лице насмешливое любопытство. – А командир Чжу поведет к Великому каналу часть войска для организации отвлекающего маневра.

Она именно этого и ожидала. Чэнь хотел ей доверять, потому что признавал, что она талантлива. Но такой человек, как он, хотел, чтобы она доказала, что стоит доверия. Чжу не знала, достигнет ли она величия, если последует за Чэнем в его погоне за властью, или это всего лишь промежуточная ступень, но в любом случае ей придется идти этим путем. Она высоко держала голову, а не склонила ее со своим обычным почтением, чтобы он прочел ее намерение. «Я заслужу ваше доверие».

Чэнь улыбнулся в знак того, что понял. Его мелкие аккуратные зубы, однако, были зубами хищника.

– Не беспокойтесь, командир. Вы преданный, способный командующий, много раз доказавший свою ценность для Красных повязок, и я совершенно уверен в вашем успехе.

Чэнь быстро вышел из зала. Другие последовали за ним. У – с выражением откровенного облегчения на лице. Его-то не бросили в огонь. Чжу вышла последней, мозг ее кипел. Потом она остановилась, изумленная: Сияющий Князь стоял у двери.

Ребенок рассматривал ее. Щеки его за неподвижной занавесью нефритовых бусин покрывал нежный румянец, как у спелого персика. Он спросил:

– Что вы сделали?

Впервые Чжу услышала, как он произнес нечто отличное от публичного заявления. Стоя так близко, она уловила в его голосе слабый металлический звон ветровых колокольчиков. Чжу резко вспомнила, как ее собственные солдаты умирают из-за того, что она сделала, и грубовато спросила:

– О чем это вы?

Он уточнил таким тоном, будто говорил о чем-то совершенно будничном:

– Почему мертвые следят за вами?

Чжу с ужасом уставилась на него, но потом взяла себя в руки. То неприятное ощущение, которое недавно охватило ее, когда она стояла на коленях, имело реальную причину: призраки наблюдали за ней. И он их видел. За те десять лет, что у нее был этот странный дар, она никогда не встречала ни одного человека, который дал бы ей понять, что он тоже способен видеть призраков, как она. Никто не бросал косых взглядов, не вздрагивал в темноте. Ни один человек за все эти годы, кроме этого ребенка.

И, к ее ужасу, он понимал это куда лучше, чем она сама. Сияющий Князь был реинкарнированным божеством, он помнил свои прежние жизни, в нем горела сила Мандата Небес. То, что он способен видеть мир духов, было для него естественным. Тогда как в тот единственный раз, когда Чжу испытала восторг от своей способности видеть духов, ей в следующий момент дали понять, что она самозванка, которая вторглась в запретную область.

Холодные искры пробежали по коже Чжу, подобно прикосновениям тысяч призрачных пальцев. Она не стала скрывать свое беспокойство. Наверное, ее реакция не отличалась от реакции нормального человека, которому божественный ребенок говорит, что за ним следят призраки. Но в ее мозгу стремительно проносились мысли. Каким еще странным знанием о мире обладает Сияющий Князь? Способен ли он каким-то образом определить, что она имеет такую же способность, как он?

Ее вдруг охватила пугающая уверенность в том, что он сейчас спросит: «Кто ты?» У нее вспотели ладони и стопы. Волны тревоги и ужаса окатывали ее тело то жаром, то холодом.

Но он просто ожидал, словно искренне хотел получить ответ на свой вопрос. В конце концов в дверях появились двое помощников Первого министра и, кланяясь с выражением огромного почтения, каким-то образом выразили ему свой укор. Сияющий Князь мягко улыбнулся Чжу и ушел.

– Что? – Даже при свете единственной свечи в их комнате в казарме Чжу разглядела удрученное выражение на лице Ма. – Ты отправляешься в поход, и единственный, кто может сохранить тебе жизнь, будет Чэнь Юлян?

– Наверное, задание устроить засаду безопаснее, чем участвовать в атаке на Бяньлян, если он намеренно не повесит меня вялиться, как рыбу, – ответила Чжу, остро сознавая иронию положения. – Но я почти уверена, что он этого не сделает. Он понимает, что я ему еще пригожусь в будущем, если он сможет мне доверять.

На лице Ma Чжу увидела страдание – она вспомнила о Малыше Го и Сунь Мэне и обо всех остальных, которые попали в руки Чэня.

– А если что-то произойдет и он передумает на полпути к Бяньляну? – спросила Ма. – Ты даже не узнаешь, если он решит задержаться на день-другой! Больше ничего и не понадобится, чтобы уничтожить твое войско. Это слишком рискованно. Ты не можешь так поступить.

Чжу вздохнула:

– А что делать, убежать? И где я окажусь? Наше движение опирается на поддержку Сияющего Князя. Люди в него верят, как в нашего истинного государя, который принесет новую эру. Без него – без народа – я бы, может, и смог захватить какие-то клочки земли на юге, но останусь просто полководцем.

– Разве этого не достаточно? – воскликнула Ма. – Чего еще ты хочешь, ради чего стоит рисковать жизнью? – Ее безупречные глаза, подобные листьям ивы, широко распахнулись от страха за Чжу, и та неожиданно почувствовала прилив такой всепоглощающей нежности, что ей стало почти больно.

Она взяла Ма за руку и переплела ее пальцы со своими. На мгновение она увидела их обеих так, как, возможно, видит Небо: два ненадолго получивших тела духа людей, соприкоснувшихся на миг во время долгого, мрачного путешествия от жизни к смерти и к новой жизни.

– Однажды ты меня спросила, чего я хочу. Помнишь, я сказала, что хочу свою судьбу? Я хочу свою судьбу, потому что знаю ее. Я чувствую, что она здесь, и мне нужно лишь дотянуться до нее. Я собираюсь стать великой. И достичь не мелкого величия, а такого, чтобы меня помнили сотни поколений людей. Такого, которое дано мне самим Небом. – Она заставила себя не обращать внимания на порыв ветра, который проник сквозь щели в сене и заставил огонь свечи зашипеть, как рассерженный кот. Меньше всего ей хотелось сейчас опять увидеть призраков. – Я мечтала, боролась и страдала ради этой судьбы всю свою жизнь. Я не собираюсь теперь останавливаться.

Ма спокойно смотрела на нее.

– Ты не веришь в Чэня. Ты собираешься встретиться лицом к лицу с генералом-евнухом и веришь, что судьба сохранит тебе жизнь?

Чжу внезапно ясно вспомнила потрясенное лицо генерала-евнуха у реки Яо, когда он понял, что она сделала с его армией. Она победила за счет его потери и унижения. И она понимала так ясно, как если бы в ее голове звенела его мысль, что он твердо намерен отомстить.

Она подавила эту мысль.

– Ах, Инцзы, пусть у тебя об этом голова не болит! Я не собираюсь даже встречаться с ним. Я собираюсь его дразнить и раздражать и так разозлить его, что он будет только рад, когда его позовут на настоящую битву. Разве ты не сказала в нашу первую встречу, что я доставляю неприятности? Не надо доверять Чэню или судьбе, если это для тебя слишком трудно. Просто доверься своим первым впечатлениям обо мне.

Ма рассмеялась, но ее смех перешел в рыдание.

– От тебя и правда одни неприятности! Никогда не встречала человека, от которого неприятностей было бы больше. – Потом она опустила взгляд на их сплетенные пальцы. Волосы двумя блестящими завесами обрамляли ее лицо. Сквозь них Чжу видела высокие скулы кочевников и брови вразлет, которые служили знаком счастья в будущем, чего каждая мать желает своей дочери. Ма всегда была очень уязвима в своей тревоге. Чжу ощутила болезненную грусть, похожую на тень будущего сожаления, так как знала, что в своей погоне за желаемым она причинит боль. Еще больше боли, чем она уже причинила. Она мягко сказала:

– Мне нравится, что тебе не все равно.

Ма вскинула голову, у нее из глаз полились слезы.

– Конечно, мне не все равно! Мне не может быть все равно. Я хотела бы, чтобы это было так. Но мне не безразличны были вы все. Малыш Го. Сунь Мэн. Ты.

– Ты меня любишь только так же, как их? Как Малыша Го? – Чжу ее дразнила. – Разве я не заслуживаю особенного отношения за то, что я твой муж?

Слезы Ма опять вызвали у нее странную тоску и боль. Она вытерла слезы тыльной стороной ладони. Потом, очень осторожно, обхватила ладонью щеку Ма, нагнулась и поцеловала ее. Мягко на несколько мгновений прижалась губами к ее губам. То был момент теплоты, порождающий нечто бесконечно нежное и драгоценное и такое хрупкое, как крылышко бабочки. Это было совсем не похоже на ту несдержанную, почти агрессивную страсть тела, которую описывал ей Сюй Да. Это чувство было каким-то новым, чем-то таким, что они сами изобрели. Оно существовало только для них двоих, в полутьме их маленькой комнаты на протяжении одного поцелуя.

Через секунду Чжу отстранилась.

– Малыш Го когда-нибудь так делал?

Ма открыла и закрыла рот. Ее губы так мягко смыкались, что казались приглашением к будущим поцелуям. Щеки порозовели, и она смотрела на губы Чжу из-под опущенных ресниц. Неужели она тоже ощутила эту боль?

– Нет.

– А кто делал?

– Ты, – ответила Ма, и это прозвучало как вздох. – Мой муж. Чжу Чонба… – Чжу улыбнулась и сжала ее руку:

– Правильно. Чжу Чонба, чье величие записано в Небесной книге судьбы. Я его добьюсь, Инцзы. Поверь мне.

Но произнося эти слова, она вспомнила обвиняющих призраков и ощущение ужасного, неуправляемого движения по инерции: ей показалось, что с каждым выбором и решением она все дальше ускользает от того человека, которому принадлежит эта судьба.

Цзиньин, их мнимая цель на берегу Великого канала, находился в шестистах ли к северу от Аньфэна на северной оконечности обширного озера, соединяющего Цзиньин с северными участками канала. Чжу приказала двигаться медленно, не спеша огибать заболоченные места вдоль западного берега озера: она хотела дать войскам империи Юань как можно больше времени, чтобы они увидели, куда она направляется. Местное население бежало при их приближении, поэтому казалось, что они движутся по пустому ландшафту, из которого всех куда-то вымело за одну ночь. Угольные рудники, промышленность этого региона, лежали брошенные, у входа валялись забытые лопаты. В пустых селениях, через которые они шли, трещали крылья мельниц, все еще вращающиеся под ветром или напором воды, взбивая хлопья холодной пены. Сажа покрывала дома и деревья, летела им в лицо. На другой стороне заболоченной равнины, на западе, спрятанные в вечернем сумраке у подножия гор, стояли военные гарнизоны империи Юань. И где-то между тем местом и этим находились генерал-евнух и его армия.

Чжу делала вечерний обход лагеря, когда приехал Юйчунь. Парень проделал большой путь со времени первой встречи Чжу с юным вором. У него оказался необычайный талант к боевым искусствам, и под руководством Сюй Да он расцвел и стал одним из лучших офицеров Чжу. Сейчас Юйчунь сказал:

– Произошел несчастный случай.

Вопреки ожиданиям Чжу, это действительно был несчастный случай, а не результат спора по поводу чего-то такого, о чем обычно спорят мужчины. Пострадавший находился у себя в палатке, и им занимался инженер Цзяо Юй, который в процессе изучения своих книг приобрел кое-какие познания в медицине. Зрелище было ужасное, даже для человека, знакомого с ранами, полученными на поле боя. Лицо этого человека, ярко-розовое, покрытое блестящей коркой, напоминало свиной фарш для приготовления фрикаделек.

Когда Цзяо закончил, они вышли из палатки.

– Что случилось? – спросила Чжу.

Цзяо вытер с рук кровь и зашагал куда-то.

– Это интересно. Пойдем, посмотрите.

Они отошли недалеко от лагеря, старательно обойдя одну из больших выгребных ям, усеявших территорию. Когда они подошли к каменистой осыпи, Чжу увидела огонь, горящий в маленькой пещере: он вырывался из трещины в голой скале.

– Этот пустоголовый идиот хотел посмотреть, что получится, если он погасит этот огонь и снова его зажжет, – сурово сказал Цзяо. – Произошел взрыв. Видите, как разлетелись камни? Ему повезло, что он остался жив. Но глаза он лишится.

– Как это получается? – заинтересовалась Чжу.

– Наверное, вы никогда не бывали в угольной шахте. Вам бы там не понравилось. В них жарко, пыльно и мокро, а воздух ядовитый. Если принести туда факел, все взлетит на воздух.

– Значит, это угольная пыль взрывается? – После того как она дала Цзяо задание изобрести более надежные ручные пушки, ее стали интересовать вещества, которые взрываются. Ни одно войско наньжэней не сможет соперничать с монголами в стрельбе из луков, но ей нравилась идея создать такое оружие, которое даже такой бездарь, как бывший монах, мог бы взять и использовать.

– Нет. Из этих скал выходит не пыль, а ядовитый воздух. Если он заполнит замкнутое пространство – например, шахту, или хотя бы скопится в таком количестве, чтобы чувствовался запах, то взорвется, как порох, если поджечь. Но если он просачивается, как вода из ведра, то это больше похоже на горение угля: просто возникает небольшое пламя, как здесь.

Чжу не показалось это полезным, но она запомнила. По дороге назад в лагерь она сказала:

– Я знаю, вы усердно работали над ручными пушками. Вы готовы испытать их в бою с генералом-евнухом? Или вам нужно больше времени?

Цзяо посмотрел на нее долгим взглядом. У Чжу всегда возникало впечатление, что Цзяо ей до конца не доверяет. Она помнила, как он ушел из войска Суня и присоединился к ее войску. Он был одним из тех людей, которые хотят связать свою судьбу с тем, кто, по их мнению, победит. Такой человек будет хранить верность – пока не предаст. «Он сделал правильный выбор между мной и Сунь Мэном», – подумала Чжу с некоторым беспокойством. Наверное, то, что он до сих пор с ней, – знак доверия.

В конце концов он ответил:

– Вы получите свою артиллерию. Мы будем готовы.

– Если мы слишком промедлим с началом боевых действий, он заподозрит, что мы всего лишь приманка, – сказал Сюй Да. – Но чем быстрее мы начнем, тем дольше нам придется держаться до того момента, когда он получит приказ двигаться к Бяньляну – Они расположились в доме, который Чжу выбрала в качестве командного пункта в маленьком городке в десятке ли от Цзиньина. Когда Чжу перед этим залезла на крышу, то с удивлением и с немалой тревогой увидела Цзиньин, окруженный, словно белой россыпью грибов, армией генерала-евнуха. Днем раньше там ничего не было. Вибрирующая связующая нить между ней и тем далеким противником вызвала нервный спазм в ее желудке.

Она медленно произнесла, нащупывая путь вдоль этой нити:

– Мы не будем начинать сражение. Сюй Да удивленно поднял брови:

– Он придет сюда?

– Его последняя встреча с Красными повязками его унизила. Он наверняка до сих пор полон гнева. Он не захочет стоять и ждать, пока мы придем к нему, чтобы он оказался в обороне. – Эта истина прозвенела внутри нее подобно звуку, который издает ноготь, если им чиркнуть по лезвию клинка.

– А, хорошо, – весело отозвался Сюй Да. – Выбора у нас остается немного, но мы справимся. – Как все другие города в этом районе, тот, который они выбрали, не имел укреплений. Вокруг было недостаточно деревьев, чтобы возвести даже временную ограду. – Продержимся здесь столько, сколько сможем, потом отступим, и пусть они за нами погоняются.

На столе между ними лежала карта. Чжу пальцем провела линию на восток от их позиции до длинной долины между двумя горными грядами неподалеку.

– Вот наш маршрут.

Узкая долина вынудит преследующую их армию выстроиться в одну колонну: такое построение позволило бы армии Чжу вести бой только с небольшим передовым отрядом и отступить в ту минуту, когда они начали бы нести потери.

– Однако он увидит, куда мы направляемся, и разделит свои силы. Он отправит пехоту преследовать нас по долине, а кавалерию пошлет в обход к противоположному концу долины, чтобы встретить нас у выхода из нее. Но это, – Чжу постучала кончиком пальца по озеру, которое лежало у подножия ближней горной гряды, – на некоторое время задержит их. – Любому отряду, намеревающемуся добраться до дальнего конца долины, придется несколько дней огибать озеро по дальнему берегу.

– Атака Чэнь Юляна не начнется еще три дня, и еще два дня, по крайней мере, пройдет, пока генерал-евнух получит сообщение из Бяньляна с призывом о помощи. Поэтому, если он нападет завтра, нам придется сражаться с ним еще четыре дня. Это возможно. Мы можем продержаться здесь по крайней мере день – если повезет, то и два, – а потом отступим в долину. Он получит сообщение и уйдет еще до того, как его кавалерия успеет обогнуть озеро, так что нам об этом не стоит беспокоиться.

Чжу пристально смотрела на карту. Логика подсказывала ей, что нужно доверять Чэню, но она не могла отделаться от глубокого беспокойства. Имея в виду генерала-евнуха, она сказала:

– Он не знает, что это обманный маневр. Он собирается бросить на нас все силы. Захочет достать нас.

– Пускай! – ответил Сюй Да, и его знакомая ухмылка наполнила Чжу огромной нежностью. Под дугами его бровей правое веко было приспущено больше, чем левое. Его волосы, отросшие после бритья, но еще недостаточно длинные, чтобы их подвязать, придавали ему лихой вид. – Я не боюсь небольшой встряски. Разве десять тысяч лет прошлых жизней не привели нас к тебе, чтобы тебя поддержать? Поверь, я достаточно сильный, – мы все достаточно сильные.

Его вера согрела ее, хоть она и ощутила укол грядущей боли. То была цена ее мечты: просить тех, кого она любит, страдать ради нее снова и снова, чтобы она могла получить то, чего желает. И в то же время она знала, что не остановится. Она не может остановиться. Если она на мгновение прекратит попытки достичь величия…

Взяв себя в руки, она сказала:

– Спасибо.

Сюй Да улыбнулся, будто знал все мысли, которые пронеслись в ее голове. Может, и знал. Он обошел стол и похлопал ее по плечу:

– Пойдем, давай немного отдохнем. Если он так красив, как ты говоришь, думаю, мне надо как следует выспаться, чтобы отвлечь его захватывающей дух красотой наших рядов.

– Идут, – сказал Шао, подъехав к Оюану, и его конь равнодушно наступил на пальцы трупа одного из солдат Красных повязок, лежащего посреди улицы. Армия Оюана выступила из Цзиньина с рассветом, и последовавшая битва – если это можно было назвать битвой – продолжалась меньше двух часов. О, когда Оюан в первый раз увидел, как десяток его солдат одновременно рухнули под шквалом огня из ручных пушек, он удивился. Но когда у тебя численное преимущество, а большинство солдат новобранцы, какая разница? Ты просто посылаешь вперед новых солдат, потом следующих, и в конце концов мятежникам не удается вовремя перезарядить пушки, или снаряды кончаются, и тогда они проигрывают.

На востоке мятежники быстро отступали к горам, очень организованно, и это позволяло предположить, что они заранее спланировали отступление. Конечно, так оно и было. Прекрасная театральная постановка, мрачно подумал Оюан. Мятежники явно пытаются отвлечь его от неминуемого нападения на Бяньлян. И если бы он им не подыгрывал, ему и двух часов не потребовалось бы, чтобы с ними покончить. Но тогда хорошего спектакля не вышло бы. Несмотря на то, что это было необходимо, ему все это очень не нравилось. Он поневоле выглядел глупцом. А теперь, в довершение всего, ему приходилось преследовать мятежников – перспектива столь же заманчивая, как идея намеренно сунуть руку в гнилое бревно, чтобы скорпион мог ее ужалить.

Осталось всего несколько дней. Он старался не думать о том, что будет потом.

– Отправьте кавалерию в обход, чтобы встретить их на другом конце, – приказал он. – А пехота пусть их преследует.

Его плохое настроение лишь усилилось, когда они вошли в долину. Узкая полоска между двумя высокими скалами – это было самое странное место из всех, какие он видел. Оно отличалось от зимнего Цзиньина – казалось, что это совершенно другой мир. Земля была теплой на ощупь, как возле горячего источника, но нигде не было видно текущей воды. Напротив, они шли по странной пустыне, усеянной камнями и бесцветными пнями. Струйки пара поднимались из трещин в земле. Люди Оюана испуганно озирались по сторонам. Насыщенный паром воздух приглушал звуки шагов; даже хлесткие удары бичей сержантов по спинам новобранцев звучали тихо.

Ночь была еще более странной. Вокруг горели сотни тусклых, пульсирующих огоньков, похожих на угли, медленно тлеющие в кузнечных мехах. Посланные на разведку люди доложили, что свет идет из трещин в камнях на дне долины, будто сама земля горит. Все плохо спали, долина трещала и стонала вокруг них.

Утром завеса горячего тумана еще больше замедлила их продвижение. Жар быстро стал невыносимым, вода, которую они нашли, была такой отвратительной на вкус, что не приносила никакого облегчения. Подъехал Шао: в своих доспехах он выглядел жалким, как вареный омар.

– Где они? Надеются измотать нас до смерти?

Весь последний час Оюану казалось, что мятежники скрываются где-то поблизости, впереди. Стараясь не обращать внимания на сильную головную боль, он коротко ответил:

– Полагаю, они планируют устроить нам засаду.

– Опять с этими ручными пушками? – фыркнул Шао. – И что они сделают? Уничтожат одну шеренгу нашего передового отряда? Им надо приложить больше стараний, если они не хотят, чтобы все закончилось за один день.

Оюан тоже не хотел, чтобы все закончилось за один день: это слишком рано. Он нахмурился и надавил большим пальцем между бровями, но это ничуть не облегчило головную боль. И запах этому не способствовал. Они проезжали через низину, форма которой, казалось, вызывала застой воздуха, и здесь стояла гнилая болотная вонь, резкая, как запах прошлогодних листьев горчицы.

Раздался предостерегающий крик. Оюан вгляделся в клубящийся пар, ожидая увидеть передовую линию мятежников. В первый момент он увидел только каменистую осыпь – так замаскирована была маленькая фигурка в простых доспехах поверх серого монашеского одеяния.

Монах. Оюан потрясенно застыл, узнав его. Головная боль усилилась вдвое. Все это время он понятия не имел, что командует этим войском мятежников тот самый монах. Воспоминание о реке Яо нахлынуло волной гнева. Когда он в последний раз видел этого монаха, его действия отправили Оюана в путь к его судьбе. С тех пор Оюан каждый день страдал от этой судьбы, как от смертельной раны. Возможно, от судьбы невозможно спастись, но именно этот монах привел в движение ее колесо.

Он почти удивился, что его ярость не испепелила на месте эту легкую фигурку. Месть монаху никак не могла изменить будущее Оюана, но она стала бы платой за все то, что он выстрадал после реки Яо. Мысль о том, чтобы заставить монаха страдать так же, как страдает он сам, наполнила его мрачным удовольствием и пульсирующей болью, похожей на невыносимую боль от сильного ожога. Возможно, это последнее, что он еще мог ждать с нетерпением перед тем, как начнется все остальное. Он едва открыл рот, чтобы отдать приказ о наступлении, когда монах бросил какой-то предмет в сторону передовой линии Оюана. Он ударился о землю с приглушенным звоном. В наступившей тишине озадаченный Оюан услышал, как он катится к ним вниз по склону.

Потом мир взорвался.

Взрыв сбросил Оюана с коня. Вокруг него падали тела и горящие камни. В ушах так звенело, что он только по широко открытым ртам мог определить, что люди кричат. Их тела, покрытые пеплом, неестественно корчились, они были похожи на демонов, бредущих сквозь дым. Кашляя и шатаясь, Оюан двинулся по направлению к своей передовой линии. Но ее там не было. Была только огромная горящая яма глубиной с десятиэтажную пагоду. А от нее во все стороны расходящимися лучами лежали ужасные почерневшие останки, подобных которым Оюан не видел за все годы войны. Тела людей и животных были разорваны на куски и снова смешаны друг с другом. Землю усеяли обугленные кости, куски доспехов, скрученные узлом мечи и сорванные с голов шлемы, похожие на металлические цветы. Он стоял, прижав руки к ребрам, и смотрел сквозь льющиеся из глаз ручьями слезы на останки своей погибшей армии. Кто-то, хромая, подошел к нему. Это был Шао. Шао, наверное, уцелел бы в любом случае, как таракан, безжалостно подумал Оюан. И решил, что за это следует быть благодарным.

– Что тут произошло? – спросил Шао, и на этот раз Оюан не обратил внимания на его тон, на то, что он говорил на языке хань и что он обратился к Оюану как солдат к солдату. – Это была не просто ручная бомба. Горел сам воздух.

– Какая разница? – ответил Оюан. Голос его звучал глухо, будто доносился до него сквозь кости черепа, а не через уши. Гнев, который вызывал у него монах секунду назад, обрел полную ясность. Он превратился в твердое намерение убить его. Оюан надеялся, что монах ощущает его злобную волю даже на расстоянии, и она будет мучить его каждое мгновение до тех пор, пока Оюан не придет за ним. – Сосчитайте мертвых, отправьте раненых в тыл и продолжайте.

Абсолютно никого не удивило, что мятежники поджидали их на другой стороне горящей ямы. Оюан сам возглавил атаку. Ручные пушки выплюнули шрапнель, уложив первых солдат, но затем они взялись за мятежников всерьез. Апокалипсис монаха нанес Оюану некоторый урон, но он был генералом Великой Юань: он знал, как много требуется для того, чтобы армия лишилась мышечной памяти и перестала считать себя огромной. Его люди, десять в ряд вместе с ним в центре, бросились вперед так, будто они были частью тысячной передовой линии. А потом начался хаос рукопашной схватки. Люди спотыкались и дико вертелись; упавшие корчились и вопили; кони ломали ноги в ямах. Кровь и красные головные повязки окрасили одноцветный пейзаж в яркие цвета.

Они бились до наступления ночи. На следующий день, когда они проснулись, мятежники уже растаяли, отошли назад. Оюан двигался вперед, пока не нашел их, потерял еще один слой передовой линии, и потом все повторилось. День за днем он теснил мятежников к неизбежному концу: к равнине за выходом из ущелья, где очень скоро будет стоять наготове кавалерия Оюана и ждать их, чтобы уничтожить, когда они покинут защищающую их скалистую долину. Несмотря на то что Оюан понимал, что это преследование было с его стороны не более чем славным, но впустую затеянным упражнением, его охватывал все более свирепый восторг при виде растущего отчаяния мятежников. Их страдания были разжигающей аппетит прелюдией к гораздо большим страданиям, которые он намеревался причинить их щенку-предводителю.

Мысль об этой мести в отличие от той, другой, наполняла его несложным предвкушением, вызывающим злобное удовольствие. «У меня нет необходимости тебя прикончить, – мысленно обращался он к монаху, – но я это сделаю».

– Что-то не так, – сказал Сюй Да. – Он уже должен был получить послание насчет Бяньляна. Почему он не ушел?

Чжу машинально посмотрела на убывающую луну, хотя счет дней словно вбили в ее кости молотом: они четыре дня провели в долине, гораздо дольше, чем должны были, и уже прошло целых два дня сверх оговоренного времени, когда Чэнь должен был начать атаку. Они с Сюй Да выбрались наверх из лагеря и сидели на горной гряде справа, хотя так близко от выхода из долины высота ее была совсем небольшой. Перед ними простиралась темная равнина. Немного правее виднелись кучки огней, похожие на новое созвездие: походные костры кавалерии генерала-евнуха. К завтрашнему дню эти батальоны окажутся прямо на их пути и будут ждать встречи с ними.

– Это все подстроил Чэнь Юлян, – продолжал Сюй Да. Всего за несколько дней его лицо осунулось от переживаний из-за их растущих потерь. – Ты не думаешь, что он с самого начала хотел нашей гибели?

Несмотря на свои убеждения, Чжу уже начала думать о том же. Ее тошнило от усталости.

– Даже если бы он захотел избавиться от меня, есть так много способов сделать это, не потеряв заодно моих солдат. – Она вздохнула: – Как ни странно, я верю в его способность убивать творчески.

Сзади послышался какой-то шорох. Юйчунь, почти невидимый в темных доспехах, влез на склон и плюхнулся рядом с ним.

– Значит, это конец, – заявил он. Вероятно, он хотел, чтобы это прозвучало беззаботно, но Чжу он показался маленьким и испуганным.

Несколько секунд никто ничего не говорил. Чжу посмотрела внутрь себя и прикоснулась к тому странному резонансу между евнухом и собой. Она вспомнила себя двенадцатилетнюю, глядящую на него с крыши Храма дхармы, и таинственное ощущение возникшей связи между своей сущностью и его. А теперь, из-за этой связи, его присутствие отмечало каждое важное скрещение дорог на пути Чжу к ее судьбе. Он разрушил монастырь и послал ее к Красным повязкам. Он обеспечил ее первую победу. А теперь…

Мысленным взором она увидела его красивое лицо, которое видела всегда только издалека. И сразу же поняла, что ей надо сделать, чтобы продолжить путь к своей судьбе.

– Не конец, – сказала она. – Еще нет. Нам нужно ское-что сделать напоследок.

Сюй Да и Юйчунь с двух сторон обернулись к ней. Сюй Да произнес:

– Нет.

– Думаю, он не получал это сообщение. Поэтому не ушел; он даже не знает, что Бяньляну нужна его помощь.

– Даже если это так! Даже если он тебе поверит…

– …он все равно может меня убить, – закончила Чжу. Но если она не будет верить в свою судьбу, то кто еще поверит?

С потрясенным лицом Сюй Да сказал:

– Не ты. Это должен сделать я.

– Что сделать? – почти закричал Юйчунь. Чжу улыбнулась ему:

– Вызвать генерала-евнуха на поединок. Мне кажется, он чтит традиции; он примет вызов. По крайней мере, это даст мне возможность поговорить с ним с глазу на глаз. Я расскажу ему, что происходит в Бяньляне. Тогда он может мне поверить или нет.

После долгой паузы Юйчунь сказал:

– Это должен сделать я. Если это поединок, тогда я для этого лучший кандидат. Евнух лучше владеет мечом, чем вы оба, и я тоже. Вы это знаете!

Его преданность согревала. «Верьте, что мы достаточно сильны». Она мягко сказала:

– Я это знаю. «Чан – Десять тысяч человек». – Это новое прозвище Юйчунь получил где-то по дороге, когда солдаты поняли, что он силен, как десять тысяч воинов (возможно, не совсем так). Она похлопала Юйчуня по плечу. – Если бы надо было победить, я бы определенно попросила тебя. – Она обращалась и к Сюй Да тоже. – Но дело не в поединке. Надо его убедить. Значит, идти должен я.

У Сюй Да вырвался обиженный возглас. Чжу ласково потрепала его по шее сзади, по неприкрытому воротом доспеха месту. Она чувствовала себя покровительственно – защитницей, самкой леопарда, держащей в зубах детеныша. Она понятия не имела, мог бы испытывать Чжу Чонба такое чувство к Сюй Да или нет.

– Старший брат. Я полагаюсь на тебя: организуешь отступление, как только увидишь, что его солдаты отходят.

Сюй Да откинул голову и уперся затылком в ладонь Чжу.

– А если этого не случится?

Не было смысла нагнетать страх и сомнение, думая о том, чего не произойдет. Чего не может произойти из-за самой силы ее веры и желания. Вместо этого она выпрямилась во весь рост и обняла их обоих за плечи, и они вместе сидели и смотрели, как луна заходит над непрерывно горящими кострами Юаня.

Армии сошлись на равнине на рассвете. Сверху на них смотрело зимнее бледно-голубое небо, казавшееся хрупким, как ледяной наст. Чжу увидела свое малочисленное войско Красных повязок, стоящее перед необозримым пространством, занятым армией генерала-евнуха, с призрачной шеренгой духов в передовой линии. Она так плотно сжала свой страх и неуверенность, что они стали всего лишь слабой дрожью воды под неподвижной поверхностью глубокого озера. Чжу вздохнула, нащупала внутри себя подложечную ямку, где гнездилась судьба, и позволила ей толкнуть себя вперед.

Противник выехал ей навстречу под своим собственным флагом. Чжу почувствовала, как вселенная завибрировала вокруг них, когда они выехали на пустое пространство между армиями. Они состояли из одинакового вещества, их «ци» звенели гармонично, как одинаковые струны, соединенные друг с другом действием и противодействием, поэтому они вечно толкали и тянули друг друга по дороге жизни к своим личным судьбам. Она понимала: что бы здесь ни произошло, не он будет воздействовать на нее, а каждый из них будет воздействовать на другого.

Посередине они спешились и подошли друг к другу, держа в левой руке меч в ножнах. Чжу снова поразила хрустальная красота генерала-евнуха. «Плоть из льда и кости из нефрита», – подумала она. Самая совершенная форма женской красоты. Но тем не менее его невозможно было принять за женщину. Там, где следовало быть плавным линиям, была только жесткость: в форме челюсти, в вызывающе вздернутом подбородке. Его поступь и позы говорили о горькой гордости человека, сознающего, что причина его одиночества в том, что он выше всех.

Свет холодного утра лишал окружающий их пейзаж красок. От дыхания шел пар.

– Итак, мы встретились. – Она сразу же узнала его хриплый голос. Он запечатлелся в памяти Чжу, как нечто неразрывно связанное с огнем и насилием. «Когда я в прошлый раз слышала этот голос, он уничтожил все, что я имела». – Признаюсь, ваш вызов стал приятным сюрпризом. После всего этого бегства и засад, я думал, вы заставите нас трудиться в поте лица до самого конца. Есть какая-то особая причина, по которой вы так твердо намерены разыграть для публики сцену собственной смерти?

Чжу спокойно ответила:

– Я был бы плохим командиром, если бы так отплатил моим людям за преданность в эти последние дни, не сделав все, что в моих силах, чтобы изменить ситуацию.

– Вы так уверены, что ее можно изменить? Мне кажется, что исход неизбежен.

– Это возможно. Но вы уверены, что это тот исход, который вы себе представляете? Возможно, вам нужно больше информации, чтобы видеть яснее? – ответила Чжу. Она сознавала, что таящаяся в глубине ее спокойствия неуверенность постепенно достигает высшей точки. – Например, вам, может быть, будет приятно узнать, что эти стычки не более чем отвлекающий маневр. Вы думали, что Красные повязки столь малочисленны? Число наших сторонников намного больше, чем вы думаете. Пока мы тут разговариваем, наши основные силы атакуют Бяньлян. Вряд ли я ошибаюсь, считая, что потеря Бяньляна нанесет большой удар империи Великой Юань.

Она всматривалась в его лицо внимательно, как в лицо возлюбленного, но он не выдал никаких чувств.

– Интересно. Но люди готовы говорить что угодно ради спасения собственной шкуры. Действительно, если вы сказали правду, разве вы не предаете своих сторонников только ради того, чтобы я увел свои войска и устремился к Бяньляну? Поэтому вы либо лжец, либо трус. – Он приподнял брови: – Интересно, что более вероятно?

– Поверите вы мне или нет, разве вы можете рискнуть и ничего не предпринять? Сообщения иногда не доходят. Если Бяньлян звал на помощь, но падет из-за того, что она не пришла, как вы думаете, кого обвинят в его потере?

Теперь тень все же пробежала по его лицу. Он насмешливо произнес:

– Едва ли следует винить адресата неполученного сообщения.

Чжу услышала то, чего он не сказал: «Но они действительно обвинят меня». Ее внутренняя дрожь сменилась чувством облегчения: сработало.

– Но теперь вы знаете. Поэтому вопрос в том, что вы сделаете с этим знанием, генерал Оюан? – Она в первый раз произнесла его имя, и, услышав его, она острее, чем раньше, ощутила то непонятное и странное притяжение судьбы, словно он был магнитом для ее стрелки. Острое жжение на языке напоминало вкус воздуха перед штормом. – Откажетесь прийти на помощь, а потом будете объяснять, почему не сделали все возможное, чтобы в руки мятежников не попал величайший символ власти наньжэней? Могу представить себе, как недовольны были вами ваши хозяева после реки Яо. Что они с вами сделают за потерю Бяньляна?

Пока он обдумывал этот вопрос, плотная белая субстанция полилась из рядов его армии, эластичная, как туман, спускающийся со склонов гор. Она потекла над землей и окружила их. Раньше его призраки никогда не обращали на нее больше внимания, чем другие. Но сейчас их пустые черные глаза наблюдали за ней из-за его плеча, и она почувствовала, что волосы встали дыбом у нее на затылке, когда их невидимые взгляды прикоснулись к ней сзади. Их шепот наполнил ее чувством мертвящего ужаса. Далеко наверху заплескались знамена.

Наконец генерал-евнух ответил:

– Это возвращение домой было неприятным, конечно. Кажется, вы хорошо разбираетесь в ситуации. Но, возможно, пришла моя очередь кое-что вам сообщить. Чтобы вы ясно поняли исход нашей схватки.

Будучи лучниками, монголы не носили перчаток. Сжатая в кулак рука, которую он вытянул к ней, была голой. Как и все остальное в нем, его руки производили двойственное впечатление: они были тонкокостными, как у женщины, но покрыты шрамами от тысяч мелких ран, как у воина. Он медленно разжал ладонь. Сначала Чжу не поняла, что она видит. Потом, глядя на эту сложенную бумажку с короткой строчкой монгольских значков на верхней стороне, она почувствовала такую сильную дрожь внутри, будто все сдерживаемые эмоции одновременно обрушились на барьер ее силы воли. Она едва не охнула, стараясь удержать их под контролем.

Бяньлян.

Она все поставила на надежду на его отход, но теперь ясно все поняла, как он и обещал. Такой возможности вообще никогда не существовало.

Инстинктивно она изо всех сил пыталась придавить в себе поднимающуюся массу недоверия, ужаса и отчаяния. Она заталкивала ее все ниже, чтобы он не мог увидеть ничего, кроме ледяной неподвижности, такой же, как у него самого. Она ошиблась, но ошибиться – не значит потерпеть поражение, еще нет. И этого не будет. Всегда найдется другой способ победить.

Он наблюдал за ней с мстительным удовольствием, словно чувствовал, с каким трудом ей удается владеть собой.

– Благодарю за вашу заботу, но я знаю о Бяньляне. Это послание от его губернатора пришло вчера. Это действительно отчаянная мольба о помощи.

Он знал и предпочел не идти туда. Она даже не рассматривала такую возможность.

– Но если бы вы ушли, как только получили послание, вы могли бы успеть туда вовремя…

– О, не надо, прошу вас, – ответил он. – Мы оба знаем, что ваш план основывался на предположении, что, если я уведу войско, получив это сообщение, я все равно не успею прибыть к Бяньляну вовремя и помешать его захвату. Это лишь доказывает, что вы представления не имеете о моих возможностях. Не сомневайтесь, если бы я захотел добраться до Бяньляна до его падения, я бы сумел это сделать. – Затем, в ответ на ту невольную реакцию, которую он увидел на ее лице, он сказал: – Почему я этого не сделал? Но, уважаемый монах, как я мог упустить шанс свести с вами счеты?

Чжу с ужасом подумала о тех десяти тысячах утонувших воинов. Несмотря на то что она понимала, почему он хочет отомстить, она все же не осознавала, насколько глубока его рана. Истина гудела в той связующей линии, которая установилась между ними. Ему было больно, и эта боль двигала им, она была причиной всех его поступков, стимулом его существования. Он одержим ею. Похолодев, Чжу сказала:

– Ради того, чтобы отомстить мне, вы зашли так далеко, что позволили пасть Бяньляну?

– Не слишком себе льстите, – с горечью ответил он. – Бяньлян должен был пасть. Но, получив эту возможность закончить наши с вами дела, я с удовольствием этим воспользуюсь. – Черные точки его глаз, будто нарисованные кистью, впились в нее, обещая убить. – Вы нанесли мне поражение у реки Яо и положили начало тому, что я должен завершить, теперь у меня нет другого выхода. Какими бы ни были мои желания, вы взяли на себя смелость направить меня на путь к моей собственной судьбе. – Его тонкое лицо пылало ненавистью и обвиняло ее. – Поэтому позвольте мне отплатить вам такой же любезностью и предоставить вас вашей судьбе.

Он обнажил меч. Покидая ножны, меч запел, и ледяной свет заиграл на его длинном клинке.

И где-то в стиснутой глубине эмоций Чжу таилась паника. Но, несмотря на то что эта ситуация не была похожа на путь к победе и к ее судьбе, она должна была стать этим путем. Чжу выпрямилась, чтобы он увидел, что она не съежилась, не согнулась.

– Да что вы знаете о моей судьбе? – спросила она. Она обращалась столько же к Небесам, сколько и к нему, посылала свою веру, подкрепленную каждой частицей своей воли далекой холодной, как нефрит, небесной тверди. – Позвольте назвать свое имя: Чжу Чонба.

Он холодно спросил:

– Я должен был его слышать?

– Когда-нибудь услышите, – ответила она и обнажила свой меч.

* * *

В тот момент, прежде чем кто-то из них начал действовать, у Чжу возникло странное чувство, что ее плоть и кровь стали нематериальными, как будто в это мимолетное мгновение они превратились в чистое желание.

Потом Оюан нанес удар.

Чжу охнула и отскочила в сторону. Оюан оказался быстрее, чем она думала, быстрее, чем она считала возможным. Она испытала потрясение, цепляясь за ту отчаявшуюся, уставшую часть себя, которая держалась за личность Чжу Чонбы. Она уже ускользнула, и Чжу чувствовала, как она ускользает от нее, но ей ничего не оставалось, как только держаться дальше. «Я должна продолжать верить…»

Она увернулась от следующего удара и услышала свист стали, когда клинок прошел по тому месту, где она только что стояла. Она присела, высоко подняв ножны в левой руке, чтобы удержать равновесие, потом бросилась вперед, готовясь сделать ответный удар. Он легко отбил его, потом поймал ее следующий выпад и удержал. Под их напором скрещенные клинки скользили вдоль друг друга. Дрожь отдавалась в зубах. Ее запястье вопило от боли. Она посмотрела на красивое фарфоровое лицо Оюана и увидела, как он улыбается. Она боролась за свою жизнь, а для него это была игра. Но какой бы пугающей ни была эта мысль, в ней крылась надежда. «Если он мог уже прикончить меня, но не сделал этого, значит, у меня есть шанс…»

Но, как она ни старалась, не могла понять, какой именно шанс. Если бы он был таким же тщеславным и хрупким, как Малыш Го, она смогла бы отвлечь его обидными словами. Но как можно причинить боль тому, кто весь состоит из боли? Она отбила его меч, тяжело дыша. На это ушли все ее силы.

– Вы же наньжэнь, не так ли? – крикнула она, борясь с растущим отчаянием. – Как вы можете сражаться на стороне ху, зная, что предки в Желтых Ключах плачут, глядя, как вы идете против собственного народа? Невольно спрашиваешь себя, не допустили ли вы падение Бяньляна потому, что в глубине души вы понимаете, что дело наньжэней правое…

Она осеклась: он рванулся вперед и сделал серию молниеносных выпадов. Она парировала, услышала, как чистый звон стали о сталь чередуется с ударами его меча о ее ножны. Они носились по пятачку, Чжу уворачивалась и отпрыгивала назад, ее сердце бежало быстрее ног. Выпрямлялась, пригибалась и снова выпрямлялась, но не успела она опомниться от последнего удара, как он нанес ей жестокий удар по ребрам ножнами в левой руке, а потом врезался в нее плечом. Она завертелась и упала на землю, вытянувшись во весь рост, и перекатилась как раз вовремя, спасаясь от его меча, вонзившегося в то место, где она только что лежала. Она едва успела вскочить, как он снова бросился на нее.

На этот раз отражать его удары стало труднее. Все должно было закончиться хорошо, но ее легкие горели, а ноги спотыкались, а не летали. Казалось, ее сердце готово взорваться. Полоса огня вспыхнула в левой руке, когда они на одно мгновение разошлись в стороны, а потом снова сцепились. Он наносил быстрые и мощные удары, и она слышала у себя в горле ужасный хрип, отбивая их, уклоняясь и снова отбивая…

Потом она увернулась не туда, куда надо было, и воздух вылетел из ее горла с глухим стоном.

«Почему он не двигается?» – подумала она. В первый момент она ничего не почувствовала. Ее руки вдруг оказались пустыми. Она уставилась на него, увидела янтарный отблеск, из-за которого его глаза казались скорее карими, чем черными, и наугад пошарила руками в пространстве между ними. Ее пальцы сжались вокруг меча в ее животе, и она почувствовала, как его лезвие режет ее пальцы и ладонь, и вот эту боль почему-то ощутила. Она бы ахнула, но у нее на это не хватило дыхания.

Резкий запах крови возник между ними, когда он придвинулся к ней еще ближе. Его губы почти касались ее щеки, когда он произнес:

– Я наньжэнь, это правда. И я сражаюсь на стороне монголов. Но я скажу тебе правду, маленький монах. То, чего я хочу, не имеет никакого отношения к тому, кто победит.

Он выдернул меч, и мир превратился в белый вопль боли. Все силы вытекли из Чжу, подобно воде из дырявого кожаного ведра. Она зашаталась. Он смотрел на нее с бесстрастным лицом, опустив меч. Клинок блестел от крови. Она опустила глаза и посмотрела на себя, словно откуда-то издалека. «Такая маленькая дырочка», – подумала она, но темное пятно растекалось из-под ее кирасы. Внезапно ей стало очень холодно. Боль исходила из ужасного нового центра, и она чувствовала ее, как притяжение судьбы, умноженное в сотни раз, в тысячи раз. И с ужасом узнала, чью судьбу она чувствует. Не ту судьбу, к которой она стремилась, которую она собиралась когда-нибудь получить. «Ничего». Под физической болью она ощущала еще более глубокое страдание: горе, более ужасное, чем ей когда-либо доводилось испытывать. Был ли у нее хоть шанс добиться великой судьбы или она обманывала сама себя все это время, думая, что может стать Чжу Чонбой и получить нечто иное, чем ей было дано?

Ей было так холодно, как никогда в жизни, у нее стучали зубы от холода, колени подогнулись. Мир кружился. Позади головы Оюана она видела флаги цвета синего и красного пламени и пустое лицо Небес. Она смотрела в эту пустоту и видела в нем отражение своего ничтожества.

Сверкнул его меч.

Она закачалась от этого удара. Холод схватил ее за горло. Она никогда не думала, что от холода может быть так больно. С недоумением и абстрактным интересом она посмотрела вниз, на место удара, и увидела кровь, бьющую из того места, где раньше была кисть ее правой руки. Она была отрублена чисто, выше кожаной манжеты. Кровь лилась и лилась, красная, как Мандат Небес, и стекала в пыль, не впитываясь в нее. Биение сердца отдавалось в ее голове. Она пыталась собрать его удары, сосчитать их, но чем больше старалась, тем больше они разбегались. В конце концов в нее закралось спокойное безразличие, успокаивая и сглаживая ужас холода. Пустота поглощала ее, и это приносило чувство облегчения.

Она посмотрела на Оюана. Она видела его как силуэт: черные волосы и черные доспехи на фоне ночного неба. За его спиной стояли темные силуэты его призраков, а позади них – звезды.

– Чжу Чонба, – произнес он откуда-то издалека. – Твои люди были верны тебе раньше. Посмотрим, насколько они будут верны тебе теперь, когда ты можешь вызвать у них только порицание и отвращение. Когда ты стал ничем, всего лишь уродом, которого надо сторониться и бояться. Ты пожалеешь, что я не подарил тебе достойной смерти. – Тень поглотила ее, она падала. Казалось, она слышит потусторонний хор голосов, но в то же время она понимала, что говорит только он: тот, кто вручил ее судьбе. Он сказал:

– Каждый раз, когда мир отвернется от тебя, знай, что это из-за меня.

Часть третья

1355–1356 годы

18

Аньян. Одиннадцатый месяц

Холодным серым вечером Оюан вернулся из Бяньляна, до которого он добрался всего-то на четыре дня позже, чем надо было, чтобы успеть помешать мятежникам его взять. Он никого не оповестил о своем прибытии и один вошел во внутренний двор своего особняка. Шел слабый мелкий снег и таял на плитах двора. Несколько секунд Оюан стоял там, осматривая группу знакомых строений. Они все еще больше походили на резиденцию Эсэня, а не его собственную, и вид неестественно безлюдного поместья наполнил его острой болью, словно Эсэнь не просто переехал в другое крыло дворца, а вообще куда-то уехал.

Идущая под свесом карниза служанка заметила стоящего Оюана и ахнула так громко, что он услышал ее возглас, стоя посередине двора. Через минуту его окружили слуги, которые поспешно сбежались, спотыкаясь, приветствовать его. Будто его позор можно было как-то смягчить, если они будут еще больше унижаться перед ним. Это не было проявлением доброты. Он потерял Бяньлян, и как они ни жалели его, предвидя наказание, которое ему грозило, они, несомненно, больше опасались за свою судьбу.

Один из них сказал:

– Генерал, желаете отправить сообщение Великому князю о вашем приезде? Он просил немедленно сообщить ему о вашем возвращении.

Конечно, Эсэнь понимал, что Оюан явится без предупреждения.

– Не стоит беспокоиться, – коротко ответил Оюан. – Я лично выражу ему свое почтение. Где он?

– Генерал, он у госпожи Борте. Если вы позволите нам отправить сообщение…

Мысль о пребывании Эсэня в покоях жены наполнила Оюана знакомым отвращением.

– Нет, я пойду сам.

Его слуги были бы менее шокированы, если бы он дал им пощечину. «Скорее, я сам себе дал пощечину у них на глазах», – подумал он злобно. Они все знали правило: ни один мужчина, кроме Великого князя Хэнани, не может заходить на женскую половину его резиденции. Они почти польстили ему тем, что до этого момента им в голову не приходило, что Оюан не мужчина и может ходить, куда ему вздумается. «Привилегия, которой я никогда не желал». Он никогда прежде не пользовался ею; ему вовсе не хотелось видеть Эсэня в роли жеребца среди его кобыл. Но сейчас Оюан ухватил свое отвращение и сжимал его до тех пор, пока не почувствовал жгучую боль, будто ногтем сковырнули присохшую корку на ране. Этой встречи невозможно избежать. Чем больше он злится, тем легче будет сделать этот следующий шаг. В глубине души он понимал, почему это кажется ему таким трудным – потому что это истинная точка невозврата. И понимание того, что эта точка невозврата существует, что, будь он кем угодно, но не самим собой, он мог бы предпочесть не продолжать, было хуже всего.

Женские покои были незнакомой территорией. Цвета и запахи и даже сам воздух – все было настолько чужим, что кожа Оюана покрылась мурашками. Пока он бесшумно шагал по коридору, служанки пугались при виде его доспехов, потом успокаивались, увидев его лицо. Каждый раз при этом его злоба росла. Женщины: щебечущие, надушенные, бесполезные существа. Он хотел бы, чтобы его доспехи, со всеми своими острыми краями и запахом металла и крови, могли в самом дел ранить их. Но вместо этого они сами ранили его каждым понимающим взглядом, намекающим на то, что ему место здесь, в этом женском пространстве. Он пылал от унижения, гнева и стыда.

Его направили в приемную, где висящие на стенах свитки с мудрыми изречениями буддизма не гармонировали с удушающим количеством стульев, столиков и ваз в современном сине-белом стиле. Две служанки распахнули покрытые черным лаком двери спальни госпожи Борте, и появился Эсэнь. Он был полностью одет, вид у него был расслабленный, а косы расплетены и расчесаны. Доспехи Оюана никак не защищали его от этого зрелища. Одно дело, знать, что у Эсэня есть жены, а другое – видеть доказательство той жизни, которую он вел в действительности. Знать, что он недавно прикасался к другому человеку и что прикасались к нему. В этом царстве женщин и детей, которое всегда будет чужим Оюану, Эсэнь проводил целую жизнь, полную интимных наслаждений и мелких огорчений. Оюан едва не задохнулся от своих эмоций: отвращения, презрения и ревности, – настолько переплетенных друг с другом, что он не мог определить, где кончается одно и начинается другое. А под всем этим крылась пронзительная тоска. Он понятия не имел, жаждал ли обладать всем этим или просто быть иным, и одинаковая невозможность и того и другого вызывала невероятную боль.

«Хорошо, – злобно подумал Оюан. – Пусть мне будет больно».

Он опустился на колени:

– Достопочтенный Великий князь, Бяньлян потерян. Этот недостойный слуга вас подвел. Прошу наказать меня.

Эсэнь смотрел на него сверху. На его лице читалось разочарование и много других чувств, которые Оюан не смог определить. В Оюане смешались самые разные чувства, но то же самое переживал Эсэнь. Для него это было новым, и Оюан с горечью понял, что сам стал их источником.

– Не надо падать на колени, – наконец произнес Эсэнь. – Я не мой отец. Я не жду, чтобы ты унижался передо мной за потерю, которую я бы и сам не смог предотвратить. Разве ты, по крайней мере, не нанес поражение их войску, устроившему засаду? Ты сделал все, что было в твоих силах.

Но Оюан не сделал все, что было в его силах. Он даже не пытался. Он мог бы так легко угодить Эсэню, если бы не решил иначе. Чтобы подавить чувство вины, он попытался дотянуться до гнева глубоко внутри себя. «Ты сделал все, что было в твоих силах». Сочувствие Эсэня глубоко ранило гордость Оюана. Он знал Эсэня лучше, чем кто-либо другой. Как он мог действительно поверить, что Оюан сделал все, что было в его силах? Это говорило о том, что Эсень забыл самое важное о нем: что он был наньжэнем.

– Ханбалик не потерпит, что Красные повязки удерживают Бяньлян, – сказал Оюан. – Мы должны отбить его, у нас нет другого выхода. Уважаемый Великий князь, я хочу получить ваше разрешение отправиться к семейству Чжан в Янчжоу и попросить их о помощи в этом предприятии.

– Мы должны отобрать у них Бяньлян, это правда, но, по-видимому, я больше верю в твои способности, чем ты сам. Нет необходимости пресмыкаться перед этими жалкими торгашами, – ответил Эсэнь. И прибавил тише: – Я знаю, почему ты бежишь от меня: из чувства стыда. Но в этом нет нужды. Я тебя ни в чем не виню.

«Ты должен меня винить!» Несмотря на усилия Оюана сохранить чувство гнева, боль и чувство вины грозили его прикончить. Ему пришлось заставить себя заговорить:

– Я случайно познакомился с генералом Чжаном в Хичэту прошлой весной. Какой бы ни была репутация его брата, сам генерал Чжан очень достойный воин. С его помощью мы непременно победим.

– Ради всех святых, встань. Мы не должны так беседовать. – На лице Эсэня отразилось страдание.

У Оюана защемило сердце. «Почему ты не можешь сделать так, чтобы мне было легче тебя ненавидеть?»

– Мой Князь, вы должны обращаться со мной так, как я заслужил.

– Так бы и было, если бы ты действительно меня опозорил, – возразил Эсэнь. – Много лет мне говорили, что сам факт назначения тебя моим генералом – это позор. Я не верил в это раньше и не верю сейчас. Я отказываюсь вышвырнуть моего генерала, моего лучшего друга, из-за потери, которую можно вернуть. Поэтому – встань. – Так как Оюан до сих пор не сдвинулся с места, он прибавил, уже тише: – Ты меня вынуждаешь отдать тебе приказ?

Комната была настолько пропитана ароматом духов, что у Оюана кружилась голова. Он попал в ловушку в кошмарном женском пространстве, где Эсэнь был господином и Князем. И, как все остальные обитатели этого царства, Оюан тоже принадлежал Эсэню; он был в его власти.

Так как Оюан не шевелился, Эсэнь произнес, очень мягко:

– Генерал Оюан, встаньте. Это приказ.

Не рывок поводка, а прикосновение к подбородку: слова человека, который никогда не представлял себе, что ему могут отказать. И Оюан повиновался. Он встал и почувствовал глубоко в себе, под гневом, прилив удовольствия. То было удовольствие раба, который хочет угодить хозяину; успокоение, наступившее после возвращения порядка в мир хаоса. И в то же мгновение, когда Оюан понял, что чувствует удовольствие, оно почернело, как сердцевина разрезанного банана, оно превратилось в отвращение. Он отшатнулся от истины: он просто услужливый пес, каким его всегда называли. Но, даже погружаясь в трясину ненависти к самому себе, он знал, что, если бы можно было продолжать в том же духе, он бы это сделал.

– Подойди ко мне, – сказал Эсэнь.

Оюан подошел. Он сознавал, что слуги наблюдают за ними, и видел предательскую щель приоткрытой двери в спальню. Мысль о том, что они все видели, подогревала унижение. Он остановился перед Эсэнем. Так близко, что к нему можно было прикоснуться. Воспоминание о прикосновении пальцев Эсэня к лицу обожгло его. Часть его мечтала снова испытать унижение этого прикосновения, а другая, равная первой, ненавидела Эсэня за то, что он заставил его чувствовать удовольствие и сделал покорным, сам об этом не подозревая. Обе части вызывали боль. Эта общая боль раздавила его.

Эсэнь смотрел на него странным, напряженным взглядом:

– Поезжай в Янчжоу, если считаешь, что это необходимо. Но перестань беспокоиться о Бяньляне. Ты его отобьешь. А после того, как ты его вернешь, после того, как ты выиграешь для меня эту войну с мятежниками, Великий Хан наградит нас. Я попрошу его дать тебе в награду земли и сына, ты сможешь усыновить мальчика, чтобы он носил твое имя. Это наше будущее, разве ты не понимаешь? Наши сыновья вместе возглавят армии империи Великой Юань. Они завоюют Японию, и Чам[34], и Яву во славу империи, и люди будут помнить их имена, как помнят имена великих ханов. – Он повысил голос: – Разве ты не этого хочешь? Поэтому прекрати себя винить и позволь себе пожелать всего. А я дарую тебе все это.

Оюан, потрясенно, с болью глядя на Эсэня, видел, что тот действительно верит в эту картину будущего. В конце концов он ответил охрипшим голосом:

– Тогда пойдем вместе со мной на Бяньлян, Эсэнь. Поскачем вместе, как прежде. Давай отвоюем его вместе, чтобы закончить все это и двинуться вперед, к нашему будущему.

Он услышал возмущенный шепот слуг: как он посмел так обращаться к Великому князю Хэнани; как он посмел просить больше, чем то, на что имел право. Как будто Великий князь Хэнани может так просто покинуть свои обязанности перед своими владениями, перед своими женами, которые все еще соперничают в борьбе за этого драгоценного сына. Оюан чувствовал неприязнь госпожи Борте, сочащуюся сквозь двери спальни. «Выбери меня», – подумал он, не отрывая глаз от лица Эсэня, и его затошнило.

Эсэнь ответил не сразу. Его рука дрогнула, и Оюан перестал дышать, но затем Эсэнь опомнился и сцепил руки за спиной.

– Идет снег? – внезапно спросил он. Это было так странно, что Оюан не сразу понял, что на его волосах, должно быть, еще лежит снег. Эсэнь смотрел на него с обращенным внутрь себя, несчастным выражением лица, как человек, борющийся с болью, которую не ожидал испытать. – Ты, наверное, не знаешь – был в дороге. Это первый снег: он начался позже обычного в этом году.

Первый снегопад, на который влюбленные любят смотреть вместе. И все те вещи, которых Оюану никогда не суждено иметь, тоже присутствовали, подобно преследующим его призракам. Вот почему он хотел злиться, чтобы гнев смыл все то, что он может почувствовать. Но его гнев оказался недостаточно сильным, и он сам утонул.

Эсэнь сказал все еще с тем странным выражением боли на лице:

– Если я тебе там нужен, я поеду с тобой.

Он всегда давал Оюану все, чего тот хотел. Оюан представил себе, как снег падает снаружи, укрывает все своей холодной, приглушенной тишиной. Если бы он мог взять эту белизну и закутать в нее свое сердце, чтобы ничто больше никогда не могло причинить ему боль!

Обстановка в конторе господина Вана была менее оживленной, чем привык видеть Оюан. Пускай Эсэнь не смог лишить господина Вана его титулов, но опала сильно ударила по нему. Несмотря на все события, господин Ван по-прежнему сидел за своим письменным столом и, как всегда, усердно работал. Или, возможно, просто решил использовать всю ту власть, которую ему оставили.

– Приветствую вас, мой господин. – Оюан поклонился и вручил свое прошение о выделении ресурсов на предстоящую осаду Бяньляна. Он уже поручил Шао начать приготовления, чтобы они были готовы выступить, как только Оюан вернется из Янчжоу.

Господин Ван с насмешливым выражением лица просмотрел список: Оюан не пытался ни на чем сэкономить.

– Вы превзошли себя, генерал. Сначала вы потеряли десять тысяч солдат во время операции, которая должна была разгромить противника. Теперь ваша ошибка привела к тому, что мятежники посадили Сияющего Князя на исторический трон последней законной династии, которая должна была править здесь, на севере. – Его непроницаемые черные глаза сверкнули. – Как потомку предателя, вам следует, может быть, проявить осторожность в следующей кампании, не то люди начнут сомневаться, вызваны ваши ошибки некомпетентностью или чем-то иным.

Господин Ван испытывает ностальгию по прошлому, как и любой чистокровный наньжэнь, понял вдруг Оюан. Если бы он знал, что Оюан позволил мятежникам захватить Бяньлян…

Он отогнал от себя эту мысль. Это говорит лишь обычная ревность господина Вана.

– Чтобы обеспечить мой успех, мой господин, вам нужно только выполнить мои требования без возражений. Или вы предпочитаете, чтобы я прибег к помощи Великого князя Хэнани? Учитывая то, как он к вам расположен, результат будет не в вашу пользу. Сколько земли у вас осталось? Будет жаль, если он сочтет нужным отобрать все, что осталось…

Господин Ван встал, обошел свой письменный стол и ударил Оюана по лицу. Удар был слабым, как и следовало ожидать от ученого, но его хватило, чтобы голова Оюана дернулась в сторону. Когда он снова посмотрел на господина Вана, тот холодно произнес:

– Я знаю, вы считаете, что вы лучше меня. В глазах моего брата так и есть, безусловно. Но я все еще выше вас, и я все еще могу сделать вот так.

За то, что наньчжэнь ударит монгола, полагалась смертная казнь через удушение. Но даже если бы не это, Оюан не нанес бы ответный удар: слишком явно несчастным был господин Ван. Вся его жизнь была полна унижения и сознания своей бесполезности. Перед Оюаном промелькнуло видение другого опустошенного, страдающего лица: монаха-мятежника, который не мог поверить своим глазам, глядя на кровоточащий обрубок своей правой руки. Этому монаху предстояла такая же жизнь, полная позора и бессилия, как и господину Вану. Такое будущее было знакомо Оюану лучше, чем кому-либо другому. Самое страшное наказание – быть оставленным в живых.

Он спросил:

– Это мне в благодарность за то, что я спас жизнь моему господину?

– Я должен за это благодарить?! – с горечью воскликнул господин Ван. – За то, что вы спасли меня, так что теперь брат может обвинять меня в том, что я сбросил отца с утеса!

Оюан не смог удержаться от мести за пощечину. Он ответил жестко:

– Будь вы сильнее, – «то есть, не будь ты никчемным умником», – вы бы смогли его спасти.

Господин Ван побелел:

– И за это меня так и не простили. – Он вернулся к своему креслу и снова сел за стол. Не поднимая глаз, хрипло произнес: – Берите все, что вам нужно. Делайте что хотите.

Оюан ушел, думая, что все прошло на удивление гладко. Если единственная месть господина Вана за унижение – это пощечина, тогда не о чем волноваться.

Но в какой-то тревожный момент он вспомнил Алтана.

Аньян от Янчжоу отделяло расстояние больше тысячи ли. Оюан, быстро плывя на юг по Великому каналу на битком забитом людьми торговом судне, смотрел, как меняется пейзаж. Затопленные в зимний период равнины под сверкающей желтой водой сменились картинами лихорадочной деятельности: крестьян на полях, рынков на арках мостов, промышленных предприятий. А потом наконец появились горы сверкающей белой соли, тянущиеся вдаль, сколько хватало глаз. Обширная торговая империя семьи Чжан, столицей которой был большой, обнесенный стенами город Янчжоу. Вода принесла их прямо в этот город. По широким каналам Оюан проплывал мимо садов за высокими стенами, под каменными мостами, между знаменитыми черно-зелеными особняками квартала удовольствий. Каждая улица свидетельствовала о богатстве. Обычные жители носили яркие одежды из парчи и шелков этого района, их волосы были уложены в высокие прически, заколотые шпильками, украшенные драгоценностями; они выходили из паланкинов, которые выглядели так, словно их окунули в золото. Зрелище было великолепное.

Увидев все это в Янчжоу, Оюан считал себя адекватно подготовленным к тому, чего следовало ожидать от резиденции семейства Чжан. Но даже он, выросший в высокопоставленной семье, был потрясен. Возможно, охоты Великого Хана демонстрировали самые красивые вещи четырех каганатов, но некоторая монгольская простота все же преобладала. В отличие от них, Никчемный Чжан построил себе просто императорский дворец: безвкусное олицетворение невероятно богатого человека, построенное в вековых традициях региона, привыкшего производить и потреблять всю роскошь империи.

В зале, обставленном черной лаковой мебелью с золотом, сидел сам хозяин в кресле, больше похожем на трон. В Янчжоу было теплее, чем в Аньяне, но это не совсем объясняло необходимость целой шеренги служанок с веерами, обмахивающих его. Он уставился на Оюана, и глаза его заблестели от жадного любопытства.

Когда Оюан закончил ритуал приветствий, Никчемный Чжан грубо расхохотался:

– Так это тот евнух, о котором так высоко отзывается мой брат! Вижу, что он забыл упомянуть некоторые важные подробности. Я ожидал увидеть слабого старика. – Он окинул Оюана взглядом с головы до ног, оценивая так же, как оценивают при покупке стоимость новой наложницы по качеству кожи и размеру ступней. – Я думал, у монголов совсем нет вкуса. Теперь я убедился, что самое красивое они ставят во главе армий. У армии мужчин сразу же возникает желание их защищать!

Тут вошел генерал Чжан:

– Старший брат, я слышал, что прибыл генерал Оюан из Хэнани… А, вы уже благополучно добрались, – сказал он, увидев Оюана, и приветливо улыбнулся ему: – Теперь, когда вы уже поприветствовали моего брата, прошу вас пройти со мной в приемный зал. Мы подготовили для вас радушный прием.

– Мне уже оказали весьма радушный прием, – сдержанно ответил Оюан.

Когда они вышли, генерал Чжан сказал:

– Не сомневаюсь. Почему я пришел, как вы считаете?

– Ваш брат сказал, что, по его мнению, я вызываю у мужчин покровительственные чувства. – Ему казалось, что он сможет повторить оскорбление с юмором, но плохо оценил свою способность подавлять гнев.

– Хотите верьте, хотите нет, он все же обладает некоторыми положительными качествами. Но я понимаю, что вы в данный момент не склонны поверить мне на слово.

– Я доверяю суждению тех, кого уважаю. Чжан улыбнулся:

– Не слишком доверяйте мне. Я еще не был мужчиной, когда он делал свои первые успешные шаги. Как младший брат, я многим ему обязан.

– Не сомневаюсь, что это теперь уравновешивает то, чем он обязан вам.

– Если бы у этой семьи и у судьбы были те же правила, что у счетоводов, – сказал Чжан. На его подвижном лице под красивым лбом трагика промелькнуло несколько эмоций, которые Оюан не смог истолковать. – Но давайте расслабимся. Разве сейчас вы находитесь не в мировой столице удовольствий? Когда я уезжаю, мне всегда не хватает ее прелестей. Музыки, поэзии, красоты фонарей, отражающихся в озере по вечерам. Поверьте мне, корейский танец с лентами, который так любят в Даду, ничто по сравнению с ними.

– Должен признаться, что у меня нет опыта, необходимого, чтобы оценить очарование утонченных развлечений, – ответил Оюан. На самом-то деле он считал, что очарование большинства видов искусства зависит от определенных очевидных качеств исполнителей. Поскольку эти качества оставляли его равнодушным, он считал их все одинаково скучными.

– Ах, наши обычаи действительно отличаются. Но я помню, как мы оба вместе выпивали. Монголы, возможно, превосходят нас в серьезном отношении к вину, но, думаю, мы вполне сможем вас удовлетворить.

Он привел Оюана в укромное место, где был накрыт стол с огромным разнообразием блюд на хрупком белом фарфоре. Даже такой солдат, как Оюан, видел высокое качество этого фарфора: одна такая тарелка стоила больше, чем все его имущество.

– Давайте подождем… О, вот он идет.

Никчемный Чжан вошел стремительно и занял почетное место. Через несколько мгновений вошла женщина с подносом, на котором стояли чашки и кувшин с вином. Многочисленные слои ее одежды шуршали, когда она приседала, разливая вино. При этом она держала голову низко опущенной; Оюан видел только ее огромный, сложный парик, приколотый золотыми шпильками с кораллами, и молочно-белую кожу запястья, когда она отодвигала рукав, чтобы подать ему чашку с вином.

Никчемный Чжан смотрел на нее с гордостью собственника.

– Моя жена, – небрежно произнес он. – Самая красивая в городе красот.

– Мой муж слишком преувеличивает красоту этой женщины, – прошептала она. Она низко опустила голову, и на ее лице, напудренном так сильно, что оно походило на освещенную луной вазу, виден был только изгиб алых губ. – Прошу вас, уважаемый гость, пейте и чувствуйте себя свободно.

Она села рядом с Никчемным Чжаном, а тот продолжал разглагольствовать, не нуждаясь в мнении других присутствующих. Оюан и генерал Чжан занялись едой и вином. Оюан заметил, что глаза генерала очень часто останавливались на женщине, которая прислуживала мужу. Когда они поели, Никчемный Чжан рыгнул и сказал:

– Жена, ты не исполнишь для нас что-нибудь? Поэму или песню?

Женщина кокетливо рассмеялась, прикрываясь рукавом.

– Я приготовила для моего супруга другое развлечение. Надеюсь, он останется доволен. – Она постучала в дверь, и та открылась. В комнату на цыпочках вошла шеренга девушек, одетых в прозрачные платья цвета яичной скорлупы и мотыльков. Лица их были раскрашены, их духи издавали еле ощутимый аромат.

Никчемный Чжан ухмыльнулся:

– О, ты хорошо знаешь мои вкусы! Девушки из твоего собственного дома, не так ли? Вижу, его стандарты не снизились. – Он взглянул на Оюана и хихикнул: – Жаль, генерал, что вы не можете познакомиться лично с богатством и талантами этого города. Хотя я слышал, что женщины во дворце любят любовников-евнухов; у них нет личных потребностей, зато есть бесконечное терпение. Мне странно это себе представить!

Оюан оценил мудрость генерала Чжан, который велел слугам унести его меч вместе с другими вещами. Он ответил самым холодным тоном, на который был способен:

– К сожалению, терпение не входит в число моих добродетелей.

– Хорошо, потому что я всегда терпеть не мог добродетельных людей, – сказал Никчемный Чжан. – Я имею в виду добродетельных женщин.

– Уверена, что его уши и глаза способны наслаждаться, как и у любого мужчины, – сказала женщина. – Надеюсь, нашему гостю понравится представление. – Оюан бросил на нее острый взгляд, но она уже поднималась и уходила мелкими шажками, от которых ее рукава трепетали.

Девушки пели бесконечный час, прежде чем Никчемный Чжан сказал:

– Значит, Великая Юань просит моей поддержки, чтобы вернуть себе Бяньлян.

Генерал Чжан извинился и попросил позволения уйти, сказав:

– Я оставлю вас, чтобы вы обсудили все детали.

– Я намерен не только вернуть Бяньлян, но и полностью уничтожить все движение мятежников.

– Вот как! – Внимание Никчемного Чжана, которое он и так лишь отчасти уделал Оюану вернулось к девушкам. – Тогда я согласен вам помочь. Надеюсь, что Великая Юань учтет мою преданность. Мне думается, что без моей помощи она попала бы в трудное положение.

– Конечно, ваш вклад в дело Великой Юань невозможно переоценить.

– Конечно! – рассмеялся Никчемный Чжан. – Действительно невозможно. – Девушкам он крикнул: «Еще вина!» Несколько девушек подошли и сгрудились вокруг него, как бабочки вокруг цветка, подливая ему вино и хихикая.

Оюан был вынужден сидеть там, испытывая безмерное отвращение, пока Никчемный Чжан щупал девушек и ухмылялся им, а они пели и читали стихи и наливали ему вино чашку за чашкой. Ему казалось, что прошла целая вечность, прежде чем Никчемный Чжан наконец попросил его извинить, встал, пошатываясь, и девушки, поддерживая со всех сторон, увели его прочь.

Оюан, возвращаясь в свои комнаты гораздо позже третьей стражи, увидел, что длинные коридоры плохо освещены. Вдоль них сидели на табуретах спящие слуги у дверей своих хозяев, их свечи догорели до основания.

Одна дверь недалеко от комнаты Оюана была приоткрыта, из нее лился слабый свет. На табурете возле нее никто не сидел. Проходя мимо, он заметил внутри какое-то движение. Он бросил туда взгляд. И остановился.

На кровати лежал обнаженный мужчина в объятиях женщины. Волосы генерала Чжан столь же по-мужски красивые, как и в Хичэту, все еще были сколоты золотыми зажимами и шпильками. Мышцы перекатывались на его спине при движении, и свет играл на впадинах худых загорелых боков.

Под ним лежала жена Никчемного Чжана. Ее лицо в обрамлении сверкающих украшений в волосах и с жемчужными блестками на щеках выражало ленивое притворство. Получающий удовольствие мужчина мог быть кем угодно. Оюану показалось, что ее жеманные улыбки и тщательно рассчитанные моменты, когда она что-то шептала на ухо любовнику, ничем не отличаются от повадок шлюх, которых трахали его солдаты. Он смотрел на ритмичные движения ее плоти, выступивший на спине генерала Чжан обильный пот и чувствовал, как в нем растет презрение.

Генерал Чжан кончил и скатился с нее. Он приподнялся на локте и смотрел на женщину с нескрываемым обожанием. Ее обнаженное тело было нежным, как белый шелк, и это подчеркивали алые ночные туфли, которые бросились Оюану в глаза резким контрастом с открытой плотью. Она бросила на генерала Чжан жеманный взгляд и взяла его за руку. Слегка рассмеялась и постучала ноготком по середине его ладони. Взгляд генерала Чжан стал еще нежнее. Затем, к удивлению Оюана, между их телами вспыхнул свет: на ладони генерал Чжан держал оранжевый язычок пламени. Это было неожиданно, как трюк фокусника. Пламя горело сильно и ровно, странный оранжевый свет отнимал цвета у комнаты, и кожа двух людей стала серой, а накрашенные губы женщины – черными как уголь.

Оюан вспомнил вспышку слабого голубого света, вылетевшую из костяшек на руке Великого Хана. Небесный Мандат. Это было понятно. Монголы теряли Мандат, поэтому его получал кто-то другой. Было ясно, что это сулит в будущем Великой Юань. Однако это было не его будущее, поэтому печаль Оюана была абстрактной и безразличной: не более чем ощущение завершения.

Послышались шаги, и служанка госпожи вышла из-за угла с умывальным тазом и фонарем на подносе. Оюан поспешил дальше. Он шагал бесшумно, но огни свечей вдоль коридора слегка наклонялись, когда он проходил мимо.

Хотя зима была в разгаре, бурые обрывки прошлогодней листвы все еще свисали с ветвей в саду Никчемного Чжана. Они придавали деревьям неопределенный вид, напоминая Оюану линяющих животных. Вскоре после назначенного часа он ее увидел: мадам Чжан медленно шла к нему по дорожке, покачиваясь на крохотных, бесполезных ступнях, ее шелковые рукава развевались по бокам от ее тела, как крылья летящих птиц. Ему было на удивление трудно примирить этот образ с пониманием того, что она – истинная правительница империи, пусть и торговой. Он мог бы схватить ее руками за горло и прикончить в одно мгновение.

– Генерал Оюан. – Мадам Чжан наклонила голову в знак приветствия. Он впервые видел так близко ее лицо и заметил, что невысокие скулы придают ее внешности некоторую свежесть. Белая пудра не полностью скрывала неровности кожи, ее духи были отвратительно крепкими. На блестящих красных губах он видел солнечный блик.

Она сказала:

– У вас репутация человека красивого, как Князь Ланьлина, и еще более яростного в бою. При дневном свете я еще яснее вижу, что первое, по крайней мере, правда.

Говорили, что лицо Князя Ланьлина было лицом красивой женщины, поэтому он в сражениях носил маску демона, чтобы вселить должный страх в сердца своих врагов. Оюан в ответ спросил:

– Вы сомневаетесь в последнем?

Выражение всезнающего высокомерия на ее лице вызвало у него неприязнь.

– Разве самый успешный генерал тот, кто сражается лучше всех?

– Возможно, вы выбираете своих генералов за их успешность в других областях.

Ее нарисованные брови взлетели вверх:

– Мне нравится, что вы не разочаровываете! Евнухи действительно такие мелочные, как о них говорят. Он бы опечалился, если бы услышал вас сейчас; он питает к вам определенное уважение.

– Если бы я не питал к нему уважения, я бы никогда с вами не встретился.

– Вы плохо умеете играть в эти игры, генерал. Думаю, я не первая говорю вам об этом. Более умный человек не так ясно дал бы понять, что женщины вызывают у него отвращение.

– Не льстите себе, вы меня не знаете.

– Скажите, кого вы желали, когда смотрели на нас? Его или меня?

Ему стало стыдно. Он гневно ответил:

– Шлюха!

Она окинула его оценивающим взглядом, будто коня покупала.

– Правда, есть такие мужчины, «надкушенные персики»[35], которые предпочитают других мужчин. Я гадала, не из таких ли вы. Но нет, я думаю, вы желаете мужчин потому, что женщины напоминают вам обо всем, что вы в себе ненавидите. Что бы вы ни делали, чего бы ни добились, в вас всегда будут видеть больше женщину, чем мужчину. Считать слабым. Неполноценным. – Она тихо рассмеялась: – Разве не так? Как это печально.

Правда о его личности, из ее уст. На мгновение он был ошеломлен. Когда боль наконец расцвела в нем, она превратилась в ядро его гнева, подобно трещине в дне чашки, из которой поднимаются пузырьки. Он прошипел:

– Я думал, печально будет узнать, что даже мальчик, наполовину придушенный при родах, способен править лучше вас. И что бы вы ни делали, чего бы ни добились, вы никогда не получите Небесный Мандат, потому что вы женщина.

Ее самообладание было безупречным, как глазурь на вазе, только что вынутой из печи для обжига.

– Мандат. Вы знаете, что оранжевый – это цвет горящей соли? Поэтому настоящий цвет огня оранжевый. Не синий и не красный. Соль – это огонь, и соль – это жизнь, а без нее даже империя превратится в ничто. – Оюану не удалось вызвать ни одной трещины на ее внешнем глянце, и это наполнило его бессильной яростью. – Возможно, мне не хватает способностей, чтобы править. Но мне лишь нужен мужчина, у которого они есть. И, как вы видели, у меня уже есть один из них. – Ее улыбка была коварной, как у крадущейся лисы. – У меня есть все, что мне нужно. Тогда как вы, генерал, вы все еще нуждаетесь во мне.

19

Аньфэн. Одиннадцатый месяц

Чжу пришла в себя. Это происходило настолько медленно и болезненно, что ей казалось, будто ее возвращают из небытия. Еще до того, как она поняла, что находится в Аньфэне, в собственной кровати, ее поразило чудо возвращения к себе. Она произнесла голосом, охрипшим от боли и изумления:

– Я жив!

Ма в то же мгновение склонилась над ней, лицо ее так осунулось, что казалось, будто она месяц не спала. Насколько Чжу понимала, именно столько времени или даже больше прошло после событий у Великого канала.

– Ма Сюин! – радостно сказала она. – Я жива.

Ма встретила это высказывание полным ярости взглядом. Казалось, она испытывала искушение удавить Чжу, вернуть ее смерти.

– Как легко ты это говоришь! Ты хоть имеешь представление, как близко ты подошел к тому, чтобы лишиться жизни? Что нам приходилось делать… сколько раз мы думали…

Она осеклась, сердито глядя на Чжу, а потом, к удивлению той, разрыдалась. И сказала, всхлипывая:

– Прости. Я просто устала. Мы так беспокоились. Мы думали, что ты умрешь! Может быть, он пощадил твою армию, но все выместил на тебе… – У нее был болезненный, бледный вид человека, сердце которого разрывается при виде страданий другого. Несмотря на всю боль в теле, в какой-то момент Чжу растерянно подумала: «Но я не страдаю».

Воспоминания разматывались в ней подобно падающей ленте. Одиночные моменты мелькали все быстрее и быстрее, пока не слились в кошмарный вариант реальности. Она видела равнину и темный лес копий армии Юань. Генерала Оюана, стоящего перед ней, беспощадного, как нефрит и лед. Его сверкнувший меч, знамена, застывшие на фоне утиного яйца купола того зимнего неба. Бесшумный, безболезненный удар, за которым последовал ужас, охвативший ее, когда она опустила руку и пощупала то место, где руки соприкоснулись. Ее пальцы, сомкнувшиеся вокруг его клинка, будто она могла каким-то образом не пустить этот меч в свое тело. Ее рука…

«Когда мир отвернется от тебя, помни, что это из-за меня».

В те первые мгновения после пробуждения Чжу была только счастлива, что осталась жива. Теперь, медленно и настойчиво, она сосредоточила внимание на правой руке. На секунду ей показалось, что ей это приснилось, потому что рука была цела. Она чувствовала сильную боль, и вся эта боль сосредоточилась в ее руке. На ней была надета перчатка из жидкого огня. Он проедал ее кожу, ее плоть, пока не осталось ничего, кроме костей, очерченных раскаленной добела болью.

Ее правая рука была под одеялом. Она потянулась к ней левой рукой.

– Не смотри! – закричала Ма, бросаясь к ней.

Но Чжу уже отогнула одеяло. Она бесстрастно, как только могла, смотрела на забинтованный обрубок руки длиной с ладонь ниже локтя. Это зрелище казалось ей странно знакомым. Оно напомнило ей о том, как она раздевалась в своем чулане в монастыре и как изменившееся и угрожающее разоблачением тело, которое она обнажала, всегда казалось ей принадлежащим кому-то другому. Но эта невидимая рука-боль неоспоримо принадлежала ей, и обрубок тоже. Генерал-евнух отомстил. Он ее искалечил.

У нее кружилась голова. Все годы, пока она жила чужой жизнью, она верила, что уже действует на самом пике трудностей, что она трудится изо всех возможных сил, чтобы выжить. Она и представить себе не могла, что все станет еще труднее. Ей казалось, что она взобралась на гору и только там поняла, что она преодолела только подножие горы, а настоящая вершина гораздо выше. Эта мысль наполнила ее такой страшной усталостью, что на секунду ее охватило отчаяние.

Но пока она смотрела на бурые от крови повязки, на поверхность пробилась мысль: «Как бы я ни устала, как бы это ни было тяжело, я знаю, что могу продолжать идти вперед, потому что я жива».

Жива. Она осознала эту единственную настоящую истину, самый важный факт на свете, и почувствовала, как его тепло выводит ее из отчаяния. «Он оставил меня в живых».

Что он сказал в тот последний ужасный момент? «Ты захочешь, чтобы я убил тебя с честью». Он наказал ее худшим способом, какой только смог придумать. Изувечил драгоценное, данное предками тело человека и заставил понять, что она никогда не сможет снова держать меч и вести своих солдат в бой: это было полное уничтожение гордости и чести, которые делают жизнь человека достойной. Генерал-евнух обрек Чжу Чонбу на судьбу, которая уничтожила бы все, чем он был, даже вернее, чем смерть. Она превратила бы его в ничто.

«Но я все еще здесь», – медленно подумала Чжу.

Генерал-евнух не знал, что воздействует на тело человека, с которым никогда не были связаны надежды предков на гордость и честь. Чжу вспомнила тот ужасный внутренний импульс: ощущение, что она неотвратимо отделяется от Чжу Чонбы, того человека, которым она должна была быть. Она так боялась того, что это означало: она не была Чжу Чонбой и никогда им не станет и что в тот момент, когда об этом узнают Небеса, ее вернут в небытие.

Теперь у нее голова закружилась от понимания, которое в корне изменило все, что она думала об этом мире.

«Я выжила потому, что я не Чжу Чонба».

– Почему ты улыбаешься? – спросила пораженная Ма.

Полжизни Чжу верила, что она добивается судьбы, которая принадлежит Чжу Чонбе. Она считала свои успехи ступеньками на пути, по которому может пройти только она и в конце прийти к величию и к жизни, которые могут принадлежать только ему. Но теперь она добилась успеха, и в первый раз в жизни это не имело никакого отношения к Чжу Чонбе.

Она вспомнила о своей таинственной способности видеть мир духов – способности, которая у нее появилась в тот момент, когда она стояла у могилы своих родных и впервые почувствовала страстное желание выжить. Способность, которой не было больше ни у кого другого на свете, кроме неземного ребенка, Сияющего Князя. А это означало, что они чем-то похожи.

Так же как она поступала много раз прежде, она обратила взор внутрь себя. Она глубоко погрузилась в изувеченное тело, которое было телом не Чжу Чонбы, а другого человека – совершенно другого существа. Она всегда так поступала, когда искала нечто такое, что ощущала как чужеродное – то семя величия, которое внедрилось в нее из-за ложного понимания, будто она другой человек. Но теперь, когда она посмотрела, она увидела то, что было там все время прежде. Не красную искру старых императоров Сун, но свою собственную решимость, свою мечту. Ее желание было таким сильным, что вылилось за пределы ее физической формы и переплелось с пульсом и вибрацией всего того, что ее окружало: и мира людей, и мира духов. Раскаленная добела мечта. Она сияла. Сияла собственным чистым, непрерывным светом, и хотя она знала ее так же хорошо, как любую другую часть себя, от осознания того, что это такое, у нее дух захватило. Белая искра, которая превратится в пламя…

«И она принадлежит мне».

Чжу сидела на кровати и пила целебный суп Ма; отказавшись от ложки, она пила его прямо из чашки, поставив ее на левую ладонь, когда раздался стук в дверь и вошел Сюй Да. Он сел на табурет рядом с постелью Чжу и смотрел на нее с явным облегчением на лице.

– Маленький брат, ты хорошо выглядишь. Я беспокоился.

Чжу подняла лицо от чашки и поставила ее, что было сложно сделать, не пролив суп. Она улыбнулась ему. Ему она была обязана жизнью, но об этом не нужно было и говорить. Вместо этого Чжу сказала:

– Ма Сюин сказала, что, после того как генерал-евнух увел свою армию, ты сам нес меня всю дорогу до Аньфэна.

– Нес? На руках? Как романтично. На самом деле я просидел в фургоне рядом с твоим телом, похожим на труп, все шестьсот ли дороги и молился, чтобы оно не перестало дышать. Тебе повезло, что я провел все годы своего школьного обучения, разучивая молитвы. – Он говорил весело, но лицо его оставалось грустным: он вспоминал. Чжу поняла, как это должно было быть тяжело для него. И для него, и для Ма Сюин, двух человек, которые ее любят.

– Ты почти не учился! – сурово сказала она. – Просто чудо, что учитель Дхармы позволил тебе пройти посвящение. Но, наверное, ты делал кое-что правильно, раз Небеса не смогли тебе отказать.

– Тебя спасли не только молитвы. – И, словно делая признание, он прибавил: – Я думал, что ты умрешь.

– Это выглядит обоснованным предположением, судя по тому, что мне все рассказывали.

– Я думал, что справлюсь, пока у тебя не начался жар. Но мне нужна была помощь…

– Чья? – спокойно спросила Чжу.

– Цзяо Юя. И он действительно помог: утыкал всю тебя иголками и дал лекарство, и ты выкарабкалась, – сказал Сюй Да. Помолчал. – Но теперь он знает. О тебе.

Чжу осторожно снова легла. Боль нарастала и пульсировала.

– Да. Сначала ты, потом Ма Сюин, а теперь Цзяо Юй. Ты не слышал, что нужно, чтобы три человека рассказали о тигре, чтобы все в него поверили?[36]

Сюй Да стал смертельно-бледным.

– Если нужно, я его убью, – тихо произнес он.

Чжу понимала, что он бы это сделал, как и понимала, что это будет худшим из всех его поступков. Другие убийства уже несомненно заслужили ему неприятные последствия в будущих жизнях, но предательство и убийство одного из своих, понимала Чжу, будет преследовать его в этой жизни. Мысль о его страданиях вызвала в ней прилив яростного стремления защитить его. Она спросила:

– Он еще здесь?

– С самого утра.

– Значит, не сбежал, хотя знал, что знание моей тайны угрожает его жизни. Следовательно, он понимает, как важен для моего успеха. Он думает, этого достаточно, чтобы защитить его.

Каким бы ценным ни был Цзяо, ее первым инстинктивным желанием было уничтожить его. Много лет назад она заколебалась и не сделала того же с наставником Фаном, но это было до того, как на ее руках появилась кровь. Она могла бы очень легко убить Цзяо и сомневалась, что ее бы мучила совесть.

Но сейчас ситуация другая, не такая, как с наставником Фаном. О, осведомленность Цзяо заставила ее покрыться гусиной кожей; она воспринимала ее как осквернение. Если слух о ней разлетится, это изменит ее жизнь так, как она даже вообразить себе не может. Но для нее перестало быть самой страшной угрозой, что Небеса узнают, она – не Чжу Чонба, и превратят в ничто. Этот страх исчез. Она уже смотрела в лицо небытия и выжила, когда Чжу Чонба был уничтожен и Небеса уже видели ее собственную сущность.

Это означало, что знание Цзяо имеет значение только для людей, а не для ее судьбы и Небес, и поэтому она сможет контролировать Цзяо.

Она мрачно произнесла:

– Предоставь его мне.

Несмотря на то что у Чжу было только две раны (или три, если считать выходное отверстие колотой раны), боль, как ей казалось, была повсюду. Еще хуже то, что она никогда не была одинаковой: в одни дни она была грызущей, в другие – пульсирующей и ломающей. Постоянной была только боль в руке. Она всегда жгла. Чжу мысленно очертила границы фантомной руки. Почему-то она до сих пор ощущала несуществующие пальцы, сжимающие меч Оюана.

«Живешь, будто рука горит в огне», – уныло подумала она.

В комнату вошла Ма с чашкой лечебной мази и сняла повязку с обрубка Чжу. Ее руки действовали осторожно, но мазь…

– Ну и вонь! – воскликнула Чжу в ярости. Она позабавилась, когда поняла, что Ма все свои тревоги и гнев сублимировала в усилия сделать процесс лечения как можно более неприятным. Это было наказанием в виде все более вонючих мазей, отвратительного вкуса супов и пилюль, выросших до размеров мраморных шариков. Поскольку это радовало Ма, Чжу играла свою роль, и жаловалась:

– Ты стараешься вылечить меня или прикончить?

– Скажи спасибо, что тебя вообще лечат, – с довольным видом ответила Ма. Закончив перевязку, она сменила пластыри из рисовой бумаги на ранах на животе и на спине Чжу. Каким-то чудом меч пронзил ее, не задев жизненно важных органов. Или, возможно, это не было таким уж чудом: в конце концов, генерал Оюан хотел, чтобы Чжу выжила.

Ма пощупала пульс на левой руке Чжу.

– Знаешь, удивительно, что знает один только Цзяо Юй, – ворчала она. – Любой, кто умеет щупать пульс, может понять, что у тебя женское тело.

Забавно, подумала Чжу, быть обязанной своим выживанием тому самому телу, которое было для нее источником такого ужаса. Она вспомнила неумолимые перемены взросления и тошнотворное отчаяние при мысли о том, что они толкают ее к судьбе, которая ее уничтожит. Она так страстно желала иметь идеально мужское тело, что оно ей снилось, и она просыпалась, раздавленная разочарованием. И все же в конце концов она выжила именно потому, что у нее не было идеально мужского тела, которое его обладатель счел бы бесполезным, как только оно перестало быть идеальным.

Чжу не обладала мужским телом, но она не была уверена, что Ма права. Как ее тело может быть женским, если в нем не обитает женщина? Чжу не была взрослым вариантом той девочки, судьбой которой было стать ничем. Они расстались в тот момент, когда Чжу стала Чжу Чонбой, и пути назад не было. Но теперь Чжу не была также и Чжу Чонбой. «Это я, – подумала она с удивлением. – Но кто я?»

Лицо Ма, склонившейся над рукой Чжу, излучало заботу и сосредоточенность. Несмотря на все произошедшее, ее щеки все еще сохранили след детской округлости. Ее брови были такими совершенными, будто их нарисовал палец влюбленного: ее нежные губы были такими пухлыми, что рот выглядел почти круглым. Чжу вспомнила, как поцеловала эти губы. Воспоминание пришло вместе с эхом других ощущений: нежность, уступчивость и почтительная бережность, с которой человек прикасается к теплой округлости птичьего яйца в гнезде. Ее удивило необычное желание снова почувствовать их, по-настоящему.

– Но, Инцзы, – серьезно заявила она, – есть так много способов убедиться напрямую, не щупая тайно мой пульс.

Чжу заметила только потому, что ждала этого: глаза Ма опустились к небольшой выпуклости ее груди, не стянутой повязкой. Это ничего бы не значило, если бы Ма в то же мгновение не залилась румянцем. «Ей нравится это тело», – подумала Чжу со странной смесью насмешки и нерешительности. У нее есть грудь, она это знала; и все же в каком-то смысле она никогда реально не существовала для нее, потому что это было невозможно. Странно было видеть, что кто-то на нее смотрит, позволять кому-то на нее смотреть и знать, что этого человека она не ужасает, а притягивает. Желание. Оно пригвоздило Чжу к телу так, как никогда до этого. Это чувство не было комфортным, но и не было совершенно невыносимым, как было бы до вмешательства генерала Оюана. Ей показалось, что она могла бы к нему привыкнуть, хотя и не была уверена, что ей хочется попробовать.

Словно внезапно осознав собственное преступное вожделение, Ма бросила запястье Чжу и схватила ближайшую книгу.

– Это опять одно из творений классиков? – простонала Чжу. – Обычно, когда чей-нибудь возлюбленный прикован к постели, другой читает ему любовные стихи, а не лекции о морали!

– Тебе бы не помешали лекции о морали, – ответила Ма, еще более очаровательно краснея при слове «возлюбленный». Несмотря на телесные страдания, Чжу едва удержалась от искушения еще раз поцеловать ее только для того, чтобы увидеть, насколько сильно она покраснеет. – И где, по-твоему, я могу найти любовные стихи в Аньфэне? Если сначала они тут и были, то сейчас все пошли на подкладки под доспехи. И как лучше их использовать – для защиты от стрел или для сладких слов, которые я буду шептать тебе на ухо?

– Если не будет веры в сладкие слова, кто отправится под ливень стрел? – возразила Чжу. – В любом случае вся бумага на свете не спасла бы меня от нашего друга, генерала Оюана.

Она с опозданием поняла, что испортила настроение. Ма с горечью сказала:

– По крайней мере, он оставил тебя в живых.

– Это не из милосердия, – ответила Чжу, легонько охнув от боли в руке, которая резко вернула ее в действительность. – Он считает, что позор увечья хуже смерти. Полагаю, он был любимым сыном из тех, кого растят с верой в то, что он принесет славу всем предкам его рода. Но потом его кастрировали и заставили служить тем самым людям, кто это сделал, и он знает, что его предки скорее плюнули бы в него, чем приняли бы от него пожертвования. – Затем медленно, потому что ей все еще казалось неправильным говорить о своем девичестве, она прибавила: – Но в этом-то и различие между нами. Никто от меня ничего не ожидал. Никто мною не дорожил.

К удивлению Чжу, это признание принесло ей облегчение. Ей никогда не приходило в голову подумать о том, сколько сил она тратит на усилия считать себя кем-то другим. Она осознала: «Он сделал мой путь более трудным, но, сам того не подозревая, он сделал меня сильнее».

После долгой паузы Ма тихо сказала:

– Я дорожу тобой. Чжу улыбнулась ей:

– Я даже не знаю, кто я. Генерал Оюан убил Чжу Чонбу, но я и не тот человек, каким родилась. Откуда ты знаешь, кем ты дорожишь?

Дождь барабанил по тесаной крыше. Грибной запах мокрой соломы окружил их с интимной близостью теплого тела другого человека под одеялами.

– Пусть я не знаю твоего имени, – ответила Ма, беря Чжу за руку. – Но я знаю, кто ты.

Аньфэн. Новый год, 1356-й

– Уф, ну и жара! – пожаловалась Чжу, садясь на край кровати. Она была голой, не считая повязок, и чесалась от пота, который тек из подмышек вниз по туловищу. – Как думаешь, был за всю историю хоть один раненый воин, который помер, потому что принимал ванну без стольких жаровен, что можно было кусок свинины поджарить? Скажи мне правду, Инцзы. Это только предлог, чтобы снять с меня одежду?

Ма оторвала сердитый взгляд от колотых ран Чжу, с которых снимала пластыри из рисовой бумаги.

– О, значит, я это делаю ради своего удовольствия?

– Я гадала, почему ты выбрала меня вместо Сунь Мэна, ведь я намного уродливее, чем был он, но теперь я знаю правду: это потому, что у меня есть грудь. – Чжу обнаружила, что чем чаще она произносит подобные вещи, тем легче их выговорить. – Ты только раз взглянула на меня и поняла, что я – нужный тебе человек.

– Ну, теперь-то ты над этим смеешься! Потеряла одну часть тела и вдруг захотела хвастаться другими, лишними! – сказала Ма, краснея, и резко сорвала пластырь.

Чжу взвыла, чтобы ей угодить, хотя это было притворством. Прошло уже почти два месяца, и под пластырем остались только ярко-розовые шрамы; тот, что спереди, был слегка длиннее, чем тот, что сзади. Лучшего и ожидать было нельзя. Даже состояние ее обрубка улучшалось. Но он не успеет окончательно зажить, с грустью подумала она. Уже миновали Новый год и Праздник фонарей, и вряд ли она могла надеяться, что Юань не попытается вскоре снова отбить Бяньлян.

Пока Ма наводила порядок, Чжу села на табурет возле таза, чтобы помыться. Знакомая раньше процедура все еще казалась странной. Не только из-за того, что ей приходилось пользоваться левой рукой вместо правой, чтобы сделать то, что она делала тысячи раз, но из-за того, что она теперь стала обращать на себя внимание. На свою кожу, на свои формы. В первый раз после того, как стала взрослой, она смотрела на свое тело без чувства отвращения, она просто признавала факт своего существования.

И в эти дни не только она смотрела на свое тело. Смущение Ма, ее тайный интерес к ее наготе она ощущала как интимное прикосновение. Пусть дожди и облака не особенно интересовали Чжу, ей нравилась горячая дрожь власти, которая охватывает, когда ты чувствуешь страстное желание в другом человеке. Она вызывала у нее стремление защищать этого человека. И в ней появлялось какое-то озорство.

Она позвала как можно жалобнее:

– Инцзы…

– Что?

– Можешь вымыть мне левый локоть?

– Будто локоть нуждается в особом уходе! – притворно возмутилась Ма, но подошла и взяла ткань для мытья. Чжу вызывающе раздвинула ноги пошире, так что Ма вынуждена была встать у нее между ног, чтобы достать до локтя. Щеки Ма покраснели: она явно остро ощущала, где стоит и что делает. Опущенные ресницы время от времени трепетали, когда она переводила дыхание.

Нежность Чжу усилилась. Не слишком задумываясь над тем, что она делает, она взяла тряпку из руки Ма и бросила ее в таз. Взяла правую руку Ма и положила ее к себе на грудь.

Рот Ма слегка приоткрылся. Если бы не ярко горящие глаза, можно было бы подумать, что она испугана. Чжу проследила за ее взглядом и увидела руку Ма, лежащую на ее собственной маленькой левой груди, коричневый сосок был как раз под большим пальцем Ма. Удивительно, но она что-то почувствовала при виде этого. Это было не ее собственное ощущение, а вибрация: отражение восторга, интереса и волнения Ма. Но почему-то казалось естественным, что она чувствует удовольствие Ма, как чувствовала ее страдание, потому что их сердца бились как одно целое.

Улыбаясь, она левой рукой обняла шею Ма и потянула ее вниз, пока та не присела на голые мокрые колени Чжу, и поцеловала ее. Когда Чжу ощутила прикосновение нежных губ Ма к своим и застенчиво скользнувший язычок, вибрация восторга усилилась, и теперь она уже не была уверена, что сама не хочет этого. Желание, но желание другого человека, заполняло ее тело, пока она не задохнулась так же, как если бы оно было ее собственным.

Через какое-то время она отстранилась, у нее слегка кружилась голова. Ма смотрела на нее ошеломленным взглядом. Ее губы завораживали Чжу больше, чем всегда: слегка приоткрытые, сияющие от влаги, источником которой был рот самой Чжу. Несмотря на боль, которую Чжу раньше причиняла телам других людей, этот поцелуй казался ей самым личным поступком из всех прежних.

Она нашарила на талии Ма пояс, который держал полы ее халата. Стоило ей дернуть за него, даже одной неуклюжей левой рукой, и он развязался.

– Знаешь, Инцзы, – хрипло прошептала Чжу, – я довольно хорошо знаю, как заниматься любовью, но никогда не делала этого. Полагаю, мы могли бы разобраться в этом вместе, если хочешь.

Вместо ответа Ma положила свою ладонь на руку Чжу, и халат упал на пол. Под ним она была великолепной, сияющей и потной, и, помогая Чжу снять одежду через голову, она с улыбкой ответила:

– Хочу.

– Не может быть, что он нарочно позволил Бяньляну пасть, – сказал Сюй Да, когда служитель поднялся по лестнице кабака и поставил на стол перед Чжу и ее капитанами миски с закусками. – Как могла Юань позволить нам сделать Бяньлян нашей постоянной столицей? Это почти то же самое, что признать, что империя обречена. После поединка с тобой он действительно тут же отступил и отправился к Бяньляну, хотя Чэнь Юлян уже был внутри, когда он добрался туда. Тебе не кажется, что он сказал это, стыдясь, что угодил в ловушку?

Это была их первая встреча в общественном месте, а не в храме. Так как в Аньфэне не было других командиров Красных повязок, Чжу не видела смысла продолжать притворяться монахом, лишенным честолюбия, и это производило полезное впечатление, что Аньфэн принадлежит ей. После того как она вернулась к своей роли командира, она заметила новое напряжение между ней и ее офицерами. Они любили ее за самопожертвование ради них. Но ее увечье внушало им отвращение и страх. Пока что их вера в нее побеждала. Они еще один раз пойдут за ней. Если она победит, они могут сохранить ей верность. Но если она проиграет…

«Они от меня отвернутся».

И это произойдет, если Цзяо и его знание об еще одном отличии Чжу не нарушит это неустойчивое равновесие раньше, чем она доживет до следующего сражения. Она бросила на него быстрый взгляд, но его лицо было непроницаемым; он водил палочками над закусками, старательно выбирая кусочек жареной свинины. «А я не могу есть при посторонних, потому что не могу даже держать в руках одновременно миску и палочки».

– Он сказал, что то, чего он хочет, не имеет отношения к тому, какая сторона победит, – напомнила она Сюй Да. – Но что это значит для Бяньляна, можно только гадать. Может быть много причин, почему он позволил ему пасть. Насколько нам всем известно, он хотел свалить вину за эту потерю на какого-нибудь политического врага и теперь планирует отбить город и покрыть себя славой. – Но, произнося эти слова, она вспомнила, как он говорил о своей судьбе: «Ты начал нечто такое, что я должен закончить, у меня нет другого выхода». Его гнев тогда потряс ее. Какой бы ни была его судьба, он не был ей рад.

– Командир Чжу! – Какой-то мужчина взбежал по лестнице, поздоровался и протянул ей крохотный свиток, которые присылали с голубиной почтой. – Это только что пришло от Государственного канцлера.

Чжу чуть было не протянула руку за посланием Чэня, но тут же вспомнила, что она не сможет развернуть свиток. Чувствуя на себе внимательные взгляды офицеров, она мягко попросила:

– Заместитель командира Сюй, прочтите, пожалуйста. – Сюй Да пробежал глазами послание. Его лицо застыло. Через секунду он сказал:

– Государственный канцлер пишет о своей озабоченности возможной попыткой генерала-евнуха отвоевать Бяньлян за то время, которое осталось до начала лета. Он просит командира Чжу оказать помощь по обороне города до того момента, когда Юань отведет свои войска на летний сезон.

– И? – спросила Чжу.

– И если он успешно удержит Бяньлян до лета… – Сюй Да поднял на нее глаза. – Он выступит против Первого министра, захватит Сияющего Князя и сделает Бяньлян своим городом. Он приглашает тебя помочь ему.

Сидящие вокруг стола охнули.

– Вот как! – произнесла Чжу. Это был волнующий момент, словно развернулся до конца свиток с картой и все увидели последний ее участок со всеми деталями, которые прежде были скрыты. Она улыбнулась: – Значит, наши усилия и страдания у Великого канала убедили его довериться нам. Действительно редкий и дорогой подарок!

Вот почему Чэнь сам возглавил нападение на Бяньлян, а не остался в Аньфэне. Он хотел держать Сияющего Князя под рукой. Все это до сих пор было частью одной долгой игры, и Чэнь только что сделал свой первый шаг к ее завершению. Чжу почувствовала, как в ней вспыхнула белая искра: ее будущее величие непременно осуществится, если ее стремление добиться его останется непоколебимым.

– Когда за нами будет Бяньлян, – заметил Сюй Да, – и все силы Красных повязок объединятся, мы станем настоящим вызовом для генерала-евнуха, – если он и правда придет. И если мы сможем разгромить его сразу, что помешает нам завоевать всю провинцию Хэнань за лето? Мы сможем взять под контроль центр и все земли южнее Южной реки. Если Чэнь Юлян сделает Бяньлян своей столицей, а Сияющий Князь придаст ему легитимность в глазах простого народа… он будет уже не просто вождем движения мятежников.

Внутренним взором Чжу увидела окровавленного Чэня, освещенного Мандатом Сияющего Князя.

– Он хочет, чтобы мы помогли ему стать императором.

Все смотрели на нее. Сюй Да спросил:

– Ты поможешь?

Не было сомнений по поводу того, следует ли отправиться в Бяньлян. Именно там находился Сияющий Князь, а он все еще был ключом к легитимности их восстания в глазах народа. Учитывая это, вопрос о том, кого поддерживать, сводился к тому, у кого больше шансов удержать Сияющего Князя – у Чэня или у Первого министра. И Чэнь уже сделал свой ход.

По ту сторону стола она остро чувствовала присутствие Цзяо, вооруженного гранатой опасного знания. Это был удобный случай, ради которого она сделала все возможное, но в нем таилось множество неизвестных. Ей совсем не был нужен этот таящий опасность снаряд в лице ее офицера. Стоило ей принять одно-единственное решение, с которым он не согласен, или даже просто заколебаться, и он переметнется на ту сторону, победу которой сочтет более вероятной. Она гадала, не изменило ли уже это знание его отношение к ней? Не считает ли он ее значительно более слабой, чем прежде? Если это так, тогда тот порог, который он должен будет переступить, стал еще ниже. Если она хочет выиграть эту игру и достичь величия, ей придется решить вопрос с Цзяо до того, как они выступят в поход.

Она обвела взглядом стол, поочередно глядя в глаза каждому из офицеров и давая им увидеть свою решимость. «Пойдите за мной еще раз». Она задержала взгляд на Цзяо. Он ответил ей спокойным взглядом. Она с тревогой уловила в его взгляде оценивающую составляющую, будто он снимал с нее одежду и судил о ней на основании особенностей ее физического тела. Она никогда еще не попадала в прицел такого взгляда, и потрясение от этого наполнило ее незнакомой прежде яростью. Она внезапно вспомнила ту женщину в Цзянькане, которая бросилась на Малыша Го с вполне оправданным намерением убить. Чжу подумала с горьким юмором: «Старшая сестра, мне следовало позволить тебе сделать это».

Оторвав глаза от Цзяо, она приказала:

– Займитесь приготовлениями. Как только будем готовы, выступаем к Бяньляну.

20

Аньян. Первый месяц

Несмотря на свои объективно огромные размеры, дворец Великого князя Хэнани был на удивление небольшим: всегда можно наткнуться на человека во внутренних дворах и в коридорах. Хуже всего, думал Оюан, когда ты заметил человека, встречи с которым предпочел бы избежать, на противоположном конце одного из низких дугообразных мостиков, и встреча становилась неизбежной. Он поднимался на такой мост, внутренне хмурясь, а господин Ван шел ему навстречу. Они встретились на высшей точке моста, под цветущими ранними абрикосами.

– Приветствую, господин Ван, – сказал Оюан, отвесив самый минимальный поклон.

Господин Ван посмотрел на него. У него все еще был удрученный вид, но в нем появилась какая-то резкость. Она показалась Оюану предназначенной именно для него, и это его встревожило.

– Значит, вы вернулись из Янчжоу, – сказал господин Ван. – Я слышал, вы успешно добились от них обещания помощи. Необычный дипломатический подвиг для человека, у которого нет ни капли дипломатических способностей.

– Благодарю за лесть, мой господин, но не понадобилось никаких способностей убеждать. Они подданые империи Великой Юань; они добровольно выступили на ее защиту.

– Какая милая фантазия! Хоть я и уверен, что мой бедный невежественный брат верит в это, не ждите того же от меня. Вы так часто убеждали себя, что я бесполезен, что забыли, наверное, в какой области я специализируюсь? Я управленец. Я гораздо лучше вас понимаю природу торговли и торговцев. И я знаю, что им нужно больше, чем обещание похвал, чтобы убедить их начать действовать. Поэтому мне любопытно, генерал: что вы такое предложили им в обмен на помощь?

Несколько лепестков упало с дерева и улетело под мост, кружась на лету. Если бы Оюан уже не знал, чем это все закончится – должно закончиться, – интерес господина Вана мог бы его встревожить. Он коротко ответил:

– Если господина это интересует, он может расспросить Великого князя о подробностях переговоров.

Господин Ван окинул его спокойным взглядом:

– Наверное, я так и сделаю. Оюан поклонился:

– В таком случае, мой господин…

Не успел Оюан проскользнуть мимо него, как господин Ван тихо произнес:

– Вы думаете, что понимаете меня, генерал. Но не забывайте, что это работает в оба конца. Одинаковые люди понимают друг друга. Их тянет друг к другу. Мы оба были свидетелями унижения друг друга. Я тоже вас понимаю.

Оюан замер. Несмотря на свой гнев на Эсэня за то, что он не видит и не понимает, мысль о том, что его видит и понимает господин Ван, казалась насилием. Он ответил слишком резко:

– Мы не одинаковые.

– Ну, полагаю, в чем-то вы похожи на моего брата, – задумчиво сказал господин Ван. – Вы считаете стоящими только те вещи, которые сами цените. Существует ли мир вне ваших собственных интересов, генерал?

– Я всю жизнь сражался за империю Юань, – несмотря на все усилия, Оюан не смог сдержать горечи в голосе.

– И все-таки я люблю ее больше, чем вы, как мне кажется. – Под цветущими абрикосами господин Ван выглядел человеком вне времени, одним из элегантных аристократов старого имперского Линьаня[37]. Ученым того мира, которого больше не существует. Похолодев, Оюан понял, что господин Ван его обвиняет.

Он протиснулся мимо господина Вана и пошел дальше, а тот крикнул ему вслед:

– Кстати, генерал! Я должен вам сообщить: я решил отправиться вместе с вами в вашу небольшую экспедицию в Бяньлян. Поскольку вы используете моих людей и деньги, мне было бы жаль, если бы их выбросили на ветер безо всякой пользы.

Горечь в голосе господина Вана ничем не уступала горечи Оюана. Одинаковые люди понимают друг друга.

Оюан не совсем всерьез принял слова господина Вана, но получил подтверждение, как только пришел в резиденцию Эсэня – тот был мрачен и пьян.

– Приходил господин Ван, – сказал Оюан. Он уже понял связь этого нового пьяного, несчастного состояния Эсэня с его недавней встречей с господином Ваном. Он изо всех сил подавил в себе воспоминание о том, что произошло, когда в прошлый раз Эсэнь пришел к нему пьяным после стычки с господином Ваном.

– Он сказал, что хочет ехать в Бяньлян, – сообщил Эсэнь.

– Не разрешайте ему, – сразу же посоветовал Оюан, садясь напротив. – Вы же понимаете, что он хочет поехать только лишь затем, чтобы устраивать неприятности. – Не было необходимости добавлять: «Вспомните Хичэту».

Эсэнь покачал вино в своей чашке.

– Может, лучше позволить ему устраивать неприятности там, где мы это сможем увидеть, чем оставить в поместье без надзора.

– Это звучит так, будто худшее, на что он способен – это детские шалости.

– Мы можем по возвращении обнаружить, что он продал поместье и отправился служить бюрократом в столицу.

– Это было бы не самое худшее. Но он не сможет, семейство Болуд его уничтожит, – с презрением возразил Оюан. – Им не нужны доказательства, что он стоит за ссылкой Алтана. Подозрения достаточно, чтобы настроить их против него.

– Я бы поставил на Ван Баосяна против Болуд-Тэмура в вопросе о том, кто дольше проживет в этом горшке со змеями. Нет, я ему не доверяю. Кто бы доверял после того, что он сделал с моим отцом? Но он все равно мой брат. Как бы я ни хотел, этого не изменить. – Он помрачнел и хрипло рассмеялся: – Я его ненавижу! И все-таки люблю. Хотел бы я только ненавидеть. Было бы легче.

– Чистые эмоции – роскошь детей и животных, – сказал Оюан и почувствовал страшную тяжесть своих собственных смешанных чувств.

– Но может, это шанс для него – размышлял Эсэнь, – искупить свою вину и заслужить мое прощение. Где это сделать лучше всего, если не во время военной кампании, как тогда, когда мы были детьми? Я очень хочу его простить! Почему он все усложняет?

– Ван Баосян убил вашего отца. Как вы можете простить такое? – Он произнес это более резко, чем хотел.

– Ох, да иди ты! – Охваченный внезапным приступом ярости, Эсэнь швырнул кувшин с вином через всю комнату и разбил его вдребезги. – Думаешь, я этого не знаю? Будь проклята твоя педантичная ограниченность! Почему ты не можешь хоть на мгновение поддержать мои фантазии? Я знаю, что так, как раньше, быть не может. Знаю, что как раньше не будет. Знаю, что никогда его не прошу. Знаю.

Не дождавшись ответа Оюана, Эсэнь заметил:

– Ты не преклоняешь колени.

Он пошарил по столу, нашел еще один кувшин с остатками вина и заново наполнил чашку.

На Оюана внезапно обрушилось воспоминание о своем возвращении из Бяньляна. Тогда он опустился на колени только потому, что хотел вызвать в себе тот накал гнева, который был ему нужен. Но сейчас сердиться не было необходимости: все уже пришло в движение и будет продолжаться, что бы Оюан ни делал и ни чувствовал. Если бы он сейчас преклонил колени, то только потому, что ему этого хотелось. Эта мысль наполнила его чувством жаркого стыда.

Он тихо спросил:

– Вы хотите, чтобы я это сделал?

Эсэнь стукнул чашкой о столешницу, расплескав вино. Он взглянул на Оюана болезненным, голодным взглядом, который установил между ними почти физически ощутимую связь. Оюан услышал голос господина Вана: «Вы с Эсэнем совершенно разные». Сходство и несходство: трут и искра.

Но затем взгляд Эсэня потускнел, он снова перевел его на вино.

– Извини. Я давно уже разрешил тебе быть со мной честным.

Бурлящие чувства Оюана заставили его чувствовать себя моряком на судне в бушующем море во время тайфуна, который цепляется за каждое мгновение жизни, одновременно понимая, что впереди у него нет ничего, кроме черной глубины. Он произнес деревянным голосом:

– Вы Великий князь Хэнани. Не извиняйтесь. Эсэнь поджал губы:

– Да, Князь. – Пролитое вино растеклось по столу между ними. – Иди. Поспи немного. Будь готов к нашему выступлению.

Оюан удалился и пошел в свои апартаменты. Погруженный в тяжелые мысли, он был неприятно удивлен, когда увидел Шао и еще несколько своих батальонных командиров, ожидающих его в приемной.

– В чем дело? – Он заговорил на ханьском языке, так как все ожидающие его были наньжэнями. Этот язык неизменно казался ему чужим, когда он на нем говорил. Всего лишь еще одно из того, что у него украли.

Командир Чжао Мань, чьи длинные филигранные серьги придавали некоторое изящество его в остальном бандитской внешности, спросил:

– Генерал, правда ли, что господин Ван будет сопровождать нас?

– Мне не удалось отговорить Великого князя от этой идеи.

– Раньше он никогда этого не делал. Почему сейчас?

– Кто знает, что происходит в голове у господина Вана? – нетерпеливо ответил Оюан. – Ничего поделать нельзя, нам придется его терпеть.

– Господин Ван опасен, – сказал Шао. – То, что произошло с Алтаном…

– Все в порядке, – перебил его Оюан и смотрел ему в глаза, пока тот не отвел взгляд. – Великий князь лишил его большей части полномочий даже здесь, в Аньяне. А среди военных у него их совсем нет. Какую угрозу он может для меня представлять?

– Господин Ван не глупец, – тихо сказал кто-то.

– Хватит! Поедет он с нами или нет, это никак не повлияет на ситуацию, – нахмурился Оюан и ушел, оставив их перешептываться. Он не мог найти в себе силы, чтобы думать еще и о господине Ване. Он мог лишь продолжать идти вперед и верить в успех. Размышлять о том, что может случиться или что могло бы случиться, – это путь к безумию. На мгновение он почувствовал присутствие Эсэня – это было не какое-то конкретное воспоминание, а нечто сшитое из всех мгновений, прожитых вместе с ним: ощущение его тела, его запаха, его присутствия. Оно было интимным и совершенно ложным, и это было все, на что мог рассчитывать Оюан.

Бяньлян, расположенный на пороге северных срединных земель империи Юань, находился всего в трехстах ли к югу от Аньяна. На пути к нему не было гор или предательских речных переправ. Решительный монгол с несколькими сменными конями мог бы преодолеть это расстояние за один день. Даже для армии этот путь не должен был представлять трудности. Оюан смотрел на вереницу фургонов с припасами для целой армии, увязших в болоте по оси колес, и думал: «Убью его».

– Ну хватит уже! – сказал Эсэнь, когда Оюан доложил ему во время ночного разговора о положении дел. Он выплюнул шкурку жареного тыквенного семечка, будто целясь в голову господина Вана. – Да, я знаю, ты меня предупреждал. Я, глупец, вопреки всему надеюсь на перемены в его характере, на то, что он все же постарается быть полезным. Лучше бы я надеялся, что кони упадут с неба! А мне все время следовало ждать, что он постарается погубить меня своими выходками! – Он вскочил и остановился перед отцовским мечом на подставке, которую по его приказу слуги ставили каждую ночь в его юрте, разбивая лагерь. – Что я должен сделать?

Было не совсем понятно, кому он задает вопрос, Оюану или духу отца. Оюан, которому меньше всего хотелось, чтобы дух Чагана высказал свое мнение, коротко ответил:

– Накажите его.

Произнеся эти слова, он был поражен ощущением внутри себя, похожим на звон колокола, рожденный вибрацией такого же колокола, только далеко отсюда. Он вспомнил, как стоял на коленях перед Эсэнем, стремясь испытать унижение, чтобы ненависть послужила горючим для того, что ему нужно было сделать. Единственный смысл проделок господина Вана был в том, чтобы его унизил Эсэнь. Оюан с тревогой подумал: «Но если это так, что нужно сделать Вану?»

Эсэнь подошел к стражникам у входа и отдал короткие распоряжения. Оюан отставил свою миску с супом из баранины с лапшой, намереваясь уйти, но Эсэнь вернулся и толкнул его обратно на стул:

– Останься.

На его лице застыло нехарактерное для него злобное выражение. Другой мог бы подумать, что это выражение человека, собирающегося на битву, но Оюан, который видел Эсэня накануне многих сражений, знал, что это выражение хуже. В этом выражении было нечто от Нагана, будто Эсэню действительно удалось вызвать этого злого старого духа. – Я хочу, чтобы ты стал свидетелем его позора. Разве это и не твоя армия тоже?

– Он меня за это не поблагодарит. – «Мы оба видели унижение друг друга».

– Меня он тоже не поблагодарит за то, что я сейчас сделаю.

Господин Ван явился через несколько минут. За две недели в дороге его молочно-белое лицо человека, никогда не бывающего на воздухе, приобрело цвет чахлого побега бамбука. Он опустился на ковер из тигриной шкуры, бросив на Оюана ядовитый взгляд, потом сказал кокетливым тоном, рассчитывая привести Эсэня в ярость:

– Дайте мне выпить, прошу вас, дорогой брат. Это смягчит удар от великолепного разноса, который вы мне намерены устроить, как я вижу. Или вы и ваш прихвостень уже все выпили?

– Ван Баосян! – яростно произнес Эсэнь.

– Брат! – господин Ван захлопал в ладоши. – Поздравляю! Вы точно ухватили его тон. Ах, это все равно что слышать голос духа нашего отца. Зачем мы оплакивали его, если он здесь, с нами? Смотрите: у меня кожа покрылась мурашками.

– Ты только за этим явился? Уколоть меня мелочными придирками?

Господин Ван презрительно улыбнулся:

– Как же я мог не оправдать ваши ожидания?

– Я не… ты вполне заслужил мое недоверие!

– Ну конечно, как я мог забыть! Раз у вас получилось стать идеальным сыном, с чего бы мне не стать! Как эгоистично и упрямо с моей стороны отказать в этом отцу! Разве не вел я себя так плохо, лишь чтобы причинить ему боль? Как же я, наверное, ждал его смерти!

Эсэнь холодно смотрел на него:

– Ван Баосян, я не потерплю твоего вмешательства в действия армии. Пусть это послужит тебе предупреждением. – И крикнул: – Войдите!

Вошли два молодых стражника, их руки были полны книг. Все с тем же выражением лица Эсэнь взял книгу у ближайшего стражника и бросил ее в огонь. Стражники начали бросать туда книги одну за другой. Священные языки пламени очага взлетели ввысь, вздымая пепел, и юрта наполнилась запахом горящей бумаги. Оюан увидел, как кровь отхлынула от лица господина Ван. Это была такая сильная реакция, что Оюану она напомнила потрясенное лицо первого человека, которого он убил.

Господин Ван произнес жутким тоном:

– Я вижу, что ты унаследовал также и жестокость нашего отца.

Неожиданно возникла какая-то суета снаружи, и в юрту вбежал конюх. Он поклонился и тревожно произнес:

– Князь! Прошу вас пойти со мной! Ваш любимый конь… он…

Господин Ван с побелевшими губами нехорошо рассмеялся:

– Ваш конь! Какая жалость…

– Если это ты посмел?! – Эсэнь, уже хватая свой плащ, с подозрением взглянул на господина Ван.

– Что, брат? Тоже проявить жестокость? Будь уверен, если бы я хотел причинить тебе боль, ты бы это понял.

С лицом, искаженным яростью, Эсэнь повернулся и выбежал из юрты. За ним последовали стражники. Оюан и господин Ван остались наедине с книгами, тихо сгорающими в очаге, вдалеке ржал конь.

Оюан смотрел на отблески огня, на склоненное лицо господина Вана. На нем было странное, болезненное удовлетворение, словно Эсэнь подтвердил нечто такое, чего желал господин Ван, но, подтвердив это, он убил в нем нечто другое, какой-то остаток надежды.

– Убирайся, – прошипел господин Ван.

Оюан оставил его смотреть на сгорающие книги. Это было жалкое зрелище, но чувство вины Оюана не имело отношения к господину Вану. Это предательство Оюана превратило чистого душой Эсэня в человека, способного на жестокость и подозрительность. Столько лет Оюан наблюдал за простой способностью Эсэня радоваться жизни с завистью и восхищением, с упреком и нежностью, а теперь она исчезла.

* * *

В это мрачное утро все понимали, что они, вероятно, простоят тут весь остаток дня из-за плохого настроения Великого князя Хэнани. Умер его конь – от заворота кишок, и Эсэнь на много часов погрузился в ярость и горе. Несмотря на его подозрения насчет господина Ван, болезнь коня уже подтвердило вскрытие: просто такие вещи иногда случаются.

– С чего бы ему так убиваться из-за какого-то коня? – сказал Шао, подбрасывая пальцами черный камешек для игры в вейци[38]. Они сидели в юрте Оюана. Снаружи лил дождь, что соответствовало общему настроению.

– Его подарил ему отец, – ответил Оюан, ставя на место свой белый камень. Он терпеть не мог говорить об Эсэне с Шао, будто Эсэнь был всего лишь врагом. Однако все равно заставлял себя это делать. Он представлял себе свои отношения с Эсэнем в виде тонкой полосы металла, которую Оюан намеренно сгибает и разгибает. Каждый раз, когда он ее сгибал, ему было больно. Может быть, боль прекратится, когда эта полоса наконец сломается, но Оюан не мог заставить себя в это поверить.

Шао спросил:

– Где остальные? Они опаздывают.

Словно в ответ на его вопрос, клапан юрты поднялся, впустив волну дождя, и командир Чу вошел, пригнувшись, в юрту. Без всякого предисловия он сказал:

– Генерал Чжао Мань пропал. Оюан быстро поднял глаза:

– Подробности!

– Никто из его отряда не видел его с прошлой ночи. По-видимому, он не ночевал в своей юрте.

– Дезертировал? – спросил Шао.

– Возможно. – Чу подскочил, когда клапан снова поднялся и впустил командиров других отрядов. Они вошли и опустились на колени вокруг заброшенной партии в вейци, которую выигрывал Шао.

Командир Янь сказал:

– Генерал! Возможно ли, что он все выболтал?

– Кому и зачем? – резко ответил Шао. – Маловероятно.

– Все равно нам нужно рассмотреть наихудший сценарий.

– Ясно, что наихудший сценарий не произошел, если мы сидим здесь и рассуждаем об этом, – ответил Оюан. Он говорил быстро, убеждая себя не меньше, чем других. – Разве смысл в том, что он переметнулся, не в получении награды? Зачем ему дезертировать с пустыми руками, не имея ничего, кроме того, что на нем надето? Нет. Завтра мы где-нибудь обнаружим, что он упал с коня, вот и все.

– Мы продолжаем, – сказал Шао.

Командиры Чу и Гэн кивнули, но Янь и Бай переглянулись. Через секунду Янь сказал:

– При всем уважении, генерал, я не уверен. Возможно, вы правы, но неопределенность меня беспокоит. Все больше и больше возникает такого, чего мы не знаем об этой ситуации. Как мы можем продолжать с уверенностью?

Командир Бай произнес своим скрипучим голосом:

– Я согласен с Янем. Нам следует подождать.

– Нет, уже слишком поздно, – возразил Оюан, заметив взгляды, которыми обменялись остальные после его слов. С такой настороженностью люди относятся к человеку, настолько увлеченному своей идеей, что он действует вопреки здравому смыслу. – Если есть те, кто не совсем уверен в успехе предприятия, можете выйти из него. В случае неудачи ваши имена не назовут. Я прошу у вас только молчания.

Янь и Бай снова посмотрели на остальных, а затем Янь сказал:

– Я не вижу для нас выгоды в том, чтобы говорить об этом.

– Значит, тогда наши пути расходятся, – ответил Оюан, снова поворачиваясь к игре.

– Желаю вам здоровья и успеха, генерал, – сказал Янь, поднимаясь и кланяясь. – Надеюсь, ради вашего блага, что я ошибаюсь.

Оюан положил следующий камень, почти не видя его, и заметил, как Шао недовольно поджал губы. Он подумал, что Шао собирается спорить с ним, но через секунду тот положил свой камень, ничего не сказав. Оюан, глядя вниз на доску, чувствовал, что начинает задыхаться. Черные камни Шао окружали белые, продвигаясь внутрь по спирали, не оставляя возможности для спасения.

Оюан в бешенстве смотрел на тела Яня и Бая. Их обнаружили в то утро в юрте Яня, лежащими в лужах рвоты. Несмотря на гнев, он старался, чтобы на его лице ничего не отразилось. Боковым зрением он видел Шао, держащегося в тени.

– В чем причина смерти? – спросил Эсэнь требовательно: он тоже был в ярости. Смерть людей в бою никогда его сильно не задевала, но смерть в собственном лагере, да еще после ночи, которую он провел, наблюдая за агонией любимого коня, вывела его из себя. Он устремил тяжелый взгляд на господина Вана, которого притянуло сюда, как парящего в небе кречета притягивает вид добычи.

Притворяясь невозмутимым, Оюан ответил:

– Мы в последнее время потеряли нескольких воинов: они умерли от заразного заболевания, вызванного некачественной пищей. Мы решили, что источник найден, но, возможно, еще остались какие-то зараженные продукты. Тот факт, что Янь и Бай умерли вместе после еды и питья, предполагает общую причину.

Эсэнь нетерпеливо тряхнул головой:

– Смерть наступила так быстро после исчезновения командира Чжао? Это не может быть совпадением. Зовите лекаря!

Пришел лекарь и опустился на колени возле тел. Он недавно заменил на этой должности более старого лекаря, и Оюан знал его только в лицо. У него упало сердце, когда он увидел, как методично осматривает умерших этот человек: это указывало на наличие у него некоторого опыта. Шао, не будучи глупцом, использовал бы необычный яд, зная, что только придворные лекари специализируются на таких веществах. Но сам Оюан не стал бы так рисковать. Он мрачно подумал: «Всего лишь променяли неуверенность в молчании Яня и Бая на неуверенность в том, не заговорят ли вместо них их трупы».

Когда лекарь встал после осмотра, Оюана обдало холодом при виде господина Вана, который смотрел на него, иронично поджав свои тонкие губы, как человек, получающий подтверждение чему-то уже известному, но нежелательному.

– Уважаемый Великий князь, – лекарь поклонился Эсэню. – На основании моего осмотра я считаю, что это естественная смерть.

Эсэнь нахмурился. Прикрытый своей невозмутимой маской, Оюан испытал удивление и облегчение. Шао, стоящий рядом, выдохнул. Но не от облегчения. Нет, подумал Оюан. Это было удовлетворение от того, что рискованная авантюра получила законное оправдание. Шао вообще никогда ни в чем не сомневался.

Лекарь продолжал:

– Я не смог найти следов преступления, насилия или отравления. Возможно, все было так, как предположил генерал. Симптомы соответствуют быстро текущему заболеванию того типа, который обычно вызывает испорченная пища.

– Ты уверен?

– На первый взгляд есть схожесть с отравлением, так как испорченная пища сама по себе является ядом. Но после обследования ситуация стала ясной. – Лекарь встал: – Уважаемый Князь, пожалуйста, примите мое мнение, как мнение знающего лекаря.

Лицо Эсэня осталось мрачным, но через секунду он сказал:

– Хорошо. Организуйте погребение. Это не должно помешать нашим обычным приготовлениям. Завтра мы пройдем обычное расстояние. Готовьтесь! – Он быстро ушел.

Господин Ван незаметно приблизился к Оюану Довольная кошачья физиономия раскраснелась, и, несмотря на безупречно чистые волосы и одежду, он выглядел растерзанным, будто не сомкнул глаз после того, как Эсэнь так плохо обошелся с ним два дня назад.

– Как легкомысленно. Потерять стольких командиров прямо накануне решающей битвы? Я бы побеспокоился о боевом духе.

Оюан язвительно ответил:

– Приберегите свое беспокойство для собственного боевого духа, мой господин. Вам не дают спать потертости от езды в седле?

Господин Ван бросил на него язвительный взгляд:

– Я бы сказал, что меня преследуют мои грехи, но вспомнил, сколько у вас грехов, и это не мешает вам спать, не так ли? – Затем, к ужасу Оюана, взгляд господина Ван скользнул мимо него, и его тонкие губы плотно сжались с недоверием и горечью. Оюана обдало холодом, настолько знаком ему был этот взгляд. За его спиной стояло то, что могут видеть животные, чье присутствие заставляет колебаться огонь свечей. А теперь каким-то образом господин Ван обрел способность это видеть. Кожа Оюана съежилась от ужаса. Он знал, что не мог просто не заметить этой особенности господина Ван за все те годы, в течение которых они знали друг друга. Это было нечто новое. Что-то в нем изменилось с той ночи в юрте Эсэня, и он понятия не имел, что это означает.

Должно быть, он как-то среагировал, потому что господин Ван плотнее сжал губы:

– Жаль, генерал, что хороших командиров так мало на земле. Это были три ваших лучших командира, не так ли? А времени осталось так мало, и, я думаю, вам будет трудно воспитать ту степень доверия, которая вам понадобится в этой решающей схватке.

– Полагаю, у меня достаточно людей, которым я доверяю, – коротко ответил Оюан. Холодный пот тек под его доспехами и колол кожу.

– Неужели? Надеюсь на это ради вашего блага, генерал. Многое зависит от Бяньляна. Поскольку я все равно не сплю, возможно, мне следует уделить несколько из ночных часов молитве о хорошем исходе.

– Молитесь сколько хотите, – ответил Оюан. – Это ничего не изменит.

– Ну, очевидно, ваши молитвы ничего бы не изменили. Какое божество или какой предок станет слушать грязного евнуха? А меня они могут послушать. Но это правда: мне действительно спокойнее взять веру в наши усилия в свои руки. – Невеселая усмешка господина Ван была острой, как клинок, и Оюана сбивало с толку то, что он не мог определить, куда он направлен. – Хорошенько составляйте планы, генерал. Мне было бы очень неприятно увидеть ваше поражение.

21

Аньфэн. Второй месяц

Ма лежала, освещенная лампой, голова Чжу лежала у нее между ног. Они занимались этим так долго, что трение давно уже не ощущалось, пальцы Чжу внутри нее скользили так легко, что их движение казалось невидимым.

– Еще, – говорила Ма, изгибаясь дугой. – Еще…

Она почему-то знала, что Чжу улыбается. Чжу пустила в ход все пять пальцев, сложенные клином. Они проникали все глубже, растягивали ее. Ма это чувствовала. Ей было больно; и это было всепоглощающее наслаждение, казавшееся знакомым и новым одновременно; это был целый мир. Она услышала свой собственный крик.

– Прекратить?

– Нет!

Ма представляла себе улыбку Чжу, дразнящую и напряженную, с оттенком отстраненного любопытства, которое никогда не покидало ее, даже в самые острые моменты между ними. Чжу ввела ладонь еще глубже, до самой ее широкой части. Она уверенно вдвигала ее внутрь, по чуть-чуть, пока Ма задыхалась и всхлипывала, костяшки пальцев до предела растягивали ее. Когда Чжу сделала паузу, Ма поняла, что потеряла способность думать самостоятельно. Она вся превратилась в ощущение. Боль и наслаждение, наслаждение и боль. Она не представляла себе, как долго продолжалась пауза, потом Чжу снова начала двигать рукой. Внутрь или, возможно, наружу, затем Ma неудержимо содрогнулась вокруг руки Чжу. Ее мышцы так растянулись, что скорее трепетали, чем сжимались. Она стонала и дрожала, чувствуя твердую как камень руку Чжу внутри себя.

– Еще нравится? – Голос Чжу плыл к ней снизу. Ее язык легонько скользил вокруг чувствительной точки Ма, исторгая из нее вздохи и следующий приступ сдавленного трепета. Когда дрожь стихла, Чжу опять проникла в глубину, и Ма вскрикнула от ощущения, слишком сильного, чтобы сдержаться, а потом Чжу в последний раз толкнула и погрузила руку внутрь до запястья. Ма лежала, содрогаясь, вокруг этой руки, доведенная до крайности этой прекрасной, ужасной болью, все мышцы ее тела дергались вразнобой – так металл трещит во время охлаждения.

– Я чувствую, что могу принять всю тебя, как бы много тебя ни было. – Она едва узнала собственный голос. Чжу рассмеялась:

– Ты и так уже все взяла.

Ее голова опустилась, и Ма почувствовала, как ее язык снова прошелся у нее между ног. Язык ласкал ее плоть нежными, повторяющимися движениями, снова и снова, пока трепет Ма не превратился в содрогания: в возрождение после потери всех сил. Она могла лишь слабо корчиться под губами Чжу, сердце ее билось под тонкой кожей, натянутой вокруг проникшей в нее руки Чжу. В этом был сокровенный восторг: она могла впустить Чжу в себя и держать ее в своем теле, будто была единственным человеком на свете, обладающим этой особенной властью.

«Вечно буду принимать Чжу», – подумала Ма, приходя в ужас. Что это может быть, если не любовь, это ощущение ее сердца, покорно бьющегося вокруг руки Ма? Чжу, которая могла причинить ей боль, но предпочла этого не делать; заполняя тело Ма, она становилась такой близкой к Ма, как никто другой на свете, и все же она всегда уходила от нее ради погони за своим собственным величием.

Чжу вынула руку, поворачивая ее медленным, скользящим движением. Ма застонала; язык Чжу заскользил быстрее. Она парила над далеким ощущением нового возбуждения, а затем, даже не осознавая, что стремится к этому, Ма со сдавленным рыданием достигла пика в последний раз.

Чжу, некрасиво извиваясь, с помощью одной здоровой руки и половины второй, заползла повыше на постель и легла рядом с Ма с самодовольным видом человека, достигшего своей цели. Ей никогда ничего не нужно было от Ма в ответ, что немного огорчало ту. Даже если бы Чжу этого захотела, на этот раз от Ма не было бы никакого толку: она так обессилела, что даже не смогла бы повернуть голову и поцеловать ее.

Позже она смутно почувствовала, что Чжу поднимается, – отдав предпочтение платью перед брюками, потому что его можно натянуть через голову и не завязывать у пояса, – и идет к своему письменному столу, где она тренировалась выполнять простые действия левой рукой. Свет лампы позади склоненной головы Чжу резал глаза Ма. Внезапно вид ее силуэта на освещенном фоне наполнил Ма невыносимым ощущением расстояния между ними. Ей захотелось подбежать к Чжу, обнять ее, снова превратить из силуэта в реального человека. Но прямо у нее на глазах детали изображения Чжу еще больше удалились, растворились в этом невыносимом, все усиливающемся свете…

А потом Чжу оказалась сидящей на краю кровати, и свет стал всего лишь дневным светом. Ее теплая левая рука лежала на плече Ма.

– Привет, Инцзы. – Она улыбнулась, глядя сверху на Ма, настоящая, любящая, слегка удивленная, что наполнило Ма обычным восторгом. Ей нравилось, что Чжу, всегда так хорошо владеющая собой, до сих пор немного стеснялась своей радости при виде Ма, лежащей в ее кровати. – Поможешь мне надеть доспехи? Мне надо кое-что сделать.

Дверь в мастерскую Цзяо была открыта настежь, несмотря на резкий ветер, гуляющий по улицам. Чжу вошла внутрь. Она сразу же погрузилась во мрак: в похожем на пещеру помещении не горела ни одна свеча, но было приятно и тепло от литейной в соседней комнате. Его наполнял сильный аромат чугуна и липкого старого жира, смешанный с более резкими запахами какой-то таинственной алхимии. Чжу одолело желание чихнуть.

Цзяо сидел, сгорбившись над столом, и взвешивал порох на крошечных весах. Когда она заслонила собой свет из двери, он прищурился и посмотрел на нее, как злая бамбуковая крыса.

– Вы ослепнете, если будете работать в такой темноте, – сказала Чжу. – Боитесь взорваться, если зажжете фонарь? – Она, как обычно, надела доспехи поверх старой серой одежды, но ее правая рука висела на перевязи спереди, и она подумала, что ее силуэт, наверное, выглядит странно. Ни воин, ни монах; ни целый, ни калека. А что еще видит Цзяо? Мужчину или женщину или что-то совсем другое?

Цзяо оттолкнулся от стола и вытер почерневшие руки еще более черной тряпкой.

– Я гадал, когда вы появитесь. – Он бросил быстрый взгляд на кривую саблю, которую она стала теперь носить вместо своего привычного меча. Но это было не более чем украшение. У нее не было ни сил, ни координации движений для того, чтобы драться левой рукой, и Цзяо, несомненно, понимал это так же хорошо, как она. Ее всегда забавляло его ворчливое превосходство, но сейчас в нем появился оттенок высокомерия, который ей не нравился: превосходство, основанное не на его учености, которую она уважала, а на том, кем он был. Мужчиной. Он сказал:

– Полагаю, вы пришли не затем, чтобы меня убить. Они видела его уверенность. Он знал, что если бы она была действительно намерена его убить, то сделала бы это гораздо раньше. И поскольку она этого не сделала, он думает, что она его боится. Он думает, что он сильнее.

– Думаете, это потому, что я бы не смог? – спросила Чжу. – Из-за руки или из-за того, что вам известно?

– Это вы мне скажите.

В его глазах она видела хладнокровный расчет. Он взвешивал ее, сравнивал с другими – Чэнем, Первым министром, генералом Оюаном. И Чжу уже уменьшилась в его глазах. Если бы он сделал выбор не в ее пользу, понимала она, он бы причинил ей как можно больше вреда, прежде чем уйти. «Я бы поступила именно так».

Обрубок руки Чжу пульсировал в такт биению ее сердца, размеренно, как водяные часы.

– Вы думаете, что имеете надо мной власть, потому что знаете тайну. Но это не так.

– Это не тайна? – поднял брови Цзяо.

– Эта тайна ничего не стоит. Расскажите об этом всем, кто захочет слушать, и я все равно сделаю то, что планирую, и получу то, чего хочу. Вы думаете, я не смогу справиться с разоблачением, когда я уже преодолела все на своем пути? – Генерал-евнух сделал ее тем человеком, каким ей нужно было стать, и теперь ее судьбу не отнять у нее из-за того, кто она или что она: все, что ей нужно для этой судьбы, находится в ней.

– Я не боюсь того, что вы знаете, – сказала она. – Как может нечто подобное меня остановить, уничтожить меня, если ничто другое не остановило? – Она глубоко вздохнула и потянулась к той белой искре, которая была семенем ее величия. – Посмотрите на меня, – приказала она, и Цзяо вздернул подбородок, подчинился, не раздумывая. – Посмотрите на меня, и вы увидите человека, который победит. Человека, который будет править.

Она вытянула сжатую в кулак левую руку и пожелала. В ней возникло странное ощущение, будто что-то отрывается, что она установила связь с миром и всем, что в нем находится, живое и мертвое. Со всем под Небесами. Она ахнула, когда сквозь нее хлынула энергия. В одно мгновение яркое семя внутри нее ослепительно вспыхнуло, лишило ее всех остальных мыслей и чувств, и не осталось ничего, кроме слепящей, восторженной боли, словно она смотрела внутрь солнца. Она горела вместе с ним, она была охвачена огнем своей веры в собственное сияющее будущее. Это было мучительно. Это было восхитительно. Она разжала кулак.

Свет вспыхнул быстрее, чем она ожидала. Безжалостный, белый, ослепительный свет, который смел все тени, выгреб все тайны из темных углов мастерской Цзяо и заставил Цзяо отшатнуться с криком. Неумолимый свет струился с ладони Чжу, смывал с него цвет, пока он не стал пепельно-серым, как призрак. Его первой реакцией был ужас: он видел реальное пламя, которое взорвет их обоих и унесет в следующую жизнь. С чувством удовлетворения Чжу смотрела, как у него наступила другая реакция: осознание того, что это не настоящее пламя, и последующая борьба с невозможностью, кроме которой ничего не осталось.

Через секунду, все еще тяжело дыша, Цзяо наклонился вперед с явным трудом и взял свои весы. Вот и вся капитуляция, которой она добилась. Он был слишком полон чувства собственного превосходства, чтобы поклониться, даже потерпев поражение. Низко склонившись над своими порошками, он сказал, как человек, задающий не имеющий значения вопрос:

– Такой цвет не упоминается в Хрониках, как цвет Небесного Мандата одной из династий.

Чжу сжала в ладони белый огонь. Перед ее глазами в наступившей темноте плясали остаточные изображения. Ее тело вибрировало, полное энергии.

– Дело не в цвете, – сказала она и почувствовала истину своих слов, звенящую обещанием будущего. – Дело в сиянии.

* * *

Войско Чжу покинуло Аньфэн через два дня и в сумерках достигло Бяньляна. Даже Цзянькан, место престола императоров, был меньших размеров: черная масса Бяньляна вырастала перед ними, застилая небо, подобно надвигающемуся шторму. А это была всего лишь внутренняя стена. Чжу разбила лагерь в пяти ли к югу от него, но даже это место находилось внутри периметра руин внешней стены. Весь обширный участок между двумя стенами и еще на расстоянии десяти ли за внешней стеной когда-то занимали усадьбы этой огромной столицы империи. Но с того времени ничем не сдерживаемая Желтая река затапливала это пространство так часто, что деревянные строения ушли в землю, словно их никогда и не существовало. Теперь здесь осталось лишь безжизненное болото, призраки и крики цапель.

Тоскливый пейзаж – но они были не одни. Гонка продолжалась меньше времени, чем ожидала Чжу, учитывая, насколько большее расстояние им пришлось покрыть, но все равно выиграл ее генерал Оюан. Его лагерь к востоку от внутренней стены сам по себе представлял целый город. Факелы освещали золотистым светом каменные бастионы Бяньляна. Ряд требушетов с высоко поднятыми головами стоял под молчаливым взглядом стены перед ними.

– По словам Чэня, он прибыл в шестой день этого месяца, – сказал Сюй Да.

– Значит, четыре дня. – Чжу думала, что достаточно восстановила силы, но этот переход заставил ее почувствовать себя тонкой, как бумага, от усталости. Правая рука, привязанная к груди, болела, а спину ломило от того, что она криво держалась в седле. Несомненно, рука снова когда-нибудь начнет работать, но пока что ей казалось, что она потеряла ее всю целиком. Ее отсутствие вызывало странное ощущение слепоты с правой стороны. Она часто ловила себя на том, что поворачивается всем телом вправо, чтобы что-то увидеть. – Но он пока не использовал свои осадные орудия, несмотря на такой ограниченный выгодный период. Почему?

– Ему пришлось везти требушеты в разобранном виде из Аньяна. Может быть, они еще не все собраны.

– Может быть, – с сомнением ответила Чжу. Обратившись внутрь, она через усталость погрузилась в нежную дрожь, ощущение будущей себя. Зыбкое переплетение ци было интимным, как единый вздох любовников. И теперь, когда евнух помог ей стать тем, кем нужно, они сплелись как никогда плотно.

Он ждал не из-за простой некомпетентности, подумала она. Нет, это было что-то другое. Она вспомнила круг из его наблюдающих призраков во время их схватки. Из всех людей на свете, которых она видела, он был единственным, кого преследовали призраки. Кто они такие и чего хотят от него? И почему их так много? Словно целая деревня была стерта с лица земли одним-единственным движением…

Она услышала далекий голос Первого министра, который произнес: «По старым правилам казнили всю семью предателя до девятого колена».

Генерал Оюан, раб-наньжэнь монгольских хозяев, который получал удовольствие только от мести. Который сказал ей правду о себе, пронзив ее тело мечом: «То, чего я хочу, не имеет никакого отношения к тому, кто победит».

И внезапно она поняла, почему он ждал.

Сюй Да бросил на нее снисходительный взгляд из-под нахмуренных бровей:

– У тебя возникла идея.

– Да. И тебе она не понравится. – Чжу с удивлением обнаружила, что покрылась холодным потом. Она не боялась, но боялось ее тело – оно помнило боль. Она прикусила губу, сдерживая стон, когда ее фантомную руку охватил огонь. – Я должна снова встретиться с генералом Оюаном.

Через мгновение Сюй Да размеренно повторил:

– Встретиться.

– Просто поговорить с ним! Я бы предпочла, чтобы на этот раз меня не проткнули насквозь. – За своей болью она чувствовала присутствие генерала Оюана в далеком лагере юаньской армии, как уголек в сердце огня. «То, что ты понимаешь природу огня, еще не значит, что он тебя не сожжет». – И это нужно сделать сейчас.

– В прошлый раз тебе пришлось встретиться с ним, – возразил Сюй Да. На его лице были страх и память о боли. – На этот раз у нас есть другие варианты.

Чжу с некоторым усилием улыбнулась:

– Помнишь, что сказал Будда? «Живи так, будто твоя голова в огне». – Инстинктивно она понимала, что ее мечта никогда не осуществится, если Чэнь будет подниматься, а она лишь цепляться за его ноги. Но если она хочет большего, чем те ошметки власти, которые он, возможно, ей бросит, ей придется прыгнуть в огонь.

Она нежно сжала левой рукой плечо Сюй Да:

– Он меня не уничтожил в прошлый раз, и только это имеет значение. Поэтому, что бы ни случилось на этот раз… – она ощутила восторг своей правоты, даже более сладкий, чем предвкушение, – оно будет того стоить.

Проблема генерала Оюана в том, размышляла Чжу, пробираясь тайком по темному пространству между двумя армиями, что ему не хватает воображения Чэня. «Если ты действительно хотел лишить меня способности действовать, следовало отрубить мне все конечности и держать меня в кувшине, как поступала императрица У со своими врагами». Оказавшись внутри периметра юаньской армии, она очень быстро нашла его палатку со знаменем наверху, которая одиноко стояла на краю группы палаток командиров. По-видимому, это было очень характерно для него – держаться в стороне от всех, несмотря на те неудобства, которые это создавало. И подвергало его большей опасности.

Круглые палатки монголов выглядели большими снаружи, но внутри они были гигантскими. Или, возможно, такое впечатление создавало пустое пространство. Кроме многочисленных жаровен, которые вместе с центральным очагом давали слишком много тепла, и многочисленных шкур на пружинящем войлочном полу, жилище генерала Оюана было таким же практичным, как комната самой Чжу в Аньфэне. Два набора доспехов висело на стойках рядом с пустой стойкой, на которой предположительно должны висеть те, что сейчас на нем. В стопке прямоугольных ящиков хранились луки и стрелы. Рядом стоял сундук с одеждой и еще один, с маленькими инструментами и разными кусочками кожи, которые обычно держат для починки сбруи. Колченогий низкий столик был завален бумагами, исписанными строчками монгольского письма, а поверх них лежал шлем, словно гигантское пресс-папье. Таз для умывания и простая лежанка, накрытая войлочным одеялом. Каким бы голым ни было помещение, в нем все равно ощущалось его присутствие, что удивило Чжу больше, чем должно бы. Как бы хорошо она его ни понимала, она никогда не думала о нем как о человеке, ведущем обычную жизнь, который спит и ест и имеет свои предпочтения в одежде.

Снаружи послышался шепот призраков. Чжу собралась с силами, когда клапан на входе откинулся и генерал Оюан перешагнул порог, с непокрытой головой, небрежно держа в руке меч в ножнах. Увидев ее, он остановился и застыл. В голове у Чжу связывающая их струна оглушительно звенела. Она сняла перевязь перед тем, как вошла. Теперь, медленно и нарочито, она развела руки в стороны. Левая рука пустая, с открытой ладонью. Правая заканчивается забинтованным обрубком. Она дала ему рассмотреть себя. Дала увидеть, что он сделал.

Какое-то мгновение они просто стояли. В следующую секунду ее прижали к стенке палатки, кожаная перчатка генерала Оюана с металлическими заклепками на запястье сдавила ее горло.

Она задыхалась и пинала его ногами. Несмотря на его невысокий рост, она могла с тем же успехом пытаться вырваться из рук статуи. Грубая ткань палатки выгнулась наружу под их тяжестью. Он прижался к ней и прошептал на ухо:

– Мало было потерять одну руку?

Потом он ее отпустил. Падая, она инстинктивно попыталась удержаться на ногах – опереться на ту руку, которая отсутствовала. Мир вспыхнул красным, и она рухнула на подбородок со сдавленным криком. После этого она могла только корчиться, хватая ртом воздух. Из-за боли, которая отодвигает все на второй план, она смутно видела генерала Оюана, стоящего над ней. Острие его меча кольнуло ее в щеку.

– Забирайте, что вам угодно, – с трудом выдавила она. – Чтобы меня уничтожить, нужно нечто большее.

Он присел на корточки возле ее головы, скрипнув доспехами.

– Признаюсь, я несколько удивлен, видя вас здесь. Должно быть, ваши люди очень жалостливые, раз последовали в битву за калекой. – За его жестокостью скрывалось что-то другое. Зависть. Чжу вспомнила ту жестокую легкость, с которой он жертвовал своими солдатами. Его солдаты его презирали, а он их ненавидел; вероятно, он всегда руководил при помощи страха, потому что вынужден был так поступать.

Он взялся за край ее шлема и приподнял голову; теперь они смотрели друг другу в глаза. Даже несмотря на боль, она восхитилась его длинными ресницами и красивым разлетом бровей. Словно угадав ее мысли, он задумчиво произнес:

– Очевидно, то, что вы уродливы, как таракан, делает вас таким же живучим. Но есть некоторые вещи, после которых никто не возвращается. Попробуем их, одну за другой?

Чжу ответила, ловя ртом воздух:

– И вы даже не выслушаете сначала мое предложение? Вам же наверняка любопытно, зачем я пришел.

– Что у вас есть такого, что мне может понадобиться? Особенно учитывая то, что вы уже раньше дали мне возможность вас убить.

«Возможность за возможность». Особенная боль растеклась вверх по ее правой руке – боль от фантомной руки, до костей разрезанной его клинком. Она гадала, сможет ли когда-нибудь избавиться от нее.

– Вы пока не атаковали, потому что ждете подкрепления. Но так как вы сначала позволили Бяньляну пасть, ваши подкрепления нужны для другой цели, а не для захвата Бяньляна. – Она взглянула через его плечо на толпящихся призраков. Они по-прежнему наблюдали, но их вид больше не вызывал у нее страха. Они заполнили палатку, придвигались все ближе, словно зрители перед началом пьесы. Он не знал, что они здесь, и одновременно все же знал – это знание было в самой ткани его существа, потому что все, что он делал, он делал для них. Этот человек находился в своей собственной невидимой тюрьме, куда его заточили мертвые. – Эта цель не имеет никакого отношения к Красным повязкам.

Он повернулся, невольно следуя за ее взглядом, и рассмеялся от ужаса, когда его взгляд встретил пустоту.

– Что вы там видите такое, что рассказывает вам обо мне? – Он отпустил ее шлем и откинулся назад, присев на пятки, его лицо выражало недоверие. – Однако это правда. Ко мне действительно движется подкрепление. Они будут здесь завтра утром. И хотя эти силы предназначены не для борьбы с вами, они успешно справятся и с вами. Поскольку вы с вашей жалкой маленькой армией подвернулись как раз вовремя, чтобы помешать мне.

– А что, если я вам скажу, что наши цели совпадают? Помогите мне вывести из города Первого министра и Сияющего Князя, и я уведу свою армию и предоставлю вам возможность сделать то, что вы планировали, без помех.

Он смотрел на нее:

– Полагаю, вы понимаете, как вы мне не нравитесь. Вы хорошо поняли мои слова о том, что я хотел вас убить?

– Но для вас есть кое-что более важное, чем ваши чувства ко мне. Не так ли? – Чжу встала со сдавленным стоном боли, вынула из своих доспехов голубиное послание и протянула ему. Так как он не протянул за ним руку, она сказала: – Вы сможете его прочесть? Оно написано иероглифами.

– Конечно, я умею читать иероглифы, – обиженно ответил он, оскорбленный, как облитый водой кот.

– Я не уверен, что вы сможете развернуть это послание и одновременно держать меня на острие меча, – заметила Чжу. – Можете мне поверить, я знаю, как трудно делать какие-то вещи одной рукой.

Он гневно посмотрел на нее, встал, спрятал меч в ножны и взял свиток.

– Это письмо от нашего Канцлера, Чэнь Юляна, – объяснила Чжу. – Если я смогу передать его Первому министру, он узнает, что Чэнь Юлян собирается предать его. Тогда он выйдет ко мне из Бяньляна добровольно. Как только я получу его и Сияющего Князя, я покину это поле. Вам не придется напрасно терять людей в сражении со мной.

– А если ваш Первый министр получит это письмо, но решит сам справиться с этой проблемой? Когда ко мне прибудет подкрепление, у меня будут связаны руки.

– Я рискну.

– Как удачно для вашего Первого министра, что он внушает такую преданность. – Его красивое лицо было мрачным.

– Преданность? – Чжу посмотрела в его глаза и улыбнулась: – Вряд ли, генерал.

Уголки его рта опустились, выражение стало горьким.

– Понимаю. Ну, я тоже не могу похвастать преданностью. А в масштабе тех сделок, на которые я соглашался в последнее время, это пустяки. – Он жестом разрешил ей встать. – Если хотите отправить это письмо Лю Футону, я знаю способ. Вам он может не понравиться.

– Я вас слушаю.

– То, что возвышается над городскими стенами, – это верхушка Астрономической башни. Уже три дня подряд, по утрам, ваш Первый министр поднимается туда и осматривает мой лагерь. Пусть он поднимется туда завтра и найдет ожидающую его стрелу с письмом Чэня. Это вас устроит?

Чжу посмотрела на него:

– Значит, кому-то нужно будет послать стрелу на верхний уровень Астрономической башни. В темноте. Из-за стены города. У меня всего одно письмо.

– Поверьте, я в достаточной степени монгол, чтобы это сделать, – насмешливо ответил генерал Оюан.

Если ему это не удастся, стрела упадет где-то в другом месте города. Ее найдут и сообщат Чэню, который узнает, чью сторону выбрала Чжу. Но Чжу не узнает о том, что это известно Чэню. Она будет ждать на поле боя, стоя напротив армии генерала Оюана, а Первый министр не появится, и тогда он ее убьет. Она рискнет всем тем, что обещает ей в будущем белый свет, ради шанса выполнить задачу полностью. Все или ничего в этом одном шансе победить Чэня.

Она больше не боялась стать ничем, как раньше, но и не хотела бежать к такому исходу. От нехорошего предчувствия она покрылась гусиной кожей.

– Я согласен.

– Я и раньше знал, что вы любите безрассудно рисковать. Но вы и правда готовы доверить свою жизнь тому, кто вас почти убил?

– Вы меня не «почти убили», – поправила его Чжу. – Вы меня освободили. – Она шагнула к нему, заставляя посмотреть на себя. Несмотря на всю боль, которую он ей причинил, она не чувствовала к нему ненависти. И жалости тоже; она лишь понимала его. – Во время нашей прошлой встречи вы сказали, что я направил вас на тропу к судьбе, и вы пообещали сделать то же для меня. Но как вы знаете свою судьбу, так и я знаю свою. Тогда вы не указали мне дорогу, потому что подходящий момент еще не наступил. Этот момент наступил сейчас. Поэтому – я согласен.

Судьба. Его лицо исказилось, будто это слово ударило его. Чжу всегда думала, что, какой бы ни была его судьба, он ее не желает. Но сейчас, потрясенная, она увидела правду. Как бы отчаянно он ни бежал от своей судьбы, как бы ни боялся ее и как бы ни ненавидел саму мысль о ней, он так же сильно ее желал.

Чжу вспомнила о настоящем Чжу Чонбе, лежащем неподвижно на кровати, когда его покинула жизнь. Он тоже не желал своей судьбы. Он ее отдал. Ее взгляд устремился поверх плеча генерала Оюана и встретил пристальные взгляды призраков. Она гадала раньше, что привязало их к нему. Но все было наоборот: это он привязал себя к ним. В этом была его трагедия. Он не родился для такой судьбы, но не смог отказаться от нее.

И только в тот момент она его пожалела.

Словно уловив ее чувства, он резко отвернулся. Подошел к прямоугольным ящикам и выбрал лук. Одну-единственную стрелу. Уходя, он произнес, язвительно и сухо:

– Если хотите свою судьбу, оставайтесь здесь.

Его не было очень долго. Ему бы хватило времени дойти до Великого князя Хэнани и показать ему письмо Чэня или сделать что угодно еще. Может, он никогда и не собирался пускать эту стрелу. Чем больше Чжу думала об этом, тем более невозможным ей это представлялось. Раздался крик часового, и она невольно почувствовала, как у нее упало сердце.

Затем клапан открылся внутрь, что заставило ее подскочить.

– Сделано, – коротко сказал генерал Оюан. Убийственный взгляд, который он на нее бросил, все еще отчасти возлагал на нее вину за его судьбу и за те ужасы, которые она ему лично сулила. – Я даю вам время до завтрашнего полудня, после него вы уведете своих людей и сами уйдете вместе с вашим Первым министром. Или без него. Если вы еще будете здесь после полдня, все договоренности отменяются. А теперь убирайтесь из моей юрты.

Чжу сидела на коне во главе своей ожидающей армии. Дня вида она носила саблю, которую даже после упорных тренировок едва вытаскивала из ножен одним плавным движением. «Похоже, что я снова превратилась в нерасторопного монаха». Она гадала, понимают ли ее офицеры, какой она стала немощной. Все в этом противостоянии было лишь видимостью. Так же как сам Мандат был только видимостью. Небесный Мандат Сияющего Князя мог поднять армию на его поддержку, но только потому, что люди верили, будто он провозгласит новую эру. Ее собственный Мандат, не подкрепленный никакой верой, был не более чем светом.

И все же.

Чтобы он стал чем-то большим, ей придется выжить во время этого сражения. И хотя это сражение тоже было видимостью, в то же время оно было таким же реальным, как жизнь и смерть.

Над долиной клубился туман. Когда он рассеивался, она различала далеко вверху геометрические фигуры, будто в небе мелькали картины владений Нефритового императора. Прямые края укреплений; верхушки знаменитой Железной пагоды и Астрономической башни Бьянляна. И в этом верхнем мире и в том, что внизу, стояла полная тишина.

С Желтой реки подул легкий ветерок. Туман зашевелился и стал редеть. Чжу посмотрела на бледные, решительные лица своих офицеров, которые смотрели на восток сквозь туман в сторону лагеря юаньской армии. Так много в этот момент зависело от их доверия к Чжу. А она сама положилась на целый ряд неизвестных факторов. Она верила, что генерал Оюан выполнил то, что обещал. Что он сделал этот невероятный выстрел. Что Первый министр нашел письмо и среагирует на него.

«Мне нужно лишь, чтобы они продолжили верить в меня еще немного».

Раздался хриплый, приглушенный крик:

– Командир Чжу!

Туман уже поднялся так высоко, что они видели то, что их окружает. На востоке ожидаемо просматривался лагерь юаньской армии, где кипела бурная деятельность. На западе…

На первый взгляд можно было принять эти вертикальные черточки за зимний лес. Но не лес из деревьев. Лес из мачт. Под покровом темноты по Желтой реке приплыла флотилия, и сейчас на берег высаживалась еще одна армия.

– Да, – сказала Чжу. – Юань призвала на помощь семейство Чжан из Янчжоу.

Она смотрела, как на их лицах появилось отчаяние. Они понимали, что это значит: они зажаты между генералом-евнухом на востоке и армией Чжана на западе. Они понимали, что теперь Чэнь не отправит сюда помощь. Они с Первым министром спрячутся за стенами в надежде продержаться в осаде до лета. Они оставят Чжу снаружи и обрекут все ее войско на гибель.

Она настойчиво думала: доверьтесь мне.

В этот момент в лагере Юань возник механический звук и в восточную стену врезался снаряд. Через секунду они услышали тихий взрыв, похожий на далекий гром, и столб густого черного дыма поднялся из стены. Это был не камень, это была бомба. Выстрелил второй требушет, потом третий. Их длинные руки чертили дуги в небе, как падающие звезды. Чжу чувствовала, как каждый взрыв отдается в глубине ее живота. Она пыталась представить себе, что происходит в городе между Чэнем и Первым министром. Кто кого в итоге предаст теперь, когда все изменилось?

Свет от взрывов освещал лица командиров.

– Ждите, – приказала она. Это было все равно что сдерживать норовистых коней. Она чувствовала, что ее власть над ними слабеет. Если хоть один из них сломается и побежит, другие побегут вслед за ним…

Под этим плоским небом не осталось теней. Утренний туман сгорел, когда армия генерала Оюана вышла из лагеря и начала строиться на дальнем краю равнины. Всадники заняли позиции на флангах. «Я дам вам время до полудня», – сказал он. Полдень приближался, из Бяньляна никто не появился. Чжу беспомощно смотрела, как части его армии сливаются воедино и образуют неподвижный блок, лишенный швов. Они ждали. Только огненно-синие знамена развевались над их головами. В следующий ужасно растянувшийся момент Чжу показалось, что она слышит капли в водяных часах. Эти капли падали все медленнее, пока не упала последняя и осталась страшная, напряженная тишина.

В этой тишине ударил барабан. Бой одного барабана, как биение сердца. Потом этот ритм подхватил другой барабан, потом еще один. С запада донесся ответный барабанный бой. Армии Юани и Чжана говорили друг с другом. Готовились.

Сюй Да подъехал к Чжу. Головы других офицеров повернулись, следя за ним. Цзяо быстрее всех повернул голову. Она показала ему Мандат, и это убедило его последовать за ней – тогда. Но то было в безопасном Аньфэне. Теперь она вспомнила, как он бросил их на реке Яо, как в практических вопросах жизни и смерти он доверял руководству и численному преимуществу. Она чувствовала, что его вера в нее висит на тонкой ниточке.

Сюй Да произнес тихо и настойчиво:

– Уже наступил полдень. Нам надо уходить. – И с болью, которая поразила ее в самое сердце, она поняла, что он тоже сомневается.

Она посмотрела мимо него на далекую монгольскую армию. Она стояла слишком далеко, и Чжу не различала отдельных людей. Вон та блестящая точка в центре передовой линии, это генерал Оюан?

А из Бяньляна по-прежнему ничего.

Ритм барабанного боя стал лихорадочным. Все убыстряющийся темп создавал напряжение, нервы у нее были на пределе; в любой момент произойдет взрыв и обе армии бросятся на Чжу. Они ее уничтожат. Но Чжу уже пережила уничтожение. Она всю жизнь боялась этого, пока не превратилась в ничто, а потом вернулась из небытия.

Она оглянулась на Сюй Да и выдавила из себя улыбку:

– Верь в мою судьбу, старший брат. Как я могу погибнуть здесь до того, как мое имя станет известным? Я не боюсь.

Но он-то боялся. Она видела то бремя, которое взвалила на его любовь и доверие, попросив его остаться, когда ему, наверное, казалось, что все потеряно. Несмотря на прожитое вместе детство и годы дружбы, она понимала, что не знает, что он выберет. Жилы на его шее натянулись, и сердце Чжу затрепетало. Затем, после минутного молчания, он тихо ответил:

– Ты просишь обычного человека полностью довериться судьбе – это слишком. Но я доверяюсь тебе.

Он следовал за ней, когда она ехала вдоль рядов своей армии. Когда ее солдаты поворачивали к ней бледные лица, она смотрела каждому в глаза. Она давала им увидеть свою уверенность – свою сияющую, непоколебимую веру в себя и свою судьбу и в свое блестящее будущее. И когда она заговорила, то увидела, что эта уверенность передается им и остается в них и они становятся тем, что ей необходимо. Чего она хочет.

– Держитесь. Держитесь, – сказала она.

* * *

Грохот барабанов теперь стал непрерывным, невыносимым. А потом это произошло. Движение. Две сходящихся армии: пехота впереди на западе, кавалерия на востоке. Увидев это, Чжу почувствовала, как на нее снизошло странное спокойствие. Это была стена, построенная только из веры, и в глубине души она знала, что у нее уходят последние остатки сил, чтобы удержать ее между собой и надвигающимся ужасом. Строй кавалерии генерала Оюана растягивался по мере приближения, и стало казаться, будто всадники скачут к ним в один ряд вдоль всего горизонта. Под морем развевающихся знамен сверкали их копья и мечи: они были волной, непрерывно подпитывающейся сзади, пока из них не образовался темный океан, устремившийся к ним. Даже на расстоянии его голос докатился до них: нарастающий рев звуков, издаваемых людьми и конями, наложенный на барабанный бой.

Чжу закрыла глаза и прислушалась. В тот момент она не просто слышала весь мир, а чувствовала его: вибрации всех невидимых нитей, которые соединяют одного с другим и влекут каждого к его судьбе. К той судьбе, которая была дана каждому и принята им или которую каждый сам выбрал, подчиняясь своему страстному желанию.

И она услышала то мгновение, когда звучание мира изменилось.

Ее глаза тут же открылись. Барабаны на востоке выбивали новый ритм, а барабаны на западе отвечали. Армия Чжана описала широкую дугу, как стая ласточек, меняющая направление полета. Они изменили траекторию, которая привела бы к их столкновению с Чжу, и направились к западной стене Бяньляна, где всосались в отверстие в стене так же быстро, как дым уходит в дымоход.

И вот – одинокая фигура верхом на коне, несущаяся к ним по долине от ворот, которые открылись в южной стене города. Ее командиры вскрикнули от удивления, и булавочный укол эмоций проник сквозь отстраненное спокойствие Чжу. Крошечный, но болезненный укол, потому что сама его природа допускала возможность провала.

Надежда.

Фигура из Бяньляна приближалась, но армия генерала Оюана по-прежнему надвигалась на них. Пространство между ними сокращалось, и Чжу уже различала всадника на черном коне в центре передовой линии, сияющую жемчужину в темном океане. Яркий свет отражался от его зеркальных доспехов. Чжу представила себе, как развеваются у него за спиной косы из-под шлема и обнаженную сталь в его руке.

Она не могла понять, кто доберется до них первым. Она лишилась своей отстраненности, не сознавая этого, и теперь стала всего лишь крупинкой звенящего ожидания. Казалось, всадник из Бяньляна приближается мучительно медленно, она даже не помнила, когда дышала в последний раз. А потом он наконец приблизился настолько, что они увидели, кто это. Кто они. Чжу это уже поняла, и все же весь воздух выплеснулся из нее в одном облегченном выдохе.

Сюй Да галопом поскакал вперед, объехал вокруг взмыленного коня Первого министра и снял Сияющего Князя с луки его седла. Чжу услышала, как он крикнул Первому министру:

– Я следую прямо за вами! Не останавливайтесь, бегите!

Армия генерала Оюана нависла над ними подобно волне, которая вот-вот накроет их. В тот момент, когда Чжу разворачивала своего коня, она мельком увидела его красивое, суровое лицо. Невидимая нить между ними зазвенела. Как любые две одинаковых сущности, которые уже соприкасались, они с генералом-евнухом были связаны друг с другом, и как бы далеко друг от друга они ни оказались, она знала, что мир всегда будет пытаться снова соединить их. Одинаковые люди должны быть вместе.

При каких обстоятельствах это произойдет, она понятия не имела, но знала: какой бы ни была судьба, которой страшится генерал Оюан и к которой он стремится, ему предстоит пройти еще достаточно длинный путь и они еще встретятся.

«До свидания», – мысленно сказала она ему, спрашивая себя, достаточно ли он живой внутри, чтобы почувствовать это крохотное послание: «Еще увидимся».

И, обернувшись к своим солдатам, она крикнула:

– Отступаем!

Чжу безжалостно гнала их два часа, потом скомандовала остановку. Генерал Оюан их не преследовал, хотя и мог бы легко догнать пехотные полки в арьергарде. Он не сделал этого только потому, что у него были более важные задачи, но она все равно мысленно послала ему благодарность за это.

Она неуклюже спешилась и подошла к Сюй Да, который снимал с коня Сияющего Князя. У Сюй Да был странноватый вид, который она очень хорошо поняла. В этом ребенке было нечто такое, что вызывало неловкость. Как если бы ты видел человека, у которого колено сгибается не в ту сторону. Даже сейчас, несмотря на все, что произошло в Бяньляне и возле него, Сияющий Князь улыбался все той же милостивой улыбкой.

Первый министр Лю подошел, прихрамывая от усталости. Его одежда была покрыта пятнами и растерзана, а седые волосы выбились из узла на макушке. Казалось, он постарел на десять лет с тех пор, когда Чжу видела его в прошлый раз. Она с насмешкой подумала: «Наверное, я тоже».

– Приветствую вас, Первый министр, – поздоровалась она.

– Командир Чжу! Это благодаря вам я был подготовлен к встрече с этим предателем Чэнь Юляном. – Первый министр почти выплюнул имя Чэня. – Как только он увидел те корабли, я понял его намерения: он собирался предать меня в ту же секунду. Он намеревался захватить Сияющего Князя и сбежать. Но я его опередил. – Он хрипло рассмеялся: – Я сам открыл ворота и предоставил этого дерьмового предателя его судьбе. Пускай эти ублюдки ху предадут его мучительной смерти, чтобы он страдал в аду и во всех его следующих жизнях!

Чжу посетило приятное видение, как должен был выглядеть Чэнь, когда он понял, что остался один в Бяньляне, в который хлынула вражеская армия. Она ответила:

– Должно быть, он очень удивился.

– Но вы… вы всегда хранили верность. – Взгляд Первого министра скользнул к правой руке Чжу. – Ни один из других командиров не понимает, что такое верность и жертва. А вы принесли себя в жертву генералу-евнуху, чтобы он мог взять Бяньлян. И именно в этот момент вы меня ждали. Ах, Чжу Чонба, как можно наградить такого человека, как вы?

Чжу посмотрела в слезящиеся, обиженные глаза Первого министра и почувствовала странное желание запомнить все подробности его облика. Она всмотрелась в его посиневшие губы, пергаментную старческую кожу, жесткие седые волоски на его подбородке, потрескавшиеся, пожелтевшие ногти на пальцах рук. Не потому, что он ей не безразличен, подумала она. А только потому, что она, по размышлении, признала в нем еще одного человека, одержимого мечтой.

Но, несмотря на все страдания, которые были результатом мечтаний Первого министра, в итоге его желание оказалось до странности хрупким. Он отказался от него, даже не понимая этого.

Чжу сняла с пояса маленький кинжал. Ее левая рука была бесполезна на поле боя, но полностью годилась для одного удара кинжалом, который перерезал горло Первого министра.

Первый министр в изумлении уставился на нее. Он произносил неслышные слова, пузырьки алой крови выступили у него на губах, потом кровь хлынула изо рта и соединилась с широкой струей из шеи.

Чжу хладнокровно сказала ему:

– Вы никогда не понимали, кто я такой, Лю Футон. Вы видели только то, что хотели видеть: полезного маленького монаха, готового страдать ради той задачи, которую вы ему поставили. Вы так и не поняли, что не ваше имя назовут, призывая вас властвовать десять тысяч лет. – Когда Первый министр упал лицом в грязь, она прибавила: – Это будет мое имя.

22

Бяньлян

Оюан повел свою армию обратно к Бяньляну шагом. Черный столб дыма безмолвно висел над городом, ворота были непривычно распахнуты настежь, словно приглашая войти. Когда миновал полдень, Оюан уверился, что молодой монах потерпел неудачу, и это его не очень удивило. Даже с его помощью, сколько у этого плана было шансов на успех? Он мог лишь предполагать, что его успех обеспечило таинственное содействие Небес, которое обещало Чжу Чонбе помощь в его судьбе. На полпути их встретил посыльный:

– Генерал! Генерал Чжан овладел Бяньляном, но мятежник Чэнь Юлян сбежал через одни из северных ворот и в данный момент спасается бегством вместе с несколькими сотнями своих сторонников. Генерал Чжан спрашивает, должен ли он его преследовать?

Оюану внезапно все это до смерти надоело. Странно, что после того, как он всю свою взрослую жизнь провел в борьбе против мятежников, одного мгновения хватило, чтобы они ее прекратили.

– Нет необходимости. Скажите ему, чтобы он в первую очередь занялся расчисткой и спасением города.

Позднее, когда он миновал стражников Чжана у центральных южных ворот и въехал в город, работа по расчистке уже шла полным ходом. Он увидел другого генерала, руководящего своими солдатами, которые разбирали завалы из умирающих мятежников и добивали их на месте.

– Это прошло легче, чем ожидалось, – сказал Чжан, приветствуя его улыбкой. – Вы знали, что они открыли ворота изнутри?

– Вчера ночью я побеседовал с одним из их командиров, хоть и не был уверен, что все получится так, как планировалось.

Чжан рассмеялся:

– С тем одноруким монахом, который командовал их войском на поле боя? Как он ухитрился повлиять на то, что происходило внутри города?

Оюан кисло ответил:

– Небеса ему улыбаются.

– А, ну, возможно, он заслужил свою удачу молитвами и благими деяниями. Хотя… он не может быть настоящим монахом, а?

– Нет, он настоящий. Я разрушил его монастырь.

– Ха! Подумать только, а годы спустя вы действовали сообща. Никогда заранее не знаешь, какой человек пригодится, верно? Придется попросить мадам Чжан в будущем не упускать его из виду. Думаю, если бы нас здесь не оказалось, он мог бы напасть с флангов, пока вы сражались бы в центре с мятежниками из Бяньляна. В этом случае он мог бы вас хорошо потрепать.

– Значит, я особенно благодарен вам за то, что вы здесь. – Оюан попытался улыбнуться, но чувствовал, что его лицо омертвело. – И вы мне все еще нужны. – Он тронул коня вперед. – Поехали. Не будем заставлять Великого князя ждать.

Юаньский губернатор Бяньляна почти не пользовался старым дворцом, который был огорожен собственными стенами в центре города. Мятежники, одержимые жаждой захватить символический древний трон, в результате захватили лишь руины. Прошлое вернуть невозможно, с горечью подумал Оюан. Он знал это не хуже любого другого.

Дворцовые ворота, покрытые красным лаком, веками служившие только императорам, висели на петлях, как сломанные крылья. Оюан и Чжан въехали в них и посмотрели на почерневшую землю на месте некогда великолепных садов. Широкая императорская дорога стрелой уходила вдаль. В конце ее возвышался над мраморной лестницей дворец императора. Даже через сто лет после смерти его последнего обитателя молочно-белый фасад сверкал; изогнутая крыша блестела, как темный нефрит. На этих сверкающих белых ступенях стоял Великий князь Хэнани, который казался карликом на такой огромной лестнице. Лицо Эсэня горело торжеством. Теплый весенний ветер отбрасывал в сторону распущенные волосы, как флаг. Перед ним на широкой парадной площади стояли войска Хэнани, за ними – армия Чжана. Все вместе они образовали огромную гудящую массу победителей в самом сердце древнего города.

Как только Эсэнь увидел приближающегося Оюана, он крикнул:

– Генерал!

Оюан спешился и поднялся по лестнице. Когда он подошел к Эсэню, тот горячо схватил его за руку и повернул лицом к площади, и теперь они вместе смотрели на собравшихся внизу солдат.

– Мой генерал, посмотрите, что вы мне подарили. Этот город, он наш!

Казалось, его радость вышла за пределы его тела и влилась в Оюана. Оюан был захвачен ею, он беспомощно завибрировал от этой радости. В тот момент Эсэнь казался таким красивым, что дух захватывало. Он был настолько красивым, что Оюан почувствовал острую боль непонимания – как такой совершенный, такой живой и настолько радующийся этому мгновению может существовать. От этого ему стало больно, как от горя.

– Пойдем, – сказал Эсэнь и потащил его к залу. – Посмотрим, ради чего они так стремились умереть.

Они вместе ступили в тускло освещенный, напоминающий пещеру Зал великой церемонии. За ним вплыла какая-то тень – Шао. Напротив главного входа открылся ряд дверей, и они увидели яркое белое небо. На невысокой лестнице в конце зала смутно виднелся в полумраке трон.

– Это он? – озадаченно спросил Эсэнь.

Место императоров, символ, к которому так отчаянно стремились Красные повязки, оказался всего лишь деревянным креслом, покрытым коркой золотой облицовки, похожей на шкуру чесоточной дворняги. Оюан с болью смотрел на Эсэня, заново понимая, что Эсэнь никогда не мог понять те ценности, которые отличали мир других людей от его собственного. Он смотрел, но не видел.

Падающий из двери свет померк, когда в зал вошел господин Ван. Его прекрасно изготовленные доспехи были девственно-чистыми, словно он провел весь день у себя в кабинете, хотя под шлемом его худое лицо казалось еще больше осунувшимся, чем всегда.

Словно услышав мысли Оюана, он язвительно сказал брату:

– Ты двумя словами выдал свое невежество. Неужели ты не понимаешь, какое место этот город занимает в их воображении? Хотя бы попробуй! Попробуй представить себе этот город на пике славы. Столица империи, столица цивилизации. Город с миллионом жителей, самый могущественный город под Небесами. Далян, Бянь, Донцзин, Бяньцзин, Бяньлян – как бы его ни называли – город, который был чудом искусства, техники и торговли всего мира, за этими стенами, выстоявшими тысячу лет.

– Против нас они не выстояли, – сказал Эсэнь. Через задние двери, далеко отсюда и далеко внизу, Оюан, как ему казалось, видел северный край рухнувшей внешней стены. Она была так далеко, что почти сливалась с линией, где серебристые воды разлива переходили в небо такого же цвета. Он не мог представить себе город такой большой, чтобы заполнить это пространство, эту пустоту, заключенную в развалины стен. Господин Ван скривил рот.

– Да, – ответил он. – Пришли чжурчжэни, а потом пришли мы, и вместе мы все уничтожили.

– Значит, у них не осталось ничего, что стоило бы сохранять. – Эсэнь повернулся к брату спиной, вышел через заднюю дверь и пропал из виду, спустившись по лестнице.

На лице господина Ван застыло горькое выражение. Казалось, он погрузился в задумчивость. Возможно, Оюан не мог прочесть его мысли, но его чувства никогда не представляли для него тайны. Наверное, только этим он и был похож на своего брата. Но в то время как Эсэнь не считал нужным скрывать свои чувства, Ван Баосяна будто обуревали такие эмоции, что он изо всех сил подавлял их, а они все равно прорывались наружу.

Господин Ван вдруг поднял взгляд. Не на Оюана, а мимо него, туда, где Шао развалился на троне.

Шао спокойно встретил его взгляд, держа в руке обнаженный кинжал. На их глазах он соскребал золотую облицовку трона и собирал в тряпочку. Он делал это небрежно, но не спускал с них глаз.

Презрение промелькнуло на лице господина Ван. Через секунду он повернулся, ничего не сказав, и стал спускаться по ступенькам в том направлении, куда ушел его брат.

Как только он ушел, Оюан резко бросил:

– Слезай.

– Разве вы не хотите узнать, что чувствуешь, сидя на троне?

– Нет.

– А, я забыл. – Шао говорил так откровенно, что это граничило с грубостью. В тот момент казалось, что проявился его настоящий голос. – Наш генерал чист духом и не жаждет ни власти, ни богатства. Не жаждет ничего, чего желал бы мужчина – кроме одного.

Они холодно взирали друг на друга, потом Шао спрятал тряпицу, неторопливо встал и вышел через огромные парадные двери на парадную площадь. Через несколько мгновений Оюан последовал за ним.

Эсэнь стоял на разбитом конце мощенной мрамором дороги вдоль насыпи и смотрел вдоль нее. Он предполагал, что когда-то там, над озером, стояло здание. Теперь озера не было. Не было даже воды. Перед ним земля горела чистым красным цветом, как праздничный фонарь. Ковер из странных растений тянулся вдаль, насколько хватало глаз. Стены дворца остались где-то там, скрытые дымкой, но вместо каменных укреплений Эсэнь представлял себе что-то очень яркое и очень далекое: залитую водой переливающуюся равнину или, может быть, небо.

– Такие растения обычно вырастают у моря. – Баосян подошел и встал рядом. В первый раз за долгое время Эсэнь не почувствовал ярости, увидев его. Казалось, они парят в этом странном месте, их враждебность смыл прилив воспоминаний. Баосян проследил за взглядом Эсэня. – Здесь были императорские сады в эпоху Северной Сун. Самые прекрасные сады в истории. Принцессы и их мужья жили здесь во дворцах из нефрита, в окружении совершенства. Озер с мостиками, похожими на радугу, деревьев, весной покрытых цветами, словно засыпанных снегом, а осенью золотых, как одежда императора. Чжурчжэни свергли империю Сун, но, по крайней мере, их династия Цзинь понимала красоту и сохранила ее. Потом первый хан нашей Великой империи Юань отправил генерала Субэдэя покорить Цзинь. Субэдэю не нужны были сады, поэтому он осушил озеро и вырубил деревья, намереваясь превратить сады в пастбища. Но трава так и не выросла. Говорят, слезы принцесс Цзинь просолили землю, поэтому единственное, что здесь может расти – это красные водоросли.

Они молча стояли там несколько минут. Потом Эсэнь услышал крики.

Он уже держал в руке меч, когда Баосян произнес:

– Слишком поздно.

Эсэнь замер. Ледяной ужас сковал его грудь.

– Что ты натворил!

Баосян улыбнулся ему кривой, безрадостной улыбкой, и почему-то в ней сквозила боль. На фоне кроваво-красного пейзажа серебряные части его шлема и доспехов приобрели красный оттенок.

– Верные тебе люди мертвы.

Ярость Эсэня обрушилась на него в ответ. Он припечатал Баосяна к мраморным перилам. Спина Баосяна хрустнула, когда Эсэнь схватил его за горло и прижал к камню, серебряный шлем полетел вниз.

Баосян закашлялся, лицо его покраснело, но он сохранил самообладание.

– Так ты решил… Нет, брат. Не я устроил заговор против тебя.

Эсэнь, растерянно обернувшись назад, увидел движение в дверях большого зала. Человек спускался по лестнице, в покрытых кровью доспехах, с мечом в руке.

– Нет, – сказал Оюан, – это сделал я.

Оюан спустился по лестнице вместе с Шао, Чжаном и другими командирами батальонов наньжэней, идущих за ними. Они окружили и разделили Эсэня и господина Ван. Эсэнь уставился на Оюана в ошеломленном молчании, меч Шао был приставлен к его горлу. Его грудь быстро поднималась и опускалась. Оюан чувствовал его дыхание, как удары молота по железной пике, пронзившей его собственную грудь: они отдавались мучительной болью во всем его теле. Когда он наконец оторвал глаза от Эсэня, ему показалось, что он вырвал кусок из себя самого.

Чжан держал господина Ван. Тот, невозмутимый, несмотря на сильно покрасневшее лицо, встретил взгляд Оюана, устало прищурившись. Капля крови выступила на его шее над клинком Чжана. Алая капля на фоне его бледной кожи, она притягивала взор Оюана: он видел биение пульса в голубоватой ямке на его горле, обнажившееся ухо с болтающейся сережкой…

Господин Ван язвительно усмехнулся.

Филигранная серьга Чжао Маня, сверкающая в ровном белом свете, возле уха господина Ван. Командир Чжао, которого встретил некто другой в ту ночь, когда он вошел в юрту Великого князя Хэнани, чтобы выдать их.

В ужасающей тишине Оюан произнес:

– Вы знали.

– Конечно, я знал. – Несмотря на неудобную позу, господин Ван ухитрился выразить презрение, режущее, как алмазная грань. – Вы не слушали, когда я вам сказал, что одинаковые люди понимают друг друга? Вы прятались за этой красивой маской, но я вас видел. Я знал, что у вас в сердце задолго до того, как увидел ваш… – Он проглотил слово, потом продолжил: – Неужели вы действительно были так глупы, что считали, будто обязаны своим успехом удаче и своим способностям? Вы даже не в состоянии контролировать своих собственных людей. Командир Чжао побежал к моему брату, чтобы рассказать ему о вашем предательстве, и ему не удалось этого сделать только потому, что там был я и остановил его. А когда вы отравили своих собственных офицеров, – несомненно, потому что они перестали вам верить, – тот лекарь сказал бы правду, если бы я не руководил его языком. – Судорога отвращения пробежала по его лицу. – Нет, в самом деле, генерал, это не везение. Всем своим успехом вы обязаны мне.

У стоящего рядом с ним Эсэня вырвался ужасный, сдавленный звук.

С лица господина Ван сбежали все краски. Но он невозмутимо сказал:

– Я не настоящий сын Чагана. У вас нет долга крови по отношению ко мне.

Оюан стиснул рукоять своего меча:

– Возможно, мне все равно хочется, чтобы вы умерли.

– За то, что я вас понимаю? Даже если он на это не способен, вы должны быть благодарны единственному человеку в целом мире, который вас понимает.

Мучительная боль пронзила Оюана. Он первым отвел глаза, ненавидя себя. И хрипло приказал:

– Уходите.

Господин Ван вырвался из рук Чжана и повернулся к Эсэню. Мучительные чувства отразились на этом странном лице, на котором смешались черты монголов и наньжэней. И может быть, господин Ван сказал правду, говоря о своем сходстве с Оюаном, потому что в тот момент Оюан хорошо понимал его чувства. Это была несчастная, толкающая вперед ненависть к самому себе человека, твердо решившего пройти по тому пути, который он выбрал, даже зная, что в конце его не ждет ничего, кроме мерзости и уничтожения.

Эсэнь стиснул челюсти, и жилы на его шее вздулись, но он не пошевелился, когда его брат близко наклонился к нему. То чувство, которое видел Оюан, уже исчезло. Тоном человека, подпитывающего горячее презрение слушателей, Баосян произнес:

– Ох, Эсэнь! Сколько раз ты воображал мое предательство! Как готов ты был думать обо мне самое плохое! Почему же ты не рад? Я просто веду себя так, как ты всегда обо мне думал. Я дарю тебе тот финал, в который ты верил. – Он еще мгновение помедлил, потом отстранился: – Прощай, брат.

– Отпустите Великого князя, – приказал Оюан, как только господин Ван ушел. Он смотрел на высохшее красное озеро и на серебристое загадочное марево за ним и чувствовал, как отлив уносит его боль. Не оборачиваясь, он сдержанно произнес:

– Тех, кто остался верным вам, было больше, чем я думал.

Воцарилось долгое молчание. В конце концов Эсэнь спросил:

– Зачем ты это делаешь?

Оюан неохотно, словно незнакомый звук голоса Эсэня принуждал его ответить, взглянул на него. И как только он увидел глубину обиды и предательства того, кого он любил, он понял, что не сможет этого пережить. Боль снова нахлынула на него и была такой огромной, что он ощутил, как его пожирает ее раскаленный добела огонь. Он попытался заговорить, но слова не шли из него.

– Зачем? – Эсэнь сделал шаг вперед, не обращая внимания на то, как напряглись стоящие по обеим сторонам от него Шао и Чжан, и внезапно крикнул так яростно, что Оюан содрогнулся: – Зачем?

Оюан заставил себя заговорить и услышал, как надломился его голос. А потом он уже не мог остановиться, продолжал говорить, им руководила все та же ужасная сила, которая питала энергией все то, что он привел в движение и не смог бы остановить, даже если бы захотел:

– Зачем? Хотите, чтобы я объяснил, зачем? Почти двадцать лет я провел рядом с вами, Эсэнь, и вы думаете, что за это время я забыл, как ваш отец убил мою семью, а его люди кастрировали меня, как животное, и сделали вашим рабом? Вы думаете, я хоть на мгновение забыл? Вы считали, что я не был в достаточной степени мужчиной, чтобы меня это волновало? Считали меня трусом, который готов опозорить свою семью и предков ради того, чтобы выжить такой ценой? Возможно, я лишился всего, что важно для мужчины, возможно, я жил позорной жизнью. Но я все еще сын! Я выполню свой сыновний долг: я отомщу за братьев, дядей и кузенов, которые погибли от рук ваших родственников, я отомщу за смерть моего отца. Вы смотрите на меня сейчас и видите предателя. Вы порицаете меня, как низшую форму человеческого существа. Но я выбрал единственный путь, который мне остался.

Лицо Эсэня наполнилось горем, открытым, как рана.

– Это был ты. Ты убил моего отца. И позволил мне решить, что виноват Баосян.

– Я сделал то, что должен был.

– А теперь ты убьешь меня. У меня нет сыновей, род моего отца будет уничтожен. Ты свершишь свою месть.

Треснувший голос Оюана казался ему чужим.

– Наши судьбы сплелись воедино давно. С того момента, когда ваш отец убил мою семью. Время и место нашей смерти всегда было предопределено, и сейчас наступило ваше время.

– Почему сейчас? – Боль на лице Эсэня вместила все их воспоминания; она закрыла собой все моменты их близости, пережитые в прошлом. – Почему не раньше?

– Мне нужна армия для похода на Ханбалик. Эсэнь молчал. Когда он наконец заговорил, его голос был полон печали:

– Ты умрешь.

– Да. – Оюан попытался рассмеяться. Смех застрял у него в горле, как соленый морской еж. – Это – ваша смерть. Та будет моей. Мы неразрывно связаны, Эсэнь. – Боль душила его. – Так было всегда.

Эсэнь ломался; он излучал горе, страдание и гнев, это излучение было невидимым, как невидимое излучение солнца.

– И ты встанешь и убьешь меня с каменным лицом, и в твоем сердце не будет ничего, кроме долга? Я любил тебя! Ты был мне роднее собственного брата. Я бы отдал тебе все! Неужели я значу для тебя не больше, чем те тысячи людей, которых ты у меня на глазах убивал ради меня?

Оюан воскликнул с болью, не своим голосом:

– Тогда сразись со мной, Эсэнь! Сразись в последний раз!

Эсэнь взглянул на свой меч, лежащий там, куда его отбросил Шао. Оюан злобно приказал:

– Отдайте ему меч!

Шао поднял меч, заколебался.

– Отдай!

Эсэнь взял у Шао меч. Его лицо скрывал водопад распущенных волос.

– Сразись со мной! – сказал Оюан.

Эсэнь поднял голову и посмотрел прямо на Оюана. Его глаза всегда были прекрасными, их плавные линии уравновешивали мужественные угловатые очертания подбородка. За всю долгую историю их отношений Оюан никогда не видел, чтобы Эсэнь испугался. И сейчас он тоже не боялся. Пряди волос прилипли к его мокрому лицу, будто водоросли к утопленнику. Нарочито медленно Эсэнь поднял руку и уронил меч:

– Нет.

Смотря в глаза Оюана, он стал расшнуровывать свою кирасу. Расшнуровав завязки, он стянул кирасу через голову и отбросил в сторону, не глядя, куда она упадет, и пошел к Оюану.

Оюан встретил его на полпути. Меч, вонзившийся прямо в грудь Эсэня, соединил их в одно целое. Когда Эсэнь зашатался, Оюан обхватил его свободной рукой, удерживая на ногах. Они стояли, прижавшись к груди друг друга, в жестокой пародии на объятие, потом Эсэнь резко выдохнул. Когда его колени подломились, Оюан опустился на землю вместе с ним, обнимая его, убирая волосы из струи крови, хлынувшей из его носа и рта.

Всю жизнь Оюан думал, что он страдает, но в это мгновение он осознал правду: все прошлые моменты были лишь пламенем свечи по сравнению с этим пожаром боли. Это был огонь страдания, не оставляющий тени, самого чистого страдания под Небесами. Он перестал быть думающим существом, которое способно проклинать Вселенную или представлять себе, как все могло бы сложиться иначе, он стал одной точкой слепого страдания, которое будет длиться бесконечно. Он сделал то, что должен был сделать, и, делая это, он разрушил мир.

Он прижался лбом ко лбу Эсэня и заплакал. Под ними растекалась лужа крови, потом кровь потекла по мраморному мосту и полилась вниз, на красную землю.

Оюан стоял на лестнице дворца, над своей армией. Трупы убрали, но белые камни парадной площади все еще были покрыты кровью. Здесь не было земли, которая могла впитать ее: кровь растеклась большими пятнами и полосами, ее размазали солдатские сапоги. Над головой покрытое облаками небо было того же цвета, что и камень.

Оюан весь пропитался кровью. Его рукава стали тяжелыми от нее, кисти рук покрылись ею, как перчатками. Он чувствовал себя обескровленным, холодным и неподвижным внутри, как лед.

Он сказал, обращаясь к мрачной, молчаливой толпе наньжэней:

– Нас покорили, поработили в собственной стране, заставили смотреть, как хозяева-варвары превратили нашу великую цивилизацию в руины. Но теперь мы сражаемся за наше собственное дело. Пускай наши жизни будут теми деньгами, которыми мы заплатим за честь нашего народа и отомстим!

Это было то, что они хотели услышать; это было единственное, что могло дать им мотив последовать за таким человеком, как он. Обращаясь к ним на языке хань, он понял, что, возможно, больше никогда не будет больше говорить на монгольском. Но его родной язык не стал для него утешением. Он ощущал его, как холодную кожаную перчатку, сорванную с трупа. Его монгольское «я» умерло, но его место некому было занять, остался только голодный призрак, наполненный единственной целью – отомстить и неизбежностью собственной гибели.

– Мы пойдем в Даду чтобы убить императора, – сказал он.

23

Аньфэн. Третий месяц

Новость о Бяньляне Ма получила в письме от Чжу, но написано оно было почерком Сюй Да. В письме рассказывалось о поражении Чэня («к сожалению, ему нанесли поражение превосходящие силы империи Юань под командованием генерала Оюана при поддержке армии торговца Чжан Шичэна») и о смерти Первого министра Лю («прискорбный несчастный случай во время его бегства в безопасное место»). Перед смертью Лю получил благословение Будды за то, что спас Сияющего Князя, которого передал под покровительство самого Чжу. Тот доверяет своей верной и уважаемой супруге Ма Сюин подготовку к достойному приему Сияющего Князя, который вскоре вернется в Аньфэн.

Впервые Ма получила от Чжу письмо. Ее чувство облегчения от известия о победе Чжу было окрашено странной печалью. Официальный язык писем не передавал голоса Чжу; такое письмо мог бы написать чужой человек. Любой мужчина, который дает указания своей покорной жене. Литературные фразы не только стерли правду о том, что произошло в Бяньляне, но и часть правды о самой Чжу. Ма раньше никогда не мешало то, что все считали Чжу нормальным мужчиной. Как могло быть иначе? Но Чжу обещала быть с Ма не такой, как с другими, и отсутствие этой особенности в личном письме задело Ma больше, чем она ожидала. Ей казалось, что ее предали.

Ма отдала все распоряжения по подготовке к их возвращению. Повинуясь долгу. Но она не считала необходимым находиться в толпе всех окрестных жителей, которые стекались в центр Аньфэна посмотреть на возвращение Сияющего Князя. Она стояла у окна на верхнем этаже особняка Первого министра – теперь он принадлежал Чжу – и смотрела на поле, которое видело столько кровавых расправ. Уже наступили сумерки, когда сверкающий паланкин Сияющего Князя внесли в город, по обеим сторонам от него ехали Чжу и Сюй Да. По-видимому, ни тот ни другой не изменились. Чжу по-прежнему носила свои доспехи поверх одежды монаха. Ма точно знала цель такой скромной внешности: Чжу приняла все меры предосторожности, чтобы не выглядеть узурпатором. Принимая власть, данную ей Сияющим Князем, с благородным смирением, Чжу могла подтвердить впечатление простых людей, что она является законным предводителем не только Красных повязок, но и всего движения наньжэней против монголов.

Сияющий Князь поднялся на сцену и занял свой трон. Ма смотрела, как Чжу опустилась на колени, чтобы получить благословение его маленькой вытянутой руки. Красный свет его Мандата струился с кончиков его пальцев в Чжу, венчая коленопреклоненную фигуру ореолом темного огня. Ма содрогнулась. В какой-то ужасный момент она подумала, что, может быть, Сияющий Князь вручает Чжу не Мандат на правление, а смертный приговор. Мысленным взором она увидела Первого министра Лю, увенчанного таким же огнем. Как и Чжу, он имел мечту и был честолюбив и, несмотря на все свои усилия, все равно не сумел удержать под контролем ту неземную силу, которая была основой его лидерства. Как может Чжу избежать такой же судьбы?

Костры горели, и барабаны гремели всю ночь. Это был голос конца света или, возможно, наступившей новой эры.

Стук в дверь прервал беспокойный сон Ма. Барабаны все еще гремели. Розовое сияние, более яркое, чем Мандат, лилось в открытое окно: свет огня, отраженного от поверхности низких облаков.

Сюй Да стоял в коридоре рядом с Сияющим Князем. Он склонил голову перед Ма и произнес странно официальным тоном:

– Командир Чжу просит у вас помощи.

За его спиной Ма видела другие фигуры, тонущие в темноте. Стражники. Чжу раньше никогда не заботилась об охране, она считала, что мало интересует кого бы то ни было. Но теперь Сияющий Князь у нее, и это все изменило. Она видела, что Сюй Да смотрит на нее теплым взглядом, хотя он и сохранял положенную почтительность.

– Я позабочусь о вашей безопасности, поэтому прошу вас, отдыхайте. Командир придет, когда сможет.

Сияющий Князь вошел в комнату. Сюй Да закрыл дверь, и Ма услышала, как он отдает распоряжения снаружи. В ответ зашаркали сапоги стражников. Они охраняли ценное имущество, не человека. Впервые Ма внимательно посмотрела на Сияющего Князя. При тусклом свете из окна его лицо с круглыми щечками приобрело неземной облик бодхисатвы: безмятежный и далекий. Кожа Ма покрылась мурашками. Он был похож на того, кто помнит все свои прошлые жизни: десять тысяч лет или больше непрерывной истории. Как можно вынести всю эту боль и страдания? Даже в одной этой жизни он наверняка видел слишком много при Первом министре.

Ма нашла щипцы и горшочек с углями для зажигания лампы. Когда она доставала из него уголек, Сияющий Князь выглянул в окно и заметил:

– Сегодня ночью так много призраков.

Ma подскочила и выронила уголек. Слышать, как он говорит, было так же страшно, как если бы статуя наклонилась и дотронулась до нее, когда она преклонила перед ней колени.

– Что?

– Они пришли посмотреть на церемонию. Холодный палец ужаса прошелся по спине Ма. Она представила себе пространство между сценой и толпой, наполненное призраками: их голодные глаза уставились на Чжу, охваченную огнем.

Потусторонний взгляд Сияющего Князя снова вернулся к Ма. Будто понимая, какой вопрос вертится у нее на языке, он сказал:

– Те, кто владеет Мандатом Небес, больше других настроены на те струны, которые соединяют все вещи и образуют узор Вселенной. – Взрослые слова из уст ребенка. – Мертвые, ожидающие нового рождения, являются не менее важной частью этого узора, чем живые. Мы видим мир духов так же ясно, как и мир людей.

«Мы». Должно быть, он имеет в виду себя и императора, но потрясенная Ма вспомнила то, что раньше считала сном, и поэтому не приняла всерьез. Голос Чжу, прерывистый и искаженный лихорадкой: «Я вижу, как они приходят».

Ма не смогла справиться с тем, что это значит; это было слишком для нее. Она чувствовала себя так, словно смотрит на солнце. Чтобы не думать об этом, она занялась щипцами, и ей удалось зажечь лампу. Аромат разогретого масла смешивался с запахом гари и серы погасших фейерверков с улицы. Ребенок наблюдал, как она закрыла крышкой горшок с углями и поставила его под стол. Тем же тоном непринужденной беседы, каким только что говорил о вещах, запредельных для понимания обычного человека, он сказал:

– Лю Футон никогда не стал бы правителем.

Ма замерла. Если то, что он сказал, правда и он видит схему мира, может ли он читать их судьбы так же легко, как другие читают книгу? Она с тревогой спросила:

– Тогда кто? Чжу Чонба?

Тут ее накрыло дурное предчувствие, и она передумала:

– Не отвечайте на этот вопрос. Я не хочу знать. Сияющий Принц внимательно посмотрел на нее:

– В сердце даже самого блестящего будущего, если его страстно желать, таится страдание.

Огонек только что зажженной Ма лампы съежился и стал синим, а потом утонул в лужице масла. Причина была только в том, что фитиль оказался слишком коротким, но когда она смотрела на струйку дыма, поднимающуюся в темноте, все волоски на ее руках встали дыбом. Она увидела лица всех, кого она любила и потеряла. Сколько еще страдания можно вынести?

Поскольку ей больше ничего не оставалось делать, она уложила ребенка в постель и сама легла рядом с ним. Когда ей показалось, что он уснул, она посмотрела на него. Она с удивлением увидела, что его безмятежное лицо превратилось в совершенно обычное, милое лицо спящего ребенка. Ма смотрела на его круглые щечки и полуоткрытый ротик и неожиданно ощутила прилив нежности. Она забыла, что, несмотря на то что он бодхисатва, он все равно ребенок.

Она не поняла, что уснула, но потом кто-то склонился над ней в темноте.

– Подвинься, – сказала Чжу. Ее знакомый голос накрыл Ма, как теплое одеяло. – Разве для меня нет места? Вы вдвоем заняли всю кровать.

Ма проснулась, когда дневной свет проникал сквозь оконную бумагу. Сияющий Князь, похожий на обычного ребенка, все еще спал на ее стороне кровати. С другой стороны лежала спящая Чжу, положив голову на плечо Ма. В какой-то момент по пути из Бяньляна она перестала брить голову. Густая отросшая щетка волос придавала ей удивительно юный вид. Кончики волос мягко взъерошились под пальцами Ма. Она еще раз погладила их, это ощущение убаюкивало. Она лежала между этими двумя доверчивыми телами, и острые края мира казались ей теплыми и округлыми.

– М-м-м, – промычала Чжу. – Кажется, так меня никто не гладил раньше. – Она приподнялась и потерлась головой о пальцы Ма. – Это приятно. Когда волосы отрастут, тебе придется делать на моей голове узел. – Ее обрубок, заново перевязанный, лежал поверх одеяла.

– Изголодалась по прикосновениям? – пошутила Ма. Это было необычно, Чжу всегда казалась такой независимой от других. – Ты хочешь меня убедить, что в этой поездке не завела себе наложниц, которые тебе угождали?

– Я же не одна жила в палатке… – Чжу перевернулась на спину и потянулась.

– Вместе с Сюй Да, – сказала Ма. – Самым известным любителем женщин во всей провинции. Вероятно, он помогал и подстрекал тебя. Находил девушку, которой вы пользовались вместе. – Она секунду с тоской смотрела на груди Чжу, прикрытые одеждой, потом погладила их с легким чувством вины. Хотя Чжу утверждала, что не возражает против прикосновений, Ма всегда казалось, что она прилагает усилия, стараясь не напрягаться. Но сейчас, к удивлению Ма, Чжу приняла ее ласку совершенно расслабленно. Она комфортно чувствовала себя в своем теле впервые с тех пор, как Ма узнала ее. Что-то изменилось.

– Завидуешь, как все остальные, тому, что я видел Сюй Да обнаженным, – задумчиво и насмешливо сказала Чжу. – Я бы рад прожить остаток жизни так, чтобы это не повторилось. И кроме того, я бы не стал этого делать: тебе бы это не понравилось.

– Ты можешь делать все, что нравится тебе. Чжу понимающе улыбнулась ей:

– Не беспокойся, Инцзы. Перед тем как завести наложницу, я сначала спрошу у тебя.

– Так значит, ты собираешься их завести?

– А вдруг тебе понравится спать с кем-нибудь другим? Новизна!

– Я не хочу спать с твоей наложницей, – ответила Ма, не желая объяснять, почему эта идея внушает ей такое отвращение.

– А, это правда: вероятно, она бы предпочла мужчин. Что ж, она всегда может завести любовника. – Чжу повернулась к Ма и улыбнулась: – Знаешь, Инцзы, я не собиралась жениться. Вышло случайно. Но раз это произошло, я рада.

Чжу взяла Ма за руку – левой за левую, но больше ничего себе не позволила из-за ребенка.

Через некоторое время Чжу отпустила руку Ма и сказала:

– Просто к твоему сведению: я недолго здесь пробуду. Хочу снова взять Цзянькан.

Даже полдня не прошло. Как быстро Ма позволила себе вернуться к удобной иллюзии близости. Теперь она жалела об этом.

– Ты не останешься хоть ненадолго?

– Это мой счастливый случай. – В голосе Чжу слышалось искреннее сожаление. – Я получила никем не оспариваемое командование войском Красных повязок и поддержку народа благодаря благословению Сияющего Князя. У меня есть Аньфэн. Следующим должен стать Цзянькан. Малыш Го был прав: нам он нужен, если мы хотим контролировать юг. И если мы его не возьмем, то это сделает мадам Чжан. – Чжу скорчила гримасу: – Может, следует называть ее теперь Королевой соли? Что за странный титул! Королева соли. Полагаю, мне просто надо к нему привыкнуть. Королева соли.

– Перестань твердить «Королева соли»! – возмутилась Ма. – Что ты имеешь в виду – «Королева соли»?

Чжу рассмеялась:

– Теперь ты это повторяешь. Наверное, ты не слышала. Семейство Чжан – мадам Чжан, другими словами, поддержало выступление генерала Оюана против Великого князя Хэнани. Она хотела нанести сокрушительный удар империи Юань перед тем, как порвать с ней. – Чжу раскинула руки театральным жестом, отчего ее укороченная правая рука оттопырилась, как крылышко вареного цыпленка. – Мощный удар. Хэнань полностью уничтожена как военная сила. Теперь семейство Чжан претендует на власть над всем восточным побережьем, а Никчемный Чжан называет себя правителем и основателем Царства соли.

– Значит, Юань…

– …потеряла доступ к своей соли, зерну, шелку и всему остальному, что по ночам перевозят по Великому каналу. Они придут в ярость, – весело сказала Чжу. – Им придется прислать свою Центральную армию из Даду, чтобы ее свергнуть. Она заставит их хорошенько побегать за свои деньги. Особенно учитывая то, что все деньги у нее.

– А генерал-евнух?

– Засел в Бяньляне, но кто знает, надолго ли, принимая во внимание его ненависть к империи Юань. Очевидно, он затаил обиду на те обстоятельства, при которых лишился… ну, ты понимаешь. – Неожиданное сочувствие промелькнуло на лице Чжу. – Я бы не сказала, что с ним приятно иметь дело, но он мне помог. Я ему благодарна.

Ма стукнула ее:

– Он отрезал тебе руку!

Чжу улыбнулась в ответ на ее негодование:

– Почему я должна держать на него за это обиду, если в итоге мы оба получили то, чего хотели? Даже если это означает, что тебе придется укладывать мне волосы и завязывать одежду и мыть мой левый локоть до конца жизни.

– Разве рука, данная тебе предками, так дешево стоит? Если ты хотела поставить ее на кон, – язвительно сказала она, – он должен был хотя бы убить вдобавок и Чэнь Юляна.

– Да ладно, нельзя получить все, – философски ответила Чжу.

Известия о Чэнь Юляне дошли до них обеих. Он оказался в Учане, в верхнем течении Янцзы, с несколькими приверженцами, которых удалось собрать после фиаско в Бяньляне, и проникся ненавистью и к монахам, и к евнухам. Лишившись звания предводителя Красных повязок и поддержки народа, он стал всего лишь вожаком бандитов. Но все понимали, как губительно недооценивать Чэня.

На другой стороне кровати Сияющий Князь улыбался во сне. Почти невольно Ма протянула руку и дотронулась до его гладкой, теплой щеки. Прошло много времени с тех пор, как она ребенком спала на этой самой кровати, и ее удивило такое сильное желание обнять маленькое тельце.

Чжу сказала:

– Ты его уже полюбила? Но он должен отправиться вместе со мной в Цзянькан.

Ма взяла ребенка на руки, наслаждаясь ощущением его нежной кожи.

– После этого позволь мне снова заботиться о нем.

– Хорошо, что одна из нас сохранила материнские наклонности, – ответила Чжу с лукавой улыбкой.

– Цзянькан! – произнес Сюй Да. Они с Чжу сидели на конях и смотрели вниз на город на дальнем берегу Янцзы. Тот холм, на который они взобрались, был частью чайной плантации, яблони были разбросаны там и сям между рядами чайных кустов. Кусты пахли не совсем так, как чай, но как его дальний родственник: сам по себе запах незнакомый, но почему-то наводящий на мысль о чае.

– «Место, где сворачивается в кольца дракон и припадает к земле тигр», – процитировала Чжу, вспоминая давние уроки истории. – Престол царей и императоров…

В дальнем конце Цзянькана лысые вершины холмов выступали из послеполуденной дымки, как острова. Обширные восточные земли мадам Чжан. Там, невидимые на таком расстоянии, находились ее плодородные поля, каналы, реки и озера. Сверкающие горы соли, суда с ребристыми парусами, похожими на разрезанные фонарики, и, наконец, само море. Чжу никогда не видела моря, и оно представлялось ей рекой бесконечной ширины: гладкие золотистые волны, тянущиеся до самого горизонта, со штормами и солнечными копьями, бегущими по поверхности. На севере лежали Корея и Япония; на юге были пираты и чамы и Ява. И это был просто конец мира, частица таинственных земель, которые, возможно, когда-нибудь будут открыты и которые заполняли пространство между четырьмя океанами.

– Это не конец, правда? – спросил Сюй Да. – Когда мы возьмем Цзянькан?

– Ты хочешь остановиться?

Вокруг них трепетали опадающие с яблонь лепестки цветов. По реке внизу неспешно плыли паруса, как плывут опавшие листья. Он ответил:

– Нет. Я последую за тобой куда угодно.

Чжу смотрела вниз на Цзянькан и вспоминала, как стояла с Настоятелем на высокой террасе, очарованная и испуганная, глядя на окружающий их мир. То, что она видела, казалось ей таким огромным, что странно было даже думать, что это всего лишь равнина реки Хуай. Даже тот человек, который тогда стоял там, был другим: не тем, кем она была сейчас, а тем, кто жил в тени того голодного призрака, Чжу Чонбы. Глядя в прошлое, она видела себя похожей на цыпленка внутри яйца, который еще не вылупился.

Где-то далеко ветер полоскал флаги. Этот звук был похож на голос самого Неба.

– Старший брат, это только начало.

Она чувствовала в себе великолепное, нарастающее ощущение будущего и всех его возможностей. Веру в свою судьбу, сияющую все ярче, пока сквозь самые темные трещины в ней самой не прорвался свет, а внутри не осталось ничего, кроме того сияния, которое было чистым желанием.

Она хотела не только величия. Ей нужен был этот мир.

Ее вздох был полон радости. Улыбаясь от восторга, она сказала:

– Я буду императором.

Сумерки наступили, когда войско Чжу все еще спускалось по круто уходящей вниз дороге к реке Янцзы. Чжу ехала впереди, и теперь, оглядываясь, она видела темный склон горы, испещренный извилистыми линиями огоньков фонарей. Может быть, именно так их жизни выглядят с Небес: крохотными точками огней, постоянно мигающими, гаснущими и снова загорающимися в бесконечном темном потоке Вселенной.

– Вперед, маленький брат, – сказала она Сияющему Князю, тихо сидящему рядом с ней на низкорослой лошадке. Даже после многих дней похода казалось, что его кожа сияет. Его ничто не удивляло и не трогало, насколько могла судить Чжу, хотя иногда по его лицу пробегало выражение задумчивости, подобно короткому дождю, на который смотришь издалека.

Вскоре они подъехали к тому месту, где роща плакучих ив склонилась над водой. Чжу спешилась и посмотрела на огни Цзянькана, горящие на далеком берегу.

– Ах, маленький брат! После многих поколений борьбы мы наконец стоим на пороге перемен. Твое появление обещало начало новой эры, а там, в Цзянькане, – именно там это произойдет.

Ребенок соскочил со своей лошадки и молча стоял рядом с ней в полутьме.

Чжу непринужденно сказала:

– Ты говорил моей жене Ма Сюин, что Первому министру Лю никогда не суждено было править.

– Да.

– Лю Футон считал, что он будет править просто потому, что ты в его власти, – продолжала Чжу. – Он позаимствовал твою силу, чтобы завоевать доверие народа, и думал, что это сделает его великим. Но когда дошло до дела, оказалось, что его желание было недостаточно сильным. – Трещали кузнечики в сгущающемся мраке под деревьями. – Не думаю, что Лю Футон родился великим. Но это не должно было иметь значения. Если хочешь добиться не той судьбы, которую дали тебе Небеса, придется пожелать другой судьбы. Придется сражаться за нее. Страдать ради нее. Лю Футон никогда не делал ничего сам, поэтому, когда я отнял тебя у него, у него ничего не осталось. Он стал ничем.

Ребенок молчал.

– Я тоже не была рождена с обещанием величия. Но теперь оно у меня есть. Небо дало мне его, потому что я этого хотела. Потому что я сильная, потому что я боролась и страдала, чтобы стать тем человеком, которым мне нужно стать, и потому что я делаю то, что надо делать.

Произнося эти слова, она взялась за рукоять своей сабли. Это необходимо сделать, понимала она. Когда в мире существуют два Небесных Мандата, судьба старого – закончиться, чтобы новая эра могла родиться.

И все же.

Чжу стояла в темноте и вспоминала, как Ма обнимала этого ребенка, ее лицо, полное любви к этой маленькой жизни. Ма, которая всегда заставляла ее находить другой путь.

«Но это единственный путь». Свет факелов далекого Цзянькана скользил по речным волнам, которые набегали на берег с медленным, ритмичным плеском. «Это единственный способ получить то, что я хочу».

Так долго она гналась за величием только для того, чтобы выжить. Но без Чжу Чонбы эта причина перестала существовать. Чувствуя, что она вытащила из себя нечто такое, на что ей не очень хочется смотреть, Чжу подумала: «Мне не обязательно это делать. Я могу уехать, отправиться куда угодно и быть кем угодно и всетаки выжить…»

Но как только она это подумала, она поняла, что не откажется от величия. Ни ради жизни ребенка, ни даже ради того, чтобы предотвратить страдания людей, которых она любит и которые любят ее.

Потому что это то, чего она хотела.

Восходящая луна осветила профиль Сияющего Князя, глядящего на воду. Он улыбался. Этот момент был похож на задержку дыхания после вдоха: неподвижность, полная неизбежности выдоха.

«Это то, что я выбираю».

Не отрывая глаз от далекого берега, Сияющий Князь произнес своим певучим, неземным голосом:

– Лю Футон никогда бы не стал правителем. Но и Чжу Чонба тоже им не станет.

Зашуршали ивы, и Чжу поняла, что если посмотрит туда, то увидит голодного призрака, который раньше был ее братом. Все эти годы о нем никто не вспоминал, потому что его имя присвоил некто живущий.

– Не станет, – согласилась она. Она обнажила саблю и услышала знакомый звук клинка, плавно выходящего из ножен. Теперь ее левая рука стала сильнее, и она не дрожала. Когда ребенок начал поворачиваться к ней, она мягко сказала:

– Продолжай смотреть на луну, маленький брат. Так будет лучше. И когда ты родишься снова, столетия спустя, обязательно прислушайся, и ты услышишь мое имя. Его будет знать весь мир.

Цзянькан. Пятый месяц

Почти через два месяца после второго, более спокойного захвата Цзянькана Красными повязками Ма получила сообщение, что ей следует приехать к Чжу в Цзянькан. Если ты не солдат, из Аньфэна до него всего несколько дней езды. Переправляясь через лениво текущие летние воды Янцзы, Ма восхищалась видом утонувшего в листве города, на улицах которого кипела бурная деятельность. Только кое-где еще виднелись сгоревшие здания, оставшиеся после первой попытки Малыша Го занять город. Уже казалось, что это было целую жизнь тому назад. Солнце жгло немилосердно, когда они с Чан Юйчунем, ее сопровождающим, ехали мимо тарахтящих маслобойных заводов и мастерских по производству шелка, направляясь в центр города. Группа скромных деревянных строений окружала каменную парадную площадь, единственное свидетельство существования древних династий, правители которых сидели здесь на троне. Юйчунь бросил на эти строения недовольный взгляд и сказал:

– Командир Чжу говорит, что планирует построить другой дворец. Нечто более достойное, с красивыми каменными стенами и тому подобным.

– Достойный Сияющего Князя? – спросила Ма. На лице Юйчуня промелькнуло смущение:

– Э-э…

– Что?

– Произошел несчастны… Ну, все равно, период траура закончился. Мы соблюдали траур месяц. По… но мы больше не называем его Сияющим Князем. Командир Чжу дал ему правильное храмовое имя. Я его забыл; вам придется спросить у него. – Посмотрев на лицо Ма, юноша встревожился: – Что не так?

Глубина собственного горя и гнева поразила Ма. Несмотря на то что Сияющий Князь присутствовал в самых ужасных ее воспоминаниях, в сознании всплыло только самое недавнее: желание защищать его, которое возникло, когда она прижала это маленькое теплое тельце к себе. Это воспоминание, доселе дремавшее, теперь всплыло, и ей стало только хуже.

Она в каком-то оцепенении последовала за ним в зал, где стояла Чжу в окружении воинов. Потом все ушли, и одна Чжу осталась перед ней с серьезным лицом. Очевидно, у нее хватало ума не прикасаться к Ма сразу, потому что она просто стояла, опустив руки, ладонь левой руки разжата. Что значил этот жест? Мольба о прощении или просто признание боли Ма?

Когда свидетели ушли, Ма залилась слезами:

– Ты убила его.

Чжу молчала. Ма, глядя в ее лицо, воскликнула:

– Ты даже не отрицаешь этого!

Через мгновение Чжу вздохнула:

– Он выполнил свое предназначение.

– Предназначение! – Ма даже не надо было складывать вместе отдельные части, она поняла, что уже видит всю картину в целом. – Он нужен был только для того, чтобы передать тебе власть. Тебе надо было убедиться, что народ признал тебя законным правителем. А после любому другому он был бы нужен ради его Мандата, чтобы править. Но ты в нем не нуждалась, не так ли? – Она с горечью прибавила: – Потому что у тебя тоже есть Мандат.

Она с удовлетворением увидела, как удивилась Чжу:

– Откуда ты…

– Он мне сказал. Он сказал, что обладающие Мандатом могут видеть мир духов. А я уже знаю, что ты видишь призраков. – Она швыряла в Чжу эти слова. – Так что же ты с ним сделала? – Бросила в реку, как ненужного котенка?

Чжу очень сдержанно ответила:

– Это произошло быстро, если тебе станет от этого легче.

– Не станет! – Она подумала о том кратком мгновении семейного счастья, которое пережила в то утро вместе с Чжу и ребенком в своей постели. Даже оно не было настоящим, потому что Чжу все время знала, что собирается сделать. Она с болью спросила: – Чем это лучше того, что сделал бы Чэнь Юлян? Ты говорила, что будешь не такой, как он. Ты мне лгала.

– Мне пришлось… – начала Чжу.

– Я знаю! – крикнула Ма. – Я знаю, я знаю! Я знаю почему. – Ее пронзила острая боль: ее сердце стиснули тысячи узлов. – Ты говоришь, что я нужна тебе ради моих чувств, моего сопереживания. Но когда ты это сделала, ты хоть на мгновение задумалась о том, что я почувствую, став свидетельницей того, что ты считаешь оправданным? Или ты понимала, но тебе было все равно, что ты поступаешь жестоко?

Чжу тихо ответила:

– Я не хотела быть жестокой. Этим, по крайней мере, я отличаюсь от Чэнь Юляна. Но я хочу того, чего хочу, и иногда мне придется совершать определенные поступки, чтобы это получить. – Неровный свет в зале подчеркивал впадины и выступы на ее лице, превращая его в маску актера. На нем отразилось сожаление, но сожаление не о ребенке, а о самой Ма. – Я обещала тебе быть честной, Ма Сюин, поэтому буду честной с тобой. Я не остановлюсь, пока не буду править, и никому не позволю меня остановить. Поэтому у тебя есть два выхода. Ты можешь подниматься вместе со мной, я бы предпочла этот вариант. Или, если ты не хочешь того, чего хочу я, ты можешь уйти.

Ма с болью смотрела на нее. В этом обыкновенном, некрасивом маленьком теле горел огонь желания такой силы, что опалял тех, кто приближался к нему, и Ма понимала, что эту боль ей предстоит терпеть снова и снова, как плату за ее грех, за то, что она любит и выбирает Чжу. То была цена ее собственной мечты.

Ма считала, что ради Чжу ей стоит терпеть эту боль.

«А ради меня она будет терпеть?»

Золотистые флаги пронеслись по прекрасным прямым проспектам Цзянькана и слились в одну сверкающую, пульсирующую массу света в центре города. Дворцовая парадная площадь сверкала золотом в лучах солнца, безжалостно льющихся на ревущую, веселую толпу.

Заключенная в свои золотые доспехи, Чжу вышла на верхнюю площадку дворцовой лестницы. Вид подданных наполнил ее огромной нежностью человека, который смотрит на мир с вершины горы и ощущает внутри себя хрупкость и возможности всего, что лежит внизу. Вместе с тем она сознавала все страдания и жертвы, потребовавшиеся для того, чтобы привести ее сюда. Она была ничем, она потеряла все и стала совершенно другой. Но сейчас ей больше нечего было бояться, и впереди ее ожидала только сверкающая судьба и радость.

«Я заново родилась и стала собой», – подумала она.

На этот раз, когда она потянулась внутрь себя, к свету, он пришел к ней так же естественно, как дыхание. Сияние хлынуло из нее потоком: раскаленное до свечения пламя, исходящее из ее тела и доспехов, словно она превратилась в живое существо из огня. Когда она посмотрела вниз, на себя, то увидела странную картину: ее недостающая правая кисть оделась в перчатку из белого огня. Очевидно, огонь следовал очертаниям, которые она считала своим телом. Ее фантомная кисть стала видимой, когда загорелась ослепительным огнем и ослепительной болью. Казалось, она снова на месте.

На флагах над головами толпы было написано новое название города: Интянь. Это название заявляло о связи с Небесами. И сама Чжу претендовала на такую же связь, взяв себе новое имя. Имя личности, отказавшейся от любого будущего, кроме того, в котором она создавала историю, имя той, кто должен все изменить. Величайшего предзнаменования будущего страны.

Когда Чжу громко обратилась к этим полным ожидания лицам, ее звенящий голос показался ей чужим:

– Узрите меня, Чжу Юаньчжана, Сияющего Короля! Узрите меня, человека, который уничтожит Великую Юань и прогонит монголов с земли наших предков и будет править в бесконечном ослепительном свете!

«Помните меня и повторяйте мое имя десять тысяч лет».

– Узрите Сияющего Короля! – раздался в ответ рев, а когда он стих, толпа упала на колени с долгим вздохом, который издали тела, сложившиеся пополам.

Среди этой огромной людской тишины встал один человек. По толпе пронеслась дрожь. У Чжу от удивления перехватило дыхание. Ма Сюин. Она не видела Ма после того ужасного разговора, несколько дней назад, во время которого она поставила ей ультиматум. Чжу не хотела потом спрашивать о ней, боясь, что вдруг это окажется правдой: что это было их прощанием и Ма уже уехала.

Ма была одета в красное – цвет того, с чем было покончено, чтобы Чжу могла строить нечто новое. Она восприняла это как осуждение: «Не забудь». Расшитые золотом рукава спускались почти до земли. Ее распущенные волосы были украшены шелковыми лентами и золотыми нитями, которые развевались на ходу. В тишине она прошла между распростертыми на камнях телами. Юбки текли за ней подобно реке крови.

У подножия лестницы Ма опустилась на колени. Она была сама плавность и мягкость в озере своего ярко-алого шелка, но под этой поверхностью в ней угадывалась собственная сила: сострадание, такое же несгибаемое, как железная статуя Богини Милосердия. Чжу смотрела вниз, на обнаженную линию склоненной шеи Ма, и в ее груди возникло необычайно острое чувство облегчения и благодарности. Оно причиняло боль, как причиняет боль чистая красота. Она сказала Ма о том, чего бы ей хотелось, но не сознавала, как сильно ей этого хотелось.

– Эта женщина обращается к Сияющему Королю. – Ма говорила достаточно громко, и ее услышали все на площади. И само Небо услышало. – Я клянусь сопровождать моего мужа на каждом шагу его путешествия, пусть даже оно продлится десять лет и покроет десять тысяч ли. А в конце, когда он начнет свое правление в качестве императора – основателя новой династии, я буду его императрицей.

Чжу услышала в голосе Ма настойчивое требование верности самой Чжу, и честности, и отличия от других. Глядя на Ма сверху, Чжу внезапно увидела, каким будет их путешествие: мечта Чжу вознесет их все выше и выше, пока над ними не останется ничего, кроме ослепительного купола Небес. И для Ма каждое мгновение этого восхождения будет компромиссом и сердечной болью и постепенным разрушением ее веры в то, что всегда есть более щадящий путь. Такова цена, которую заплатит Ма, не только за мечту Чжу, но и за свою собственную. Потому что она любит Чжу и хочет увидеть, как та будет править миром.

У Чжу заболело сердце. «Я сделаю так, чтобы оно того стоило, для нас обеих».

Она смотрела на толпу и изо всех сил старалась запечатлеть этот момент в памяти, чтобы не потерять его: Ма, и Сюй Да, и ее офицеры, а позади них тысячи других, которые готовы идти за ней и умереть за нее, пока она не осуществит свою мечту.

– Моя будущая императрица! – крикнула она, и эти слова заставили ее затрепетать от сладкого предвкушения того, что должно произойти. – Мой брат командующий, мои офицеры, все мои верные подданные! Мир ожидает нас!

Она подняла руки и выпустила из себя чистый белый свет, и он струился до тех пор, пока их склоненные тела не утонули в ярком сиянии, соперничающем с солнечным. Изнутри переливающейся ауры ее собственного сияния это зрелище казалось видением будущего. Это было самое прекрасное, что Чжу видела когда-либо раньше.

– Встаньте! – радостно произнесла она.

Благодарности

Эта книга зародилась во время серии мозговых штурмов с друзьями, в ходе которых мы все решили написать книги, о которых мечтали, но так и не смогли найти. Я не уверена, что кто-то из нас тогда понимал, насколько долгим будет это путешествие, но, ребята, мы сделали это. Тем, кто был там с самого начала: спасибо вам от всего сердца. Ванессе Лен – за то, что проделала со мной каждый шаг на пути к финишу, и за понимание радостей и разочарований человека смешанной расы среди азиатской диаспоры. Я безмерно рада, что мы дебютируем вместе в 2021 году. К. С. Пакат – за то, что вдохновила нас копать глубже, чтобы найти наши истории; за бесконечную поддержку и советы и за неспособность лгать об искусстве. Беатрикс Бэй – за то, что провела ту самую первую сессию, тем самым начав гонку продовольственных вооружений, которая оставила остальных из нас психически сломленными, а затем забрала нас обратно и накормила вкусным супом.

Анна Коуэн – какую хорошую подругу я нашла! Спасибо вам за то, что вы были моим партнером по kdrama в течение адского года работы над первым черновиком и за содержательные идеи персонажей. Я никогда больше не буду думать о мече Оюана так же, как раньше.

Моя неутомимая болельщица с мозгом размером с планету, мой агент Лаура Реннерт – я не знаю, как тебя отблагодарить. Как мастер боевых искусств на тренировке, ты сказала: «Еще раз! Но лучше!», даже когда я думала, что слишком устала, чтобы продолжать (хотя, в отличие от реальной Sifu, ты всегда говорила это самым приятным образом). Эта книга неизмеримо лучше благодаря тебе. Также благодарю всю твою чудесную команду – Пейдж Терлип, Лауру Шоффел и Викторию Пионтек и их коллег из Andrea Brown Literary Agency.

Мой самый первый редактор в издательстве Tor, Диана Гилл: спасибо вам за ваш энтузиазм и неустанную внутреннюю поддержку этой книги. Я все еще не могу до конца поверить, что логотип Tor, который я видела на своих любимых фантастических книгах в мягкой обложке, будет на корешке той, что я написала. Уилл Хинтон, Деви Пиллаи и вся команда Tor, включая фрилансеров: спасибо вам за ваши великолепные усилия, включая многие, которые остались незамеченными с моей стороны, позволившие принести эту книгу в мир.

Белла Пэган и более многочисленная команда издательства Pan Macmillan: большое спасибо за ваш теплый прием в мире издательского дела и ваш энтузиазм и самоотверженную работу по распространению моей книги по Содружеству, и в частности Австралии.

Спасибо премии Otherwise Award: стипендия 2017 года дала мне жизненно важную поддержку, когда мне еще предстояло пройти много миль.

Спасибо восхитительной Ин Фан Ван за помощь с именами и произношением. (Любые оставшиеся недостатки, конечно же, мои собственные.)

Синди Пон, Джинни Лин, Кортни Милан и Дзен Чо, чьи жанровые книги с азиатскими героями заставили меня поверить, что мои собственные могут быть опубликованы.

Терпеливым и приветливым авторам в групповом чате, которые отвечали на мои вопросы и делились как радостью, так и горем во время этого долгого пути к публикации.

Моей матери, которая всегда поощряла мое творчество.

И спасибо двум моим самым близким и дорогим людям: Джону, за годы неизменной поддержки, несмотря на мои отказы позволить прочитать рукопись, и за утверждение, что по крайней мере один из персонажей мужского пола должен быть порядочным человеком; и Эрике, за то, что уделяла время и внимание родственнику, который оказался книгой.

Наконец, я хотел бы выразить признательность народу вурунджери, который является традиционным хранителем земель, на которых я написала окончательные черновики этой книги.

Примечания

1

Огненная проповедь – проповедь Будды, обращенная к тысяче монахов на вершине горы в Индии.

2

Небесный мандат – одно из центральных понятий традиционной китайской политической культуры, используемое как источник легитимации правящей династии.

3

Фестиваль середины осени, также известный как Фестиваль Луны или Фестиваль Лунного пирога, является традиционным праздником, который отмечают многие жители Восточной и Юго-Восточной Азии.

4

Традиционная китайская мера веса; в КНР в настоящее время составляет 500 граммов.

5

Существо, посвятившее себя достижению полного состояния Будды.

6

Дхарма, дхамма – одно из важнейших понятий в буддизме. Понятию дхармы трудно найти эквивалент. Слово «дхарма» буквально переводится как «то, что удерживает или поддерживает».

7

Сутра – свод изречений.

8

Инь – женское начало (темное, холодное, влажное, пассивное); одна из двух космических противоположных сил, синтез которых рождает все сущее, в китайской философии.

9

Ху – термин для обозначения Пяти варваров – племен, проживавших по соседству с Древним Китаем.

10

Моллюск, который производит полый жемчуг, используемый в ювелирном искусстве.

11

Сияние, яркий свет – стадия развития ума в медитации.

12

Четыре Небесных Царя (Императора) – в буддизме – четыре бога-хранителя, каждый из которых оберегает одну из четырех сторон света.

13

Цветноглазые (Semu) – обозначение людей разных национальностей как отдельной группы населения при династии Юань со стороны монгольской администрации. «Цветноглазые» представляли собой подобие касты или сословия по признаку непринадлежности к монголам и китайцам.

14

Монгольское название кумыса.

15

«Сутра сердца праджня парамиты» – однаизсамых популярных в буддизме Махаяны. В сжатом виде в ней излагаются идеи совершенной мудрости.

16

Сэму – одна из четырех каст, основанных династией Юань. К категории сэму относятся выходцы из Центральной и Западной Азии.

17

Шайка – головной убор ученого или философа.

18

Китайский полководец и государственный деятель эпохи Троецарствия.

19

Таэль или лян – восточная серебряная монета.

20

Одно из названий Млечного Пути на Востоке.

21

Военачальник династии Юань.

22

Тэмур – железо.

23

Одна из четырех каст, основанных династией Юань; к ней относятся выходцы из Центральной и Западной Азии.

24

Государство на Корейском полуострове, появившееся в 935 году, после падения государства Силла.

25

Гадательная система Древнего Китая.

26

В 15-й день 1-го месяца по лунному календарю в Китае отмечают Праздник фонарей, знаменующий собой окончание праздника Весны или традиционного Нового года.

27

Примерно два-три часа.

28

Вытаскивание козла – цель этой древней азиатской игры состоит в том, чтобы нести тушу и бросить ее на цель на земле, в то время как десятки других всадников хватают тушу, бьют, пинают и изо всех сил пытаются отнять ее.

29

Панголин, или китайский ящер. Его отличительная особенность – умение сворачиваться в шар.

30

Съедобный моллюск.

31

Китайский музыкальный струнный инструмент.

32

Туг, или сулд, – шест с конскими хвостами наверху, белыми или черными, появился в империи монголов в качестве военного штандарта. На похоронах шест с черными конскими волосами несли за покойным, чтобы облегчить его переход к следующей жизни.

33

«Дождь и облака» чаще всего означает секс. Это была запретная тема в Древнем Китае. Существовала легенда о короле и прекрасной богине, которая превращалась днем в облако и в дождь ночью. Они любили друг друга и занимались сексом.

34

Древний Вьетнам.

35

Надкушенный персик – символ гомосексуальности в Китае.

36

«Три человека создают тигра» – китайская идиома; это склонность человека принимать абсурдную информацию, если ее повторяет достаточное количество людей.

37

Древний Линьань раньше был политическим, экономическим и культурным центром на юге Юньнани.

38

Вейци – китайское название игры, которая широко известна под японским именем го.

Content

Шелли Паркер-Чан
Та, что стала Солнцем

Часть первая 1345–1354 годы

1 Долина реки Хуай, Южная Хэнань, 1345 год

2

3 1347 год, второй месяц

4

Часть вторая 1354–1355 годы

5 Долина реки Хуай, десятый месяц

6 Аньфэн, Южная Хэнань, одиннадцатый месяц

7 Река Яо

8 Аньян, Северная Хэнань, двенадцатый месяц

9 Аньфэн. Новый год. 1355 год

10 Аньян. Первый месяц

11 У стен Лу. Второй месяц

12 Хичэту. Шаньси. Третий месяц

13 Аньфэн. Лето

14 Юго-восточная Хэнань. Лето

15 Аньян. Лето

16 Аньфэн. Восьмой месяц

17 Аньфэн. Десятый месяц

Часть третья 1355–1356 годы

18 Аньян. Одиннадцатый месяц

19 Аньфэн. Одиннадцатый месяц

20 Аньян. Первый месяц

21 Аньфэн. Второй месяц

22 Бяньлян

23 Аньфэн. Третий месяц

Благодарности

Примечания