А. А. Вишневский

Каноническое право. Древняя Церковь и Западная традиция

Светлой памяти моего учителя профессора Олега Андреевича Жидкова и с благодарностью к моей канонической alma mater – факультету теологии Университета Мальты

Сокращения

Ряд источников, часто используемых в настоящих лекциях, целесообразно подавать в сокращенном виде, в связи с чем приняты следующие сокращения:

Кодекс Кодекс канонического права Римско-Католической Церкви 1983 г. (в тех случаях, когда речь идет о Кодексе канонического права Римско-Католической Церкви 1917 г., текст содержит специальную о том оговорку).

Commentary… The Code of Canon Law. A Text and Commentary. Comissioned by the Canon Law Society of America. Ed. by J.A.Coriden, T.J.Green, D.E.Heintschel. N.Y.: Paulist Press, 1985.

New Commentary… New Commentary on the Code of Canon Law. Comissioned by the Canon Law Society of America. Ed. by J.P.Beal, J.A.Coriden, T.J.Green. N.Y.: Paulist Press, 2000.

Вводные замечания

Прежде всего я хочу сказать теплые слова тем, благодаря кому эта книга появилась. В ее основе лежат лекции, которые мне посчастливилось читать в ряде учебных заведений, главным образом в Институте философии теологии и истории им. Святого Фомы. Именно в ходе живого общения и рождалось то понимание ряда ключевых тем канонического права, которое составило содержание настоящей книги, и в этом смысле я не без основания рассматриваю своих слушателей как соавторов и благодарю их за это. Особую благодарность я выражаю А. Н. Ковалю за ценные замечания, сделанные в процессе работы над книгой.

Я посчитал целесообразным предварить предлагаемую книгу краткими вводными замечаниями, касающимися, в первую очередь, понятия канонического права и подбора тем, вошедших в данную работу.

Наиболее простым образом каноническое право (jus canonicum) можно определить как право, созданное Церковью. Естественно, что это понятие очень емкое, поскольку церковное правотворчество насчитывает многовековую историю, в ходе которой оно развивалось порой очень интенсивно.

В отношении приведенного определения канонического права целесообразно сделать ряд замечаний. Прежде всего, не следует отождествлять право, созданное Церковью, с правом о Церкви (т. е. с правом, регулирующим устройство Церкви, ее дисциплину, наконец ее статус с точки зрения права, созданного государством, и т. п.). Право о Церкви более корректно называть церковным правом (jus ecclesiasticum). Что же касается канонического права, то, будучи созданным Церковью, оно, тем не менее, регулировало вопросы не только собственно церковного устройства, но и те, что относятся к сферам, которые обычно воспринимаются как выходящие за пределы Церкви. Например, в средние века каноническое право регулировало в том числе и вопросы договорного права, а также те вопросы, которые современное правосознание с большей готовностью отнесло бы к сфере уголовного права.

Сразу оговоримся, что соотношение терминов «каноническое право» и «церковное право» не есть что-то раз и навсегда закрепленное: напротив, в ходе истории эти термины понимались по-разному, смешивались, отождествлялись. Например, К. Ван де Вьель указывает, что до XVI в. термины jus canonicum и jus ecclesiasticum использовались как синонимы, с XVII в. протестантские авторы ввели иное понимание термина «церковное право» – как совокупности правовых норм, созданных государством и регулирующих статус Церкви. В XIX–XX вв. в ряде случаев под каноническим правом понималось право, содержащееся в средневековом Corpus juris canonici («Свод канонического права»), а под церковным – то право, которое было создано Церковью впоследствии; иное понимание сводилось к тому, что каноническое право – это собственно право, созданное Церковью, в то время как церковное право включало в себя как каноническое право, так и светское право о Церкви и конкордаты. Впоследствии в Кодексах канонического права Римско-Католической Церкви эти понятия снова используются как синонимы{Van de Viel C. History of Canon Law. Louvain: Peeters Press, 1991. P. 13–14. В отечественной канонистике о соотношении данных понятия см.: Суворов Н. С. Учебник церковного права. М.: «Зерцало», 2004. С. 5–6.}.

Проблему соотношения терминов можно усложнить еще более, рассмотрев содержание понятий «сакральное право», «понтификальное право» и др., а также введя в круг рассмотрения трактовку данных понятий в светских правовых системах. Более того, в различных церковно-правовых системах эти термины тоже могут пониматься по-разному. Однако, в нашу задачу менее всего входит столь детальное уяснение (с неизбежным усложнением) данных вопросов. Поскольку книга посвящена праву, созданному Древней Церковью, и праву, созданному в ходе развития западной традиции христианства, то корректно использование термина именно «каноническое право», как наиболее характерного для западной традиции и который практически всегда понимался как право, созданное Церковью. Именно в этом простом смысле, в смысле права, созданного Церковью, мы и будем употреблять термин «каноническое право» в предлагаемой книге.

Название книги содержит подзаголовок «Древняя Церковь и Западная традиция». Чем обусловлен такой выбор тематики?

Начнем с того, что наша литература не так откровенно обходит вниманием церковное право Русской Православной Церкви, как каноническое право Западной традиции. Наш читатель может наслаждаться фундаментальными, интересно составленными, глубокими трудами русских канонистов – достаточно упомянуть доступные в настоящее время труды Н. С. Суворова и В. Цыпина, которые я всегда с глубоким уважением к этим авторам рекомендую своим слушателям{Суворов Н. С. Учебник церковного права. М.: «Зерцало», 2004; Протоиерей В. Цыпин. Курс церковного права. Клин, 2002.}.

В то же время каноническое право церковного Запада всегда оставалось в отечественной науке пасынком. Работы, посвященные этой проблематике, появлялись изредка, посвящались либо отдельным аспектам, либо подавались исключительно в сравнении с церковным правом на Востоке, а печальнее всего обстояло дело с историей канонического права на Западе, поскольку даже доступные сейчас работы посвящены, в основном, современному Кодексу канонического права Римско-Католической Церкви 1983 г… При этом я вовсе не хочу принизить заслуг авторов, которые все же вносили вклад в изучение Западного церковного права – речь идет всего лишь о том, что имеющиеся работы явно недостаточны и богатейшее наследие Западного церковного права продолжает оставаться для России terra incognita{Из доступных в настоящее время работ по западному каноническому праву на русском языке отметим следующие: Каноническое право о народе Божием и о браке: Сост. священник И. Юркович. М.: Истина и жизнь, 2000; Джероза Л. Каноническое право. М.: Христианская Россия, 1996; Абате А. Положение о браке в новом каноническом законодательстве. М.: Паолине, 2000.}.

Вот почему в сферу вопросов, рассматриваемых в настоящей книге, попадает именно Западная традиция канонического права.

Что касается канонического права Древней Церкви, то ответ на вопрос о причине включения этой проблематики в содержание лекций еще более прост – потому что без «начала начал» говорить о любой традиции в каноническом праве бессмысленно. Развитие религиозно-правовой системы тесно связано с ее религиозными первоисточниками. Не представляется возможным говорить о развитии религиозно-правовой системы как об отрицании прошлого при появлении новых идей, институтов, понятий – напротив, развитие религиозно-правовой системы возможно лишь как новое понимание, новое прочтение изначального истока. В этом смысле как западная, так и восточная традиции имеют общее каноническое ядро – право Древней Церкви. Впоследствии принципы, заложенные в этом древнем праве, прочитывались по-разному на Востоке и на Западе, но разница эта была относительной, а единое начало продолжает оставаться абсолютным.

В силу этого мне представляется просто бессмысленным излагать Западную традицию в отрыве от ее начал в каноническом праве Древней Церкви. Я позволил бы себе такое замечание: Западная традиция – это современное звучание древнего права Церкви на Западе, в то время как Восточная традиция – это современное звучание древнего права Церкви на Востоке. Я склонен усматривать в них больше сущностного единства при наличии внешних различий.

Не следует воспринимать предлагаемую книгу как систематический курс канонического права – такая задача вовсе не ставилась. Речь идет о подборке тем, которые, с моей точки зрения, могут рассматриваться в качестве ключевых для истории канонического права на Западе и как таковые представляются достаточными для получения общего представления об историческом развитии и современном состоянии западного канонического права.

Выбор конкретных тем при этом диктовался необходимостью показать (не преуменьшая реальное значение других институтов) самое существенное в современном каноническом праве для человека, чаще всего мирянина, знакомящегося с ним: соотношение статуса клира и мирян в Церкви и связанные с этим вопросы церковной власти (клир) и церковного брачного законодательства (миряне).

Раздел I. Каноническое право Древней Церкви

1. О понятии, источниках и традициях канонического права Древней Церкви

О понятии права Древней Церкви. Что понимать под правом Древней Церкви? Ответить на это не так просто уже хотя бы потому, что возможны разные подходы и к самому понятию «Древняя Церковь». Наиболее соблазнительно простым ответом был бы такой: Древняя Церковь – это Церковь до официального разделения 1054 г. Однако, помимо того что в церковно-исторической литературе эта дата как дата разделения Церкви на Восточную и Западную получила неоднозначную оценку, такой ответ едва ли будет удовлетворителен и с точки зрения логики развития канонического права, которая отражает развитие церковной организации отнюдь не зеркально.

Наиболее резонным представляется подход, при котором под правом Древней Церкви понимается каноническое право до возникновения его традиций – Западной и Восточной. При этом не следует представлять себе процесс «линейно-хронометрически»: говоря о каноническом праве до выделения различных его традиций, мы не имеем в виду, что с выделением традиций право Древней Церкви «прекратилось», уступив место вновь возникшим традициям. Правильнее будет сказать, что право Древней Церкви продолжает существовать наряду с существованием и развитием Восточной и Западной традиций – для каждой из традиций оно продолжало существовать как первоисточник, из которого получали питание корни как одной, так и другой традиции{Основная научная сложность такого подхода будет состоять в том, что в ряде случаев мы окажемся перед необходимостью реконструирования канонического права Древней Церкви, поскольку оно нередко становится нам известным не в чистом виде, а в изложении Западной или Восточной (чаще всего) традиции.}.

В настоящей книге под правом Древней Церкви понимается прежде всего право Апостольских канонов{О данном источнике см. ниже.} и семи Вселенских Соборов. Апостольские каноны и каноны семи Вселенских Соборов рассматриваются как источники канонического права Древней Церкви, т. е. те документы, в которых зафиксировано содержание этого права. Однако и данный простой с виду тезис нуждается в некоторых пояснениях.

Сложность состоит прежде всего в том, что не все в праве Вселенских Соборов и не все в Апостольских канонах воспринимается однозначно на Западе и Востоке – существует разница в подходах к признанию юридической силы тех или иных церковных форумов, существует разница в трактовке положений одних и тех же канонов, вплоть до их признания одной Церковью и непризнания другой.

Однако позволим себе еще раз напомнить, что каноническое право не должно рассматриваться как зеркало церковной организации, Церковь и каноническое право – это не одно и то же, даже при учете того, что каноническое право создается Церковью. Юристам понятен тезис об относительной независимости права от государства, то же будет верно и в отношении церковной организации и порожденного ею права.

В свете сказанного я хотел бы представить право Древней Церкви не как совокупность канонов, общих для всей Церкви в смысле их безусловного признания и принятия всеми церковными общинами, но прежде всего как совокупность канонов, имеющих значение для обеих Церквей, совокупность канонов, не могущих быть проигнорированными ни Западной, ни Восточной Церковью, даже если отношение к ним выразится в отрицании за определенными из них юридической силы. Например, знаменитый 28 канон Халкидонского Собора о соотношении чести патриархов Константинополя и Рима совершенно по-разному понимается, трактуется на Западе и Востоке и в этом смысле для Запада он представляет одно право, в то время как для Востока – совсем другое. Таким образом, если под правом Древней Церкви понимать общее право для Запада и Востока, то получится, что 28 канона Халкидонского Собора вообще не существует! Но он существует, и существует не только в разном понимании его на Западе и на Востоке, но и сам по себе!

Этот пример показывает, что феномен права Древней Церкви проявляется не как «совокупность норм», выраженных и закрепленных в канонах, но скорее как совокупность проблем, которые не могли быть проигнорированы правом и которые были им если не однозначно решены, то, по крайней мере, обозначены, и порой весьма рельефно. Именно этот правовой массив я и понимаю под правом Древней Церкви в данной книге. Есть 28 канон Халкидонского Собора как право Древней Церкви. Есть его различное понимание на Западе и Востоке, т. е. есть Западная и Восточная традиции канонического права. Этот пример показывает, что речь идет не о том, что было право Древней Церкви, а потом вместо него возникают Западная и Восточная традиции – на самом деле все три феномена сосуществуют. Но не будем впадать в другую крайность – речь вовсе не идет о том, что обе традиции и возникают одновременно с правом Древней Церкви, это не так.

Учительская (дидаскальная) и соборная (нормативная) традиции в праве Древней Церкви. Обратимся теперь собственно к праву Древней Церкви. Выше было сказано, что под ним понимается, прежде всего, право Апостольских канонов и семи Вселенских Соборов. Здесь наступает время прояснить следующую очень немаловажную деталь.

Право Древней Церкви обнаруживает в своем развитии две традиции, которую я хотел бы назвать учительской (дидаскальной) и соборной (нормативной). Соответственно этим традициям обнаруживаем два типа источников права Древней Церкви.

Учительская традиция проявляет себя в церковной литературе «пост-Новозаветного» толка. Речь идет о раннехристианских произведениях, по своему стилю скорее пастырских, чем юридических. Их тематика развивалась по пути применения учения о десяти заповедях и христианском нравственном императиве («поступай с другим так, как хочешь, чтобы поступали с тобой») в повседневной жизни. Это право, которое современное сознание могло бы смело отнести к области нравственного богословия более, чем права.

Соборная традиция более понятна современному восприятию права. Она материализуется в виде собственно норм права, принятых, в основном, на церковных Соборах{«В основном», потому что нормативный стиль характерен и для некоторых других источников, например, для Апостольских канонов.}.

Разница между ними существенна. Учительская традиция – это своего рода учение, и она стремится быть понятой. Соборная традиция – это нормативная система, она стремится быть соблюденной. При этом, хотя учительская традиция возникает раньше соборной{Практически о соборной традиции можно говорить, начиная с IV в.}, не следует представлять дело таким образом, что соборная традиция появляется вместо учительской – ниже на некоторых примерах я постараюсь показать, что они сосуществуют. Более того (и об этом я буду упоминать по ходу своих рассуждений), не будет ошибкой утверждать, что учительская традиция присутствует в каноническом праве по сей день.

Источники права учительской традиции. Как только что было отмечено, источники канонического права учительской традиции представляют собой произведения раннехристианской литературы, стиль которых можно охарактеризовать как пост-Новозаветный. Возможно, оправданно сравнение их стиля с некоторыми апокрифами, однако отличаются они бóльшим удельным весом проповеднически-юридического содержания.

Назовем три таких источника: Дидахэ, Дидаскалии, Апостольские постановления.

Дидахэ (полное название: «Учение Господа, преподанное народам через Двенадцать апостолов») датируется рубежом I–II вв. Принято делить памятник на две части. Первая часть содержит нравственные заповеди, изложенные в виде учения о двух путях. Вторая часть содержит наставления по жизни церковных общин в доепископальный период развития церковной организации.

Дидаскалии (didascalia apostolorum) представляет собой трактат (III в.) о церковной дисциплине в различных ее аспектах в епископальный период. В связи со значительным объемом и кругом рассмотренных вопросов Дидаскалии иногда характеризуют как «кодекс» права раннехристианской Церкви.

Апостольские постановления – памятник, относимый к IV в., который можно охарактеризовать как расширенную версию Дидаскалий с приложением Апостольских канонов – 85 правил Древней Церкви. Название «апостольские» породило немало споров в литературе – из названия хочется вывести заключение о том, что авторами их являются апостолы, что впоследствии оспаривалось. Для нас их авторство не имеет принципиального значения – для нас важно, что эти каноны отражают право Древней Церкви, кто бы ни являлся их составителем.

Мы поговорим ниже о различных аспектах содержания данных источников, когда речь пойдет о характеристике институтов канонического права Древней Церкви. Пока же уместно остановиться на следующей проблеме.

Не будет ошибкой утверждать, что одной из центральных тем источников учительской традиции является тема разделения права и вторичного законодательства.

Суть этой проблематики можно обрисовать следующим образом. Авторы Дидаскалий и Апостольских постановлений указывают, что в Священном Писании содержится указание на существование Закона и «вторичного законодательства». Под Законом понимается не закон в привычном нам юридическом смысле (хотя этот Закон может выражаться и в юридических формах), но Закон, положенный Творцом в основу человеческого существования. Именно об этом Законе Христос говорит, что не нарушить пришел Он, но исполнить{Матф. 5:17.}, именно этот Закон имеется в виду, когда Христос утверждает, что «доколе не прейдет небо и земля, ни одна иота или ни одна черта не прейдет из закона, пока не исполнится все»{Матф. 5:18.}. Человечеству этот Закон дан, главным образом, в Десяти Заповедях и в императиве неделания другому того, чего не хочешь получить от других сам. Это даже не каноническое право, это закон христианского состояния души. Если представить себе идеальную ситуацию, когда человечество следует этому Закону, постоянно сохраняя христианское состояние души, то вопрос о каком-либо другом праве становится излишним.

Отклонение от этого Великого Закона породило «вторичное законодательство» – многочисленные нормы, направленные на исправление тех, кто от этого Великого Закона так или иначе отклонился.

Хорошим подтверждением данного тезиса служит сама структура Дидаскалий. Начало Дидаскалий – это глава под названием «О простом и естественном Законе». Название главы говорит само за себя – естественно, речь идет о «законе и пророках», о том самом законе, о котором шла речь чуть выше. А последующие разделы Дидаскалий посвящены нравственным требованиям к мирянам, епископам, и эти нравственные требования есть не что иное как применение Главного Закона к конкретным жизненным вопросам. Столь же показательно, что, рассуждая о епископе, о тех качествах, которым епископы должны соответствовать, Апостольские постановления подчеркивают: «Но более всего (курсив мой – А.В.) пусть он [епископ] внимательно различает между первоначальным законом и дополнительными предписаниями, и показывает, где есть право для верующих, а где есть узы для неверующих»{Апостольскиепостановления, Книга II, iv, 11.}.

Это разделение между правом и вторичным законодательством является позднейшим воплощением более ранней новозаветной идеи о различной роли права и благодати в деле обретения спасения. В свою очередь, новозаветная «правовая доктрина» возникает как реакция на ту роль, которую право играло в иудаизме и как необходимость выработать новое отношение к праву.

Можно считать общеизвестным положение о том, что иудаизм представляет собой не просто религию, но религиозно-правовую систему, отличающуюся детальнейшими предписаниями каждого дня жизни, каждого шага и вздоха иудея. «Законопослушность стала универсальным выражением иудейской набожности»{Muntz W.A. Rome, St.Paul and the Early Church. L., 1913. P. 127–128.}.

У этого процесса оказалась и вторая сторона – слишком высокая степень детализированности стала порой заслонять внутреннее содержание предписаний, следование многочисленным буквам закона поглощало такое количество религиозной энергии, что изначальные простые с виду заповеди оказались на втором плане. «Правовая доктрина» раннего христианства, изложенная, главным образом, в посланиях Святого Павла, заслужившего титул «самого юридически грамотного» апостола{Muntz W.A. Rome, St.Paul and the Early Church. L., 1913. P.22.}, выражается в связи с этим в двух взаимосвязанных максимах.

Первая: надлежит отличать Закон от вторичного законодательства и следовать именно Закону. Это позитивная мáксима, это мáксима, позволяющая Апостолу Павлу сказать о верных, следующих данному пути: «на таковых не нужно закона», закона в смысле вторичного законодательства, это максима, практическое проявление которой слышно в словах Христа «суббота для человека, а не человек для субботы», в совершённом им исцелении человека в субботу, вопреки иудейским запретам.

Вторая: следование вторичному законодательству как самоцель, без обращения сердца к Заповедям, бессмысленно – такой подход приводит к тому, что на первое место ставится внешняя набожность и праведность, такой подход приводит к фарисейству и выхолощенной книжной учености. Это негатив, это та максима, которая «осуждает» иудеев за слишком большую приверженность именно к внешней стороне вероучения и правил вопреки искреннему обращению к Богу в сердце своем; одновременно это та максима, которая вызывает осуждение христиан со стороны иудеев (например, осуждение фарисеями Христа за делание того, чего не должно делать в субботу).

Следование первой максиме в идеале делает право излишним феноменом в христианском обществе. Но не такова реальность. Реальность очень проста – христианское общество не следует этой максиме. Несмотря на ее внешнюю простоту, следовать ей очень непросто. Человеческое несовершенство не позволяет человеку не только обладать достаточной силой, чтобы следовать по этому пути, но и достаточным умом, чтобы понять, как применить Закон, заповеди в конкретных жизненных ситуациях. Несовершенство человека постоянно требует дополнить, «прокомментировать» Закон во вторичном законодательстве. Несовершенство человека постоянно тяготеет к культу вторичного законодательства и к соблюдению внешних предписаний без должной работы души.

Учительская традиция в раннехристианском каноническом праве служит мостиком, пытающимся соединить Закон и каноническое право, учительская традиция дает выражение этого Закона в нравственных нормах жизни христианской общины.

Источники права соборной традиции. На первый взгляд, этот подзаголовок звучит как тавтология – естественно, что в соборной традиции источниками права являются каноны церковных Соборов. Это действительно так, но помимо этого очевидного утверждения оправданно немного сказать о Соборах как правотворческих органах, и в определенной степени о том, как соборное правотворчество повлияло на развитие христианского канонического права.

Идея церковного Собора имеет новозаветное, апостольское происхождение (Деяния Апостолов). Однако в период «господства» учительской традиции (в той степени, в которой термин «господство» вообще может быть применен к учительской традиции) Собор не является основным правотворческим органом. Учительская традиция полагается более на учителей, духовно и интеллектуально окормляющих различные христианские общины, их принадлежность всей Церкви во многом реализуется в форме странствования от одной общины к другой. Соборная же традиция – показатель куда более стабильной структуры. Здесь речь идет об общецерковном представительстве (Вселенские Соборы) или, по крайней мере, региональном (провинциальные Соборы). В учительской традиции пророки представляют себя Церкви, объединяя христианские общины своей единой проповедью, в соборной – сама объединенная Церковь представляет себя на общецерковном форуме, и первичны уже не богодухновенные харизматические личности, но óрган.

Другой немаловажный аспект. О соборной традиции можно практически говорить, начиная с IV в. И не потому, что раньше Соборов не было. Даже если бы они и были, сами по себе они не сыграли бы той роли, которую сыграли в церковной истории и каноническом праве церковные Соборы, начиная с IV в. и далее. Дело здесь заключается в том, что с IV в., со знаменитого эдикта 313 г. римского императора Константина Церковь перестает подвергаться преследованиям и, еще не будучи Церковью государственной (это происходит позднее, с эдикта императора Феодосия 380 г.), она вступает в особые отношения с государством, что имело непреходящие последствия как для одной, так и для другой стороны. Причем последствия неоднозначно оцениваемые – в христианстве существует и взгляд, согласно которому внешнее укрепление Церкви путем союза с государством повлекло за собой ее внутреннее ослабление, ибо гораздо большая сила для христиан требовалась во время гонений, нежели при наличии государственной защиты{См. напр.: Фарруджа Э. Лучше Нерон, чем Константин? // Точки, 2004, № 3-4. С. 154–184.}.

Оценка союза Церкви и государства в этом свете остается за пределами настоящей книги. Для нас, тем не менее, очевидно, что союз с государством оказал влияние не просто на форму (соборную) церковного правотворчества, но и в определенной степени (особенно на Востоке) на его содержание.

Для характеристики права Древней Церкви мы примем во внимание следующие группы канонов соборной традиции:

• Апостольские каноны (приложение к Апостольским постановлениям), под которыми понимают собрание 85 канонов, касающихся церковной дисциплины; своим названием данные каноны обязаны традиции, согласно которой они рассматривались как составленные апостолами и переданные Папе Клименту;

• каноны Вселенских Соборов, к числу которых относятся Первый Вселенский Собор (Первый Никейский) 325 г., Второй Вселенский Собор (Первый Константинопольский) 381 г., Третий Вселенский Собор (Ефесский) 431 г., Четвертый Вселенский Собор (Халкидонский) 451 г., Пятый Вселенский Собор 553 г., Шестой Вселенский Собор (Второй Константинопольский) 680-681 гг. (при этом Пятый Собор не принял специальных правил, эта задача была решена на Шестом Соборе, в связи с чем в каноническом праве используется понятие «пято-шестой» Собор, или Квинисекст), Седьмой Вселенский Собор (Второй Никейский) 787 г.;

• каноны ряда поместных Соборов, в числе которых поместные Соборы в Анкире, Неокесарии, Гангре, Антиохии, Лаодикии, Сердике, Карфагене (каноны которого составили впоследствии т. н. «Африканский кодекс»){См. ниже о сборниках канонов Западной традиции.}.

Для нас меньшее значение, нежели для церковных авторов, будет важен факт признания или непризнания определенного Собора (полностью или частично) той или иной Церковью – для нас содержание соборного правотворчества важно как характеристика права Древней Церкви в том смысле, который я постарался раскрыть выше. Равным образом нас будет не слишком занимать научный спор о подлинности Апостольских канонов, о том, действительно ли они имеют апостольское происхождение либо только приписываются апостолам – для нас важно и достаточно уже то, что этот документ отражает правовую и дисциплинарную практику Древней Церкви и в качестве такового является для нас несомненным источником ее права. При этом не случайно, что Апостольские постановления мы отнесли к источникам права учительской традиции, а Апостольские каноны, являющиеся приложением к Апоостольским постановлениям – к соборной. Причина этого состоит в том, что постановления и каноны сильно отличаются друг от друга по своему стилю: если постановления явно тяготеют к стилю учительской традиции, то каноны очевидно следуют соборному стилю.

Такова общая картина источников права Древней Церкви. Пора перейти к содержанию этого права.

2. Основные институты права Древней Церкви

2.1. Дисциплина мирян в каноническом праве Древней Церкви

Под дисциплиной мирян в самом широком смысле можно понимать те нормы канонического права, которые обращены к мирянам, т. е. к тем христианам, которые не принадлежат к священным чинам и монашествующим{Данное определение мирян может показаться несколько упрощенным с точки зрения той проблематики мирянина, которая характерна для современного канонического права, однако для целей данной главы такое определение представляется допустимым.}.

Я бы хотел начать с мысли о том, что нормы о мирянах, точнее, нормы и доктрина о мирянах изначально составляли как бы центральное ядро канонического права. Подчеркнем, именно нормы о мирянах, а вовсе не нормы о священниках, не нормы об иерархии, которые, на первый взгляд, могут показаться более важными для церковного строения. Причина этого довольно легко объяснима. Ведь задача христианства (по крайней мере, в смысле рассматриваемой проблемы) – не в наличии Церкви как системы иерархии и не в наличии христианских священников. Задача христианства – в создании христианского сознания, в жизни по заповедям. И эти заповеди (та самая сердцевина, которая традиционно звучала как «закон и пророки») обращена ко всем христианам, без различия клира и мира, и она имеет смысл лишь постольку, поскольку обращена ко всем. А нормы, правила, учение, обращенные ко всем – это нормы, правила, учение, обращенные прежде всего к мирянам, а не ко священству.

Основа дидаскальной традиции в изложении дисциплины мирян в древнем каноническом праве состоит в подтверждении права выбора, права, имеющего еще ветхозаветное происхождение (Второзаконие). Речь идет о теории двух путей – пути жизни и пути смерти, при этом у человека есть свободное право выбора одного или другого пути с естественной обязанностью отвечать за последствия своего выбора.

«Два есть пути, один – жизни и другой – смерти, и велико различие между этими двумя путями.

Путь жизни есть сей. Во-первых, возлюби Бога, сотворившего тебя, во-вторых, ближнего твоего, как самого себя, и все, что не хочешь, чтобы произошло с тобою, и сам другому не делай.

Учение сих слов таково. Благословляйте проклинающих вас и молитесь о врагах ваших, поститесь о гонителях ваших. Ибо какая благодать, если вы любите любящих вас. Не то же ли делают и язычники? Вы же любите ненавидящих вас и не будет у вас врага. Удаляйся от плотских и телесных похотей…

Вторая же заповедь учения: не убивай, не прелюбодействуй, не совершай деторастления, не блудодействуй, не кради, не волхвуй, не изготовляй волшебных снадобий, не убивай дитя погублением, и родившегося не умерщвляй, и не желай того, что принадлежит ближнему. Не клятвопреступствуй, не лжесвидетельствуй, не злословь, не злопамятствуй. Не будь двусмыслен или двуязычен, ибо двуязычие – сеть смерти. Да не будет слово твое ложно или пусто, но наполнено делом…

Не будь гневливым, ибо гнев ведет к убийству, ни ревнителем, ни сварливым, ни вспыльчивым, ибо все это рождает убийства…

Но будь кроток, ибо кроткие унаследуют землю. Будь терпелив и милостив и незлобив и покоен и благ и трепещи постоянно тех слов, которые ты услышал. Не превозносись и не давай душе твоей впадать в дерзновение… То, что случилось с тобой, принимай как благо, зная, что помимо Бога ничто не происходит…

Возненавидь всякое лицемерие и все неугодное Господу. Не оставляй заповеди Господни, но храни, что принял, не прибавляя и не опуская ничего. В церкви исповедуй согрешения твои и не приступай к молитве твоей с совестью лукавою. Сей есть путь жизни.

Путь же смерти таков. Прежде всего он лукав и исполнен проклятия. Убийства, прелюбодейства, вожделения, блудодеяния, кражи, идолослужения, волхвования, изготовление снадобий, хищения, лжесвидетельства, лицемерия; двоедушие, хитрость, гордыня, злоба, самодовольство, любостяжание, сквернословие, ревнование, дерзость, высокомерие, бахвальство, бесстрашие; гонители благих, ненавидящие истину, любящие ложь, не ведающие воздаяния праведности, не прилепляющиеся благому, ни суду праведному, бдящие не во благо, но в лукавство; от которых далеко кротость и терпение, любящие суетное, преследующие воздаяния, не милующие нищего, не болезнующие об удрученном, не ведающие Создавшего их, убийцы детей, губители создания Божия, отворачивающиеся от нуждающегося, удручающие угнетенного, защитники богатых, бедных беззаконные судьи, всегрешные{Дидахэ, 1 – 5. Здесь и далее цит. по изд.: Учение двенадцати апостолов // Писания мужей апостольских. М: Издательский Совет Русской Православной Церкви. 2003.}».

Столь длинная цитата из Дидахэ приведена с той целью, чтобы читатели ощутили звучание теории двух путей в учительской традиции. Завершим это краткое введение в теорию двух путей еще одной цитатой из первой части Дидаскалий, носящей название «О простом и естественном Законе»:

«…избегай всякой жадности и злодейства. И не возжелай чужого, как сказано в Законе: Не возжелай принадлежащего ближнему твоему: ни его полей, ни его жены, ни его раба, ни его рабыни, ни его быка, ни его осла, ничего, ему принадлежащего… Ибо кто желает жену ближнего своего, или его раба, или его рабыню, тот уже прелюбодей и вор…

Но для человека, повинующегося Богу, есть один закон, простой, правдивый и мягкий… – если не хочешь, чтобы кто-либо другой сделал что-то тебе, не делай этого другому{Дидаскалии, I. Здесь и далее в переводе автора по изд.: Didascalia Apostolorum. The Syriac Version translated and accompanied by the Verona Latin Fragments. Oxford, 1969.}».

Эти положения неотделимы друг от друга: объяснение пути жизни и пути смерти увязано с ответом на вопрос, как следовать по пути жизни – путем исполнения Закона (и Пророков).

Тем не менее реальная жизнь показывала недостаточность указаний только на простой и естественный Закон. Реальная жизнь диктовала необходимость определенного «второзакония» и для христиан. Как соборные нормы, так и правила Отцов Церкви, формулирующие нормы поведения христиан-мирян, нередко построены в форме указания епитимьи, которая должна следовать за нарушение правил, – в какой-то степени подтверждение того, что более детальные нормы в каноническом праве появляются как следствие отклонения от простого и естественного Закона.

Хотелось бы только предостеречь от несколько упрощенного понимания того, что фигурирует под названием «дисциплина мирян» в древнем каноническом праве – это не должно сводиться исключительно к нормам, предусматривающим епитимьи за конкретные правонарушения, но должно пониматься в свете тех универсальных христианских максим, которые зафиксированы в дидаскальной традиции.

«Второзаконие» для христиан. Нормы, которые мы выделили под таким названием, отражают различные стороны жизни христианской общины и отдельных христиан. Одни из них по своему содержанию носят универсальный характер и сохраняют свою актуальность на протяжении всей истории древнего периода (и даже после него), а другие имеют значение только в особых случаях, характерных для определенного периода христианской Церкви (к числу таких «временных» норм можно отнести правила, касающиеся судьбы христиан, отступивших от веры в период гонений).

Возможно выделение следующих «подотраслей» дисциплины мирян:

– правила, цель которых – отделение христиан от не-христиан,

– правила, цель которых – поддержание дисциплины в церковном помещении, литургической дисциплины,

– правила, цель которых – воспрещение нехристианских проявлений жизни,

– канонические матримониальные ограничения, занимающие одно из центральных мест в проблематике дисциплины мирян.

Отделение христиан от не-христиан. Этой проблеме уделено должное внимание уже в Апостольских канонах, которые установили наказание за различные запрещенные формы общения с иудеями и язычниками. Не стоит, однако, воспринимать данные нормы как имеющие начало исключительно в соборной традиции – достаточно вспомнить учение о двух путях в Дидахэ, в изложении которого следование по пути жизни противопоставляется не только пути смерти, но и языческому отношению к жизни, чтобы почувствовать корни данного разделения уже в дидаскальной традиции{Приведем в качестве примера следующую цитату уже из первых строк Дидахэ: «Благословляйте проклинающих вас и молитесь о врагах ваших, поститесь о гонителях ваших. Ибо какая благодать, если вы любите любящих вас? Не то же ли делают и язычники?» (курсив мой – А. В.).}. При этом все же сложно забыть о «разнице этой разницы». В дидаскальной традиции разделение «христиане – не-христиане» подчеркивает более высокий уровень духовного и религиозного сознания, которое христианство несет в сравнении с язычеством, дидаскальная традиция не игнорирует объяснение того, почему следует воздерживаться от нехристианского. Соборная же традиция не утруждает себя такими объяснениями, не указывает цель разделения христиан от не-христиан, а ограничивается установлением епитимий за различные проявления общения с не-христианами.

Так, Апостольские каноны предписывают отлучать от церковного общения христиан, молящихся в синагоге с иудеями{Апостольский канон 65.}. Как замечает по этому поводу известный комментатор канонического права Зонара, «…христианин, молящийся вместе с убийцами Христа, должен быть признан законопреступником». Аналогичные последствия наступали в случае поста христиан вместе с иудеями, равно как и в случае совместного с ними празднования или принятия даров в дни иудейских праздников{Апостольский канон 70.}; таким же образом предписывалось отлучение от церковного общения христиан, приносящих елей либо возжигающих свечи в синагоге или языческом капище{Апостольский канон 72.}.

Последующие Соборы расширили круг того, что понимается под общением (запрещенным общением) с не-христианами. Так, на т. н. «пятошестом» Соборе (Квинисекст) не только повторяется содержащееся в Апостольских канонах воспрещение есть опресноки с иудеями, но и воспрещается под страхом отлучения «вступать в содружество» с ними, призывать их в болезнях и принимать от них лечение, посещать бани вместе с ними, в связи с чем другой известный комментатор Аристин, комментируя данный канон, не без оснований заключает: «нет никакого общения у христиан с иудеями»{Канон 11 Квинисекста.}.

Более подробно излагает Квинисекст и запреты, касающиеся язычества, в связи с чем устанавливаются наказания за обращения к языческим талисманам, гаданиям, использование языческих клятв и т. п.

Отделение христиан от не-христиан в Апостольских канонах усматривается не только по линии «христиане – последователи других религий», но и «достойные христиане – недостойные христиане». Речь идет прежде всего о постановлении отлучать от Церкви тех христиан, которые молятся с отлученными христианами, даже если речь идет о тех отлученных, которые проживают в одном доме с (еще) не отлученными{Апостольский канон 10.}. В этом же ряду стоят апостольские нормы, предписывающие отлучение (извержение из сана для клирика) за чтение еретических книг{Апостольский канон 60.}.

Повседневная и литургическая дисциплина мирян. Что касается повседневной дисциплины мирян, то соответствующие нормы можно охарактеризовать как предписывающие то, чему мирянин должен следовать в повседневном быту, тот образ действий, который наиболее соответствует христианскому образу мыслей. Данный раздел в каноническом праве обнаруживает лаконичность (собственно «нормы» не так уж и многочисленны), которая на первый взгляд воспринимается как недосказанность (ведь норм о повседневном поведении может быть очень много), но при ближайшем рассмотрении предстает вполне закономерной: невозможно предписать детальные нормы на каждый день, но если образ мыслей следует установленным в канонических источниках правилам, то действия в повседневной реальности будут правильны уже в силу соответствия их мыслям, а не в силу выполнения конкретных предписаний, направленных исключительно на внешние действия. В силу этого в канонических нормах соборной традиции находят отражение только воспрещения крайних проявлений несоответствия внешнего поведения христианским образцам. Если же дополнить данные «карательные ограничения» тем позитивом христианского поведения, который дают источники дидаскальной традиции, то картина получается вполне целостная.

В числе соборных норм, регулирующих вопросы повседневной дисциплины, отметим такие, как воспрещение участвовать в «смехотворствах» и жестоких представлениях{Канон 50 Квинисекста.}, воспрещение «скакать и плясать» на свадьбах и наказ вести себя скромно{Канон 53 поместного Собора в Лаодикее.}, воспрещение мужчинам отращивать волосы{Канон 96 Квинисекста.} – вспомним в этой связи поучения Дидаскалий о воздержании от поведения, пробуждающего похотливые желания. В этом же ряду стоит запрет возбуждающих изображений{Канон 100 Квинисекста.}, поскольку через глаза это проникает и в душу.

Теперь несколько слов о литургической дисциплине мирян. Мы считаем возможным представить литургическую дисциплину, под которой здесь понимается поведение мирян в церкви, в качестве частного проявления повседневной христианской дисциплины. К этой группе правил следует прежде всего отнести нормы, установившие правила поведения в церкви вообще и во время богослужения в частности, равно как и соблюдение предписанных богослужебных правил вне церковного помещения.

В соборной традиции в связи с этим содержится предписание отлучать от Церкви тех, кто входит в церковное помещение, но не участвует в молитве, не остается до конца службы и не причащается{Апостольский канон 9, канон 2 поместного Собора в Антиохии.}, другие нормы воспрещают разговоры во время церковной службы{Канон 69 Квинисекста.}, торговлю «внутри священных оград»{Канон 75 Квинисекста.}. Напротив, предписывается «литургическое благоговение» мирян во время службы: «Желаем, чтобы приходящие в церковь для пения не употребляли бесчинных воплей, не вынуждали из себя неестественного крика и не вводили ничего несообразного и несвойственного Церкви: но с великим вниманием и умилением приносили псалмопения Богу, назирающему сокровенное. Ибо священнословие поучало сынов Израилевых быти благоговейными»{Канон 74 Квинисекста.}.

К богослужебным ограничениям отнесем также правила Апостольских канонов, постановившие отлучать постящихся в воскресенье или в субботу (кроме субботы страстной недели), а равно не постящихся в те дни, которые предписаны Церковью{Апостольские каноны 64, 66.}. Наконец, к этой же группе норм относится предписание отлучать от Церкви мирянина, не посещающего церковь в течение трех воскресений подряд{Канон 79 Квинисекста.}.

Преступления мирян. В ряд норм, относящихся к дисциплине мирян, следует поставить и нормы о канонических последствиях совершения преступлений христианами, соответственно и о том, чтó каноническое право рассматривало в качестве деяния, преступного для христианина.

В качестве одного из самых серьезных, если не самого серьезного преступления каноническое право рассматривает убийство. При этом понятие убийства в каноническом праве широкое – оно включает не только собственно лишение жизни, но и другие деяния, которые по своей природе приравниваются к таковому. В их числе, например, умышленное погубление плода, даже если плод был в состоянии, еще не обретшем образ{Василий Великий о этому поводу указывает, что погубление плода имеет последствия и для женщины, которая при этом подвергается смертному риску, а значит таковое деяние является убийством не только по отношению к плоду, но и по отношению к зачавшей плод.}. Кроме того, каноническому праву известны деяния, которые, хотя и не назывались прямо убийством, но влекли за собой «наказание как за убийство». К таковым деяниям относились мужеложство, скотоложство, идолопоклонничество, обращение к волхвователям и ряд других. В то же время убийство на войне не рассматривается в качестве убийства, хотя по отношению к воинам Василий Великий дает добрый совет – в течение 3 лет воздерживаться от причастия.

К числу других известных каноническому праву преступлений относятся клятвопреступление, воровство, расхищение могил, похищение женщин, отречение от Христа. Серьезным преступлением являлось корыстолюбие и любостяжание в различных формах{Этому вопросу серьезное внимание уделяет Григорий Неокесарийский, рассматривая в качестве разновидности такого преступления даже завладение найденным – «не стоит обольщаться тем, что это было найдено, а не украдено». См.: Правила Святых Апостолъ и Святых Отецъ с толкованиями. М.: Паломникъ, 2000.}. В настоящей книге нет смысла перечислять все известные каноническому праву виды преступлений с указанием конкретных наказаний, предписанных, главным образом, в святоотеческой канонической традиции. Отметим лишь главный принцип отношения к преступникам, указанный Василием Великим: «по покаянию судить о времени, а не по времени о покаянии»{84 правило Василия Великого.}, т. е. назначать наказание в зависимости от степени раскаяния виновного, а не следовать «математическому» принципу назначения количества лет епитимьи в зависимости от конкретного вида преступления.

Матримониальные ограничения. Матримониальные вопросы всегда имели «комплексный характер» в христианстве в том смысле, что, с одной стороны, брачно-семейные отношения всегда регулировались каноническим правом, но, с другой стороны, они никогда не являлись предметом ведения только канонического права, составляя в числе других таинств один из важнейших предметов христианской теологии и литургии.

Прежде всего отметим, что древнее каноническое право в качестве «правильного» рассматривает лишь первый брак. Второй брак, даже в случае прекращения первого (смертью супруга) допускается, но не одобряется Церковью, а что касается третьего, то Василий Великий называет троебрачие «не браком, но блудом», хотя и допускал его с целью избежать еще большего падения{4 и 50 правила Василия Великого.}. В том же духе поместный Собор в Неокесарии воспрещает присутствие священника на браке второбрачного даже в качестве обычного гостя, чтобы избежать обвинения даже в косвенном одобрении такого брака{Канон 7 поместного Собора в Неокесарии воспрещает присутствие пресвитера на браке второбрачного даже в качестве обычного гостя, чтобы избежать обвинения даже в косвенном одобрении такого брака.}. Второбрачным полагалась церковная епитимья, и Лаодикийский поместный Собор постановил определять продолжительность епитимьи в каждом конкретном случае по индивидуальной продолжительности{Канон 1 поместного Собора в Лаодикии.}. Соборное право исходило из того, что обращение и вера сокращают время покаяния для многобрачных{Канон 3 поместного Собора в Неокесарии.}.

Вопрос о второбрачии может возникнуть только при допустимом прекращении первого брака. Наиболее древнее основание прекращения брака, имеющее евангельское происхождение, состоит в смерти одного из супругов. Тем не менее древнее каноническое право позаботилось о том, чтобы заинтересованные лица не злоупотребляли данным основанием. Так, например, обстоит дело в случае безвестного отсутствия: по святоотеческой традиции, жена безвестно отсутствующего мужа, вступившая в брак до известия о его смерти, совершает прелюбодеяние.

Кроме правил о второбрачии, каноническому праву известны и другие ограничения, направленные на то, чтобы если не исключить, то, по крайней мере, затруднить заключение брака при наличии обстоятельств, каким-либо образом загрязняющих его.

К числу таких ограничений следует отнести нормы, касающиеся заключения брака в случае блуда и прелюбодеяния.

Добрачный блуд не является непреодолимым препятствием к заключению брака между данными мужчиной и женщиной. Их разлучение с целью не допустить брака между ними является желательным, но «если слишком держатся друг за друга», то заключение брака допускалось в качестве меньшего зла после соответствующей епитимьи{26 правило Василия Великого.}.

В отличие от блуда, прелюбодеяние влекло за собою более серьезные последствия. Брак между совершившими прелюбодеяние исключался. Показательно, что при решении вопроса о последствиях прелюбодеяния и о том, что является прелюбодеянием, каноническое право устанавливало более строгие правила по отношению к женщине. Так, например, в святоотеческой традиции указывалось, что если жена оставит мужа и он возьмет другую жену, то у этой второй пары нет вины прелюбодейства, но если муж оставит жену, то и она и он в случае попытки вступить во второй брак обрекаются на прелюбодейство{9 правило Василия Великого.}. Такого рода ограничение известно уже Апостольским канонам, в которых содержится положение о том, что мирянин, «изгнавший свою жену», не может привести другую под страхом отлучения от Церкви{Апостольский канон 48.}.

Отметим также тенденцию к расширительному толкованию блуда в святоотеческой традиции – Василий Великий рассматривает в качестве блуда и брак, который не соответствует установившимся обычаям. Например, если отроковицы следуют за своими мужьями без согласия отцов, то их поведение рассматривается в качестве блудодейственного{38 правило Василия Великого.}.

Древнее каноническое право содержит указание на браки, противоречащие церковным представлениям о морали. Например, предписывалось пожизненное отлучение женщине, вступившей последовательно в брак с двумя братьями, брак с сестрой по отцу или матери, невесткой, мачехой, поочередный брак с двумя сестрами{75, 76, 78 и 79 правила Василия Великого.}.

2.2. Священнослужители в каноническом праве Древней Церкви

2.2.1. Харизматические предшественники духовенства Древней Церкви

Первоначальное понятие о Церкви таково: она предстает не какой-либо стройной организацией, а скорее практически христианской общиной – мир последователей Христа, исповедующих Его учение, а не подчиненных церковной организации административно.

Но это единство с самого начала таит в себе зародыш раздвоения, который развивается впоследствии в разделение Церкви на клир и мирян.

Этот зародыш просматривается уже в новозаветных источниках. Так, Апостол Павел в Первом Послании к Коринфянам говорит: «И вы – тело Христово, а порознь – члены. И иных Бог поставил в Церкви, во-первых, Апостолами, во-вторых, пророками, в-третьих, учителями…». Чуть раньше речь идет о том, что Бог позаботился о том, чтобы «не было разделения в теле, а все члены одинаково заботились друг о друге».

Итак, христианская община – это единое Христово тело, но в то же время в этом теле разные члены играют разную роль. В последующие века своего развития каноническое право (параллельно развитию Церкви) все более увлекалось этой разницей, развивая нормы, посвященной церковной организации.

Что же представляет собой церковная организация в первоначальный период? Исследование данного вопроса позволяет принять утверждение, согласно которому можно выделить два этапа развития организации Древней Церкви – харизматический и епископальный.

Суть харизматического этапа состояла в том, что клир, точнееговоря, прообраз клира на этом этапе состоял не из лиц, избранных церковной общиной с соблюдением установленных организационно-административных процедур (как будет впоследствии при рукоположении священников), а из лиц, самих принявших на себя религиозное призвание в силу повеления Духа Святого.

Данные лица – это апостолы, пророки и дидаскалы (странствующие учителя) – именно так именуются «служители Церкви» в самый ранний период ее существования. Такие термины использует Апостол Павел (одно из соответствующих мест только что цитировалось), такие же термины используются в наиболее авторитетном источнике по истории харизматического периода раннехристианской Церкви – в Учении двенадцати апостолов, или Дидахэ.

Источники не дают достаточных оснований для заключения об «объеме полномочий, функциях и компетенции» (позволим себе эти современные административные термины, так не укладывающиеся в харизматический стиль мышления) апостолов, пророков и дидаскалов. Из стиля изложения соответствующих источников ясно, что современники, к которым адресовались произведения, и сами хорошо себе представляли, что означают эти «должности». Интересная и плодотворная попытка реконструкции устройства Церкви периода Дидахэ предпринята А. П. Лебедевым{Лебедев А. П. Духовенство древней Вселенской Церкви (от времен апостольских до X века). М., 1905. В настоящее время доступно современное издание: Лебедев А. П. Духовенство древней Вселенской Церкви от времен апостольских до X века. СПб.: «Издательство Олега Абышко», 2003.}.

В его исследованиях апостолы предстают как странствующие проповедники (миссионеры). Это именно странствующий проповедник – Дидахэ прямо указывает на обязанность общины принимать приходящего к ним апостола «как Господа», но при этом апостол не должен был оставаться в общине более одного, максимум двух дней – в противном случае он рисковал подвергнуться подозрению в том, что он ложный апостол. Апостол – сугубо аскетический миссионер, согласно Дидахэ отправляющийся в путь апостол мог взять с собой только хлеба до дальнейшей остановки, если же он намеревался взять с собой еще и денег, он рассматривался Дидахэ как ложный апостол.

Пророки, в отличие от апостолов, не обязательно должны были быть странствующими учителями – они вполне могли быть учителями, постоянно проживающими в общине, хотя странствовать им тоже не возбранялось. Главное отличие пророков – это учителя, проповедующие в религиозном экстазе, учителя, наделенные особым даром «говорить в духе». Как только что было сказано, пророки могли постоянно проживать в общине, более того, они рассматриваются Дидахэ как «первосвященники». Однако при этом не следует представлять их в качестве священников, регулярно отправляющих богослужебные функции – пророк говорил тогда, когда на него нисходила потребность проповеди в духе. При этом пророк мог принимать и активное участие собственно в богослужении.

Дидахэ, допуская постоянное нахождение пророка в общине, содержит и лаконичные положения, касающиеся материального обеспечения пророка – в этом случае ему полагались начатки в тех пределах, которые в то время были приняты. Допуская материальное содержание пророка в общине, Дидахэ одновременно заботится о том, чтобы оно не превратилось в средство обогащения пророка – ему полагалось ровно столько, сколько было необходимо, чтобы прокормиться, не впадая в соблазн обогащения.

В отношении дидаскалов, основываясь на Дидахэ, можно заключить, что они являлись странствующими учителями. Естественно, учителями являлись и апостолы и пророки, однако дидаскалы призваны были удовлетворить потребности тех, кто желал более «изысканного», «углубленного» (по крайней мере, с точки зрения интеллектуала) христианского учения. Как пишет А. П. Лебедев, «с ранних времен немало было лиц в христианском обществе, которые не хотели довольствоваться млеком и искали твердой пищи – в духовном смысле, искали премудрости, высшего знания и разумения – в религии; им-то удовлетворить и имели в виду между прочим дидаскалы»{Лебедев А. П. Духовенство древней Вселенской Церкви от времен апостольских до X века. СПб, 2003. С.32.}.

Все перечисленные церковные «должности» – апостолы, пророки, дидаскалы, являлись должностями харизматическими. Апостолы, пророки и дидаскалы становились таковыми в силу исключительно внутреннего призвания, а не в силу авторизации их со стороны христианской общины. Соответственно этой их черте каноническое право (а под этим термином мы в данном случае будем понимать те нормы, которые содержатся в раннехристианских источниках относительно данных церковных авторитетов) интересуется данными должностями лишь в двух аспектах:

– в аспекте проявления уважения к данным лицам со стороны общины,

– в аспекте отделения истинных учителей от ложных.

В первом аспекте Дидахэ предписывает оказывать должное почтение апостолам, пророкам и дидаскалам, как в материальном, так и в моральном смысле. Отсюда, например, нормы о начатках в пользу пророков, об обеспечении апостолов пищей.

Во втором аспекте Дидахэ устанавливает критерии, позволяющие отличить истинного апостола или пророка от ложного. Так, например, если апостол остался в общине на третий день, то он ложный апостол, если апостол, покидая общину, просил денег, он ложный апостол, если пророк, проповедуя в экстазе, приказывает накрыть стол для совместной трапезы и сам принимает в ней участие, он ложный пророк, если проповедующий в экстазе пророк попросит денег, то он – ложный пророк.

Поскольку эти должности происходят от призвания, а не от действий общины, каноническое право не содержит и не может содержать каких-либо норм, касающихся «рукоположения» апостолов, пророков и дидаскалов – это бессмысленно, поскольку они стали таковыми не от людей, но от Духа Святого, а посему в функции людей могло входить не «назначение» апостолов, пророков и дидаскалов, разве что в необходимых случаях проверка их относительно их подлинности или ложности.

Будучи лишенными административного происхождения, апостолы, пророки и дидаскалы были лишены и административных функций в церковной общине. Как пишет А. П. Лебедев, «сама природа таких должностей, как апостольство и пророчество, исключала возможность занятия административными делами Церквей… они не были ведь должностными лицами отдельных Церквей; их миссия обращена была ко всей Церкви, они принадлежали всей совокупности верующих; от этого по первоначальному правилу… они должны были странствовать»{Лебедев А. П. Духовенство древней Вселенской Церкви… М, 1905. С.8.}.

2.2.2. Епископальная Церковь

В ходе исторического развития харизматическая Церковь уступила место епископальной организации. Этот процесс занимает достаточно уважаемое место в исследованиях по церковной истории, я не буду специально останавливаться на нем в настоящей книге – мы примем этот факт как данность{Из интересных доступных в настоящее время работ по логике этого процесса опять же можно порекомендовать исследование А. П. Лебедева «Духовенство древней Вселенской Церкви».}.

Для епископальной Церкви с самого начала характерен принцип иерархичности. Происхождение данного принципа скорее церковно-организационное, нежели церковно-правовое – каноническое право не создает данный принцип, а лишь закрепляет его как уже сложившееся положение вещей. Подтверждением этого может служить то любопытное обстоятельство, что при всей важности вопроса об иерархии, канонов, которые систематически излагали бы учение об иерархии мало, речь идет о фрагментарных аспектах, скорее возникших вследствие нарушения издревле существовавших в предании правил – именно так можно объяснить отсутствие систематического канонического регулирования данных вопросов.

Епископальной Церкви известны три основных уровня церковной иерархии – епископ, пресвитер (священник), диакон. В дополнение к данным трем уровням существуют «низшие уровни клира» (чтецы, певцы и др.), к которым внимание канонического права было привлечено в гораздо меньшей степени.

В основе построения и в основе взаимоотношений между различными уровнями церковной организации находился принцип иерархического строения. Данный принцип предполагал возрастание полномочий в церковной организации от низших уровней иерархии к высшим, равно как и подчинение низших уровней высшим.

Как уже указывалось, каноническое право не создает, а закрепляет сложившееся в данных вопросах положение вещей. Очевидно в силу именно этого мы не найдем в соборном праве систематического изложения или четкого перечня полномочий епископа, пресвитера, диакона. Напротив, стиль изложения иерархических вопросов в соборном праве таков, что конкретный объем этих полномочий известен ранее, известен из церковных обычаев и устного предания. Такое положение вещей представляется вполне естественным – в любой древней религиозной традиции лица, облеченные сакральным достоинством, получают свои знания в той форме, которая позволяет получить знания о них не любому образованному человеку, но одним лишь посвященным{Несмотря на все доводы, которые можно привести в пользу уникальности христианской религии и Церкви, едва ли будет правильным полностью отрицать присутствие в древней христианской Церкви традиций, похожих на эзотерические традиции других религий.}.

Отсюда стиль канонических норм, устанавливающих иерархические правила, отличается одновременно прямотой и косвенностью – он прямо устанавливает или фиксирует правила и в то же время позволяет о чем-то догадываться, упоминая что-либо хотя и не установленное прямо канонами, но воспринимающееся как обычное положение дел.

Отсутствие четкого «перечня полномочий» различных уровней иерархии в каноническом праве представляется вполне естественным с точки зрения задачи той организации, об иерархичности которой мы рассуждаем. Обратимся к 39 Апостольскому канону, который провозгласил вполне иерархический принцип – «пресвитеры и диаконы без воли епископа ничего да не совершают». Далее в каноне следует очень существенное объяснение: «Ибо ему (т. е. епископу – А.В.) вверены люди Господни, и он воздаст ответ о душах их».

Эта фраза представляется нам простым и достаточным объяснением положения вещей, сложившегося в иерархическом каноническом праве. Задача епископа (а вместе с тем и Церкви) в лучшем смысле этого слова сверхъестественна, она явно выходит за пределы этого земного мира. Для правотворца («канонического законодателя») это может означать и в какой-то степени невозможность, и, главное, ненужность «детальной проработки»{Как контрастно звучит эта закавыченная фраза в сравнении с процитированной чуть ранее задачей епископского служения!} полномочий различных уровней иерархии в каноническом праве. Право не создает эту сакральную иерархию, задача права – позаботиться о том, чтобы она сохранилась, и лишь в той степени, в которой решается эта задача, мы и находим присутствие иерархических норм в каноническом праве. Каноническое право выполняет, главным образом, не конституирующую, но охранительную функцию по отношению к церковной иерархии, заботясь о решении исключительно тех вопросов, нерешенность которых может означать угрозу для ее существования.

И еще одно важное замечание: если соборное (нормативное) право отметило лишь внешнюю оболочку фигуры епископа, то позитивное наполнение этой оболочки осуществилось ранее – в дидаскальной традиции. Ведь учительская традиция уделила очень серьезное внимание указанию того, какими качествами должен обладать кандидат в епископы (см. об этом ниже). Соединение задачи епископа (попечение о душах людей Господних) с качествами, которые позволяют эту задачу выполнить, представляются древнему каноническому праву достаточным правовым основанием епископства.

Приведенные рассуждения доказывают достаточность закрепления в нормативной традиции только принципиальных положений, относящихся к иерархическому строению Церкви. И эти принципиальные положения находим уже в Апостольских канонах.

Первый иерархический принцип, отраженный в Апостольских канонах, состоит в том, что пресвитеры и диаконы ничего не вправе делать без согласия на то епископа{Апостольский канон 39.}. Комментаторы указывают при этом, что речь идет о тех действиях, совершение которых в Церкви возможно на основе епископского достоинства (наложение церковных наказаний, совершение действий в отношении церковного имущества). Как бы то ни было, наличие такого правила подчеркивает основной иерархический принцип – подчинение нижестоящих уровней иерархии вышестоящим. Закрепление данного принципа в Апостольских канонах может показаться недостаточно конкретным, но в свете над-земной задачи Церкви и ее иерархии такое широкое закрепление данного принципа может расцениваться как наиболее приемлемое – ведь задача канонического права в части иерархического устройства направлена на создание для епископа как наследника апостолов максимально широких рамок, в которых он мог бы осуществлять попечение о вверенных ему душах.

Второй иерархический принцип, отраженный в Апостольских канонах, относится уже собственно к отношениям между епископами. Согласно Апостольским канонам, епископы каждого народа «должны знать старшего среди них». Без совета с ним епископы ничего не могут делать за пределами их епархиальных полномочий, а он, в свою очередь, ничего не должен предпринимать без совета со всеми епископами{Апостольский канон 34.}.

Кого следует понимать под старшим среди епископов? Африканский кодекс позволяет думать, что первоначально под старшим среди епископов понимался старший из них по возрасту{Такой подход отражен в Кодексе канонов африканской Церкви.}, в качестве критерия также могло использоваться время посвящения (рукоположенный ранее пользовался большей честью, нежели рукоположенные позднее). Последующие толкования под старшим среди епископов понимают митрополита{Правила Святых Апостолъ и Святых Отецъ с толкованиями. М.: «Паломникъ», 2000. С. 75–76.}.

Эти два правила, относящиеся к иерархическому построению духовенства, означают, с одной стороны, традиционное для иерархического принципа подчинение нижестоящих уровней вышестоящим, с другой стороны, специфическое для церковной иерархии завершение ее не единоначалием, но общим согласием епископов как предстоятелей Церкви, с этой целью и провозглашается правило о взаимоотношении епископов со старейшим среди них в 34 Апостольском каноне.

Каноническое право содержит и нормы, отражающие «негативный» аспект иерархического построения духовенства – к таким нормам относятся каноны, устанавливающие наказания для клириков, нарушающих иерархические правила. Так, апостольские каноны предусмотрели отлучение для пресвитера или диакона, «причиняющего обиду» епископу, лишение сана для пресвитера, презревшего своего епископа и основавшего собственный алтарь.

Канонические нормы оцерковной иерархии позволяют заключить также о наличии двух критериев построения иерархии в епископальной Церкви, которые назовем религиозным и организационным.

Религиозный критерий означал, что принадлежность клирика к определенному уровню церковной иерархии определяла различный объем религиозных полномочий. Так, например, пресвитер являлся священником и мог совершать те священнодействия, на которые не имел права диакон; епископ, являясь священником, мог совершать те священнодействия (например, рукоположение священников), на которые не имел права пресвитер.

Организационный критерий означал различное место в иерархии не в силу различного объема собственно религиозных полномочий, а в силу различного объема церковно-административных, церковно-властных полномочий, при сохранении того же объема полномочий религиозных. Примером является митрополит, который обладает тем же объемом сакральных полномочий, что и епископ, но при этом располагает властными полномочиями, не принадлежащими обычному епископу.

Епископ является центральной фигурой иерархического церковного устройства. Епископ является наследником апостолов и в качестве такового главой той епархии (впоследствии в терминах Западного канонического права – партикулярной Церкви), которая ему вверена.

Общепризнанно, что епископ пришел на смену учителям времен дидаскального периода в церковной иерархии. Канонический статус епископа показывает, что смысл этого «прихода на смену» означал на деле не «замену», но соединение, сохранение в фигуре позднейшего епископа наследия Церкви доепископальной (пророческо-дидаскальной) с учительскими и административными задачами Церкви иерархической.

Епископ в учительской традиции. Было бы весьма ошибочно сводить древнее каноническое право только к соборным постановлениям о епископах. Соборные постановления закрепили необходимые церковно-управленческие аспекты епископальной Церкви. Но моральный аспект епископата, ответ на вопрос о том, кто такой епископ и каким он должен быть, содержится в учительской традиции. Без учета рассуждений о епископах (и более широко – о церковных должностях) в учительской традиции соборные нормы представятся неполными, и изложение канонического права, ограничивающее его в этой части только соборными постановлениями о епископах, останется изложением с выхолощенной сутью. А поскольку учительскую традицию очень непросто излагать в форме, которая более подходит для последующего нормативного канонического права, я снова позволю себе привести обширную цитату из источников учительской традиции, которые своим звучанием позволят почувствовать отношение к епископу в дидаскальном каноническом праве.

«Пастырь, который назначается епископом и главой священства в церковной общине, должен быть невинным{В смысле «не подверженным обвинениям».}, безупречным, отдаленным от зла, мужчиной не моложе пятидесяти лет, отдаленным от привычек юношества и похоти Врага и от клеветы и поношений злословных братьев…

И пусть он будет без недостатков этого мира… Пусть он будет беззлобным, ибо Господь говорит: «Зло разрушает даже мудрого». И пусть он будет милосердным и благодарным и преисполненным любви, поскольку Господь говорит: «Любовь прощает множество грехов». И пусть его рука будет открыта к подаянию, и пусть он любит сирот и вдов, и бедных и странников. И пусть он будет бодрствовать в своем служении… И пусть он будет знающим, кто более достоин подаяния…

И пусть он будет свободен от лицеприятия, и пусть он не будет тяготеющим к богатому и оказывающим ему честь недолжную, и пусть он не обходит вниманием бедного и не будет настроен против него. И пусть он будет воздержан и беден в своей пище и питье, чтобы он мог наставить тех, кто не склонен к послушанию. И пусть он не будет хитрым и экстравагантным, любящим роскошь и разносолы. И пусть он не будет злопамятен, но будет терпелив в советах и предостережениях; и пусть он будет прилежным в своем учении и постоянно читающим божественное Писание с усердием и старанием, с тем чтобы он мог объяснить Писание. И пусть он сравнивает Закон и Пророки с Евангелием, с тем чтобы сказанное в Законе и Пророках было в согласии с Евангелием. Но прежде всего пусть он будет хорошо различающим между Законом и вторичным законодательством, чтобы он мог различить и показать, где Закон верующих, а где узы, для тех, кто не верит…

И пусть он будет мудр и скромен… И пусть он будет благородного ума и равнодушен ко всем вредным излишествам этого мира… И пусть его ум будет проницательным, чтобы он мог различить зло и грех заранее… И пусть он будет другом для всех, будучи праведным судьей. И что хорошего может быть в человеке, пусть это будет в епископе»{Дидаскалии, IV.}.

Непросто добавить что-либо к этой цитате и столь же непросто ее прокомментировать, скорее, даже незачем ее комментировать. Только одно замечание: я не нахожу ничего в последующем (в том числе современном) каноническом праве, что могло бы сказать, что право дидаскальной традиции в отношении епископа устарело. Напротив, сказанное о епископе в учительской традиции живет в каноническом праве и сейчас, а иначе трудно было бы оправдать существование епископской Церкви.

Епископ в соборной традиции. Соборная традиция занята, в основном, тем, чтобы обозначить полномочия епископа как главы епархии. Но (опять же в силу сказанного выше) было глубоко ошибочно сводить задачу соборной традиции только к установлению полномочий епископа как центрального звена административной структуры, свести эту задачу только к «административно-правовой» в рамках церковной организации. В свете той роли епископа в истории развития церковного строения, о которой было сказано выше, «административные» положения соборной традиции предстают не как центральное ядро канонического права, но как всего лишь административная оболочка его сакральных функций. При ином прочтении соборное каноническое право теряет всякий смысл.

Каноническое право признает максимально широкие полномочия епископа в пределах его епархии. Одним из наиболее удачных примеров такого понимания епископских «полномочий» служит их понимание, выраженное в правилах Антиохийского поместного Собора: «…каждый епископ имеет власть в своей епархии, и да управляет ею с приличествующей каждому осмотрительностью, и да имеет попечение о всей стране, состоящей в зависимости от его града, и да поставляет пресвитеров и диаконов, и да разбирает все дела с рассуждением. Далее же да не покушается что-либо творити без епископа митрополии, а также и сей без согласия прочих епископов»{Канон 9 поместного Собора в Антиохии.}.

Итак, в рамках своей епархии епископ имеет власть. Нет смысла канонически определять перечень полномочий епископа в рамках епархии. Сочетание положения о том, что епископу вверены люди Господни для попечения о душах их{Апостольский канон 39.} с процитированным только что положением о власти в епархии приводит к пониманию, согласно которому епископу в рамках епархии принадлежит вся власть, которая может быть использована для попечения о верных Христу. Именно из такого понимания пределов епископской власти внутри епархии и исходит древнее каноническое право.

Так обстоит дело, когда речь идет о власти внутри епархии. Если же речь идет о делах, выходящих за ее пределы, то здесь существует уже власть не отдельно взятого епископа, но всех епископов соответствующей территории, действующих в согласии между собой и митрополитом. Иными словами, власть епископа территориально ограничена пределами его епархии. В подтверждение сказанного можно привести ряд канонов, которые специально подчеркивают невозможность осуществления епископом его функций и полномочий за пределами его епархии.

Так, например, епископам воспрещается простирать свою власть на Церкви за пределами своей области, дабы избежать смешения Церквей{Канон 2 Второго Вселенского Собора.}. Толкователи особо подчеркивают, что здесь речь идет не о переходе епископа в другую Церковь в стремлении занять иную, не принадлежащую ему епископскую кафедру, а о запрещении ему совершать архиерейские функции (включая священнодействие) за пределами своей епархии. А смысл такого территориального ограничения в том, что «божественные отцы употребляли многие попечения, чтобы в церквах было благоустроение и мир»{Правила Святыхъ Вселенскихъ Соборовъ с толкованиями. М.: «Паломникъ», 2000. С.84.}.

В то же время совершенное епископом в рамках своей епархии должно признаваться законным и твердым (до вынесения иного решения церковным Собором) во всех других епархиях. На этом принципе основываются, например, нормы о том, что клирик, отлученный своим епископом, не может быть принят в клир другим епископом{Апостольский канон 32.}.

Митрополит. При ответе на вопрос о происхождении фигуры митрополита резонно сослаться на соборные постановления, апеллирующие к «древнему обычаю», в соответствии с которым епископ главного города провинции (митрополии) наделялся большим объемом полномочий в сравнении с епископами других городов (областей), в том числе и по отношению к этим другим епископам. Речь идет о большем объеме административных полномочий, но не полномочий священнических – как священник митрополит отправляет те же религиозные функции, что и епископ.

Оправданно говорить о троякой функции митрополита в системе и в отношении церковной иерархии: митрополит является своеобразной «надъепископской» инстанцией, митрополит является руководителем церковного Собора, наконец, митрополит является своеобразным каналом общения между Церковью и государством.

Выражение «надъепископская» инстанция следует понимать прежде всего в свете известного средневекового принципа primus inter pares – первый среди равных. Именно такой принцип заложен в Апостольских канонах{Апостольский канон 34.}, согласно которым епископы не вправе что-либо делать без согласия на то первого епископа страны, но в то же время и первый епископ страны не может что-либо делать без согласия других епископов.

Любопытно развитие данного правила в последующем соборном каноническом праве. Если сравнить текст 34 Апостольского канона с каноном 9 Антиохийского Собора, то последний, говоря о необходимости подчинения епископов митрополиту, уже не упоминает о другой стороне принципа primus inter pares – он ничего не говорит о том, что и «первый епископ» ничего не должен предпринимать без совета со всеми другими епископами. Более того, в отмеченном каноне четко прослеживается несколько иная идея: епископы сохраняют свои полномочия в рамках своей епархии, а когда речь идет о делах надъепархиальных, они ничего не вправе делать без согласия первого епископа (митрополита) и без согласия всех других епископов. Таким образом, митрополит превращается в своеобразную «надъепархиальную» инстанцию; уровень епископской власти – это уровень епархии, уровень надъепархиальный – это уровень надъепископский, необходимость согласия всех других епископов области для совершения надъепархиальных действий – это необходимость, существующая в отношении конкретного епископа, необходимость, ограничивающая власть конкретного епархиального епископа, при этом канон не сконструирован как ограничивающий власть митрополита.

Другой аспект «надъепископской» характеристики митрополита можно усмотреть в правиле, согласно которому митрополит утверждает поставление и рукоположение епископа{Канон 4 Первого Вселенского Собора.}.

Как руководитель церковного собора митрополит обладал, прежде всего, организационной функцией – он объявлял дату соответствующего собора. Но наряду с этим существенное значение имело то обстоятельство, что сам собор менял свой статус в случае присутствия на нем митрополита. Такой собор становился «совершенным Собором» и получал возможность решать некоторые вопросы, не входившие в полномочия Собора, если на нем не присутствовал митрополит. Так, например, только «совершенный Собор» мог решать столь чувствительный для древней Церкви вопрос, как перемещение епископа из одной епархии в другую{Канон 16 Антиохийского поместного Собора.}.

В качестве канала общения с государством митрополит символизировал не только (и даже не столько) «точку соприкосновения» Церкви и государства, сколько стремление канонического права не допустить слияние, подчеркнуть разделение Церкви и государства. Данная идея прослеживается в канонах, которые запретили клирикам (епископам) обращаться к царю, минуя митрополита – обращение к царю возможно было только через митрополита. Более того, последующие каноны развили данное правило – даже митрополит должен был обращаться к царю не непосредственно, а направляя к царю диакона с поручением передать царю соответствующий документ. Идея нормы состояла в том, чтобы не допустить слишком тесного сближения митрополичьей и государственной власти, в этом смысле диакон являлся простым посыльным, с которым не могло быть общения по существу вопроса.

Как уже указывалось, фигура митрополита появляется как учет церковной организацией сложившейся государственной структуры, в силу чего в ранге митрополита оказывается епископ главного города области. В то же время древнее каноническое право в меру своих сил позаботилось о том, чтобы церковная территориально-иерархическая структура не стала простым отражением государственной структуры. В связи с этим Халкидонский Собор постановил{Канон 12 IV Вселенского Собора.}: если какой-либо город получает статус митрополии, то это не означает, что епископ данного города автоматически получает статус митрополита – вопрос о том, кто является митрополитом, должен решаться не в соответствии с государственным устройством, а в соответствии с церковными установлениями.

Патриарх. Появление института митрополитов можно расценить как проявление централизации структуры церковного управления. Другим проявлением этого процесса является институт патриархов.

Каноническое право рассматривает патриархов как епископов наиболее почетных кафедр, которых в период древнего канонического права существовало пять: Иерусалим, Константинополь, Рим, Антиохия, Александрия. Выдвижение патриарших кафедр могло быть как следствием сугубо церковной истории (Иерусалим, Рим), так и следствием того, что епископская кафедра располагалась в городе, который в ходе развития политической истории приобретал большое политическое значение.

Правовое положение патриарха предстает, главным образом, не как следствие установления каких-либо соборных норм, определяющих статус данных архиереев, но как признание древнего обычая, наделявшего патриархов особым «преимуществом чести» по отношению к другим епископам, включая митрополитов. Из преимущества чести следовало правило, аналогичное тому, которое присутствовало в отношениях между епископами и митрополитом – без согласия патриарха подчиненные ему митрополиты и другие епископы не вправе было совершать что-либо, выходящее за пределы их внутренних полномочий.

2.2.3. Поставление священников в каноническом праве Древней Церкви

В вопросе о поставлении священников древнее каноническое право выделяет два аспекта. Первый аспект связан с избранием кандидата на соответствующую священническую должность в Церкви, второй – собственно с поставлением (ординацией, хиротонией) избранного кандидата. Данные аспекты не представляются изолированными друг от друга – это два аспекта одного и того же явления, по этой причине каноны Соборов нередко одновременно касаются как одного, так и другого аспекта.

Известная нам история Церкви связывает приобщение лица к духовному сану с ритуалом, центральное место в котором занимает возложение рук. Данный ритуал получил название «ординации» в латинском варианте и «хиротонии» – в греческом (в Восточной традиции).

Излишне доказывать, что данный обряд занимает одно из центральных мест в жизни Церкви, достаточно уже очевидного понимания того обстоятельства, что именно через этот обряд возрождается христианское священство. Отсюда вполне оправдано ожидать, что каноническое право адекватно отразит значимость этого обряда, уделив ему важнейшее место в системе своих норм.

Строго говоря, каноническое право (за редким исключением) интересуется не обрядом рукоположения – ведь обряды относятся более к сфере литургии, нежели права. Право занято созданием той канонической оболочки, в рамках которой обряд мог бы сохранить свою истинную природу и чистоту. С этой целью каноническое право занято такими относящимися к рукоположению вопросами, как критерии пригодности ко священнослужению, низведение роли материального (денежного) аспекта рукоположения, осуществление рукоположения с сохранением и утверждением иерархического принципа строения Церкви и ряд других вопросов.

Иерархический принцип поставления клириков. Правила соборной традиции, относящиеся к поставлению священников, достаточно четко отражают устоявшуюся иерархическую систему церковного устройства. Это выражается в принципе, согласно которому порядок поставления клириков зависит от уровня позиции, на которую поставляется клирик, в общей системе церковной иерархии. В силу данного принципа каноническое право установило, что кандидаты на позиции пресвитера и диакона поставляются епископом единолично, в то время как на должность епископа поставление происходит коллегиально другими епископами. Другими словами, поставление клириков осуществляется соответственно их подчинению: пресвитер и диакон, подчиняясь епископу, им и поставляются. Епископы же, будучи высшим звеном церковного управления, этим же звеном и избираются/поставляются.

Приведем примеры норм, в которых выражен данный принцип: «епископа поставляют два или три епископа»{Апостольский канон 1.}, «пресвитера и диакона поставляет один епископ»{Апостольский канон 2.}, «епископа надлежит поставлять всеми епископами области»{Канон 4 Первого Вселенского Собора.}.

Избрание. В вопросе об избрании кандидата на церковную должность каноническое право отразило два этапа решения данного вопроса в истории раннехристианской Церкви. На первом этапе избрание священника совершалось «клиром и миром», т. е. не только священниками, но и мирянами. На втором этапе миряне отстраняются от участия в избрании священников и вопрос решается всецело священнослужителями без участия мирян. Сложно сказать, применялся ли принцип «клиром и миром» к избранию любого священника, но в отношении епископов изначальная применимость данного принципа очевидна – канонические нормы, воспретившие впоследствии участие мирян в избрании священников, относятся именно к избранию епископов.

По свидетельству древних авторитетов в области канонического права, причиной, по которой Церковь изменила принципу избрания священников «клиром и миром», явилось то, что «божественным отцам было угодно, чтобы жизнь посвящаемых не подвергалась пересудам мирских людей»{Правила Святых Вселенскихъ Соборовъ с толкованиями. М.: «Паломникъ», 2000. С.16.}. По этой причине вопрос об избрании кандидата на епископскую должность должен был решаться исключительно духовными лицами, но при этом каноническое право предусматривает другую конструкцию, направленную на максимально возможную «проверку» кандидата, поскольку устранение мирян от процесса избрания епископа с целью не допустить праздных сплетен и пересудов не должно было обернуться недостаточной осведомлённостью о качествах кандидата в процессе принятия решения о его пригодности к архиерейству. С этой целью каноническое право настаивает на том, чтобы вопрос об избрании кандидата в епископство решался всеми епископами соответствующей области (провинции){Канон 4 Первого Вселенского Собора.}.

Однако уже Первый Вселенский Собор отдавал себе отчет в практической сложности выполнения данного правила, в частности, тот же канон называет «крайнюю нужду» или «дальность пути» в качестве причин, которые могут помешать всем епископам провинции собраться для решения вопроса об избрании епископа. По этой причине установлено правило, что при невозможности собраться всем епископам провинции, по крайней мере 3 епископа должны собраться и решить вопрос об избрании кандидата в епископы{Канон 4 Первого Вселенского Собора.}. Но это правило не устраняет других, не присутствовавших на Соборе епископов от процесса избрания – от них требуется своеобразное «заочное голосование», в ходе которого они должны изъявить свое мнение относительно данного кандидата посредством соответствующих грамот. Таким образом, Первый Вселенский Собор не отступает от Апостольских канонов и не сокращает количество епископов, достаточное для избрания нового епископа – речь идет лишь о более приемлемой форме выражения их мнения, т. е. оно может быть выражено не только путем непосредственного присутствия на Соборе, но и путем подачи письменного подтверждения без обязательного присутствия на Соборе. Решение подлежит утверждению митрополитом.

Вопрос об избрании кандидатов во священство исключительно духовными лицами имел и еще один аспект – исключение участия мирян в процессе избрания клирика означало и недопущение вмешательства светской власти в данный процесс. По этой причине уже Апостольские каноны установили, что епископ, получивший церковную должность при посредстве «мирских начальников», подлежит лишению сана и отлучению{Любопытно, что получение церковной власти таким образом ставилось авторитетными комментаторами на один уровень с симонией. См.: Правила Святых Апостол и Святых Отецъ. М.: Паломникъ, 2000. С.63.}.

Квалификации для кандидатов в клир. В процессе предшествующего изложения было видно, какое внимание уделялось качествам кандидата во священники в учительской традиции. Соборная традиция, не отрицая значимости всего разработанного в наследии традиции дидаскальной, избирает иной стиль решения данного вопроса, более свойственный нормативному стилю изложения – соборная традиция устанавливает перечень двух типов качеств:

– качества, которыми должен обладать кандидат, с тем чтобы удостоиться возможности рукоположения,

– качества, наличие которых препятствует принятию священнического сана.

Качества, необходимые для кандидата в клир. В числе качеств, необходимых для кандидата в клир, прежде всего следует отметить наличие возрастных цензов. Достижение определенного возраста было необходимым условием получения статуса клирика, при этом возрастной порог был различным для различных степеней клира. Так, для собственно священника, пресвитера, возрастной ценз являлся равным 30 годам (в этом усматривалась аналогия священника с Христом, который именно в 30 лет крестился и начал проповедовать){Канон 14 Квинисекста.}. Для епископа (в учительской традиции) был установлен возрастной ценз в 50 лет (только при существенной необходимости и отсутствии других подходящих лиц он мог снижаться в отношении кандидата, чьи качества свидетельствовали о его готовности к епископскому служению, несмотря на более молодой возраст). Для низших степеней клира возрастной ценз был ниже{Например, канон 15 Квинисекста установил возрастной ценз для иподиакона, равным 20 годам.}.

Возрастной ценз являлся, с одной стороны, символической аналогией с жизнью и учительством Христа; с другой стороны, он являлся по крайней мере внешней гарантией наличия зрелости, необходимой для исполнения обязанностей клирика. Более серьезным критерием пригодности кандидата являлся «душевный» ценз – насколько он духовно и душевно был пригоден к тому, чтобы принять служение клирика, в том числе и священническое. Для выяснения этого вопроса епископату предписывалось испытывать кандидата в священники{Канон 9 I Вселенского Собора. Буквально текст канона говорит об испытании как о средстве изобличения в грехах, которые лишают возможности принять священство, однако мы не видим причин полностью отрицать за таким испытанием и функции исследования кандидата не в этом негативном, но и в позитивном смысле – не всякий не согрешивший достоин священства только в силу отсутствия тех грехов, которые являются непреодолимым препятствием к получению сана.}. При этом древнее каноническое право исходит из того, что с точки зрения «испытания» изначально никакой кандидат не мог рассматриваться имеющим преимущества перед другими в силу каких-либо внешних обстоятельств – значение имели исключительно внутренние качества кандидата. Например, воспрещалось давать преимущества при ординации выходцам из «священнических родов», требуя испытывать их достоинства по правилам, а не по происхождению{Канон 33 Квинисекста. Зонара справедливо рассматривает данное правило как разрыв с иудаистской традицией, в которой «одно колено (Левиино) было отделено для священства и из него только и избирались имеющие священнодействовать».}.

Препятствия к получению статуса клирика. С самого начала для канонического права характерно стремление допустить в клир лишь тех, кто был «чист сердцем и телом», поэтому с самого начала в каноническом праве устанавливаются препятствия к получению статуса клирика, целью которых было не допустить ко священству лиц, которые не могли с чистой совестью учить паству слову Божьему, поскольку сами были недостаточно чисты для этого.

Препятствия, установленные для получения статуса клирика, разнообразны. Их можно сгруппировать следующим образом:

– препятствия, исходящие из степени греховности прежней жизни кандидата,

– препятствия, исходящие из физических недостатков или болезней кандидата,

– препятствия, связанные с недостаточным опытом кандидата.

Кроме препятствий, общих для всех кандидатов во священство, существовали (и развивались) дополнительные требования к кандидатам на более высокие ступени церковной иерархии.

Препятствия, исходящие из степени греховности прежней (до ординации) жизни кандидата, обнаруживают принцип, согласно которому совершение греха препятствует принятию духовного сана. Но данный принцип предстает не как жестко-прямолинейный, он обнаруживает открытость к различного рода квалификациям, позволяющим оценить степени и характер совершенного греха. В силу этого доступ в священство закрыт не для всех согрешивших, но для тех, чей грех достаточно тяжкий, чтобы являться препятствием к принятию сана.

Прежде всего следует отметить, что, когда речь идет о грехе как препятствии для вступления во священство, то имеется в виду грех, совершенный после крещения. Это видно, например, из Апостольских канонов, согласно которым. «кто по святом крещении двумя браками обязан был… не может быть ни епископ, ни пресвитер, ни диакон…»{Апостольский канон 7.}. Толкователи прямо обращают внимание на оговорку «по святом крещении» – так, Зонара отмечает: «мы веруем, что божественная баня святого крещения омывает всякую скверну… и никакой грех, соделанный кем-либо прежде крещения, не препятствует крещенному быть произведенным во священство. Но кто после крещения совершит блуд, или вступит в два брака, тот признается недостойным никакой степени священства»{Правила Святых Апостолъ и Святых Отецъ с толкованиями. М.: «Паломникъ», 2000. С.43.}. И хотя не все каноны, устанавливающие квалификации для вступления в клир, содержат оговорку о грехах, совершенных именно после крещения, это не должно рассматриваться как подрыв данного принципа, поскольку его отрицание вступало бы в противоречие со смыслом крещения как очищения.

Апостольские каноны в качестве основного вида греха, препятствующего принятию священства, рассматривают грехи, совершенные в «матримониальной предыстории» кандидата в священство. Соответствующие нормы преследовали целью отсечь от духовного служения тех христиан, которые либо совершили матримониальное прегрешение (прелюбодеяние, блуд), либо заключили брак, хотя и допускаемый, но не приветствуемый каноническими нормами. Примерами могут служить вступление во второй брак после крещения, связь с наложницей после крещения, заключение брака с разведенной женщиной или вдовой – все перечисленные действия полностью прекращали возможность принятия священного сана (хотя и не все являлись матримониальными преступлениями по каноническому праву){Апостольские каноны 17, 18, 19.}. Естественно, что действия, расцениваемые каноническим правом в качестве матримониальных прегрешений (прелюбодеяние, вступление в брак с 2 сестрами, многобрачие), однозначно лишали совершившее их лицо возможности стать священником{Апостольский канон 19.}. Характерно, что толкователи настаивают на расширительном толковании данного препятствия – не только запрещенные браки, перечисленные в каноне, но любой запрещенный законом брак препятствует быть в клире{Правила Святых Апостолъ и Святых Отецъ с толкованиями. М.: «Паломникъ», 2000. С.47.}.

Еще одним матримониальным препятствием ко вступлению в клир являлось заключение брака с определенными категориями женщин, а именно вдовой, «отверженной от супружества», блудницей, рабыней, «позорищной» (т. е. женщиной «позорной» профессии –, например, актрисой){Апостольский канон 18.}. Смысл данного препятствия, по мнению Вальсамона, заключался в том, чтобы «не только посвящаемый вел жизнь целомудренную, но и сожительница его». А поскольку целомудрие перечисленных женщин сомнительно «по причине худых обстоятельств их жизни», то заключивший с ними брак лишается возможности принять священство{Правила Святых Апостолъ и Святых Отецъ с толкованиями. М.: «Паломникъ», 2000. С.46.}.

Последующее развитие канонического права расширило нормы о «препятствиях от греха» принципиальным положением, согласно которому грех, обличенный после принятия сана, лишает священства (обличенный в грехе подлежит извержению). Данный принцип находит свое выражение на Первом Вселенском Соборе: если после хиротонии священник будет обличен в каком-либо душевном грехе, то подлежит извержению (если грех подтвержден не менее чем двумя свидетелями){Канон 2 Первого Вселенского Собора.}.

В данном каноне внимание толкователей было привлечено прежде всего к тому, что канон говорит о душевном грехе – недоумение вызывалось умолчанием канона о грехах телесных, совершение которых однозначно лишает священства. Толкование данного недоразумения пошло по пути признания того, что всякий грех является душевным, потому что имеет свое основание в душе. «Я думаю лучше сказать, что всякий грех справедливо может быть назван душевным, так как имеет начало в развращении душевных сил. Ибо если усматриваемое в душе разделяется на три силы, на силу ума, силу вожделения и силу раздражения, то из каждой силы обыкновенно рождаются добродетели и пороки; первые, когда пользуемся сими силами правильно и так, как вложены они нам от Творца, и пороки, когда злоупотребляем ими»{Правила Святых Вселенскихъ Соборовъ с толкованиями. М.: «Паломникъ», 2000. С.8}. «А я говорю, что всякий грех, причиняющий вред душе, называется душевным, хотя бы от телесного, хотя бы от душевного влечения получал он свое начало»{Правила Святых Вселенскихъ Соборовъ с толкованиями. М.: «Паломникъ», 2000. С.10.}.

Судьба понимания данной нормы в значительной степени обуславливалась тем обстоятельством, что текст канона 2 Первого Вселенского Cобора рассуждал вначале о недопущении в клир неофитов (новообращенных). В связи с этим положения канона о душевном грехе, препятствующем духовному званию, пытались распространить на тех, кто принял сан, будучи сравнительно недавно обращенным, но прошедшим испытания, позволяющие заключить о его пригодности к духовному служению.

Всё же представляется, что задача канона более широкая – указать на душевный грех как на препятствие духовному служению, независимо от того, о каких священниках идет речь.

В контексте рассматриваемого вопроса – препятствия к получению духовного сана – душевный грех предстает именно как препятствие к получению духовного сана. В нашем понимании, если какой-либо душевный грех является основанием лишения духовного сана, то он, несомненно, должен являться и препятствием к его получению.

Но необходимо обратить внимание и на следующее обстоятельство – правило, установленное данным каноном, очень широко. Сложно представить себе ситуацию, чтобы наличие любого душевного греха практически вело к недопущению в священство или к лишению священства уже полученного. В корреспонденции с данным положением находится правило, установленное 61 Апостольским каноном: обвиненный в любодействе, прелюбодействе, или ином каком запрещенном деле не может быть введен в клир. Очевидно, что решение вопроса зависело в каждом конкретном случае от обстоятельств конкретного дела.

Препятствия, связанные с физическими недостатками или болезнями кандидата, базировались на принципе «не телесная, но душевная скверна препятствует священству». В силу данного принципа болезнь или физический недостаток не всегда являлись безусловными препятствиями к рукоположению. Лишь те болезни и физические недостатки, которые однозначно лишали человека возможности отправлять функции священника, рассматривались в качестве препятствий к получению статуса клирика. Так, глухой или слепой человек не мог стать священником{Апостольский канон 78.}, поскольку данные физические недостатки действительно лишали возможности исполнения священнических функций, но человек, лишенный одного глаза, либо с поврежденными ногами мог стать священником и даже епископом, если по своим душевным качествам был того достоин{Апостольский канон 77.}.

Особую квалификацию представляли собой случаи, когда телесный недостаток хотя и не препятствовал осуществлению священнического служения, но был нанесен себе человеком собственноручно, членовредительски. Таковые лишались возможности принять священство, поскольку рассматривались в качестве «врагов творения Божьего», примером являются скопцы, оскопившие себя добровольно{Апостольский канон 22.}. Какое значение каноническое право придавало данному правилу, видно из того, что один и тот же телесный недостаток имел совершенно различные последствия для решения вопроса о пригодности кандидата к священству, в зависимости от того, был ли этот недостаток совершён собственноручно (добровольно) или же в результате насилия. Например, Никейский Собор постановил, что оскопленные по насилию могут быть приняты в клир в противовес тем, которые оскопили себя добровольно{Канон 1 Первого Вселенского Собора.}.

Препятствия, связанные с недостаточным опытом кандидата в священство, отражают то обстоятельство, что не всякий даже духовно и душевно чистый человек имеет качества, необходимые для обучения паствы и заботе о душах в согласии с христианским учением. В силу этого уже Апостольские каноны устанавливают правило, согласно которому человек, недавно крещенный либо лишь недавно обратившийся от неправедной жизни, не может быть произведен в епископы{Апостольский канон 80.}. Данное правило, впрочем, составлено таким образом, чтобы не лишить по чисто формальному основанию доступа к епископскому служению лиц, недавно принявших крещение – предусматривается возможность принятия сана таковыми, если они окажутся достойными после прохождения испытания, а также, «если по благодати Божией все иначе устроится»{Апостольский канон 80.}.

Рассматриваемая квалификация понимается каноническим правом как имеющая новозаветное происхождение. Апостол Павел в Первом послании к Тимофею, рассуждая о качествах кандидата в епископы, отмечает, между прочим, что таковой «не должен быть из новообращенных, чтобы не возгордился и не подпал осуждению с диаволом»{1 Тим. 3:6.}. По мнению отцов Никейского Собора и их толкователей, подобно тому как оглашенному необходимо время, чтобы принять христианство (время, которое необходимо для того, чтобы быть наставленным в вере), так и крещенный вначале должен дать доказательства того, каков он по вере и по жизни, прежде чем может быть решен вопрос о его допуске к священническому служению.

Показательна расширительная тенденция толкования данной квалификации в каноническом праве – если Апостол Павел и Апостольские каноны устанавливают данное требование в отношении только епископов, то Первый Вселенский Собор распространяет ее и на кандидатов в пресвитеры.

Обстоятельства, порочащие рукоположение. Концепция священника, чистого сердцем и телом преломлялась и в нормах, которые требовали чистоты и от самого процесса рукоположения. Критерием чистоты являлось соответствие рукоположения его сверхъестественной цели, передаче благодати новому священнику через рукоположение и исключительно через рукоположение. Это «исключительно через рукоположение» исключало вмешательство в процесс рукоположения каких-либо сугубо мирских обстоятельств, не соответствующих духовной миссии Церкви. В качестве таких мирских обстоятельств могли выступать деньги, заинтересованность светских властей, родственные отношения и т. п.

Среди перечисленных негативных «мирских» критериев основное внимание древнее каноническое право уделило деньгам. Древнему каноническому праву известен термин симония, под которым понималось рукоположение, совершенное за деньги. Уже Апостольские каноны осуждают такую ординации, предписывая отлучение и лишение сана как тех, кто был рукоположен за деньги, так и священников, совершивших такое рукоположение{Апостольский канон 29.}.

Данное правило повторялось и впоследствии в ходе Вселенских Соборов, которые подтверждали недопустимость рукоположения за деньги, исходя из того, что «непотребно все, чего начало нечисто». Так, канон 2 IV Вселенского Собора подтверждает те же последствия рукоположения за деньги, что и установленные Апостольскими канонами.

Последующие каноны пытались поставить нормативный заслон на пути более изысканных либо замаскированных способов симонии. Так, например, было воспрещено епископу требовать каких-либо подношений от подчиненного ему клира после рукоположения{Канон 4 Седьмого Вселенского Собора.}, «дабы искоренить из среды носящих имя Христа постыдную страсть корыстолюбия» (Вальсамон). Канон 5 VII Вселенского Собора осудил тех, кто добровольно приносил в церковь деньги перед рукоположением (посвятив их Богу), а потом высмеивал более бедных священников, рукоположенных без таких приношений. Канон предписывал ставить их «на последнее место в чине, в котором они стоят». Комментаторы рассматривали такие действия в качестве смертоносного греха, т. е. греха неисправленного и нераскаянного, в данном же случае имело место и соединенное со смертоносным грехом бесстыдство.

Остается лишь с сожалением отметить, что непрекращающееся внимание соборного канонического права к проблеме симонии свидетельствовало о том, что факты рукоположения за деньги имели достаточно большое распространение, несмотря на каноническое запрещение такого рукоположения.

Участие светской власти в процессе выдвижения кандидата в священники и его рукоположения рассматривалось каноническим правом в качестве другого обстоятельства, порочащего посвящение. Данная традиция подтверждается опять же еще Апостольскими канонами, установившими лишение сана и отлучение священников, получивших священство вследствие вмешательства «мирских начальников»{Апостольский канон 30.}. А подтверждением того, что данную практику Церкви искоренить не удалось, может служить хотя бы реплика Зонары по поводу канона 3 Седьмого Вселенского Собора (содержащего тот же запрет), о том, что избрание епископов светскими правителями является «старым злом», увы, неискорененным.

В качестве обстоятельств, порочащих рукоположение, выдвигались и обстоятельства, имеющие «внутрицерковный» характер, когда речь шла об ординации, хотя и совершенной без денежной заинтересованности и вмешательства светских властей, но с нарушением внутрицерковных норм, имеющих существенное значение для данного процесса. Так, например, Апостольские каноны воспрещают ординацию, произведенную епископом вне пределов своей епархии, установив в качестве последствия лишение сана как в отношении таким образом рукоположенного, так и самого епископа, совершившего рукоположение за пределами своей епархии{Апостольский канон 35.}.

Инкардинация (приписка) клириков. Начиная с древнего периода, каноническое право постоянно (хотя и с разной степенью последовательности) придерживалось идеи принадлежности конкретного клирика конкретной Церкви. Будучи введенным в священный сан, клирик должен был служить в совершенно конкретной церкви – в той, в которой и для которой он был рукоположен. Данный институт получил название приписки, или инкардинации (Западный вариант) клириков.

Трудно указать на новозаветное происхождение данного института, скорее он имеет свои корни в потребностях церковной дисциплины. Его главное назначение – не допустить неконтролируемой миграции клириков из одной Церкви в другую. Издревле в Церкви бытовала теория, по которой клирик, будучи рукоположенным, «обручался» с соответствующей Церковью, которая становилась его духовной невестой. Поэтому переход в другую Церковь рассматривался как своеобразный духовный адюльтер. Стремление же перейти из одной Церкви в другую могло быть продиктовано совершенно различными соображениями, не последнюю роль здесь играла материальная или политическая заинтересованность.

Принцип инкардинации находим уже в Апостольских канонах, которые установили наказание в виде лишения сана для клирика, который помимо воли своего епископа оставляет свою Церковь и переходит в другую{Апостольский канон 15.}. Аналогичное наказание устанавливалось и для епископа, который принимал подобного клирика{Апостольский канон 16.}.

Последующие древние Соборы внесли не слишком много принципиально нового в эти правила – они, главным образом, повторяли данные основополагающие правила (сетуя по поводу того, что они находятся в забвении и игнорируются), иногда проясняя некоторые нюансы данной проблемы.

Следует отметить, что принцип инкардинации не должен восприниматься как вообще невозможность ни при каких обстоятельствах перейти в иную Церковь (епархию). Древние комментаторы выделяют в связи с этим, по крайней мере, три вида перемены клириками места своего служения: перемещение, переход и вторжение.

Под перемещением понимался перевод клирика из одной епархии в другую. В качестве примера Вальсамон приводит перевод епископа, украшенного разнообразною мудростию, по призыву многих епископов для большего вспомоществования вдовствующей Церкви, которая подвергается опасности в отношении благочестия, как имело место при переводе Григория Богослова из Сасима в Константинополь.

Переход (перехождение) понимался как действие «свободного» епископа (в смысле не имеющего своей епархии, например, вследствие того, что она занята язычниками), который побужден, будучи вынужденно свободным, перейти в иную Церковь («праздную» Церковь, т. е. не имеющую епископа), причем такой переход «обещает великую пользу для православия и прочих дел». Такого рода переход допускался каноническим правом, причем не только для епископов, но и для клириков низшего уровня{Например, канон 20 IV Вселенского Собора допускал переход клириков в церковь другого города, если они, «лишась отечества, по нужде перешли в другую церковь».}. При этом впоследствии было установлено ограничение, согласно которому по прошествии тех обстоятельств, которые вынудили клирика перейти в другую Церковь, он обязан был вернуться в свою прежнюю Церковь{Канон 18 Квинисекста.}.

Наконец, вторжением являлось самовольное, незаконное занятие «вдовствующей» (временно не имеющей епископа) Церкви другим епископом, как не имеющим, так и имеющим Церковь{См. Правила Святыхъ Вселенскихъ Соборовъ с толкованиями. М.: «Паломникъ», 2000. С. 52–53.}.

Данными видами покрывались не все возможные случаи перехода клирика в другую Церковь – эти виды относятся к переходам на уровне церковного руководства, т. е. на епископском уровне, и речь идет о смене, выражаясь современным языком, партикулярной Церкви или епархии. Последующие же соборные правила ужесточили данный принцип, установив незаконность самовольного перехода клириков и из одной Церкви в другую (из одного города в другой) в рамках одной епархии.

Так, на Первом Вселенском Соборе был запрещен переход епископов и других священников в другие города, а перешедший священник должен быть возвращен Церкви, в которой он был рукоположен{Канон 15 Первого Вселенского Собора.}. Налицо сужение границ возможно самовольного перехода до рамок внутриепархиальных переходов.

Этот же Собор установил правило, препятствующее «предординационной миграции» клира. Речь идет о том, что никакой епископ не вправе рукополагать в священство клирика, состоящего в Церкви другого епископа без согласия этого епископа{Канон 16 Первого Вселенского Собора.}. Тем самым для клирика низшего уровня закрывалась «лазейка», через которую можно было перейти в другую Церковь, формально не нарушая правил, будучи еще не рукоположенным в священника, относясь к низшим уровням клира, причисление к которому не обязательно требует рукоположения{Данное утверждение, впрочем, должно восприниматься с пониманием и того обстоятельства, что в различных церквах могли существовать (и существовали) расхождения в обряде причисления к различным чинам клира, в силу чего в ряде церквей могли рукополагаться и низшие уровни клира (например, чтецы).}.

Существенные дополнения в правила об инкардинации были внесены Четвертым Вселенским Собором (Халкидон).

Прежде всего, на нем получает каноническое закрепление правило, согласно которому клирик может рукополагаться только для совершенно конкретной Церкви, но не может рукополагаться «отрешенно», т. е. без определения Церкви, к которой он рукоположен{Канон 6 Четвертого Вселенского Собора.}. При этом канон исходит из максимально конкретного истолкования понятия «Церковь» – речь идет не о епархии, а о совершенно конкретной городской или сельской церкви или мученическом храме или монастыре, т. е., иными словами, речь идет о приписке клирика на уровне прихода (монастыря). Смысл правила именно в подтверждении незыблемости рассматриваемого принципа инкардинации, о чем прямо говорит, например, Зонара: «отрешенное» рукоположение воспрещается с тем, чтобы клирик не мог «уходить куда хочет и священнодействовать»{Правила Святыхъ Вселенскихъ Соборовъ с толкованиями. М.: «Паломникъ», 2000. С.172.}.

Несмотря на то, что правило это было закреплено только на Четвертом Вселенском Соборе, т. е. уже достаточно поздно, можно быть уверенными в том, что его происхождение гораздо более древнее, и смысл его повторения на Соборе состоит скорее в напоминании в силу забвения, а не в том, чтобы установить новое правило. На существование такого древнего правила указывает и Зонара «…в древности каждый рукополагаемый прямо наименовываем был священником, или диаконом, или клириком именно определенной церкви», хотя впоследствии это правило было забыто{Правила Святыхъ Вселенскихъ Соборовъ с толкованиями. М.: «Паломникъ», 2000. С. 172–173.}.

Халкидонскому Собору принадлежит иное правило, касающееся ухищрений, происходящих из намерения обойти запреты инкардинации. Речь идет о «двойной инкардинации», когда клирик пытался быть приписан к двум Церквам. По этому поводу Собор установил запрет «в одно и то же время числиться в церквах двух градов», а если какой-либо клирик окажется в таком положении, он должен быть немедленно возвращен той Церкви, в которой был изначально рукоположен{Канон 10 Четвертого Вселенского Собора.}. Впоследствии Седьмой Вселенский Собор уподобил служение в двух Церквах служению двум господам, установив единственное исключение для случаев нехватки клириков{Канон 18 Седьмого Вселенского Собора.}.

Этот же Собор постановил запрет в отношении не просто перехода в иную Церковь, но и оставления своей Церкви без перехода в иную. Как сказано в 23 каноне, «дошло до слуха святого Собора, что некоторые из клира и монашествующие, не имея никакого поручения от своего епископа… приходят в царствующий град Константинополь, и в оном долго жительствуют, творя смятения, нарушая церковное устройство и даже домы некоторых расстраивают». Собор постановил необходимость возвращения (вплоть до принудительного) таких клириков к своим Церквам (монастырям).

В ходе дальнейшего развития принципа инкардинации ограничения распространились не только на переход в другую Церковь (даже в рамках одного города), но и на случаи, когда клирик шел служить в молитвенный дом какого-либо сановника, оставляя свою Церковь{Канон 10 Седьмого Вселенского Собора.}. Для того, чтобы такие действия получили каноническое признание, необходимо было заручиться согласием двух епископов – «собственного» епископа клирика (которому он подчинялся в силу первоначального рукоположения и приписки) и епископа, на территории которого находился соответствующий молитвенный дом сановника (как правило, Константинопольского епископа).

Наконец, древнее каноническое право не оставило без внимания и такой способ (самовольного) перехода, как переход в созданный «собственный» молитвенный дом. Соборные правила воспретил самовольно создавать молитвенные дома «из любви к начальствованию» без ведома епископа{Канон 17 Седьмого Вселенского Собора.}.

Провинциальные Соборы содержат ряд иных правил, направленных на обход запрета самовольного перехода. Например, установлено пожизненное отлучение епископу, который в качестве оправдания своего самовольного перехода принесет «послание народа» соответствующего города, призывающего данного епископа{Канон 2 Поместного Собора в Сердике.}. Собор рассматривает такого рода послания как написанные в силу «прельщения воздаянием и ценою». Если же имело место искреннее желание народа призвать конкретного священника на епископскую должность, то каноническое решение вопроса могло иметь место на «совершенном Соборе». В качестве совершенного Собора поместный собор в Антиохии понимает собор, на котором присутствует митрополит{Канон 16 Поместного Собора в Антиохии.}.

Столь ревностное воспрещение самовольных переходов обнаруживает под собой не просто поддержание церковной дисциплины, но и моральную основу – в этом смысле самовольные переходы не признаются каноническим правом в силу «низкого своекорыстия» и «страсти славолюбия» (Зонара), которое чаще все лежало в основе стремления клирика перейти из одной церкви в другую, но которое рассматривалось святыми отцами как неприемлемое качество для людей, призванных жить по Богу{Показателен в этом отношении канон 1 провинциального Собора в Сердике, воспретивший переход клирика из малого града в большой. Текст канона содержал пояснение, вскрывающее мотивы таких переходов: «поскольку никто не тщится перейти из большого града в малый», явствует, что «таковые пламенной страстью многостяжания возжигаются и гордостию и стремлением получить большую власть». В то же время каноническое право позаботилось и о ликвидации другой диспропорции, когда епископ поставлялся в сельскую местность или малый город – согласно канону 6 того же Собора, «не должно быть епископу в селе и малом городе, чтобы не уничижалось имя епископа и власть». Другой поместный Собор, Лаодикийский, распорядился на тот случай, если все-таки епископ был поставлен в малый город или село: они сохраняли епископское достоинство, но не имели права совершать что-либо без ведома и согласия епископа соответствующей епархии (канон 57).}.

В то же время допускался и оправдывался переход, совершенный в интересах Церкви (см. выше о перемещениях и перехождениях). Такие переходы представляли собой явление скорее исключительное и составляли незначительную величину в сравнении с самовольными низкокорыстными переходами.

Для таких переходов соборное право установило нормы, касающиеся подтверждения согласия церковных властей на такой переход. Для подтверждения использовались т. н. церковные грамоты. В частности, право на переход должно было подтверждаться увольнительной грамотой епископа{Канон 17 Квинисекста.}. Кроме того, древнему каноническому праву известны «представительные грамоты», подтверждающие степень клирика и его право на служение в другом городе, а также «мирные церковные письма», получившие свое название в силу того, что служили к утверждению церковного мира, которые выдавались странствующим клирикам. Впрочем, древнее каноническое право содержало исключение из данного правила во славу высших иерархов – признавалось, что константинопольский и карфагенский патриархи могут принимать к себе клириков без увольнительных грамот их прежних епископов{См. Каноны 11, 13 Четвертого Вселенского Собора, канон 17 Квинисекста. Также толкование Вальсамона в: Правила Святыхъ Вселенскихъ Соборовъ с толкованиями. М.: «Паломникъ», 2000. С.339.}, впоследствии на Западе аналогичная привилегия возникла в отношении Римского епископа{Вишневский А. А. Каноническое право в Западной Европе. Jus antiquum. М.: Изд-во Российского университета дружбы народов, 1994. С. 64–65.}.

Канонические переходы допускались древним соборным правом и для достижения другой цели. Речь идет о случаях, когда архиерей переходил в другую область для совершения архиерейских действий по приглашению братии, «дабы не закрывались двери любви» (Зонара). Одновременно создавались правовые гарантии с целью того, чтобы такие переходы не способствовали развитию тех нежелательных аспектов, о которых речь шла выше. С этой целью, например, установлено правило{Канон 11 поместного Собора в Сардикии.}, согласно которому приход епископа в другой город по законному основанию должен быть ограничен продолжительностью в три недели{При определении срока было принято во внимание 80 правило трулльского Собора, постановившее отлучение мирянина, который не явился в церковь три воскресенья подряд.} с целью «не допустить хитрых козней по предобручению себе другой Церкви». Исключение составляли переходы насильственно изгнанных или несправедливо осужденных епископов – их пребывание в другом городе не ограничивалось сроком{Канон 17 поместного Собора в Сардикии.}.

2.2.4. Дисциплина клира в каноническом праве Древней Церкви

Дисциплина клира в миру. Статус клира в миру традиционно определялся не только каноническим правом, но и (что естественно) правом, исходящим от государства. Последнее весьма зависит от конкретного государства в определенный исторический период и не входит в предмет рассмотрения настоящей книги, которая посвящена исключительно каноническому праву.

Что касается канонического права, то его основной заботой в этом смысле являлось создание для клира такого «мирского» статуса, который не позволял бы клирикам погружаться в мирские заботы и суету. В каноническом праве степень установленных с этой целью различного рода ограничений также различалась (достаточно упомянуть принципиально различный подход Восточной и Западной традиций канонического права к возможности вступления клирика в брак).

Основу правового статуса клира в миру составляет принципиальный запрет клирикам заниматься «мирскими делами». Данное правило установлено еще Апостольскими канонами, согласно которым епископ, пресвитер и диакон «не приемлют на себя мирских попечений» под страхом лишения сана{Апостольский канон 6.}. Толкователи понимали термин «мирские попечения» как действия, направленные на «приобретение постыдной прибыли себе»{Правила Святых Апостолъ и Святых Отецъ с толкованиями. М.: «Паломникъ», 2000. С.22.} и допускали исключение только в отношении мирских дел, связанных с заботой о детях-сиротах, вдовах и больных. Выражаясь современным языком, речь идет о воспрещении клирикам заниматься каким-либо мирским промыслом, кроме отмеченного выше исключения.

Понимание мирских дел в древнем каноническом праве весьма широкое – это не только «обычный» мирской промысел, составляющий заботу только что рассмотренного 6 Апостольского канона, но и участие в государственном управлении, в том числе в армии. 81 Апостольский канон, установивший запрет для клирика заниматься государственным управлением, раскрывает логику, стоящую за такими запретами, когда объясняет причину запрета необходимостью клирика неукоснительно заниматься церковными делами, ибо никто не может служить двум господам – именно в этом евангельском изречении раскрывается смысл данного канонического запрета.

В ряду указанных ограничений Апостольские каноны{Апостольский канон 20.} содержат и другое правило, постановляющее лишать сана клирика, выдавшего поручительство. В понимании толкователей (Зонара), смысл данного запрета тот же – «это и тому подобное запрещено клирикам, дабы они не вдавались в беспокойные дела, избегали придирок и судебных кляуз: ибо в таком случае они дают подозрение, будто принимают это на себя из-за корысти, а корыстолюбивым клирикам быть не дóлжно»{Правила Святых Апостолъ и Святых Отецъ с толкованиями. М.: «Паломникъ», 2000. С.48. В то же время толкователь пытается смягчить данное правило, высказывая предположение, что поручительство за явку обвиняемого в суд, данное из милосердия, не должно вменяться клирику в вину.}.

Уместно поместить в ряду рассматриваемых ограничений и категорический запрет клирикам давать деньги в рост. Соборное каноническое право рассматривает данный запрет в качестве имеющего свое основание в Писании{Псал. 14:5.} и настаивает на максимально широкой трактовке данного понятия. Так, Первый Вселенский Собор позаботился о том, чтобы запрет на выдачу денег в рост не был обойден путем соблюдения буквы при нарушении смысла. Например, комментаторы приводят в качестве примера следующий обход данного запрета: формально проценты не взимаются, но заключается соглашение об участии клирика-займодавца в прибыли с исключением риска его ответственности, в результате клирики «таким образом давшие деньги, будучи на самом деле ростовщиками, прикрываются наименованием участников»{Правила Святых Вселенскихъ Соборовъ с толкованиями. М.: «Паломникъ», 2000. С.61.}. В связи с этим запрещается как «откровенный» заем под проценты, так и «нечто иное, вымышляемое ради постыдной корысти»{Канон 17 Первого Вселенского Собора.}.

Печальной справедливости ради следует отметить, что воспрещение клирикам заниматься мирскими делами никогда не достигало своей желаемой цели – как сокрушенно замечает Зонара, несмотря на то, что это запрещают правила апостолов и святых Соборов, «так делалось и делается». Соборное каноническое право в связи с этим повторяло данный запрет и впоследствии (например, 3 канон Четвертого Вселенского Собора (Халкидон), воспретивший клирикам и монашествующим брать на откуп имения и вступать в распоряжение мирскими делами, 9 канон Квинисекста, воспретивший клирикам содержать таверны).

Говоря о предписаниях, направленных против вовлечения клира в светскую жизнь, уместно напомнить и о существовании в соборном праве норм, направленных на невмешательство светской власти во внутрицерковные дела. Примером могут послужить хотя бы нормы, воспрещающие вмешательство светских властей в процесс избрания епископов.

Матримониальные ограничения для клира. Правила внешней дисциплины клира (специальная одежда, воздержание от мирских занятий и т. п.), несомненно, способствовали созданию особого образа жизни, представлявшегося Церкви соответствующим тем задачам, которые клирики призваны были решать в ходе своего служения. Эти нормы о дисциплине клира подчеркивали отличие, разделение клира и мира, были направлены на обособление клира от мирян в Церкви. Но правовым институтом, выполнявшим эту задачу в большей мере, нежели все остальные, несомненно, являлся особый матримониальный статус клира.

Процитируем в подтверждение этой мысли церковного историка А. П. Лебедева: «Мы уже знаем, что в III веке клир руководился стремлением выделить себя из ряда мирян…Рассматриваемое стремление… выражается в следующем: во-первых, в желании наложить безбрачие на духовенство – безбрачие, как особое отличие для него от мирян; клир в этом случае хочет противопоставить себя, как класс святых, народу, как классу грешных»{Лебедев А. П. Духовенство древней Вселенской Церкви. СПб, 2003. С. 125–126.}.

Мы оставляем за пределами настоящего исследования собственно оценку А. П. Лебедевым этого явления («святые» против «грешных») – цитата приведена исключительно с целью подтвердить важность особого матримониального статуса клира для его особого статуса вообще, независимо от того, какими нравственными мотивами диктовалось стремление создать такой статус.

В первоначальной практике христианской Церкви безбрачие духовенства не было обязательным. Более того, наиболее древние канонические источники позволяют заключить обратное. Так, Апостольские каноны содержат запрет на вступление в клир для лиц, которые после крещения были женаты более одного раза либо имели наложниц{Апостольский канон 17.}. Равным образом не могли быть допущены в клир лица, женатые на вдовах, разведенных, блудницах, рабынях, женщинах позорных профессий, а также те, кто «имел в супружестве двух сестер или племянниц»{Апостольские каноны 18, 19.}. Понятно, что, если устанавливаются ограничения на доступ в клир именно для лиц, заключивших такие браки, одиозные с точки зрения Церкви, то лица, состоящие в «нормальном» браке не лишаются доступа в клир, если удовлетворяют другим критериям.

Древнейшее каноническое допущение в клир женатых мужчин соседствовало, тем не менее, с распространяющимися доктринальными положениями, утверждающими если не необходимость, то, по крайней мере, желательность безбрачия клира. Так, А. П. Лебедев приводит высказывания на этот счет Климента Александрийского, который называл безбрачных «избраннейшими из числа избранных», Оригена, по мнению которого «совершенному иерею не подобает сношение с женой»{Лебедев А. П. Духовенство древней Вселенской Церкви. СПб, 2003. С.127.}. Приведем высказывания по этому поводу Григория Богослова: «Брак – хорошее дело, но не могу сказать, чтобы он был выше девства». «Брак законен и честен, но все же плотский; гораздо лучше свобода от плоти». Безбрачие «выше и божественнее, но труднее и опаснее»; брак «ниже, но безопаснее»{Цит. по: Иеромонах Илларион (Алфеев). Жизнь и учение Св. Григория Богослова. М, 1998. С.158.}.

Трудно сказать, чего в древнехристианской доктрине было больше – признания допустимости брака для духовенства либо акцента на его если не недопустимости, то, по крайней мере, нежелательности для клира. На «макроуровне» оба этих подхода представляются сосуществующими в единстве и противоборстве.

Естественно, что проблема безбрачия священников не могла остаться вне внимания церковных Соборов. Уже на Первом Вселенском Соборе был поднят вопрос о целибате духовенства, причем необходимость целибата поддерживалась выдающимися церковными авторитетами того времени, присутствовавшими на Соборе. Но не меньшего уважения заслужило и противоположное мнение, выраженное епископом Пафнутием: «Не возлагайте тяжкого ига на лиц посвященных: честен брак, и ложе не скверно. Как бы от избытка строгости не произошло вреда для Церкви; ибо не все могут принять на себя подвиг бесстрастия. Довольно того, если, по древнему преданию Церкви, вступивший на служение Церкви в безбрачном состоянии – и будет оставаться таким. А кто женился до посвящения, тот отнюдь не должен оставлять жены»{Цит. по: Лебедев А. П. Духовенство древней Вселенской Церкви. СПб, 2003. С.130.}.

Риск вреда для Церкви, к которому привлек внимание епископ Пафнутий (к тому же известный своим целомудрием и аскетизмом, не знавший брачных удовольствий), по всей видимости, оказался решающим аргументом для церковного Собора – по этой причине Собор не установил каких-либо специальных правил относительно безбрачия духовенства, тем самым косвенно узаконив практику, сложившуюся в церковной жизни до того, т. е. возможность заключения брака для будущего священника до принятия сана и невозможность вступления в брак для священника, который принял сан, не будучи женатым.

Но противоборство указанных двух тенденций не утихало даже тогда, когда соборные правила в соответствии с правилами Апостольскими канонически узаконили отсутствие необходимости безбрачия для священника. Это противоборство носило не только доктринальный характер в среде ученых богословов и иерархов, но и характер вульгарно-практический – так, церковные историки приводят свидетельства о случаях, когда оглашенные не хотели принимать крещение из рук женатого («оскверненного») священника, а крестившиеся отказывались принимать причастие от таких священников. Соборное право вынуждено было отреагировать, подвергнув анафеме тех, кто отказывался принимать таинства от женатых священников{Канон 4 поместного Собора в Гангре.}.

Вопрос о безбрачии священства являлся тем вопросом, в котором уже в древний период развития канонического права проявилось различие Восточной и Западной традиций. Восточная традиция следовала тому, что было обозначено Пафнутием как «древнее предание Церкви», т. е. вступление в брак было возможно только до принятия священного сана, в то время как Западная традиция последовательно проводила традицию целибата духовенства.

Соборное право Восточной традиции так или иначе отражает «компромисс» в подходе к данному вопросу, с одной стороны, допуская брачный статус клира, с другой стороны, пытаясь в максимально возможной степени устранить те неблагожелательные последствия, которые могли быть связаны с таким статусом.

Например, согласно правилам Карфагенского Собора{Каноны 4 и 34 Поместного Собора в Карфагене.}, епископам, пресвитерам и диаконам, равно как и всем, прикасающимся к святыням, предписывалось «хранить целомудрие и воздерживаться от жен», и «да будут как не имеющие их». Восточные толкователи настаивали на том, что в данном случае речь идет не о полном целибате, как утверждают представители Римской Церкви, но о воздержании от жен в те дни, когда приходит их очередь совершать богослужение. При этом допускалось следование обычаям конкретной Церкви (канон 81){Правила Святых Поместных Соборов с толкованиями. М.: Паломникъ, 2000. СС.378-379, 458-460, 594-596.}.

Другим проявлением данного компромисса в Восточной канонической традиции является склонение соборного права к полному воздержанию для епископов. Так, канон 12 Квинисекста установил воспрещение сожительства с женами для епископов после хиротонии. При этом в самом каноне специально оговаривалось, что речь не идет о воспрещении брака – речь идет о раздельном проживании епископа после рукоположения в архиереи. По мнению толкователей, «апостолы, при начале веры, когда божественная проповедь еще не распространилась, снисходительнее относились к тем, которые приступали к вере, и не требовали от них совершенства во всем, но снисходили к слабости их и к языческим и иудейским обычаям. Ибо и иудейским архиереям было дозволено законом сожительствовать с женами, и эллинским архиереям брак был дозволен. А ныне, поелику проповедь распространилась и верные пришли в лучшее состояние и порядок, и жизнь по Евангелию укрепляется, должно, говорят, и архиереям проводить свою жизнь в строгом целомудрии, и воздерживаться не только от чужих жен, но и от тех, которые прежде разделяли с ними ложе; и не только не иметь с ними общего ложа и смешения, но и не сожительствовать с ними и не жить с ними в одном доме»{Правила Святыхъ Вселенскихъ Соборовъ с толкованиями. М.: Паломникъ, 2000. С.320.}.

Занимая неоднозначную позицию в связи с вопросом о безбрачии духовенства, каноническое право древнего периода было единодушно в полном и бескомпромиссном (и даже в определенной степени «перестраховочном») запрете внебрачного сожительства клириков с женщинами. Степень бескомпромиссности доходила до того, что клирикам воспрещалось не только сожительство в сексуальном смысле, но и проживание в одном доме с женщинами, независимо от того, имело ли место внебрачное сожительство с ними. Исключение составляли женщины, в отношении которых «исключалось всякое подозрение» – матери, сестры, тетки, – только с такими женщинами клирик мог проживать в одном доме{Канон 3 Первого Вселенского Собора.}. Примечательно, что к числу лиц, «запрещенных к совместному проживанию» для епископов относились и их бывшие жены (как было видно из рассмотренного выше канона 12 Квинисекста).

Западная традиция в древнем каноническом праве более последовательно утверждает безбрачие духовенства. Первым официальным установлением приверженности к целибату в соборном праве является Поместный Собор в Эльвире (Испания) в начале IV века, на котором было постановлено: «Пусть епископы, священники, диаконы и иподиаконы воздерживаются от жен своих и детей не рождают. Кто нарушит это, тот извергается из церковного чина»{Цит. по: Лебедев А. П. Духовенство древней Вселенской Церкви. СПб, 2003. С.135.}.

2.2.5. Церковное имущество и имущество клира

В канонических нормах, регулирующих имущественные отношения, прослеживается два принципа:

– принципа разделения личного имущества клириков и имущества церковного;

– в отношении церковного имущества – принцип неотчуждаемости.

Нормы, предусматривающие разделение личного имущества клирика и имущества церковного, появились с учетом того существенного для древней Церкви обстоятельства, что брак для духовенства допускался практически на тех же условиях, что и для мирян. Отсюда объяснимо стремление канонического законодателя установить принцип раздельности имущества клира и имущества Церкви, прежде всего с той целью, чтобы получили должную защиту и имущественные интересы Церкви и имущественные интересы родственников (наследников) клирика.

Церковное имущество. Основное внимание каноническое право Древней Церкви уделяет режиму имущества церковного. Здесь, как уже отмечалось, проводилось различие в режиме имущества, используемого для богослужения, и прочего церковного имущества.

Церковное имущество, используемое для богослужения, пользуется особой защитой канонического права. По сути, канонические нормы по-своему отражают очевидную особенность данного имущества в сфере гражданского права – изъятие данного имущества из оборота. В связи с этим сделки с таким имуществом практически невозможны, а любое прикосновение к нему вне богослужебных целей практически означает его присвоение либо иное незаконное действие. Это влечет за собой максимально суровые канонические наказания – отлучение от Церкви с обязанностью возместить похищенное в многократном размере{Апостольские каноны 71, 73.}.

Что касается режима прочего церковного имущества, то отмеченный выше принцип разделения собственного имущества епископа и имущества церковного находит свое логическое продолжение в принципе разделения собственных и церковных интересов епископа в отношении церковного имущества. Епископу в связи с этим вверяется попечение обо всех церковных вещах, в его каноническую дееспособность входит совершение сделок с этим имуществом, при совершении таких сделок епископ изначально не подотчетен кому-либо – как замечает Зонара, «неуместно не иметь доверия в управлении деньгами к тем, кому вверено попечение о душах»{Правила Святых Апостолъ и Святых Отецъ с толкованиями. М.: «Паломникъ», 2000. С.85.}. Но при этом личные интересы епископа не должны возобладать над общецерковными. Еще апостольскими канонами в связи с этим епископу запрещалось присваивать церковные предметы либо дарить родственникам. Равным образом использование церковного имущества для помощи неимущим не должно было превратиться в его замаскированную продажу{Апостольский канон 38.} – это означало, что помощь бедным могла осуществляться из доходов, полученных от использования церковного имущества, но не путем раздачи самого этого имущества. Более того, сам процесс помощи бедным должен производиться не епископом непосредственно, а через пресвитеров и диаконов.

Каноническое право, исходя из новозаветного принципа: «служащий алтарю от алтаря и получает пропитание свое»{Ср. 1 Кор 9: 13; ср. также Мф 10: 10. – А. К.}, устанавливает право клира на получение доходов от церковного имущества. При этом устанавливается принцип, согласно которому епископ вправе взять из церковного имущества столько, сколько необходимо для поддержания жизни, не терпя недостатка, но не для роскоши{Апостольский канон 41.} – этот принцип будет поддерживаться постоянно и в последующем каноническом праве.

Использование церковного имущества для материальной заботы о клире – это не только право, но и обязанность епископа. Апостольские каноны угрожают отлучением священнику, отказывающему в материальной помощи нуждающемуся клирику{Апостольский канон 59.}.

Развитие вопросов церковного имущества в последующем соборном праве получило логическое завершение в принципе неотчуждаемости церковного имущества. Разберем в качестве примера канон 12 Седьмого Вселенского (Второго Никейского) Собора, уделивший, пожалуй, наибольшее внимание данной проблеме во всем соборном каноническом праве.

Неотчуждаемость церковных имуществ провозглашается данным каноном в отношении «угодий, принадлежащих епископии». По мнению комментаторов, под угодьями следует понимать то имущество, которое приносит доход{Правила Святыхъ Апостолъ и Святыхъ Отецъ с толкованиями. М.: «Паломникъ», 2000. С.670.}. Причем толкователи явно отдают предпочтение широкой трактовке понятия «имущество, приносящее доход» – речь идет не о том, что действительно приносит доход в противовес имуществу, доход не приносящему, но скорее об имуществе, которое принципиально может приносить доход, независимо от того, приносит ли оно его фактически в настоящее время. Вальсамон отрицает возможность оценки доходности церковных угодий со ссылкой на Ветхий завет, согласно которому в отношении имущества, посвященного Господу, «не дóлжно разбирать, хорошее ли то, или худое, и не дóлжно заменять его; если же кто заменит его, то и само оно и замен его будет святынею, и не может быть выкуплено»{Левит 27:33.}.

Канон содержит определенное послабление данного правила – если поле убыточно для Церкви, то его передача допускается, однако лишь только земледельцам или клирикам, но ни при каких обстоятельствах не допускается отчуждение угодий «начальствующим лицам». Здесь же содержится логическое продолжение данного правила в виде воспрещения последующей перепродажи таких угодий «светским начальникам» – канон рассматривает такую перепродажу как нетвердую (ничтожную).

Каноническое право, впрочем, позаботилось и о том, чтобы не происходило отчуждение церковных угодий на основании их убыточности, когда сама убыточность не доказана. Канон 35 Карфагенского Собора в связи с этим настаивает: бездоходность должна быть подтверждена согласием митрополита после совещания с епископами области. При затруднении данной процедуры епископу, в чьем ведении находится имущество, необходимо, по крайней мере, призвать соседних епископов для засвидетельствования убыточности имущества, а впоследствии отчитаться перед Собором обо всех обстоятельствах, относящихся к данному делу.

Как видно из предшествующего изложения, каноны, относящиеся к отчуждению церковного имущества, в качестве субъекта такого отчуждения рассматривают епископа. Из этого косвенно следует, что клирик низшего ранга не имел никакого права на отчуждение церковной недвижимости, независимо от качества недвижимости. Данный вывод подтверждается и содержанием канона 42 Карфагенского Собора, распространившего данное правило и на движимые вещи Церкви.

Имущество клира. Еще в апостольских канонах прослеживается принцип отделения собственного (личного) имущества клирика от имущества церковного. В связи с этим епископу предписывается четко отделить собственное имущество (если имеется) от имущества церковного, с той целью, чтобы под видом церковного не было растрачено личное имущество епископа, имеющего семью, а равно под видом личного имущества епископа не подверглось продаже или иному недолжному распоряжению имущество церковное{Апостольский канон 40.}. Толкователи (Аристин{Правила Святыхъ Апостолъ и Святыхъ Отецъ с толкованиями. М.: «Паломникъ», 2000. С.90.}) указывают, что практически это должно было осуществляться путем составления описи имущества при ординации епископа. Упущение данного требования порождало презумпцию рассмотрения преемником епископа всего его имущества как имущества церковного (Вальсамон){Правила Святыхъ Апостолъ и Святыхъ Отецъ с толкованиями. М.: «Паломникъ», 2000. С.90.}.

Особый вопрос возникает в отношении имущества, приобретенного клириком после вступления в клир. Каноническое право проводит различие в отношении такого имущества по основаниям его приобретения. Выделяются в связи с этим два основания приобретения – получение по наследству, с одной стороны, и любые другие законные способы приобретения, с другой. В зависимости от основания приобретения устанавливается и режим приобретенного клириком имущества.

Так, в отношении имущества, полученного по наследству, режим практически свободный – клирик вправе распоряжаться таким имуществом по своему усмотрению, практически единственным ограничением является запрещение отчуждать его (в том числе путем передачи по наследству) в пользу нехристиан{Канон 31 Карфагенского Собора.}.

В отношении же имущества, приобретенного клириком после ординации по другим основаниям (особенно, если речь идет о человеке, малоимущем до вступления в клир), общее правило состоит в том, что он должен завещать его Церкви{Канон 41 Карфагенского Собора.}. Смысл данной нормы, по мнению Зонары, состоит в подозрении, что клирик приобрел данное имущество на церковные деньги, по этой причине было бы несправедливо допустить рассматривать такое имущество как принадлежащее клирику на правах личной собственности. Вальсамон занимает более дифференцированную позицию, проводя различие между имуществом, приобретенным епископом, и тем, что было приобретено пресвитерами и диаконами. В отношении епископа, по его мнению, данное правило должно иметь силу, поскольку для епископа не существует иного способа приобрести имущество, кроме как от епископских прав. Что же касается других клириков, то, например, если клирик будет обучать детей и возьмет за это деньги, то приобретенное на такие деньги имущество нет необходимости закреплять за Церковью, и оно может рассматриваться в качестве личного имущества клирика.

2.3. Церковный суд и процесс в каноническом праве Древней Церкви

Принципиальные положения. Процессуальные нормы в каноническом праве несут очень своеобразную нагрузку. В идеале они менее всего направлены на цели, характерные для светского процессуального права. В идеале они направлены на поддержание церковного мира. Ведь идеальная ситуация для христианской общины – это ситуация отсутствия споров, а вовсе не ситуация, когда споры не представляют собой проблемы (процедурной проблемы) в силу того, что процессуальные нормы хорошо проработаны в законодательстве. Нормы о судебном разбирательстве споров в каноническом праве являются, таким образом, своеобразным принятием наименьшего зла: если уж возникает ситуация, когда спор неизбежен, то необходимо позаботиться о процессе его оптимального разрешения.

Направленность процессуальных канонических норм на поддержание церковного мира подводит к мысли о наличии двух принципиальных оснований процессуального права Древней Церкви. Одно принципиальное основание более относится к церковному – это принцип недопустимости вмешательства светских властей в разбирательство внутрицерковных споров (т. е. мир должен быть церковным, и средства его восстановления – также церковными). Другое принципиальное основание относится более к миру – здесь мы имеем нормы, направленные на то, чтобы затруднить (в хорошем смысле) возникновение споров в Церкви, или принцип недопустимости необоснованного обвинения.

Оба данных принципа имеют новозаветное происхождение. Апостол Павел в послании к коринфянам приводит пространные и в то же время глубокие рассуждения по этому поводу: «Как смеет кто у вас, имея дело с другим, судиться у нечестивых, а не у святых? Разве не знаете, что святые будут судить мир? Если же вами будет судим мир, то неужели вы недостойны судить маловажные дела?.. А вы, когда имеете житейские тяжбы, поставляете своими судьями ничего не значащих в церкви… Но брат с братом судится, и притом перед неверными. И то уже весьма унизительно для вас, что вы имеете тяжбы между собою»{1 Кор. 6:1-7.} – два факта вызывают равное возмущение апостола – и то, что христиане обращаются к светскому суду, и то, что вообще возникают основания между ними для обращения в суд.

Таким образом, суд для канонического права – явление экстраординарное, если угодно, противоестественное. Хорошее тому подтверждение – слова Дидаскалий, обращенные к епископу, который рассматривает судебное дело между христианами: «позволь обеим сторонам – поскольку мы не можем называть их братьями, пока мир не воцарен между ними – предстать перед тобой» – другими словами, христиане, имеющие судебное дело между собой, практически не христиане(!): не братья, но стороны.

Нужно при этом отметить, что отрицательное отношение к самому факту суда в древнем каноническом праве соседствовало с правовой конструкцией, не позволяющей «скатиться» в другую крайность: речь идет о нормах, воспрещающих как неоказание чести обвиненному клирику до вынесения решения полномочного церковного суда, так и осуществление своих функций обвиненным клириком до вынесения судебного решения. Иными словами, отрицательно относясь к фактам возбуждения судебных дел, каноническое право все же признавало суд и процесс в качестве зла неизбежного и гораздо меньшего, чем внутрииерархические распри без судебных решений{В качестве примера приведем каноны 13, 14 и 15 Константинопольского (двукратного) Собора, согласно которым клирик, прекративший упоминание обвиненного вышестоящего клирика в литургии (т. е. фактически совершивший «литургический самосуд» над ним), лишается сана. Канон 14 Сердикского провинциального Собора воспретил обвиненному клирику самовольно продолжать служение до вынесения решения церковного суда по его делу.}.

Новозаветные принципиальные основания процессуального канонического права нашли свое дальнейшее развитие в соборном каноническом праве.

Принцип недопустимости необоснованного обвинения нашел свое проявление в канонических нормах, позволяющих принимать обвинение в церковном суде только от «достойных людей».

Данное правило закреплено уже в Апостольских канонах – согласно букве Апостольского канона, обвинение против епископа может быть принесено «людьми, вероятия достойными»{Апостольский канон 74.}. Сам канон не раскрывает критериев «достоинства», позволяющего принять на себя бремя принесения обвинения против епископа. Мы, впрочем, не видим причин, по которым нельзя было бы использовать для этой цели критерии, положенные в основу в Дидаскалиях, в которой в более раннее время был выработан подход, соответствующий сути христианского вероучения.

Дидаскалии предписывают епископу, в случае возникновения судебного дела между членами общины, внимательно изучить личность обвинителя: «является ли он человеком кротким, лишенным злости, не подверженным клевете… и грязной наживе; является ли он спокойным и дружественным по отношению ко всем и проявляет любовь ко всем; милосерден ли он и щедр к подаяниям и не жаден, не стяжатель, не пьяница, не невоздержан, не ленив». Если обвинение принесено «свободным от всего этого», тогда оно может расцениваться как достойное рассмотрения, и наоборот{Дидаскалии, XI.}.

Однако право, будучи правом, не могло ограничиться лишь канонизацией этого морального содержания рассматриваемой проблемы – оставаясь правом, оно не могло не породить более объективных критериев для отсечения необоснованного обвинения в церковном суде. В связи с этим появляются нормы, устанавливающие факты более внешнего порядка, служащие препятствием выинесению обвинения в Церкви.

Так, воспрещалось выносить обвинения против епископа со стороны еретиков или отлученных{Канон 6 Второго Вселенского Собора.}, в соответствии с Апостольскими канонами, воспретившими обвинение епископа со стороны еретика{Апостольский канон 75.}. Африканский кодекс (канон 144) не допускал обвинений епископов со стороны рабов, вольноотпущенников, от всех тех, кого гражданские законы не допускают к доносам о преступлениях, от лиц позорных профессий, эллинов или иудеев.

Что касаетсясведений, на основании которых делался вывод о «процессуальной пригодности» обвинителя, то предписывалось исследование общественного мнения об обвинителе{Канон 21 Четвертого Вселенского Собора.}.

Своеобразным процессуальным препятствием обвинения против клирика являлось также правило, установленное 145 каноном Африканского кодекса: если на клирика поступает ряд обвинений и первое из них обвинитель не смог доказать, то остальные обвинения не приемлются.

Квалификации, установленные процессуальным каноническим правом для обвинителей, распространяли свое действие и на свидетелей. Так, согласно канону 146 Африканского кодекса лица, которые не могли быть обвинителями, не могли привлекаться и в качестве свидетелей. Наряду с этим не допускались в качестве свидетелей лица «из дома обвинителя», а также несовершеннолетние, не достигшие 14-летнего возраста.

Процессуальные нормы исходили из принципа недостаточности показаний одного свидетеля для решения по делу, независимо от того, какой церковной инстанцией оно выносилось. Исходя из евангельского «…устами двух или трех свидетелей подтвердилось всякое слово»{Матф. 18:16.}, Апостольские каноны устанавливают необходимость минимум двух, лучше трех свидетелей. Известно расширительное толкование данного правила (Вальсамон), устанавливающее необходимость и большего количества свидетелей, если обвинение было слишком серьезно{«Впрочем, не понимай этого без различения; но по точному смыслу закона скажи, что если будет иск денежный и простирается до одной литры, довольно будет, если против епископа будут свидетельствовать под присягою два свидетеля верные и честные; если до пятидесяти литр, – три, если больше того, – пять. Если же будет не денежный иск, а обвинение в преступлении, то такое обвинение против епископа доказывается пятью свидетелями верными и честными под присягою». – Т.1 С.152.}.

Принцип недопустимости светского суда по церковным делам получил каноническое закрепление в соборном праве на четвертом Вселенском Соборе (Халкидон), канон 9 которого воспрещает клирикам обращаться в светский суд, минуя своего епископа: «…клирик… не прибегает к светским судилищам. Но сперва да производит свое дело у своего епископа или, по изволению того же епископа, избранные обеими сторонами да составят суд». В каноне при этом речь идет о тяжбе между клириками, а не между клириком и светским лицом.

Толкователи канона расходятся между собой во мнениях относительно того, как следует понимать оговорку о согласии епископа на рассмотрение дела не им самим. Зонара допускает право клириков на обращение и в светский суд, если это происходит с согласия епископа{Правила Святых Вселенскихъ Соборовъ с толкованиями. М.: «Паломникъ», 2000. стр.182.}, в то время как Вальсамон настаивает на недопустимости светского суда, понимая слова о согласии епископа на рассмотрение дела другими лицами как допускающие только церковных других лиц (судей), но не светских{Правила Святых Вселенскихъ Соборовъ с толкованиями. М.: «Паломникъ», 2000. С.83.}. Второе мнение более предпочтительное в свете общего отрицательного отношения канонического права к возможности подчинения внутрицерковных споров светской юрисдикции.

Не вызывает сомнения отрицательное отношение канонического права к возможности рассмотрения споров клириков в светских судах, но в то же время каноническое право было не в состоянии воздвигнуть столь желаемую «китайскую стену» между церковным и светским судом. Несомненно, что попытка обращения в светский суд, минуя церковный, равно как и попытка апелляции на решение церковного суда в гражданский суд не допускалась каноническим правом и влекла за собой неблагоприятные канонические последствия для клирика (лишение чести){Тому свидетельством ряд канонов провинциальных Соборов: канон 12 Антиохийского Собора, канон 15 Карфагенского Собора.}. В то же время вряд ли было бы возможно исключить вовлечение клириков в сферу вéдения светского суда, когда речь шла об обвинении со стороны мирянина по гражданским делам.

Состав суда. Суд и процесс строился с учетом иерархического принципа построения церковной организации. Выражалось это в том, что состав суда различался в зависимости от того, на каком уровне иерархии находился клирик, против которого выдвигалось обвинение.

Если речь шла об обвинении против епископа, то вопрос рассматривался на Соборе епископов – это правило было установлено еще в Апостольских канонах. 74 Апостольский канон при этом исходил из необходимости присутствия епископа при таком разбирательстве, и только если он не являлся, несмотря на троекратное приглашение, Собор мог вынести решение в отсутствие обвиненного епископа. Последующие соборные правила конкретизировали количественный состав суда. Так, согласно правилам Карфагенского Собора, обвинение против епископа должно было рассматриваться не менее чем шестью епископами, обвинения против пресвитера – четырьмя епископами (один из которых являлся епископом, которому подчинялся пресвитер), а против диакона – тремя епископами. Толкователи усматривают в данной норме противоречие с правилами Халкидонского Собора, который постановил извергать епископов всем Собором, однако представляется, что данного противоречия не существует, поскольку правила Карфагенского Собора о составе суда над епископом приняты для случаев, когда нет возможности собраться всем епископам. Норма направлена не на уменьшение состава суда, а на то, чтобы епископ не оставался под обвинением слишком долго, если нет возможности созвать Собор.

Если же речь шла об обвинении пресвитера или диакона, то вопрос рассматривал епископ единолично. «Для всех посвященных, не исключая и монахов, надлежащие судилища суть судилища тех епископов, которым они подчинены»{Зонара в комментарии к процессуальным канонам Карфагенского Собора. Т.3. С.411.}.

В то же время нормы о составе суда обнаруживают определенную диспозитивность – согласно Африканскому кодексу (канон 17), например, если судьи избраны по согласию сторон, то, даже если их количество будет меньше установленного числа, приговор на данном основании не может быть отменен и дело не может рассматриваться другим составом суда.

Возможность апелляции на решения судебных церковных инстанций. Каноническое право допускает обжалование решений по внутрицерковным спорам. Так, согласно Африканскому кодексу (канон 139), решение, вынесенное в отношении пресвитера и диакона, могло быть обжаловано соседним епископам, а при несогласии – Собору как высшему органу. Антиохийский Собор (канон 12) установил общее правило, согласно которому клирик, осужденный одним Собором, может обратиться к большему Собору. Высшей апелляционной инстанцией являлся патриарх, решения которого каноническая доктрина рассматривала в качестве «преимущества престола» и не подлежащих апелляции{Данная проблема являлась дискуссионной в период древнего канонического права. Разбор мнений по данному поводу приводится Вальсамоном в комментарии к канону 4 Антиохийского поместного Собора. См. Правила Святыхъ Поместныхъ Соборовъ с толкованиями. М.: Паломникъ, 2000. С.175.}.

Древнее каноническое право рассматривает принесение апелляции с вынесением другого решения апелляционной инстанцией в качестве нормального явления, в связи с чем, например, Карфагенский Собор постановил, что при отмене решения апелляционной инстанцией не должно быть никакого нарекания тем судьям, чье решение было изменено.

Исключением из правила о возможности апелляции на решение церковного суда были случаи, когда решение выносилось на Соборе всеми епископами единогласно – такое решение не могло быть обжаловано{Канон 15 Антиохийского поместного Собора.}. Кроме того, Африканский кодекс воспрещал принесение апелляции на решение церковного третейского суда.

Наряду с этим допускались случаи, когда епископы Собора не могли прийти к какому-либо решению. В этом случае процессуальные нормы предписывали передать дело на рассмотрение другого Собора{Канон 14 Антиохийского поместного Собора.}.

Апелляционные аспекты процессуального канонического права затрагивали еще одну чувствительную проблему древнего канонического права – возможность подачи Римскому епископу обжалования решений высших церковных инстанций. Естественно, что данная проблема рассматривалась (и комментировалась) в аспекте более широкой проблемы верховенства Римского Папы над патриархами других христианских Церквей.

Указанная проблема послужила темой рассмотрения на уровне провинциальных Соборов и обнаружила два несколько различных подхода к своему решению. Так, Африканский кодекс установил право пресвитера, не согласного с судом епископа, призвать к рассмотрению дела соседних епископов, но они не вправе выносить суд «по ту сторону моря», т. е. обжаловать решение епископа по их делу Римскому епископу под страхом лишения общения в Африке{Канон 37 Карфагенского Собора.}. Данная норма послужила Зонаре основанием для заключения о том, что этой нормой «унижается надменность Римской Церкви, которая величается тем, что ей дано рассматривать все апелляции». Им же делается расширительный вывод при толковании, согласно которому, если Римскому епископу не дозволяется пересмотр дел в Африке, то тем паче – в других странах.

Другие нормы допускают возможность пересмотра дела с участием Римского Папы (назначенных им священников){Канон 5 поместного Собора в Сердике.}. В толковании данного канона Зонара использует ограничительный метод, оправдывая такую возможность только для Церквей, непосредственно подчиненных Римскому епископу, т. е. «западных» Церквей{Правила Святыхъ Поместныхъ Соборовъ с толкованиями. М.: «Паломникъ», 2000. С.301.}.

Процессуальные сроки. Каноническое право не содержало детальных правил о процессуальных сроках. Исключения представлены нормами Африканского кодекса, установившими для обвиняемого клирика обязанность явиться для рассмотрения дела в месячный срок со дня получения уведомления, и годичный срок для клирика, против которого выдвинуто обвинение, «очиститься» от него под страхом лишения общения{Канон 28 Африканского кодекса.}.

2.4. Монастыри и монашествующие в каноническом праве Древней Церкви

Соборная традиция уделила определенное внимание вопросам, связанным с монастырями и статусом монахов (и монахинь). Мы говорим об «определенном внимании» в том смысле, что вопрос о монастырях и монашестве не был предметом пристального и всеобъемлющего регулирования в каноническом праве. Древнее каноническое право оставляло достаточную «свободу усмотрения» самим монастырям, позволяя регулировать широкий круг вопросов уставом монастыря. В сферу же регулирования собственно канонического права попадают те вопросы о монастырях и монашестве, регулирование которых было необходимо для поддержания общецерковного мира. О них и пойдет речь ниже.

Возведение монастырей. Причина не просто внимания, но, без преувеличения, озабоченности соборных отцов данным вопросом без труда усматривается из документов Константинопольского (двукратного) Собора: «Созидание монастырей, дело толико важное и достохвальное, древле блаженными и Преподобными отцами нашими благорассудно изобретенное, усматривается ныне худо производимым. Ибо некоторые, дав своим имениям и усадьбам имя монастыря, и обещая посвятить оные Богу, пишут себя владельцами пожертвованного. Они ухищренно умыслили посвятить Богу единое наименование: ибо не стыдятся усвоять себе тоже власть и после пожертвования, какую не возбранялось им иметь прежде. И такое корчемство примешалося к сему делу, что к удивлению и огорчению видящих, многое из посвященного Богу явно продается самими посвятившими. И не токмо нет в них раскаяния о том, яко попускают себе властвование над тем, что единожды уже посвятили Богу, но и другим бесстрашно передают оное»{Канон 1 Константинопольского (двукратного) Собора.}.

С целью прекратить тенденцию к возникновению такого рода псевдомонастырей Константинопольский (двукратный) Собор принял ряд правил{Канон 1 Константинопольского (двукратного) Собора.}, согласно которым:

– воспрещалось возведение монастыря без согласия епископа,

– все имущество, принадлежащее монастырю, вносится в специальную книгу, хранящуюся в епископском архиве (это подразумевало и невозможность распоряжения имуществом монастыря без согласия епископа),

– лица, пожертвовавшие имущество на возведение монастыря, не вправе претендовать на игуменство. В основе данного постановления лежал выраженный Собором принцип: если нельзя распоряжаться тем, что подарено другому человеку, то как может человек претендовать на обладание тем, что он посвятил и принес Богу?

Воспретив возведение монастырей без согласия епископа, Собор одновременно поставил пределы епископского усмотрения при решении вопроса о возведении монастыря. С этой целью не допускается возведение монастыря, если это приводит к имущественному разорению епископии, нарушение данного правила вело к наказанию епископа и возвращению епископии имущества монастыря, возведенного в нарушение данного правила{Канон 7 Константинопольского (двукратного) Собора.}.

Принятие монашества. Если предыдущий вопрос интересовал соборных отцов на институциональном уровне (монастырь, возведенный вне канонических правил, нарушал церковный мир как институт), то соборные правила о принятии монашества были направлены на устранение угрозы церковному миру на личностном уровне – если принятие монашества не было следствием искреннего личного выбора, то такие псевдо-монахи могли оказаться не менее опасными для церковного мира, нежели псевдомонастыри.

Проиллюстрируем сказанное опять же пространной цитатой из постановлений Константинопольского (двукратного) Собора: «Некоторые восприемлют на себя токмо образ жития монашеского, не ради того, дабы в чистоте служить Богу, но ради того, дабы чтимого одеяния воспринять славу благочестия и тем обрести беспрепятственное наслаждение своими удовольствиями. Отринув одни свои власы, они остаются в своих домах, не исполняя никакого монашеского последования или устава»{Канон 2 Константинопольского (двукратного) Собора.}.

Соборное право преследовало цель поставить заслон на пути такого притворного благочестия, при котором «монахи» вступали в «монашескую» жизнь, не отказываясь от удовлетворения своих чувственных наклонностей, при этом пользуясь почтением за один только святой образ. С этой целью было воспрещено пострижение без пострижения в конкретный монастырь, и только в присутствии игумена, которому постриженный передается для исполнения дальнейшего послушания в соответствующем монастыре{Канон 2 Константинопольского (двукратного) Собора.}.

Но даже искреннее желание принять монашество не могло быть принято на веру – напротив, желающий принять монашество должен был пройти через испытание, по результатам которого можно было бы судить о его готовности к монашеской жизни: «…отречение от мира без рассуждения и испытания много вредит монашескому благочинию. Ибо некоторые опрометчиво повергают себя в монашеское житие, и пренебрегши строгость и труды подвижничества, снова бедственно обращаются к плотоугодной и сластолюбивой жизни»{Канон 5 Константинопольского (двукратного) Собора.}. На этом основании соборные правила постановили обязательность трехлетнего послушания, по результатам которого можно было судить о готовности человека к монашеской жизни{Канон 5 Константинопольского (двукратного) Собора.}. «Ибо в таком случае и сам он не будет раскаиваться в своей опрометчивости, но примет монашеский образ от всей души; если же не понравится ему быть монахом, то без предосуждения может удалиться из обители и возвратиться в мирскую жизнь. И игумен, подвергнув в указанный срок строгому испытанию его жизнь, изберет одно из двух, то есть или пострижет его, как достойного, или позволит удалиться, как неспособному»{Комментарий Вальсамона на канон 5 Константинопольского (двукратного) Собора: Правила Святыхъ Поместныхъ Соборовъ с толкованиями. М.: Паломник, 2000. С. 811–812.}.

Статус монашествующих. Основная идея, лежащая в основе соборного права в отношении статуса монашествующих, может быть суммирована как:

– рассмотрение монаха как умершего для мирской жизни;

– допущение монашеского статуса в неразрывной связи с конкретным монастырем.

Мирская «смерть» монаха простиралась не только на его личный, в первую очередь, безбрачный статус{Василий Великий называет обет монашества единственным известным мужским обетом, который молчаливо предполагает безбрачие, хотя тот же Василий Великий рекомендует и явно испрашивать у вступающего в монашество обета безбрачия (19 правило Василия Великого).}, но и на его имущественный статус. В силу этого монахам воспрещалось иметь какую-либо собственность. До принятия монашества он мог распорядиться принадлежащим ему имуществом любым законным образом, но после принятия монашества все поступающее в его пользу имущество рассматривалось как собственность монастыря. Если же монах что-либо зарабатывал и из любостяжания осмеливался не отдать монастырю, то епископу предписывалось продать такое имущество и раздать нищим{Канон 6 Константинопольского (двукратного) Собора.}.

Что касается связи монаха с монастырем, выше уже отмечалась невозможность пострижения без причисления к конкретному монастырю. Наряду с этим соборные правила воспретили переход монахов в другой монастырь, равно как и любое беспричинное оставление своего монастыря. Как отказ монаха возвратиться в свой монастырь, так и нерадение настоятеля о возвращении монаха влекло за собой отлучение{Канон 3 Константинопольского (двукратного) Собора.}. Исключение составляли случаи, когда по воле епископа монах переводился из одной обители в другую{Канон 4 Константинопольского (двукратного) Собора.}.

В связи с вопросом о статусе монашествующих отметим ряд вопросов, касающихся монахинь, а также женщин, посвятивших себя служению Богу в тех формах, которые допускались древним каноническим правом. Кроме монахинь, таковыми являлись диакониссы и вдовы.

Соборное право ввело возрастные ограничения в отношении диаконисс – не моложе 40 лет{Канон 15 IV Вселенского Собора (Халкидон).}; что касается возраста для вдов, то, согласно Апостолу Павлу, они должны были быть не моложе 60 лет. Зонара объяснял данную разницу следующим образом: женщина, которая до сорокалетнего возраста соблюла себя в чистоте и пребыла неиспытавшею удовольствия от сообщения с мужем и приняла служение диакониссы, кажется, не легко может склониться к браку и прийти к пожеланию смешения, которое еще не испытала. А вдова, наслаждавшаяся ложем мужа и вкусившая удовольствие от смешения с мужем, может быть более склонна к этой страсти{Правила Святыхъ Вселенскихъ Соборовъ с толкованиями. М.: Паломникъ, 2000. С.206.}.

Посвятившие себя Богу девы лишались права вступать в брак под страхом лишения церковного общения. В то же время соборное право допустило широкую свободу усмотрения местного епископа в данных вопросах, который имел «полную власть в оказании таковым человеколюбия»{Канон 16 IV Вселенского Собора (Халкидон).}. Комментаторы указывают на применимость к таким случаям 60 правила Василия Великого, согласно которому нарушители данного обета подлежали епитимьи как за грех прелюбодеяния. Впрочем, правила Василия Великого содержат вообще более строгий подход к нарушителям подобных обетов (что сам святой объяснял тем обстоятельством, что Церковь укрепилась и может устанавливать более строгие правила для своих членов в сравнении с теми, которые имели место в самом начале церковной истории). Поскольку нарушение приравнивалось к прелюбодеянию, то исключалась возможность брака с соответствующим лицом{Например, правило 18, не допускающее падшую деву к заключению брака, правило 44, установившее аналогичную норму по отношению к согрешившей диакониссе, правило 6, установившее общую норму о последствиях прелюбодеяния для лиц, принявших перед Богом обеты безбрачия и не выдержавшие их. Вальсамон в толкованиях распространяет невозможность второбрачия и на жен священников.}. Если же вдова вступала в брак, то она лишалась содержания от Церкви{24 правило Василия Великого.}.

Раздел II. Развитие канонического права в западной традиции

Часть 1. Западная традиция в средние века

1. Стилевая особенность Западной традиции канонического права

Общие положения. Когда и с чего начинается Западная традиция канонического права? Или, пожалуй, выразимся более осторожно: с какого момента можно говорить о появлении этой традиции?

Начало Западной традиции канонического права следует отсчитывать от того времени, когда в Западной части Римской (впоследствии бывшей Римской) империи появился новый источник канонического права – декреталии Римских Пап.

Появление нового типа источников в сфере права, сфере достаточной консервативной, является для юристов событием выдающегося значения. Появление же нового источника в сфере канонического права, сфере, юридическая консервативность которой усиливается консервативностью религиозной, является событием, многогранную важность которого невозможно переоценить. Появление папских декреталий в качестве источника канонического права стало настолько значимым явлением, что действительно можно говорить о начале новой традиции, а сам этот источник опять же безо всякого преувеличения может быть охарактеризован как стилевая особенность Западной традиции канонического права.

Любопытно, что аналогичный процесс происходит и на Востоке – в Византийской Церкви также появляется новый вид источника канонического права: императорские конституции. Такой вид источника права был известен римскому праву давно, на протяжении нескольких столетий его развития{Впоследствии в Юстиниановой кодификации римского права императорские конституции составили третью часть Свода римского гражданского права (Corpus juris civilis).}, но речь идет о том, что императорские конституции стали регулировать и вопросы статуса Церкви, и вопросы, которые ранее регулировались правом церкви и даже более того – внутрицерковные вопросы, В Восточном каноническом праве императорские постановления по вопросам церковной жизни идут бок о бок с собственно церковными канонами, такая ситуация отразилась даже в самом названии одного из основных источников права Византийской Церкви – номоканон, т. е. «закон и канон» (в греческом языке «номос» означало закон, т. е. в данном случае светский, императорский закон). Кроме того, в канонические сборники на Востоке в качестве именно канонов включаются творения Отцов Церкви, содержащие правила по вопросам дисциплины клира и мирян.

Другими словами, начало Западной (что, впрочем, справедливо и по отношению к Восточной) традиции в каноническом праве начинается с появлением нового (в сравнении с предшествующим периодом) стиля правотворчества{В современной компаративистике (науке сравнительного правоведения) плодотворно разрабатывается понятие стиля правовой системы в качестве критерия сравнения правовых систем. См.: Цвайгерт К., Кётц Х. Введение в сравнительное правоведение в сфере частного права. М.: Международные отношения, 1995 (Т.1), 1998 (Т.2).}. На Западе этот новый стиль проявляется в виде папских декреталий, на Востоке – в виде номоканонов. За новым стилем правотворчества стояли различающиеся на Западе и Востоке церковно-правовые идеологии.

В этом смысле появление Западной и Восточной традиций происходит так же, как в свое время осуществился переход от учительского к соборному периоду развития канонического права (от учительской к соборной традиции): он опять-таки осуществился как возникновение нового стиля правотворчества – на смену источникам права учительского, дидаскального характера приходит источник нормативного стиля в виде канонов церковных Соборов. Теперь же наряду с сохраняющимися соборными канонами возникают каноны, отражающие изменившуюся церковно-политическую обстановку и в связи с этим изменившийся стиль правотворчества: на смену его соборности (или в помощь его соборности) приходит правотворчество из реального источника церковно-политической власти (ибо Соборы постепенно такую роль утрачивали) – на Западе слово Римского Папы, а на Востоке слово императора звучало сильнее голоса Собора, к тому же в масштабах огромной империи регулярное соборное правотворчество представлялось явлением желанным, но реально не осуществимым.

Происхождение папских декреталий. Прежде всего, что означает термин «декреталия». Обратимся к некоторым энциклопедическим определениям данного термина.

«Декреталии – решения Пап, данные в различных формах, по вопросам дисциплины»{A Catholic Dictionary. Donald Attwater, Gen. Ed. Illinois, 1997. P.138.}.

«Декреталиями являлись решения, изданные Папами по вопросам дисциплины, которые предшествовали Кодексу Канонического Права. Они часто издавались в форме писем и назывались также конституциями»{The Catholic Encyclopedia. Robert C. Broderick, Editor. Nashville, 1987. P.155.}. В российской Католической Энциклопедии читаем: «Декреталии – папские послания, адресованные отдельным лицам или всей Церкви, как правило, содержащие предписания по вопросам церковной дисциплины»{Католическая Энциклопедия. Том I. М.: Издательство Францисканцев, 2002. С.1582.}.

Если определить декреталии применительно к раннему и развитому Средневековью, то резонно рассматривать их в качестве ответов Римского Папы на вопросы юридического характера, адресованные ему как главе (Западной) Церкви – такое определение более точно вскрывает юридический субстрат декреталии. Происхождение практики таких ответов справедливо расценивается исследователями как явление, раскрывающее самовыражение Римских Пап в качестве законодателей, в связи с чем «возникла система церковного права, основанная на двух элементах: соборных канонах и папских рескриптах»{Jasper D., Fuhrmann H. Papal Letters in the Early Middle Ages. W., 2001. P.4.}, поскольку, давая ответ на вопрос, Папа не только объяснял существующее право, но и в случае необходимости создавал новую правовую норму{Jasper D., Fuhrmann H. Papal Letters in the Early Middle Ages. W., 2001. P.13.}.

Наиболее древней (и наиболее традиционной) доктриной, обосновывающей указанное право Римских Пап, является доктрина верховенства Рима в отношении других четырех патриарших кафедр – проблема, приобретшая свою извечную остроту уже в древнем каноническом праве. Теологические основы данной доктрины усматривались в словах Иисуса, обращенных к апостолу Петру: «…ты – Петр (камень) и на сем камне я создам Церковь Мою… И дам тебе ключи от Царства Небесного; и что свяжешь на земле, то будет связано на небесах; и что разрешишь на земле, то будет разрешено на небесах»{Матф. 16:18-19.}. Из этого делался следующий вывод: поскольку Петр был выбран Иисусом как первый среди апостолов и впоследствии стал епископом Рима, то Римские Понтифики наследуют верховную власть в Церкви как правопреемники апостола Петра.

Своего рода «предтечей» папских декреталий можно считать ранние пастырские послания Римских Пап. Такого рода послания были характерны для епископов ранней Церкви, но они еще не являлись юридическими документами, а скорее братскими посланиями к верующим, не содержащими правовых норм, а вместо приказов в них можно найти предостережения и пастырские наставления. Но впоследствии папские послания приобретают характер правовых документов, причем откровенно заимствуя терминологию из языка римского права{Jasper D., Fuhrmann H. Papal Letters in the Early Middle Ages. W., 2001. P.18.}.

Поскольку речь зашла о римском праве, на этом моменте необходимо остановиться подробнее.

Что означает «римское право»? Этот термин в контексте рассматриваемой проблемы заслуживает внимания более пристального и не может рассматриваться лишь как образец для характеристики стиля папских декреталий. На самом деле трансформация таких пастырских посланий в декреталии произошла в процессе наследования, сохранения и развития Римской Церковью Западной, т. е. римской правовой традиции. Ведь очевидно, что Римская Церковь возникает и развивается в эпицентре римского права.

Термин «римское право» о многом говорит юристам, кое о чем историкам. Поскольку моими слушателями (и скорее всего читателями) являются не только юристы, даже реже всего юристы, уместно будет привести в этих кратких абзацах выдержки из характеристики римского права, данной профессором И. А. Покровским.

«Римское право занимает в истории человечества совершенно исключительное место: оно пережило создавший его народ и дважды покорило себе мир.

Зародилось оно в далекой глубине времен… когда Рим представлял… маленькую общину среди многих других подобных же общин… Римское право являло собой тогда… архаическую систему, проникнутую патриархальным и узконациональным характером. И если бы оно осталось на этой стадии, оно, конечно, было бы давным-давно затеряно в архивах истории.

Но судьба вела Рим к иному будущему… маленькая civitas Roma постепенно растет… и на сцене истории появляется огромное государство, объединяющее под своей властью почти весь тогдашний культурный мир: Рим стал синонимом мира.

Вместе с тем Рим изменяется и внутренне… Новая жизнь требует наивысшего напряжения всех сил, всех способностей каждого отдельного индивида. В соответствии с этим римское право меняет свой характер, перестраиваясь по началам индивидуализма: свобода личности, свобода собственности, свобода договоров и завещаний делаются его краеугольными камнями.

…Между тем еще задолго до появления Рима на сцене всемирной истории на побережьях Средиземного моря шел оживленный международный торговый обмен… Рим неизбежно втягивается в этот международный оборот, и по мере того, как он делался центром политической жизни мира, он становился также центром мирового торгового оборота. На его территории непрерывно завязывались бесконечные деловые отношения, в которых принимали участие торговцы разных национальностей; римские магистры должны были разбирать споры, возникающие из этих отношений, должны были вырабатывать нормы для разрешения этих споров… Старое римское национальное право для этой цели не годилось… Нужно было не какое-либо национальное право, а право всемирное, универсальное. И римское право проникается этим началом универсальности; оно впитывает в себя те обычаи международного оборота, которые до него веками вырабатывались в международных сношениях; оно придает им юридическую ясность и прочность.

Так возникало то римское право, которое стало затем общим правом всего античного мира. По существу, творцом этого права был, таким образом, весь мир; Рим же явился лишь тем лаборантом, который переработал рассеянные обычаи международного оборота и слил их в единое, поразительное по своей стройности, целое. Универсализм и индивидуализм – основное начало этого целого.

Мастерски разработанное в деталях беспримерной юриспруденцией классического периода, римское право нашло себе затем окончательное завершение в знаменитом своде – Corpus Juris Civilis императора Юстиниана, и в таком виде было завещано новому миру»{Покровский И. А. История римского права. СПб, 1998. С. 13–14.}.

Крушение Римской империи не пощадило (по крайней мере, на первый взгляд) и римского права: оно оказалось ненужным в возникших на территории бывшей империи варварских государствах, общественный и хозяйственный строй которых был далек от того уровня, служить которому было призвано римское право. Но профессор И. А. Покровский не зря говорит о том, что римское право дважды завоевало мир – ему было суждено второе рождение в процессе т. н. рецепции римского права, т. е. заимствования римского права впоследствии, соответственно развитию и совершенствованию коммерческого оборота. Вот как продолжает об этом проф. И. А. Покровский:

«Мало-помалу беспокойный период… проходит. Новые народы начинают вести… спокойную жизнь, развиваются, и еще через несколько столетий наступает момент, когда все, что было продумано и создано античным гением, делается понятным и ценным его наследникам. Наступает одно за другим возрождение античного права, античной культуры, античного искусства. Естественное экономическое развитие новых народов приводит их также мало-помалу к международным торговым отношениям. Снова, как в старом мире, на почве международного обмена сходятся друг с другом представители разных национальностей, и снова для регулирования этого обмена возникает нужда в едином общем праве, праве универсальном… И наследники вспоминают о заброшенном ими завещании античного мира, о римском праве, и находят в нем то, что было нужно.

Римское право делается предметом изучения; оно начинает применяться в судах; оно переходит в местное и национальное законодательство, – совершается то, что носит название рецепции римского права. Во многих местах Corpus Juris Civilis Юстиниана делается прямо законом. Римское право воскресло для новой жизни и во второй раз объединило мир»{Покровский И. А. История римского права. СПб, 1998. С. 15–16.}.

А вслед за этим профессор И. А. Покровский обращается к тому, что было самым ценным в римском праве, без чего его было бы просто бессмысленно заимствовать для регулирования возникавших впоследствии торговых отношений.

«Римское право определило не только практику, но и теорию. Непрерывное многовековое изучение римского права, в особенности остатков римской юридической литературы, формировало юридическое мышление Западной Европы и создавало сильный класс юристов (подчеркнуто мной – А.В.), руководителей и деятельных помощников во всякой законодательной работе. Объединяя Европу на практике, римское право объединяло ее и в теоретических исканиях: юриспруденция французская работала все время рука об руку с юриспруденцией немецкой или итальянской, говорила с ней на одном и том же языке, искала разрешения одних и тех же проблем. Так возникала на почве римского права дружная работа всей европейской юриспруденции, продолжавшая работу мыслителей античного мира: факел, зажженный каким-либо римским Юлианом или Папиньяном{Имена выдающихся римских юристов (прим. автора).}, через бесконечную цепь сменявшихся рук дошел до современных ученых всех наций»{Покровский И. А. История римского права. СПб, 1998. С.16.}.

Именно юридическое мышление представляло собой самую ценную часть римского права. Правовые конструкции без правовой доктрины становятся выхолощенными, право без профессионалов становится непрофессиональным, попросту говоря, не правом, а бездумным и нелогичным законоприменением. Самая ценная часть римского права, самая актуальная часть римского права, то, что впоследствии легло в основу рецепции римского права – это не императорские конституции, а та часть свода римского права, которая получила название дигест или пандектов и которая представляла собой выдержки из сочинений римских юристов. То, что позволило римскому праву стать «римским правом» и дважды (по крайней мере) завоевать мир – это сформировавшееся профессиональное юридическое мышление, ставшее непреходящей ценностью не только для римского, но и поздне-средневекового и современного мира. Именно благодаря юридической мысли римское право в прежнее время считалось за сам писаный разум, за ratio scripta.

Я теперь возвращаюсь к той мысли, которая была высказана перед пространными цитатами о римском праве: Римская (Западная) Церковь развивается в эпицентре римского права. Правовая культура той среды, в которой развивалась Римская Церковь, естественно предполагала возможность квалифицированного ответа на юридические вопросы со стороны полномочного и облеченного властью источника. Эта естественность была воспитана несколькими веками развития римской правовой культуры, и это естественным образом привело к возникновению обычая, по которому епископы обращаются за разъяснениями к епископу Рима. В этом я усматриваю одну из важных причин того, что обращение к римскому епископу как «разъяснительной» и «апелляционной» инстанции представляется в качестве «извечно существующего» положения дел.

Я хотел бы указать на другой аспект этой проблематики, еще ждущей своих исследователей. Сказанное выше о происхождении папских декреталий может быть представлено как один из аспектов влияния римского права на развитие канонического права. Сам по себе этот тезис не нов, он так или иначе повторяется в многочисленных исторических работах. Но несколько печалит то, как понимается, как обнаруживается исследователями влияние римского права на каноническое: это влияние усматривается в том, что те или иные канонические тексты содержат выдержки из римского права, следовательно, здесь мы имеем влияние римского права и т. п. Но это только поверхностное проявление влияния римского права на каноническое. Настоящее влияние одной правовой системы на другую имеет место тогда, когда правовая система воспринимает стиль мышления другой правовой системы. Говорить о том, что в Декрете Грациана есть ссылки на римские правовые тексты – это заметить только поверхностное проявление влияния римского права, но обратить внимание на то, что Грациан в стиле изложения своей теологии права мыслит подобно стилю римских юристов – это означает пойти глубже, но пока что эти вопросы, увы, остаются за пределами зрения исследователей. Обращу внимание своих слушателей хотя бы на следующее обстоятельство. С чего начинает Грациан изложение своей канонической теории? С рассмотрения теории источников права. С чего начинает Гай свои институции{Институции Гая – учебник римского права, принадлежащий перу Гая, одного из выдающихся римских юристов.}? С рассмотрения вопроса об источниках права! И не так важно, использует ли при этом Грациан непосредственные ссылки на институции римского права, и говорит ли он о тех же источниках, что и Гай либо другие римские юристы – важно, что мышление Грациана соответствует канонам юридического мышления, выработанным в среде римской юриспруденции.

Конечно же, затронутые в предшествующих абзацах вопросы требуют специального рассмотрения. Эта книга, появившаяся как результат лекционного курса, не является монографическим исследованием данной проблемы, и пока что моя задача сводится к тому, чтобы обозначить проблему, а ее глубокое исследование и доказывание высказанных и еще не высказанных мыслей должно стать темой отдельной работы.

Римское право посеяло свои семена как на Западе, так и на Востоке Римской империи, но взошли они по-разному. И различие почвы, в которой они всходили, было во многом обусловлено различием политической обстановки, различием государственной власти в Риме и Византии. На Западе Римский Папа не имел политического соперника в виде светского правителя, в то время как рядом с патриархом Константинополя всегда находился император. Разница эта имела очень существенное значение.

Пожалуй, следующая пространная цитата из Вальсамона как нельзя лучше проиллюстрирует ту роль, которую в отношении Восточной Церкви играл Византийский император, что и определило соответствующую модель церковно-государственных отношений:

«Императоры и патриархи должны быть уважаемы как учителя (Церкви) ради их достоинства, которое они получили через помазание миром. Отсюда-то происходит власть правоверных императоров наставлять христианский народ и, подобно иереям, приносить Богу воскурение. В этом их слава, что, подобно солнцу, блеском своего Православия они просвещают мир с одного его конца до другого. Мощь и деятельность императора касаются тела и души, тогда как мощь и деятельность патриарха касаются только одной души…

Православные императоры невозбранно, когда захотят, входят во Св. алтарь, и ходят, и делают знамения креста с трикирием, как и архиереи. Они предлагают народу и катехизическое поучение, что предоставлено одним местным архиереям…

Как царствующий император есть помазанник Господень по причине помазания на царство, а Христос и Бог наш есть между прочим и архиерей, то благословно и император украшается архиерейскими дарованиями…

Хиротония архиереев и помазание царей изглаждают содеянные прежде хиротонии и царского помазания грехи, каковы бы они были… А рукоположение священников и других посвященных лиц изглаживают малые грехи, например, поползновение ко греху, ложь и другие подобные, но не изглаждает прелюбодеяние»{Цит. по: Лебедев А. П. Исторические очерки состояния византийско-восточной Церкви. СПб, 2003. С. 97–98.}.

Подобное восприятие императорской власти в Восточной Церкви породило теорию симфонии церковного-государственных отношений, которая с внешней стороны получила обвинения в цезарепапизме, при котором император являлся главой Церкви, что непросто было соединить с культивируемой в каноническом праве идеей невмешательства светской власти в церковные дела.

Не то на Западе – в условиях отсутствия императора в Риме правотворчество Римского Папы не испытывало стеснения и влияния царского правотворчества по церковным вопросам и могло развиваться более свободно.

Другой аспект, характеризующий особенности стиля Западной традиции канонического права в сравнении с Восточной, связан уже с более широкой перспективой – различным значением права на Западе и Востоке вообще, а не только канонического. Право на Западе и право на Востоке развивалось по-разному, и каноническое право также стало показателем этих различных тенденций. Были толкователи права Востока, права древних Соборов, были Зонара, Вальсамон, Аристин, но на Востоке не было Грациана{Грациан – выдающийся средневековый авторитет в области канонического права, о его Декрете см. ниже в параграфе об источниках канонического права в Западной Европе в средние века.}. Зонара и Вальсамон объясняли содержание каждого канона, но они не родили правового трактата; толкование канонического права на Востоке более откровенно преследовало апологетические цели, чем на Западе (вспомним панегирики Вальсамона в честь императора как главы Церкви, в то время как грацианова «папистская» теория содержит существенные оговорки против нелимитированной папской власти при отсутствии каких-либо осуждений церковного порядка на Востоке); наконец, толкование канонического права на Востоке никогда не породило столь кристально четких и блестящих правил самого этого толкования, как regulae juris в Западном Своде канонического права.

Право на Востоке – данность, которой необходимо следовать, право на Западе – инструмент, которым необходимо решать проблемы.

Подобно тому как различались древние Греция и Рим, где первая породила философию, а второй – право (мы принимаем феномен этого различия для целей настоящей книги как данность, не ставя задачей ответить на вопрос, почему так произошло), так же различались и пути пост-греческого (Восточного) и пост-римского (Западного) христианства. Второму суждено было пойти по пути более «юридическому», в то время как первому – по пути более философскому (употребляю этот термин за неимением лучшего). Восток никогда не достиг таких правовых высот, но располагает глубочайшим мистическим опытом. Сравнение правовых традиций Запада и Востока одновременно показывает и то, сколь они различны, и то, сколь Запад и Восток нуждаются друг в друге, являясь, по глубинной сути своей, частями одного целого.

Декреталии и церковные Соборы. В церковно-исторической литературе широко распространена оценка юридической силы папских декреталий в сравнении с юридической силой актов средневековых церковных Соборов. Сравнение делается далеко не в пользу Соборов: папские декреталии рассматриваются в качестве основного источника канонического права на Западе, в то время как каноны церковных Соборов утратили силу источника канонического права, превратившись, по образному выражению русского канониста Н. С. Суворова, не более чем в торжественную форму выражения папского же законодательства.

Я хотел бы подчеркнуть следующий тезис: автономность папских декреталий как источника средневекового канонического права не следует преувеличивать в сравнении с оценкой роли церковных Соборов как источника канонического права. Краткая, но существенная деталь: нередко основным содержанием папской декреталии являлась соборная каноническая норма, приводимая Папой в обоснование своей позиции по конкретному вопросу, которому посвящалась та или иная декреталия. Чтобы убедиться в этом достаточно открыть второй том средневекового Corpus Juris Canonici (Свода канонического права), в котором собраны именно папские декреталии и указаны источники той или иной правовой нормы – действительно, в большинстве случаев мы обнаружим ссылку на тот или иной Собор (Вселенский или провинциальный), который изначально породил (или подтвердил) соответствующую норму канонического права{Равным образом и сборники постановлений средневековых церковных Соборов содержат указание на то, в основу какой папской декреталии, содержащейся в Corpus Juris Canonici, легло данное соборное постановление. Примером может служить издание: Decrees of the Ecumenical Councils. Sheed & Ward and Georgetown University Press, 1990.}. Д. Яспер, рассматривая вопрос об источниках содержания папских декреталий, указывает, что в качестве таковых выступали, прежде всего, библейские тексты, каноны Первого Вселенского Собора (речь идет о ранних декреталиях), и «изредка, решения предшественников соответствующего Папы. Эти источники ясно дают понять, что Папы не были в плену иллюзии, будто они создают что-то новое своими декреталиями. Они пребывали в убеждении, что своими декретами они только напоминали христианам о правилах, которые всегда существовали в соответствии с божественным правом»{Jasper D., Fuhrmann H. Papal Letters in the Early Middle Ages. The Catholic University of America Press. Washington D.C., 2001. P. 19–20.}.

Другими словами, папская декреталия – это в нередких случаях форма, в которую облекается каноническое содержание, выработанное в соборном каноническом праве.

В связи с этим хотелось бы смягчить оценки роли папских декреталий, и в то же время сравнительной значимости папских и соборных постановлений – те оценки, которые содержатся в классических работах по каноническому праву. Так, например, Н. С. Суворов, рассматривая историю источников церковного права на Западе после разделения Церквей, на первое место в системе источников канонического права ставит папское законодательство, которое «получило значение единственного источника общего церковного права». Что же касается постановлений церковных Соборов (Вселенских Западных), то они рассматриваются знаменитым русским канонистом как «как одна из торжественных форм папского же законодательства»{Суворов Н. С. Учебник церковного права. М.: Зерцало, 2004. С. 140–141.}.

Вероятно, более взвешенную позицию занимает современный русский канонист В. Цыпин. Утверждая, что «декреталы Римских Понтификов стали по важности занимать первое место среди источников церковного права», он справедливо отмечает, что канонический корпус Западной Церкви расширялся за счет папского законодательства и соборных постановлений{Протоиерей Владислав Цыпин. Курс церковного права. Клин, 2002. С.103, 159-160.}.

Без ущерба для оценки роли Папы в средние века, рассматривать средневековое соборное каноническое право только как «торжественную форму папского же законодательства» было бы явным преувеличением. Такая позиция может основываться на сугубо формальном критерии – Соборы в Западном каноническом праве легитимны, если созваны и их решения утверждены Папой. Если ограничиться только этим фактом, то действительно можно прийти к отмеченным преувеличенным заключениям. Однако объективная оценка феномена папских декреталий не должна ограничиваться только формой, она не должна абстрагироваться от их содержания. Ведь в содержании средневековых папских декреталий находим и нормы Вселенских Соборов еще до разделения Церквей, и нормы апостольских канонов, выработанные задолго до возрастания власти Папы, и перед которыми сами Папы, по выражению Папы Григория, «преклонялись». В немалой степени на основании именно таких норм Папы выражали свое мнение по спорным вопросам в декреталиях. Не будем же мы на этом основании говорить, что и нормы Вселенских Соборов, имевших место до разделения Церквей, стали торжественной формой папского законодательства?{В этой связи хочу с сожалением и надеждой отметить один факт: в большинстве случаев Западное средневековое каноническое право подается в учебной литературе только со стороны формы, но не со стороны содержания. В истории канонического права средневековые разделы нередко будут ограничиваться историей источников канонического права, но в значительно меньшей мере содержанием этих источников. Этот факт печален, потому что это говорит об одном: содержание средневекового канонического права пока что в значительной степени скрыто от современной канонистики, которая не уделила должного внимания его изучению. В то же время этот факт порождает и надежду, что должное изучение содержания средневекового канонического права в ближайшее время обогатит науку столь долгожданными исследованиями.}

Мнение о полном господстве папских декреталий в качестве источника канонического права в средние века основано, главным образом, на признании факта политического господства Римского Папы. Но политика и право не одно и то же – об этом не следует забывать, даже признавая неоспоримый факт превосходстваа политики над правом. С точки зрения политики (по крайней мере, ее внешнего проявления) действительно можно сомневаться в значительности церковных Соборов Средневековья, но с точки зрения права вопрос о соотношении соборных постановлений и декреталий как источников права предстает не столь однозначно. Нередко именно Соборы формулировали материальное содержание правовой нормы, которая потом оформлялась папской декреталией. Не будем забывать и о том, что в средневековой канонической доктрине (Грациан) равенство юридической силы папских декреталий и решений Соборов предстает именно как равенство, средневековая канонистика более делала упор на согласование, а не противопоставление данных источников права.

2. Сборники канонического права в средневековой Западной традиции

Традиционно в период Средневековья право становилось известным, и доступ к нему обеспечивался посредством составления сборников права. Каноническое право не было исключением – оно также становилось известно путем составления сборников. Сборники не всегда приобретали характер официального источника права – нередко это были частные коллекции, однако они фактически использовались при вынесении решений по каноническому праву. Впоследствии, в период развитого Средневековья официальное обнародование сборника осуществлялось путем его рассылки Римским Престолом в университеты – таким образом, например, обстояло дело со сборниками папских декреталий, составлявших и пополнявших Corpus juris canonici (см. ниже).

В каноническом праве средневековой Западной Европы известно достаточно большое число сборников, различных по своему содержанию, охвату предметов правового регулирования, а главное, по значению: как для своего времени, так и для последующих веков.

Приведем краткие сведения о наиболее авторитетных сборниках.

Кодекс канонов Африканской Церкви представлял собой сборник канонических постановлений церковных Соборов Африканской Церкви в IV–V вв. Сборник приобрел значительный авторитет и привлекал к себе внимание западных составителей в течение последующего средневекового периода развития канонического права.

Сборник Дионисия (Collectio Dionysiana), заслужил признание в качестве наиболее авторитетного сборника дограцианова периода. Известно, например, что Папа Адриан I направил данный сборник франкскому императору в качестве официального кодекса канонического права Римской Церкви. Сборник, который стали впоследствии называть даже кодексом канонов, состоял из двух частей и был опубликован в начале VI в. Первую часть сборника составили апостольские каноны (первые пятьдесят), каноны Восточных Соборов и Кодекс канонов Африканской Церкви, а вторая часть состояла исключительно из папских декреталий. Впоследствии сборник был обнародован Аахенским Собором под названием Кодекс Адриана, в течение средних веков также фигурировал под названием Liber canonum («Книга канонов»).

Сборник Дионисия сыграл огромную роль в истории Западного канонического права в силу, по крайней мере, двух причин. Прежде всего, это был первый сборник, в который в качестве источников права были включены папские декреталии. Во-вторых, папские декреталии были включены в сборник наряду с актами церковных (Вселенских) Соборов и апостольскими канонами. Это, с одной стороны, в характерном для средневекового права стиле «узаконило» нахождение папских декреталий в общей массе канонического права, а с другой, – отразило ту объективную ситуацию, при которой каноническое право Вселенских Соборов явилось той основой, на которой развивалась Западная традиция канонического права{Интересный и глубокий анализ Сборника Дионисия в свете сравнительного исследования права Западной и Восточной Церкви доступен в: Gallagher C. Church Law and Church Order in Rome and Byzantium: A comparative study. Ashgate Publishing Ltd., England, 2002.}.

Статуты древней Церкви (Statuta ecclesiae antiquae) – сборник, составленный во Франции в конце V в. марсельским священником Геннадием, известным своим стремлением увеличить роль приходского священства и возродить монастырские традиции Святого Василия.

Коллекция Исидора (Collectio Isidoriana) – сборник, составленный в Испании в VII в. Первая часть сборника состояла из документов Восточных и Западных церковных Соборов, вторая – из папских декреталий. Сборник получил признание в качестве канонического кодекса для всей Испании.

Перечисленные выше сборники носили хронологический характер, т. е. содержали каноны в соответствующих рубриках в их хронологической последовательности. Однако исключительно хронологический подход достаточно рано показал свою недостаточность, одной из причин являлось внешнее противоречие канонов друг другу. Вследствие этого появляются сборники, носившие преимущественно систематический характер (порою это приводило к тому, что они приближались к жанру скорее научного трактата, нежели сборника канонов), созданные с целью устранить некоторые противоречия в канонических нормах.

В числе таких сборников отметим Согласование канонов (Concordia canonum) – трактат, принадлежащий Крескониусу, хотя, по некоторым данным, автором является Дионисий Малый, известный как автор упоминавшейся выше Collectio Dionysiana. Одним из оснований к такому заключению является то, что автор использовал только каноны, помещенные в Сборнике Дионисия, раскрывая их содержание систематически.

Среди доктринальных систематических коллекций следует особо отметить сборник Collectio Hibernensis, появившийся в Ирландии в начале VIII в., который не только систематически излагал каноны, но и сопоставлял их содержание с цитатами из Священного Писания и Отцов Церкви.

Не всегда систематические сборники представляли собой именно трактаты: к примеру, другой известный в средние века в Испании сборник – Капитулярий Мартина (Capitula Martini) систематически излагал именно каноны, не претендуя на роль доктринального источника.

Благодаря деятельности испанских канонистов в средние века появился и ряд других систематических сборников, например, знаменитый Isidoriana systematica, само название которого говорит о том, что сборник появился как систематическое изложение канонов, включенных в упоминавшийся выше хронологический сборник Collectio Isidoriana.

Серьезное значение для последующего развития церковной власти имел сборник Дашериана, составленный в IX в. и получивший название по имени французского монаха Люка д’Ашери, опубликовавшего этот труд в XVII веке.

Другим влиятельным французским сборником стал сборник бенедиктинца Аббона, составленный в XI в. Сборник уделил особо серьезное внимание правам и обязанностям светских властей перед Церковью, а также правовому статусу монастырей, особенно их иммунитетам и привилегиям.

В Италии в IX в. стал известен сборник под названием Коллекция, посвященная Ансельму (Collectio Anselmo dedicata). Как следует из самого названия, сборник посвящался Ансельму, архиепископу миланскому. Сборник открывался научным трактатом, посвященным первенству Римского Понтифика.

Очень важное значение приобрел сборник Бурхарда Вормсского, получивший название Декрета (XI в.). Сборник был составлен с целью обучения священников каноническому праву. Он состоял из двадцати разделов, включающих некоторые из изданных ранее сборников, а также пенитенциалий (Corrector et medicus, «Исправитель и врач»). Сборник получил серьезное признание как в качестве учебника, так и в качестве практического пособия для целей визитации епископов.

Псевдо-Исидоровы декреталии – сборник, традиционно приписываемый епископу Толедо Исидору Севильскому, однако впоследствии (XV в.) было доказано как неподлинность авторства Исидора Севильского, так и подложность содержащихся в сборнике документов. Сборник явился «вершиной» в среде таких своеобразных источников канонического права Средневековья, как подложные документы. Речь шла о декретах, декреталиях, посланиях, которые якобы принадлежали конкретным известным личностям в светской и церковной политике, но на самом деле были составлены гораздо позднее времени их жизни и приписанные их авторству с целью обосновать ту или иную позицию в отношении статуса Церкви в обществе, опираясь на древний (и потому, по меркам Средневековья, более весомый) авторитет. Большей частью такие подложные документы касались независимости Церкви от светской власти (к примеру, знаменитый документ о «Константиновом даре» – декрет, якобы принадлежащий Римскому императору Константину, согласно которому Церкви даровались земли вокруг Рима и ряд привилегий и иммунитетов) и составлялись именно с целью защиты от притязаний светских владык.

В течение Средневековья псевдо-Исидоровы декреталии пользовались солидным авторитетом и вошли в качестве составной части во многие сборники (на них ссылается и Грациан), в том числе официальные.

В процессе создания систематических канонических сборников постепенно можно заметить тенденцию, которая была охарактеризована как идеологизация. Если первоначально можно говорить о попытках разбить существующие каноны на разделы, то с течением времени становятся все более заметны коллекции, где система и сопровождающие ее научные трактаты строились таким образом, чтобы поддержать определенную церковно-политическую позицию. Так, например, обстоит дело с созданным под наблюдением Григория VII в XI веке сборником Книга канонов и декретов Святых Отцов (Liber canonum et decretorum Sanctorum Patrum). Сборник поддерживает именно римскую традицию и не содержит ничего, что могло бы ей противоречить. Другим примером этой тенденции может служить Collectio Britannica, приписываемая перу Иво Шартрского. Собрание состояло из трех частей, получивших название Трехчастник, Декрет и Панормия. Трехчастник содержал 655 папских декреталий, 789 фрагментов постановлений различных Соборов, а также сокращенный вариант Декрета. Декрет содержал огромное количество выдержек из предшествующих сборников, сочинений отцов Церкви и других церковных писателей, объединенных в 17 томов. Панормия представляла собой краткое систематизированное изложение двух предшествующих частей, она была воспринята современниками в качестве краткой энциклопедии канонического права, получившей широкое признание и авторитет.

Декрет Грациана, официально называемый Согласование несогласованных канонов (Concordia discordantium canonum), занимает особое место в источниках канонического права, причем не только Средневековья, но и последующих веков развития Западной канонической традиции. Общепринято, что именно с Декрета Грациана начинается наука канонического права, а само каноническое право отделяется от теологии и становится самостоятельной дисциплиной. Систематические сборники до-Грацианова периода не содержали общей теории канонического права, общей в смысле ее всеобъемлемости, в этом, несомненно, одна из причин, по которой именно Декрету Грациана отводится такое выдающееся место в истории источников канонического права.

Мы остановимся впоследствии более подробно на вопросе о системе канонического права в теории Грациана, равно как и на вопросе о соотношении канонического права как самостоятельной сферы с теологией. В настоящем параграфе традиционно только кратко оговоримся о структуре Декрета.

Декрет состоял из трех частей. Первая часть может быть названа общей теорией канонического права, изложенной в виде собственно канонов, систематично расположенных и перемежающихся рассуждениями Грациана, направленными одновременно на «согласование несогласованных канонов» и на создание системы канонического права, в которой только и возможно было провести такое согласование. Первая часть состоит из 101 раздела, первые двадцать из которых получили название учения об источниках канонического права, в свою очередь это учение позволило в оставшихся 81 разделах систематически изложить учение об иерархии и ряд других вопросов. Вторая часть представляла собой 36 кауз (конкретных дел), скорее всего составленных самим Грацианом. Рассмотрение каждой каузы сопровождается юридическим анализом и решением вопросов, встававших в связи с теми фактами, на которых кауза основывалась. Отдельное место отведено во второй части трактату «О покаянии». Наконец, третья часть Декрета рассматривает вопросы таинств{О системе Декрета Грациана пойдет речь ниже при рассмотрении проблемы системности jus novum.}.

Декрет Грациана никогда не являлся официальным источником канонического права, однако его реальное значение невозможно переоценить. Он фактически использовался как самый авторитетный источник права в средние века и составил первую часть того собрания канонического права, который получил впоследствии название Свода («тела») канонического права (Corpus juris canonici). Показательно, что даже официальные папские декреталии, изданные после Декрета, объединялись под общим названием экстра-Декрет или пост-Декрет.

Среди таких собраний известны пять коллекций, объединенных под общим названием Пять древних компиляций (Quinque compilationes antiquae). Они вобрали в себя декреталии, изданные за время начиная от Гонория II и кончая Гонорием III. В числе документов содержалось большое количество декреталий Пап Александра III и Иннокентия III, являвшихся выдающимися канонистами своего времени.

Правотворчество в пост-Грацианов период по-прежнему не было свободно от противоречий. С целью устранения таковых Григорий IX поручил провести систематизацию декреталий, результатом чего явился сборник Декреталий Григория IX (или Codex Gregorianus), датированный 1234 годом. Сборник был разослан в университеты в качестве официального источника канонического права, которым он оставался вплоть до Кодекса 1917 г. Причем, согласно распоряжению Григория IX, данный сборник являлся единственным официальным источником, в связи с чем только он мог использоваться в судах и университетах, а издание новых сборников воспрещалось, если на то не было разрешения Святого Престола.

Декреталии Иннокентия IV, Григория X и Николая III были собраны Бонифацием VIII в очередной официальный сборник, получивший название Книга Шестая Бонифация VIII (Liber Sextus). Помимо собственно декреталий перечисленных выше Римских Пап, включая самого Бонифация, сборник содержал постановления Лионских Соборов, а также 48 правил права (regulae juris), принадлежащих перу римского юриста Россониуса, эта часть содержала правила понимания и решения коллизий правовых норм.

После выхода Книги шестой появился сборник Constitutiones extravagantes Libri Sexti (Дополнительные постановления к Книге шестой), в который были включены декреталии Бонифация VIII и Бенедикта IX, не вошедшие в Книгу шестую. Книга шестая, тем не менее, не была официальным образом обнародована, равно как и Книга Седьмая (Liber Septimus или Constitutiones Clementinae), составленная Климентом V, который умер, не успев разослать этот сборник в университеты.

Декреталии, вышедшие после Constitutiones Clementinae вплоть до начала XVI в., были объединены в два сборника под общим названием Extravagantes.

Все перечисленные сборники (от Декрета Грациана до Extravagantes) составили сборник, известный под названием Corpus juris canonici{О системе Corpus juris canonici речь пойдет ниже при рассмотрении проблемы системности jus novum.}, который являлся основным источником канонического права Западной традиции практически вплоть до принятия Кодекса канонического права 1917 г.

Период в развитии канонического права в Западной традиции до появления Декрета Грациана именуется jus antiquum («древнее право»), а период, последовавший за Декретом – jus novum («новое право»). Период jus novum продолжался до Тридентского Собора, начиная с которого ведет отсчет период jus novissimum («новейшее право»), продолжавшийся до Кодекса 1917 г.

Тридентский Собор имел непреходящее значение для развития как Западной Церкви в целом, так и Западной традиции канонического права. Основной причиной созыва Собора явилась необходимость выработать ответ на вызов Реформации. Поскольку Собор проходил в очень непростой обстановке, то он несколько раз прерывался, вследствие чего продолжался (с перерывами) в течение 18 лет, с 1545 по 1563 г. (первый период 1545-1548, второй – 1551-1552, третий – 1560-1563).

Из канонического наследия Тридентского Собора отметим:

– декрет и каноны об оправдании (decretum de justificatione, canones de justificatione), принятые на V сессии Собора,

– декреты и каноны о таинствах, в том числе декреты и каноны о таинстве рукоположения и брака,

– декреты и каноны о мессах,

– постановления, касающиеся монастырей и монашествующих,

– кроме того, Тридентским Собором были приняты декреты, касающиеся реформ в различных сферах церковной жизни{Из относительно доступных в настоящее время источников, содержащих полные тексты соборных текстов, можно рекомендовать издание: The Canons and Decrees of the Council of Trent. English Translation, by Rev.H.J.Schroeder, O.P. Illinois, 1978.}.

Термин jus novissimum, которым характеризуется каноническое наследие Тридентского Собора, опять же не должен вводить нас в заблуждение – речь не идет о чем-либо «принципиально новом, чего раньше не было» – с самого начала я подчеркнул особенность развития религиозно-правовой системы как сохранения, а не изменения своих первоначальных истоков. Что касается реформ Тридентского Собора, то они в значительной степени предстают не как реформа права, а реформа церковной действительности, которая была далека от канонического идеала. Позволю себе такое сравнение: если jus novum – это осмысленное (систематизированное) jus antiquum, то jus novissimum – это напоминание о ценности jus antiquum, осмысленного в период jus novum.

3. О системе jus novum

Как уже упоминалось, с появлением Декрета Грациана принято связывать начало нового периода в развитии Западной традиции канонического права – периода jus novum. Что означает jus novum? Опять же известной истиной является то, что это систематизированное jus antiquum, или, иначе расставив акценты: jus antiquum, но систематизированное. И здесь мы подходим к более сложному вопросу.

Что значит систематизированное? В первом приближении ответ сведется к тому, что система канонического права в развитом Западном Средневековье охватывает практически все вопросы жизни, подлежащие регулированию правом. Но это внешний, количественный аспект системности. Более серьезную проблему представляет собой вопрос о внутренней логике этой системы. И именно в этой сфере и следует искать объяснение феномену jus novum.

3.1. Системность в Декрете Грациана

Путь, который исповедует автор Декрета, достаточно прост и логичен: от общего к частному, от общего трактата о праве и источниках права до конкретных правовых источников, обосновывающих статус Церкви. От общих, даже общеизвестных, мáксим до их конкретной реализации при решении конкретных вопросов. Но при этом оценка конкретного содержания конкретных источников производится на основании их соответствия общему, ценность части определяется той ролью, которую она выполняет по отношению к целому. Несколько забегая вперед, хочется сказать другими словами: ценность конкретного источника права будет зависеть от того, насколько он сам и его содержание соответствует представленному как целое Божественному порядку.

И еще одно важнейшее замечание. Декрет Грациана называют научным трактатом, но не следует ожидать от него того, чего мы (иногда с известной долей банальности) ожидали бы от научного труда в современных условиях – какой-либо принципиальной новизны, открытия того, чего раньше никто не сказал и т. п. В средневековом мышлении ценность научного труда в сфере теологии и связанных вопросов определялась прежде всего не его новизной, а соответствием мнениям (древних) авторитетов{Я рекомендую слушателям труды А. Я. Гуревича по проблемам средневековой культуры, в том числе по особенностям восприятия, характерным для средневекового сознания. См.: Гуревич А. Я. Категории средневековой культуры; Гуревич А. Я. Проблемы средневековой народной культуры.}. Грациан следует этому «канону»: его трактат – это прежде всего не изложение его собственных мыслей, а изложение существующих канонов в том порядке, в котором они выстраиваются в систему, и система таким образом предстает не как порождение Грациана (т. е. речь вовсе не о том, что Грациан составил систему и подтвердил свою правоту ссылкой на каноны), а Грациан вскрыл систему, изначально существующую в разрозненных, на первый взгляд, канонах.

Из сказанного следует и особенность доказывания истинности тех или иных положений в Декрете – для средневекового интеллекта достаточным и наиболее серьезным доказательством будет являться многочисленное повторение данной истины в трудах признанных авторитетов.

Начнем с первых аккордов грациановой гармонии. Humanum genus duobus regitur, naturali videlicet jure et moribus («Род человеческий управляется двояко, а именно: естественным правом и обычаями»).

Начало изложения основывается в этом свете не просто на общем, но на наиболее общем, максимально общем утверждении, которое человеческий разум может составить в контексте заданной проблематики – утверждении о том, что все человеческое общество управляется двумя «инструментами» – естественным правом и человеческими установлениями. Утверждение наиболее общее, потому что этими двумя инструментами, этими двумя видами установлений (божественными и человеческими) обнимается все существующее право, даже более широко – все существующее регулирование человеческой жизни.

В то же время в самом начале изложения видно намерение автора применить метод гармонизации ко всей правовой картине мира. Первые строки Декрета, озаглавливающие весь Декрет и его первую часть, звучат так: «Согласование несогласованных канонов, и прежде всего, касательно божественного права и человеческих установлений». Значит, первая и основополагающая часть декрета направлена именно на гармонизацию правовой картины мира, на согласование человеческих установлений с естественно возникшим и божественно предписанным правом. И именно в этом свете должна восприниматься первая часть Декрета, ее задача не энциклопедична – не приведение сведений о всем известном ко времени земной жизни автора праве, но именно согласование этого права (причем, всего{«Всего» не означает, что автор Декрета намерен проанализировать все существующее право, включая гражданское – речь идет об определении места всего права в мире, но не об анализе содержания всего права.} права), своего рода канонизации места права в Божественном замысле спасения.

Значит, «максимально широкий охват» – это одновременно вопрос о соотношении, об изначально присущей этому соотношению иерархии, иерархии как форме существования права в мире, иерархии как форме упорядоченности.

Первое из соотношений божественного права и человеческих установлений – через временные (пространственно-временные) характеристики, через соотношение вечного и временного. В этом смысле божественные установления вечны и единообразны, они определены природой, в то время как человеческие установления преходящи и разнообразны в силу того, что человеческие установления преследуют цель удовлетворения человеческих потребностей и как таковые они неизбежно различны, ибо «разные вещи нравятся разным народам»{Decretum, D.I, c.1, par.1.}.

Вечность и единообразность божественных установлений проявляется и в вечности и определенности их источника – это Закон и Пророки; в то время как разнообразие человеческих установлений проявляется и в разнообразии видов источников права.

Грациан выделяет следующие разновидности человеческих установлений (источников права), основываясь, главным образом, на энциклопедии Исидора Севильского: закон, обыкновение и обычай. Основная разница между ними проходит, согласно Грациану, по чисто внешнему аспекту – по форме, поскольку закон является письменным установлением, в то время как обычай и обыкновение применяются как бы «сами по себе», в течение длительного времени. Они стоят на ступеньку ниже закона как письменного установления, поскольку имеют силу закона только при отсутствии закона{Decretum, D.I, c.5, par.1.}.

Наряду с дифференциацией по виду источников, человеческие установления различаются, выражаясь современным языком, по предмету регулирования. В связи с этим Грациан, вслед за Исидором Севильским, выделяет естественное право, гражданское право, право народов, а также военное право, публичное право, квиритское право{Квиритское право – термин, идентичный термину гражданское право в Древнем Риме. Под квиритским понималось право граждан Древнего Рима, т. е. право, распространяющее свое действие только на римских граждан, а лица, проживающие на территории Рима, но не являющиеся римскими гражданами, исключались из сферы его действия. Происхождение термина связывается с латинским quiris, что означало «копье» и «гражданин» – омонимичность в данном случае была продиктована тем, что только римские граждане имели право нести военные повинности в пользу Римского государства.} (как своеобразные «отрасли» права человеческих установлений). В связи с этим дальнейшим разделением обратим внимание на два обстоятельства.

Первое. Понятие «естественное право», уже звучавшее в самом начале Декрета, в данном месте приобретает иной смысл – это уже не то естественное право, которое воспринимается как синоним божественного права, но иное естественное право – «естественное право – общее для всех наций, потому что оно существует везде вследствие естественных инстинктов, а не по причине установлений»{Decretum, D.I, c.7.}. Это уже не право Закона и Пророков, но иное право, вследствие которого существует союз мужчины и женщины, порождение и воспитание потомства и ряд других правовых институтов{Decretum, D.I, c.7.}.

Второе. Перечень «отраслей» права, возникшего вследствие человеческих установлений, не отличается полнотой и систематичностью, но это не должно ставиться автору Декрета в вину – задача у Грациана иная: не столько дать исчерпывающую картину права человеческих установлений, сколько определить место права человеческих установлений в общей правовой картине мира и, главное, в божественном замысле развития этого мира (и его спасения). В этом свете главное было не в исчерпывающем перечне отраслей современного Грациану права, а в определении места человеческих установлений в соотношении с божественным правом. Другими словами, чтобы показать приоритет божественного права над человеческими установлениями, не требуется безукоризненно систематичного изложения этого права человеческих установлений.

Впрочем, странное впечатление иногда производит это перечисление – указав, что есть гражданское и др. право, Грациан заканчивает тем, что существует право Родоса, а также право сатиры. Казалось бы, при чем здесь оно? Сложно угадать, в чем был замысел автора, но немаловажным представляется следующее: «перечисленное» человеческое право представляется весьма хаотичным феноменом, явно требующим своей систематизации, упорядоченности, соотнесенности по силе и важности различных источников права.

В духе этого разделения с последующим утверждением о субординации Грациан заканчивает перечень отраслей светского права и разновидностей его источников замечанием о том, что человеческие установления являются либо гражданскими, либо церковными, и пришло время обратиться к рассмотрению вопроса о том, что есть церковные установления. В духе этого разделения оставшаяся часть первого раздела Декрета будет посвящена церковным установлениям, а светские установления будут появляться, главным образом, в тех местах где необходимо будет соотнести их значение с церковными, показав, в большинстве случаев, приоритет церковных установлений.

Церковные человеческие установления именуются канонами. Уже в первом определении канона будет имплицитно присутствовать указание на его особое, в сравнении со светским правом, предназначение, суть которого в указании верного направления, в удерживании от заблуждений и в исправлении заблудших и неправых{Decretum, D.III, c.ii.}. Канон, таким образом, не просто название церковного человеческого установления, но источник права со своим особым предназначением. Светские человеческие установления не обладают такими чертами, не обладают предназначением «вести и исправлять»: они устанавливают границы дозволенного, но критерий этой дозволенности продиктован интересами конкретного народа, места и времени. Канон же ведет и исправляет; с самого начала церковное человеческое установление обладает только ему свойственной задачей – вести и исправлять, в отличие от установлений светских. И у светских, и у церковных установлений есть общие задачи – предписать должное, воспретить недолжное, разрешить разрешенное, либо даже разрешить запрещенное с целью избежать большего зла, но акценты в Декрете все же расставлены с самого начала таким образом, что канон по определению более идеально входит в структуру божественного замысла спасения (именно ведя именно в верном направлении), что имплицитно не характерно для светских установлений.

Итак, канон с самого начала отличается особым предназначением в божественном замысле спасения, и этим церковное правотворчество изначально отличено от правотворчества гражданского, государственного.

Не следует воспринимать отмеченные выше различия как стремление автора Декрета с самого начала провести непреодолимую грань между каноном и светским установлением, подчеркнуть их «огромную разницу». Напомним, что задача Грациана состоит в согласовании, а не отбрасывании всего несогласованного. Согласование же менее всего предполагает аннулирование чего-либо, скорее речь должна идти о поиске правильно соотношения, своего рода равновесия между ними. Сказанное находит подтверждение, например, в том, что Грациан устанавливает общие критерии, необходимые для действительности как церковных, так и светских установлений. Как те, так и другие должны отвечать критериям справедливости, практичности, необходимости, полезности, быть подходящими к месту и времени и др.

Тем не менее, примирение не отрицает различия. В свете того, что только что было сказано о балансе/гармонии различных установлений, эта разница должна быть направлена именно на поиск правильного соотношения между одними и другими.

Прежде чем начать сравнение церковных установлений и светских, необходимо выработать критерий этого сравнения. Таким критерием для Грациана является соответствие человеческих установлений естественному праву, и этот критерий применим для оценки вообще всех человеческих установлений.

Можно сказать, что превосходство естественного права над человеческими установлениями – истина самоочевидная, это своего рода юридическая аксиома, и было бы излишним тратить интеллектуальные усилия на ее обоснование и доказательства. В свете этой истины Грациан осуществляет шаг, гораздо более важный с точки зрения своих практических последствий: он показывает, каким образом в конкретном человеческом правотворчестве эта истина должна проявлять себя. И столь же очевиден ответ: ни обычаи, ни установления светских владык либо церковных не имеют силы, если они противоречат естественному праву.

В качестве доказательства (если угодно, в качестве гармонизации этой мысли в системе юридического мировоззрения эпохи) Грациан использует высказывания многочисленных авторитетов, причем, при обосновании данного тезиса отсутствуют мнения, противоположные ему.

Так, следующие рассуждения Августина в «Исповеди»{Decretum, D.VIII, c.ii.} дают Грациану основание для заключения: «никто не вправе действовать вопреки естественному праву»:

«Действия, нарушающие человеческие обычаи, являются правонарушением и их должно избегать с учетом разнообразия обычаев. Никто, будь-то гражданин или иностранец, не вправе в интересах собственного удобства нарушать заключенные между людьми соглашения, возникшие на основании обычаев общества или закона. Для любой части вступить в противоречие с целым означает бесчестье.

Но, если Бог приказывает кому-либо сделать что-либо вопреки обычаю или договору, это должно быть сделано, даже если так в этом месте никогда не делалось ранее. Если это практика, которая была прекращена, она должна быть возобновлена; если это не было прежде установлено, это должно быть установлено. В сообществе, которым он управляет, король вправе приказать то, что ни он, ни кто-либо другой не приказывали ранее. Повиновение его приказам не противоречит общим интересам общества; скорее неповиновение им находится в противоречии с общим интересом. (Действительно, человеческое общество в целом согласилось повиноваться своим королям). Каким же образом должно повиноваться Богу (как повелителю всех своих творений) безропотно во всем, что он предписал? Итак, как в управлении человеческим обществом подчинению большей власти следует отдавать приоритет перед подчинением меньшей власти, Бог приоритетнее всего»{Здесь следует сделать важную оговорку о переводах, помещенных в данной книге, по крайней мере, некоторых из них. В настоящее время существуют переводы на русский язык ряда процитированных произведений, в том числе и перевод «Исповеди» Августина. Однако автор не всегда мог полагаться на такие переводы по двум причинам. Во-первых, нас интересует не собственно текст такого первоисточника, но то, как он использовался в каноническом праве. В только что приведенном примере речь идет не об «Исповеди» как таковой, а о цитате из «Исповеди» в Декрете Грациана – при подобного рода цитировании первоначальный текст не всегда сохраняется неизменным. Во-вторых, существующие переводы, будучи даже блестящими с точки зрения их литературного стиля, не всегда удовлетворят юриста. При изложении текста как источника права литературный стиль отходит на задний план, а на первом плане стоит та мысль, которая легла в основу соответствующей нормы или юридического по своей природе рассуждения. Точность юридического языка порой достигается именно принесением в жертву литературного стиля (в этом смысле хрестоматийным примером стало сравнение Гражданского кодекса Франции и Германского Гражданского уложения – если первый кодекс отличался удивительно красивым языком, то второй – юридической точностью, выраженной языком весьма тяжеловесным). Поэтому я взял на себя смелость в ряде случаев абстрагироваться от существующих переводов и использовать в этой книге варианты перевода, которые, на мой взгляд, более оттеняют именно юридическое содержание того или иного высказывания. // В качестве примера для сравнения приведем известный перевод того же процитированного отрывка из «Исповеди»: «Нарушений людской нравственности, проступков, следует избегать, считаясь с различными требованиями этой нравственности. Прихоть гражданина или чужестранца не смеет нарушать общественного договора, укреплённого законом или обычаем государства или народа: всякая часть, которая не согласуется с целым, безобразна. Если же Бог приказывает что-нибудь делать вопреки чьим бы то ни было нравам и установлениям, то это должно быть сделано, хотя бы там никогда так не делали. Если эту заповедь забыли, она должна быть возобновлена; если она не установлена, её следует установить. Если царю в своём царстве дозволено отдавать приказания, которых до него никто, ни сам он раньше не отдавал, и повиновение ему не является действием против государства и общества – наоборот, именно неповиновение будет поступком противообщественным (ибо во всех людских обществах условлено повиноваться своему царю), то тем более надлежит, не ведая сомнения, подчиняться приказаниям Бога, царствующего над всем творением Своим» (пер. М. Е. Сергеенко; цит. по: Аврелий Августин. Исповедь. М., «Канон +», 1997, с. 43).}

Позитивный вариант той же истины предстает как вывод о том, что каждый должен следовать божественной истине более, чем человеческим обычаям. Основанием для такого утверждения служат рассуждения Киприана{Decretum, D.VIII, c.ix.}:

«Если мы должны внимать единому Христу, мы не должны обращать внимания на то, что должно делать с точки зрения тех, которые находятся перед нами, но должны внимать более тому, что совершал Христос, который предстоит всем. Каждый должен следовать не человеческим обычаям, но гораздо более божественной истине, ибо Бог возвестил через пророка Исайю: «Бессмысленно их почитание меня, когда они учат заповедям и наставлениям человеческим»».

В ходе таких рассуждений субординация обычая по отношению к естественному праву предстает как вполне очевидный вывод.

Следующий шаг в этой цепи рассуждений – рассуждения о субординации естественному праву не только обычая, но и человеческих установлений более высокой юридической силы. Это правило распространяется на постановления как светских владык, так и церковных.

«Кто отказывается повиноваться императорским постановлениям, изданным во славу Божию, получает суровое наказание. Но кто отказывается повиноваться императорским постановлениям, изданным вопреки Божьей истине, получает великую награду.

Ибо во времена пророков все короли среди народа Божьего, которые не запрещали и не отменяли всего, установленного вопреки Божественным заповедям, были осуждены; в то время как те, кто воспрещал и отменял такие установления, получали награды более других». Эти рассуждения Августина приведены в подтверждение правила «установления светских владык не должны преобладать над естественным правом».

Церковные установления, как уже было отмечено, не исключение. «Кому не известно, что святое каноническое Писание Ветхого, как и Нового Завета содержится в ограниченном количестве книг и находятся рангом настолько несравнимо выше всех последующих писем епископов, что никто не вправе сомневаться, что все, написанное в них, истинно и правильно? С другой стороны, если возникает какое-либо отклонение от истины в письмах, которые написали или напишут епископы после определения канона{Имеется в виду канон Священного Писания.}, разве они не могут быть отвергнуты в пользу более мудрого сведущего мнения по данному вопросу, или в пользу благоразумия или большего авторитета другого ученого епископа, или собора?» (Августин).

Грациан подытоживает эти рассуждения следующим образом:{Decretum, D.IX, pars II, c.xi}. «Поскольку, следовательно, ничто не предписывается естественным правом при отсутствии на то Божьей воли, и ничто не запрещено, если нет на то Божьего запрета, и поскольку все в каноническом Писании является Божественным установлением, Божественные установления действительно согласуются с мировым порядком (natura). Ясно поэтому, что то, что противоречит Божественной воле или каноническим Писаниям, противоречит и естественному праву. Если доказано, что что-либо подчинено Божественной воле, каноническим Писаниям или божественным установлениям, это подчинено также и естественному праву. Следовательно, как церковные, так и светские постановления должны быть полностью отвергнуты, если они изданы в противоречии с естественным правом».

Следующая ступень в исследовании иерархии правовых установлений – соотношение между установлениями светских владык и правовыми нормами Церкви. Рассуждения Грациана по этому поводу служат доказательством следующей максимы: «Установления светских владык не возвышаются над установлениями церковными, но субординированы им»{Decretum, D.X, pars I.}.

Сразу следует предостеречь от возможного одностороннего понимания данной максимы – речь идет не о том, что светские правовые нормы всегда подчинены церковным, напротив, речь идет о правильном соотношении юридической силы одних и других. Суть этого соотношения исходит из того, что цари нуждаются в понтификах для жизни вечной, а понтифики нуждаются в королях в делах преходящих{Reges pontificibus pro aeterna vita, et pontifices regibus pro temporalibus indigent (D.X, c.viii).}. Как сказано по этому поводу в письме Папы Николая I императору Михаилу, цитируемом Грацианом: поскольку Иисус Христос, посредник между Богом и человеком, страстно желая, чтобы человеческие сердца воспряли, будучи исцелены смирением, а не низверглись в ад человеческой гордыней, разделил обе власти сообразно свойственным им видам деятельности и отличительным достоинствам, христианские императоры нуждаются в понтификах для вечной жизни, и понтифики следуют императорским установлениям исключительно в светских вопросах. Тем самым духовная деятельность свободна от телесных вторжений и сказано: «Ни один воин не связывает себя делами житейскими»; равным образом тот, кто вовлечен в светские дела, не может председательствовать в делах духовных.

Именно в свете данной гармонии (напомним снова о главной задаче Декрета – задаче гармонизации, а не отрицания существующего права) следует воспринимать положения о субординации светских установлений церковному праву. Гармоничное отношение между этими двумя ветвями правовых установлений означает невозможность для светских владык вторгнуться в сферу церковного правотворчества (как в смысле издания церковных правил самостоятельно, вне Церкви, так и в смысле принятия светских правовых норм, противоречащих нормам церковным), но в то же время светские нормы, принятые в рамках очерченных таким образом полномочий светских владык, подлежат неукоснительному исполнению. Приведенный ниже отрывок из другого письма Папы Николая I подтверждает это гармоничное взаимоотношение{Decretum, D.X, pars I, c.i.}:

«Императорские постановления не должны использоваться в каком-либо церковном споре, поскольку они в ряде случаев противоречат евангельским или каноническим санкциям.

Императорские постановления не выше постановлений Бога, но ниже их. Церковные законы не могут отменяться каким-либо императорским суждением…

Мы не говорим, что императорские постановления… должны быть полностью отвергнуты, но мы настаиваем, что они не могут применяться с ущербом для евангельских, апостольских или канонических декретов (которым они должны быть подчинены)».

Рассмотрев вопрос о статусе церковных установлений с внешней стороны, т. е. в соотношении их с нецерковными (светскими) установлениями, автор Декрета логично переходит к рассмотрению церковных установлений с их внутренней стороны. Речь идет о взаимном соотношении юридической силы различных источников церковного права.

В первую очередь выясняется вопрос о статусе церковного обычая. Для церковного правотворчества вопрос об обычае (как и сам обычай) имел особое значение. Дело в том, что христианская Церковь (как, впрочем, и многие другие религиозные системы) имела свое предание – ту совокупность знаний, откровений, особенностей богослужения и т. п., которые не были записаны, более того, не предназначались для записи, а предназначались для того, чтобы передаваться от поколения к поколению, порой исключительно среди посвященных.

Одним из знаменитых рассуждений, свидетельствующим о важности предания, служит труд Василия Великого «О Святом Духе» (не случайно Грациан также цитирует именно этого Святого Отца){Decretum, D.XI, pars II, c.v.}:

«Из сохраненных в Церкви догматов и проповеданий некоторые мы имеем от письменного наставления, а некоторые прияли от апостольского предания по преемству в тайне, и те и другие имеют одну и ту же силу для благочестия. И сему не воспрекословит никто, хотя и мало сведущий в установлениях церковных. Ибо, если предпримем отвергать неписаные обычаи, как не имеющие великой силы, то неприметно повредим Евангелию в главных предметах, или паче сократим проповедь в единое имя без самой сути. Например, прежде всего упомянем о первом и самом общем, чтобы уповающие на имя Господа нашего Иисуса Христа, знаменались образом креста, кто учил сему Писанием? К Востоку обращаться в молитве, какое писание нас научило? Слова призывания при преложении хлеба евхаристии и чаши благословения, кто из святых оставил нам письменно? Ибо мы не довольствуемся теми словами, о коих упомянули апостол или Евангелие, но и прежде и после оных произносим и другие как имеющие великую силу в таинстве, приняв их от неписаного учения»

Действительно, ценность предания в любой религиозной системе сложно переоценить. При этом содержание предания не воплощалось в каком-либо официальном источнике права (как следует и из только что приведенного отрывка из Василия Великого) – в системе источников права предание проявляло себя как обычай. Но где провести грань между обычаем как преданием и «просто обычаем»? Ведь обычай может возникнуть в конкретном месте в конкретное время и с течением времени войти в противоречие как с собственно преданием, так и с официальными церковными установлениями. Последнее и являлось проблемой для Римской Церкви на протяжении всей ее истории, и по этой причине представляется естественным, что Грациан начинает исследование вопроса об иерархии различных источников канонического права именно с вопроса о юридической силе обычая.

Отмеченная только что двойственность самого обычая породила и двойственное отношение к нему в Декрете Грациана, в свете которого вопрос об обычае разрешается достаточно просто. Обычай одновременно и принимается (как часть предания либо просто традиция, в том числе отдельной Церкви), и отвергается, по крайней мере, ограничивается. При этом критерием приемлемости обычая объявляется его соответствие канонам и авторитету (власти) Церкви. Последний критерий приобретает особое значение в случаях возможных сомнений и неоднозначной оценки того или иного обычая – при таких обстоятельствах именно власть Римской Церкви рассматривается Грацианом вслед за Августином («Против манихеев») в качестве той власти, которая способна дать ответ на вопрос о приемлемости или неприемлемости обычая.

Очевидное многообразие обычаев приводит Грациана к следующей логике: многообразие приемлемо лишь постольку, поскольку существует определенный центр, вокруг которого существует многообразие: центр, наличие которого придает этому многообразию смысл, не позволяя ему превратиться в хаос. Таким объединяющим центром в Декрете предстает Римская Церковь, ибо «Церковь должна брать свои правила из того же источника, из которого она сама происходит»{Decretum, D.XII, c.ii.}, а таковым, в понимании автора Декрета, естественно предстает Церковь апостола Петра (Римская Церковь) как первого среди апостолов.

После исследования вопроса о юридической силе и приемлемости обычая, Грациан обращается к Соборам, к их юридической силе и месту в системе источников канонического права.

Грациан подтверждает авторитет Вселенских Соборов, и прежде всего особый авторитет первых четырех Вселенских Соборов. Процитируем вслед за Грацианом Папу Григория I{Decretum, D.XV, pars I, c.ii.}:

«Я исповедую, что, подобно четырем книгам Святого Евангелия, я принимаю, благоговею и почитаю четыре собора: Никейский, где было разбито упрямое учение Ария; Константинопольский, где были разгромлены ошибки Эвномия и Македониуса; первый Эфесский, где нечестивость Нестория была осуждена; и Халкедонского, где порочность Евтихия и Диоскоруса была отвергнута. Я принимаю их с полной преданностью и я присоединяюсь к ним с нераздельной преданностью, поскольку на них, как на четырехкаменном фундаменте, поднимается здание святой веры и стоит норма каждой жизни и деятельности».

Чрезвычайно важно обратить внимание на двуединый смысл папских признаний авторитета церковных Соборов. Двуединость состоит в следующем. Да, однозначно Папы признают авторитет, значимость, ценность, нерушимость канонов ряда Вселенских Соборов. И одновременно это означает то, что Папы вправе признавать авторитет Соборов. Это дает основание для следующей постановки вопроса: собор лишь постольку канонический Собор, поскольку его каноничность признается Римским Папой.

Эта власть принадлежит Папе как главе Римской Церкви. Обратим в связи с этим внимание на редакцию послания Папы Геласия Собору семидесяти епископов в Риме{Decretum, D.XV, pars II, c.iii.}: «Святая Римская Церковь не воспрещает следующие [источники канонического права] вслед за Писанием Ветхого и Нового Завета…» (далее идет перечисление канонов Вселенских Соборов и ряда других источников).

Западная традиция канонического права исповедует именно этот подход в качестве одной из своих максим. Он получил развитие в Декрете в виде доктрины, согласно которой собор лишь постольку является Собором, поскольку он созван или поскольку его решения одобрены Римским Папой. Грациан подтверждает это ссылкой на многочисленные папские декреталии{Decretum, D.XVII.}.

Каноническую основу данной позиции Западная традиция усматривает в первенстве Римской Церкви, берущем свое начало прежде всего от Христа, давшего особые полномочия апостолу Петру (первому епископу Рима), так и от решений Вселенских Соборов, утвердивших первенство Римской Церкви.{Decretum, D.XVII, c.vi.} Выше уже отмечалась совершенно различная трактовка этих положений в Западной и Восточной традиции. Мы ни в коем случае не собираемся вступать в дискуссию относительно того, какая из них «правильная» – наша задача в рамках этой книги состоит в констатации самого факта различной трактовки этих постановлений и того, какой смысл этим постановлениям был придан в Западной Церкви. Подчеркнем при этом, что с точки зрения истории права, Западная традиция (в части верховенства Римского епископа и Римской Церкви) возникает не на пустом месте, а берет свое начало именно в древнем каноническом праве, допускающем неоднозначную трактовку своих канонических постановлений.

Сказанное о соотношении юридической силы Соборов и власти Римских Пап относится к проблематике Вселенских Соборов, поскольку провинциальные Соборы рассматриваются в Декрете как не имеющие власти издавать канонические постановления, они призваны только «исправлять», т. е. решать, главным образом дисциплинарные и иные текущие вопросы соответствующей митрополии или провинции.{Decretum, D.XVIII.} Сказанное, впрочем, не должно истолковываться таким образом, что власть Римских Пап не простирается на провинциальные Соборы.

Показав решение вопроса о соотношении власти Римских Пап и Вселенских Соборов, Грациан логично подходит к вопросу о другом проявлении власти Римских Пап в сфере канонического права – вопросу о юридической силе папских декреталий. Суть вопроса в следующем: какова юридическая сила папских декреталий? Острота вопроса усиливается вследствие того, что папские декреталии не содержатся в изначальных сводах канонов, что подчеркивает и сам Грациан{Decretum, D.XIX.}.

Исходный смысл позиции, обосновывающей каноническую силу папских декреталий, состоит в отрицании решающей доказательной силы за тем обстоятельством, что папские декреталии не содержатся в изначальных сводах канонов. Как замечает Папа Николай, и Писания Ветхого и Нового Завета не содержатся в сводах канонов, но это вовсе не означает, что за ними нельзя признать каноническую силу.

Позитивный корень ответа на вопрос следует усматривать в другом – в том, что, по словам Папы Агафона, «все санкции Апостольского Престола должны восприниматься как подтвержденные голосом самого Святого Петра»{Decretum, D.XIX, c.ii.}. Снова перед нами апелляция к авторитету первого епископа Рима – Святого Петра как первого среди Апостолов. «Господь наш Иисус Христос, Спаситель рода человеческого, определил, чтобы истина, содержащаяся в изначально сообщенном Законе и Пророках, зазвучала для всеобщего спасения через трубу Апостолов. Было сказано: “по всей земле проходит звук их, и до пределов вселенной слова их”{Пс. 18: 5}. Господу было угодно, чтобы эта святая миссия принадлежала всем Апостолам, и чтобы ею был облечен прежде всего благословеннейший Петр, глава всех Апостолов»{Decretum, D.XIX, c.vii.}.

Вывод Грациана – декреталии равны по своей юридической силе соборным каноническим постановлениям{Decretum, D.XX, part I.}.

Последним в числе вопросов, рассматриваемых Грацианом в учении об источниках канонического права, является вопрос о взаимной юридической силе папских декреталий, соборных канонов и толкований Священного Писания.

Позиция Грациана сводится к следующему{Decretum, D.XX.}. На первый взгляд, мнения Августина и других авторов должны иметь преимущество в отношении декреталий ряда понтификов. Ведь когда кто-либо пишет, опираясь на больший запас знаний, его слова представляются имеющими больший авторитет. Более того, многие авторы находятся в еще более авторитетной позиции, поскольку, будучи исполненными Духа Святого, они в то же время превосходят других в познаниях.

Но одно дело – решить проблему, и другое – правильно истолковать Священное Писание, ибо для решения проблемы необходимо не только знание, но и власть. Так, Христос сказал Петру: «что свяжешь на земле, то будет связано на небесах…», прежде чем он дал ему ключи от Царства Небесного, один из которых предоставил ему знание, позволяющее отделить прокаженных от прокаженных{Имеется в виду право священника по Ветхому Завету решить вопрос о том, болен ли человек проказой, если в том возникало сомнение.}, а другой – власть отделить людей от Церкви или принять их в Церковь. Очевидно, что Святые Отцы, превосходя Понтификов в знаниях (что позволяет полагаться на них в большей степени в вопросах священного толкования), уступают им в решении проблем, поскольку они не облечены таким же достоинством. Значит, за папскими декреталиями следует признать больший канонический авторитет, чем за творениями Отцов Церкви.

Разработанное автором Декрета учение об источниках канонического права и их системе позволило выстроить иерархию ответов на более прикладные вопросы. Прикладное значение системы источников состояло в том, что правильное (с точки зрения этой системы) использование канонических норм позволяло должным образом выстроить и систему канонических институтов.

В этой системе после иерархии источников права внимание Грациана привлекает иерархия церковная. Декрет дает основания для выделения двух смыслов в понятии «церковная иерархия»: с одной стороны, это иерархия церковных должностей, с другой – это иерархия самих Церквей.

Изучение мнений древних авторитетов по вопросу иерархии Церквей укрепляет Грациана в выводе о превосходстве Римской Церкви над другими христианскими Церквами. Евангельская основа данного вывода усматривается в широко известном положении Евангелия от Матфея: «И Я говорю тебе: ты – Петр (камень) и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее. И дам тебе ключи от Царства Небесного; и что свяжешь на земле, то будет связано на небесах; и что разрешишь на земле, то будет разрешено на небесах»{Матф. 16: 18.}. Логика рассуждений Грациана (и не одного только Грациана) такова: поскольку эти слова обращены к Петру, то именно наследники Петра (первого епископа Рима, следовательно Римские Папы) унаследовали это первенство перед другими апостолами{Сложно удержаться от такого замечания: прежде чем как сказать Петру эти слова, Иисус спросил апостолов, за кого они Его почитают. И обращенные к Петру процитированные выше слова были произнесены по причине того, что именно Петр ответил, что почитает Христа за Сына Бога живого (Матф. 16: 16). Другими словами, по вере его (Петра) и было воздано ему, и критерием «верховенства» (если о таковом вообще можно говорить) среди наследников апостолов хотелось бы усмотреть не в формально юридическом принципе наследования престола от апостола Петра, а в силе веры.}. В изложении Грациана строго подчеркивается, что превосходство Римской Церкви основано не церковным Собором, но самим Христом.

Что же касается иерархии внутрицерковной, иерархии священнослужения, то в круг внимания Грациана попадают практически все церковные должности, известные со времен Древней Церкви, исключая лишь то, что было названо нами в первой части лекций харизматической предысторией церковной иерархии. Грациан (вслед за Исидором Севильским) перечисляет следующие уровни иерархии: привратники, псалмисты, чтецы, экзорцисты, аколиты, субдиаконы, диаконы, пресвитеры, епископы. В свою очередь, чин епископа являлся quadripartitus (четырехчастным): помимо «просто» епископов, существовали патриархи, митрополиты, архиепископы{Decretum, D.XXI, c.i.}.

Впрочем, основное внимание Грациана, сосредоточено не столько на перечислении уровней, сколько на основополагающем принципе построения церковной иерархии – принципе подчинения нижестоящих уровней вышестоящим. Этот принцип рассматривается по высказываниям древних авторов в различных аспектах – низшие подлежат суду высших{Decretum, D XXI, c.iv, v.}, низшие не могут высших ни благословлять, ни злословить{Decretum, D XXI, c.vi.}, высшие не могут быть судимы низшими, сентенция низших не может осуждать высших{Decretum, D XXI, c.vii, viii.}, впоследствии речь пойдет об оказании почтения и подчинения вышестоящим уровням и в других аспектах.

Иными словами, мы имеем то же древнее каноническое право, но его институты начинают занимать место в системе. Расположенные в систему источники канонического права указали на должную систему самих канонических институтов, прежде всего институтов церковной структуры, и причём это указание юридически подтвердило превосходство Римской Церкви над другими христианскими Церквами.

Решенная таким образом проблематика церковной иерархии с точки зрения своих властных и организационных аспектов поставила новую проблему – проблему качества лиц, составляющих эту иерархию. Именно к этой проблеме, проблеме качеств священства логично переходит Грациан по рассмотрении «иерархических проблем иерархии».

Качества священников не есть принципиально что-то новое, не известное нам из древнего канонического права. Это те же качества священников, «набор» которых сформировался, сохранялся и развивался со времен Дидаскалий, Апостольских постановлений, поддерживался в других источниках древнего канонического права (нет особого смысла их перечислять, ибо, естественно, в них нет противоречий с теми качествами, которые уже известны нам по источникам древнего канонического права, рассмотренным в первой части настоящей книги).

Но у Грациана эти качества являются качествами священников, включенных в систему канонического права. Если убрать священство из иерархии Церквей во главе с Римской Церковью, то сами по себе эти качества не имеют того смысла и предназначения, которые раскрывается в свете вечной цели, сверхъестественной таинственной цели канонического права – юридическими средствами достигать божественной цели спасения.

Далее у Грациана мы видим, как система иерархии призвана должным образом воспроизводить саму себя. После рассмотрения существующих уровней иерархии и качеств, которыми должны отличаться священники, Грациан анализирует канонические положения, относящиеся к порядку замещения различных уровней иерархии. Идея, положенная в основу данного раздела, состоит в том, что высшие уровни должны замещаться теми представителями низших ступеней, которые прошли должную проверку, находясь на более низких уровнях.

Другими словами, это означает, что качества личности, являвшиеся критерием для допуска в иерархию, должны пройти проверку в этой же иерархии для того, чтобы она была возглавлена наиболее достойными представителями.

Но, в свою очередь, епископский уровень не замещается без согласия митрополита, а низшие уровни рукополагаются епископом. Таким образом, иерархия представлена как постоянно поддерживающая саму себя – допускает к себе только лиц, отличающихся должными качествами, низшие ступени служат школой, местом проверки и отбора достойных более высоких ступеней, а более высокие следят за тем, чтобы к иерархии (к низшим чинам) не допускались недостойные.

Древнее каноническое право выработало ряд критериев, призванных не допустить к иерархии лиц, не обладающих качествами, требуемыми для священства. Напомним, что в числе этих критериев находились воспрещение рукоположения неофитов, лиц, не достигших определенного возраста, лиц, виновных в преступлениях, незаконнорожденных (в Западной традиции к таковым относились и дети священников, незаконнорожденность которых была обусловлена существованием целибата духовенства). Кроме того, существовали специальные правила, касающиеся определенных категорий лиц, например, монахи не могли быть ординированы без согласия настоятеля монастыря. Эти правила логично размещаются Грацианом вслед за рассмотрением качеств, необходимых для кандидатов на различные уровни церковной иерархии. И столь же логично, что после этого наступает рассмотрение вопросов, связанных с дисциплиной клира, т. е. канонов, направленных на то, чтобы допущенные в иерархию достойные люди не потеряли своих достоинств, а наоборот, сохраняли их, ведя жизнь в соответствии с предписаниями дисциплины духовенства.

Подведем итог: расположенные в систему источники права указали на систему канонических институтов, а система канонических институтов указала на требуемое качество составляющих ее элементов.

Далее, построенная таким образом идеальная иерархия нуждается в защите. Помимо защиты внутренней, о которой, по сути, и шла речь выше, необходима и защита внешняя. Имеется в виду то, что управляя миром, будучи связанной с миром, Церковь не должна быть коррумпирована миром. На этапе возникновения этой проблемы (а эта проблема возникает логично после рассуждений о совершенной иерархии) Грациан помещает рассуждения, касающиеся связи, отношений и разделения Церкви и мира. Здесь, естественно, наступает время канонов (многие из которых также известны нам из древнего права), которые, с одной стороны, воспрещают вовлечение духовенства в отправление светских должностей, в выполнение сугубо мирских функций, а с другой стороны, воспрещают вмешательство светской власти в церковные дела.

Так развивается система права (система изложения права) в Декрете Грациана. Эта система – не застывший, пусть даже очень правильный, набор элементов: мы с вами увидели, что это система саморазвивающаяся, она появляется как реализация метода рассуждений, расставляющего институты права на те места, в которых они могут играть роль различных органов тела канонического права. И это система практическая – это не абстрактный научный труд, он отвечает на вполне прикладные вопросы (выше было показано, как приведенные в систему источники права «отвечают» на вопросы об иерархии с соответствующими выводами и т. п.).

Хочется еще раз вернуться к тому замечанию, которое было высказано в начале разговора о системности в Декрете Грациана – речь идет не о том, что Грациан разработал («придумал») систему и использовал для ее подтверждения существующие каноны, а о том, что он вскрыл системность в несистематизированной совокупности канонов.

В ходе лекций я иногда использую для иллюстрации этого положения сравнение со складной картинкой (именуемой в современном языке странно звучащим по-русски неологизмом «пазл»). Складывающий картинку не придумывает ее – может сложиться лишь та картинка, которая изначально заключена в разрозненных фрагментах. Может резонно возникнуть вопрос: а нельзя ли было из тех же канонов сложить другую картинку, расположить их в иную систему? Сложно однозначно ответить, что нет, но реальность такова, что другой картинки никто не сложил. Я вовсе не апологет Декрета и не хочу сказать, что никакая другая картинка принципиально невозможна, но я апологет честности Декрета и менее всего усматриваю в деятельности его автора (или авторов) выполнение политического заказа.

Об отделении канонического права от теологии. Принято считать, что начиная с Декрета Грациана каноническое право отделяется от теологии, каноническое право становится самостоятельной наукой. Это действительно так. Но при этом хотелось бы предостеречь от возможного поверхностного понимания этой отдельности. Отделение канонического права от теологии менее всего означает воздвижение какой-то «китайской стены» между ними, отделение канонического права от теологии должно пониматься скорее как особая форма взаимодействия между ними.

Каноническое право никогда не может быть полностью отделено от теологии, равно как и теология никогда не может исключить из предмета своего изучения вопросы, являющиеся предметами правового (канонического) регулирования. Подтверждение этому тезису найти несложно, причем в различные периоды истории Церкви и канонического права. Например, эту закономерность легко обнаружить, сравнивая положения современного Кодекса канонического права Римской Церкви с документами Второго Ватиканского Собора – нетрудно заметить, что статьи кодекса юридически закрепляют решения, изначально воплощенные в соборных, теологических по своему характеру документах.

Средневековый период истории канонического права также не представлял собой исключение. Обильную пищу для размышлений в этом направлении может дать сравнение Декрета Грациана с «Суммой теологии» Фомы Аквинского. Грациан, являясь родоначальником самостоятельной науки канонического права, не игнорирует теологические аспекты рассматриваемых им в своем трактате вопросов, скорее он «канонизирует» их. В то же время Фома Аквинский в своей Сумме дает теологическую интерпретацию как праву в целом, так и его разновидностям (божественное, естественное, человеческое и др.), равно как и теологическую основу тех явлений, которые одновременно служили и объектом канонического регулирования (например, вопросы церковной иерархии, брака){В данном случае не принципиально, что Декрет отделён от Суммы почти столетием.}.

«Каноническо-правовой» заслугой Суммы теологии является то, что Сумма фиксирует ценность права в системе явлений этого мира. Можно сказать, что отделение права от теологии произошло лишь постольку, поскольку теология определила место права в теологической картине мира.

Действительно, если под теологией для простоты понимать Сумму теологии Ф. Аквинского, то в отношении права мы получаем в ней, во-первых, теологическое содержание права как такового, во-вторых, теологическое содержание тех явлений, которые получают свою форму в каноническом праве.

Теология права Ф. Аквинского раскрывает нам существенные для понимания права вопросы в форме{Сразу оговоримся, что форма изложения мыслей в Средневековье существенна. Это верно в отношении любой теории, будь-то теория Грациана, Аквинского либо других мыслителей, как в сфере права, так и в других сферах (теологии, философии). Если угодно, парадокс: мы не можем проникнуть в понимание соответствующей средневековой теории, если попытаемся ее изложить в иной форме, излагая теорию в иной структуре, мы ее можем «осовременить», «упростить», «конкретизировать», т. е. так или иначе извратить, даже с благой целью довести ее до понимания современного читателя. Здесь очень наглядно проявляется понимание формы не только как внешнего проявления чего-то, но и как внутренней структуры этого чего-то, по этой причине изложение в иной форме означает изложение со сломанной внутренней структурой, что вряд ли имеет смысл.} постепенного (если угодно, поступенного) концентричного уяснения вопросов, существенных для понимания того, что такое право.

Сразу оговорка по этому поводу. Концентричное уяснение вопросов означает, что изучение имеет смысл постольку, поскольку оно построено в форме нахождения точки связи сути права и божественного замысла, а все, что входит в содержание права, располагается как бы по концентричным кругам, расходящимся все далее и далее от этой точки. Вне связи с этой точкой какое-либо правовое явление лишено смысла для исследователя, ибо задача исследователя не в том, чтобы сказать, чтó представляет собой то или иное явление само по себе, но в том, чтобы показать, как оно увязано с общим божественным замыслом, и этот характер его связи с божественным замыслом и есть суть этого явления.

Итак, пойдем по пути этой концентричной теории права, ведущей нас к ответу на вопросы о том, как круги правотворчества расходятся от того места, где в правовую среду был брошен камень божественного провидения.

В чем существо права? По теории Аквината, существо его состоит в том, чтобы используя «инструментарий» (выражаясь современным языком) «правила и меры совершения действий»{Summa 1-2, Q.90-1.}, направлять человечество ко всеобщему благу.

«Закон относится к тому, что является принципом человеческих поступков, потому что он является их правилом и мерой. Однако, поскольку разум является принципом человеческих поступков, в самом разуме содержится нечто такое, что является принципом в отношении всего остального. Следовательно, закон главным образом и прежде всего должен с этим принципом соотноситься. Далее, первый принцип в практических делах, которыми занят практический разум, состоит в достижении конечной цели, а конечной целью человеческой жизни является блаженство или счастье…Отсюда с необходимостью следует, что закон относится прежде всего к порядку, направленному ко блаженству. Опять-таки, поскольку каждая часть направлена к целому, как несовершенное – к совершенному, и поскольку отдельный человек является частью совершенного сообщества, закон по необходимости относится прежде всего ко всеобщему счастью…

Далее, в каждом виде то, что называется «по преимуществу», является принципом других, а другие принадлежат к этому виду в субординации к этой вещи: так, огонь, который горяч по преимуществу, является причиной жара в смешанных телах, и они называются горячими постольку, поскольку причастны огню. Следовательно, поскольку закон по преимуществу предназначен ко всеобщему благу, любое другое предписание относительно частной деятельности не имеет природы закона, если оно не направлено ко всеобщему благу. Следовательно, любой закон предназначен ко всеобщему благу»{Summa, 1–2 Q. 90-2 (перевод А. Н. Коваля)}.

Итак, право предназначено ко всеобщей пользе (всеобщему благу). Это основополагающая ступень (естественно, что ранее понятие всеобщей пользы уже рассматривалось Аквинским в концентричной структуре Суммы Теологии). Наступает черед иерархии различных видов права – иерархии, которая также соответствовала бы главному принципу права и являлась бы адекватной для понимания задачи права в замысле божественного спасения. И здесь на нахождение своего места в этой иерархии претендуют вечное право, естественное право, человеческое право, божественное право.

Существует ли вечное право? «Как было показано выше, закон – не что иное как некий диктат практического разума, исходящего от владыки, управляющего неким совершенным обществом. Теперь очевидно, поскольку мир управляется Божественным Провидением… сама идея управления вещами в Боге как Владыке универсума имеет природу закона. И, поскольку зачатие вещей Божественным Разумом не подвластно времени, но вечно…, следовательно, такого рода закон должен быть назван вечным»{Summa, 1-2 Q. 91-1 (перевод А. Н. Коваля).}

Существует ли в нас естественное право? «…поскольку все вещи, подчиненные Божественному провидению, управляемы и измеряемы вечным законом… очевидно, что все вещи так или иначе причастны вечному закону, ибо под его воздействием они получают склонности к совершению своих действий и достижению своих целей. Далее, среди всех остальных существ разумные существа подчинены Божественному провидению неким наиболее превосходным образом, поскольку и сами они причастны провидению, будучи провиденциальными как для себя, так и для других. Следовательно, они получают часть Вечного Разума, благодаря которому имеют природную склонность к своим должным действиям и цели: и эта причастность вечному закону в разумном существе называется естественным законом»{Summa, 1–2 Q. 91-2 (перевод А. Н. Коваля).}.

Как быть с человеческим правом, с тем правом, которое прежде всего предстает перед нами в качестве различного рода законодательных установлений? Существует ли оно, и если да, то как его соотнести с теми надчеловеческими видами права, наличие и определение которых было только что показано Аквинатом? Последуем за ним в поисках ответа на этот вопрос: «…закон является неким диктатом практического разума. Однако обнаруживается, что один и тот же процесс происходит в практическом и спекулятивном разуме, поскольку каждый идет от неких принципов к неким выводам…Поэтому следует сказать, что, подобно тому как в спекулятивном разуме из естественным образом известных недоказуемых принципов мы черпаем выводы о различных науках, знание которых не вложено в нас естественным образом, но приобретено усилиями разума, таким же образом от предписаний естественного закона как от неких общих и недоказуемых принципов человеческий разум вынужден последовать к более частным определениям конкретных вещей. Эти частные определения, выработанные согласно человеческому разуму, называются человеческими законами»{Summa, 1–2 Q. 91-3 (перевод А. Н. Коваля).}.

Итак, человеческое право признано в своем наличии, в праве на существование, и в то же время оно получает оценку, адекватную своему несовершенству, несовершенству, продиктованному невозможностью полного совпадения человеческого и Божественного Разума, вследствие чего человеческий разум участвует, познает, следует диктату Божественного Разума, но делает это по-своему и несовершенно.

До сих пор речь шла о вечном, естественном и человеческом праве, но ничего не было сказано о Божественном праве. Достаточно ли наличия естественного права (как совершенного) и человеческого права (как наиболее конкретного, хотя и не совершенного) для регулирования человеческого поведения? Фома Аквинский называет четыре причины, обосновывающие необходимость Божественного права для управления человеческими поступками.

Причина первая. Посредством права человек направляется к своей конечной цели. Если эта цель не превосходит естественных способностей человека, может показаться, что человеку для достижения этой цели достаточно естественного права и происходящего от него человеческого права. «Но, поскольку человек предназначен к цели вечного блаженства, превосходящей меру естественных способностей человека… необходимо было, чтобы помимо естественного и человеческого закона человек был направляем к своей цели также и законом, данным свыше»{Summa, 1–2 Q. 91-4 (перевод А. Н. Коваля).}

Причина вторая обусловлена тем, что из-за неопределенности человеческих суждений, особенно в вопросах условных и частных, различные люди порождают различные суждения по поводу человеческих действий, отсюда происходят различные и противоречащие друг другу законы. Следовательно, «чтобы человек мог знать без каких-либо сомнений, чтó он должен делать и чего избегать, необходимо было, чтобы он руководствовался в своих поступках законом, данным свыше, о котором определенно известно, что такой закон не может ошибаться»{Summa, 1–2 Q. 91-4 (перевод А. Н. Коваля).}

Третья причина. Человек не способен выражать суждения по поводу всех вопросов: он не в состоянии судить о внутренних побуждениях и движениях, но лишь о внешних проявлениях. Следовательно, «поскольку человеческий закон не мог успешно обуздывать и направлять внутренние движения, необходимо было, чтобы здесь возобладал Божественный закон»{Summa, 1–2 Q. 91-4 (перевод А. Н. Коваля).}

Наконец, четвертая причина существования Божественного права связана с несовершенством человеческого права в исправлении зла, поскольку, пытаясь исправить зло присущими ему методами, оно с неизбежностью наряду со злом уничтожает и доброе. Поэтому только при превосходстве Божественного права возможно устранить зло{Summa 1-2, Q.91-4.}.

Остановимся на этой точке рассуждений – ведь в нашу задачу не входит детальное и полное исследование собственно правовой теории Суммы теологии. В нашу задачу входило лишь показать, что правовая теория Грациана (при всей правильности тезиса о том, что начиная с Грациана каноническое право становится самостоятельной наукой, отделившись от теологии) не должна рассматриваться отдельно от теологии, правовая теория Грациана просто не может быть понята отдельно от теологии. Начало Декрета Грациана, повествующее о том, что человеческое общество управляется двояко – естественным (божественным) и человеческим правом, звучит совсем по-иному, если «подключить» к Грацианову тексту Аквинатово объяснение сути божественного права. И только в такой гармонии звучания теологического и юридического возможно рождение последующего Corpus’а канонического права как тела (ибо corpus по-латыни означает «тело»), т. е. как живого организма, а не сухой академичной теории.

Оговоримся лишь, что система источников права – не единственная область, где указанным образом пересекаются и взаимодействуют каноническое право и теология. Это относится практически к любым другим вопросам, которые вошли в систему Грациана – по поводу этих вопросов Сумма теологии дает свое видение теологического содержания тех явлений, которые получили каноническое регулирование. Так обстоит дело с иерархией (Аквинат исследует вопрос о таинстве рукоположения), с браком (Аквинат исследует вопрос о таинстве брака) и т. п. – мы не приводим в всех этих параллелей, поскольку это сделало бы из краткого курса солидное монографическое исследование, что не является нашей задачей.

3.2. Системность в Corpus juris canonici

Теперь обратимся к вопросу о системности в Corpus juris canonici. Напомним, что corpus состоял из двух частей – первую часть составил Декрет Грациана, а вторую – декреталии последующих Римских Пап.

Декреталии были сгруппированы в пять книг. Книги официально не имели наименований.

Первая книга делилась на 43 титула, посвященных источникам канонического права, различным вопросам церковной власти и правовому статусу духовенства в контексте церковной иерархии.

К числу таких вопросов, рассматриваемых в первой книге, относились вопросы об источниках канонического права (конституциях, рескриптах, обычаях, постановлениях прелатов), вопросы избрания и рукоположения духовенства (включая испытания кандидата, квалификациях для кандидатов в клир, возможности рукоположения детей священников, рабов, должников, инвалидов, двоеженцев, последствия насильственного рукоположения и др.), вопросы различных церковных должностей (архидиакона, архипресвитера, декана, сакристана, кустодиана, викария, судьи, судьи-делегата, судьи-ординария, легата), некоторые вопросы имущественных отношений (заключение и обязательность договоров, реституция, отчуждение имущества).

Вторая книга состояла из 30 титулов, посвященных различным судебно-процессуальным вопросам, таким как статус судей, подведомственность и подсудность споров, процессуальные правила, исследование доказательств и презумпции, кончая вопросами апелляций и пересмотра решений церковных судов.

Третья книга, состоящая из 50 титулов, рассматривала вопросы дисциплины клира. Помимо вопросов внешнего поведения (включая такие, как воспрещение клирикам носить оружие, отращивать волосы и бороду, обязанность ношения тонзуры, запрет посещать таверны), эта книга содержала разнообразные запреты на сожительство клириков с женщинами, вопросы церковного бенефиция и источников доходов клириков, имущественного статуса духовенства, о замещении церковных должностей в связи с получением церковного бенефиция, о статусе церковного имущества (включая ограничения на его отчуждение), о статусе монастырей и монашествующих, об отправлении клириками месс и совершении таинств, о церковных иммунитетах.

Четвертая книга, состоящая из 31 титула, посвящалась вопросам брачно-семейных отношений. В ней рассматривались вопросы правовых последствий помолвки и заключения брака (см. об этом далее), о возможности заключения брака отдельными категориями субъектов канонического права, о тайных браках, правовые последствия адюльтера, ограничения, следующие из родственных отношений, статус внебрачных детей, некоторые вопросы имущественных отношений супругов, возможности последующих браков.

Наконец, пятая книга, представленная 51 титулом, посвящалась, в основном, вопросам канонического уголовного права.

При попытке ответить на вопрос о системе канонического права легко впасть в соблазн «неоспоримой поверхностности», когда систематичность средневекового канонического права предстанет в виде неоспоримого утверждения о том, что каноническое право регулировало все основные сферы жизни средневекового общества и именно в этом смысле оно систематично.

Я хотел бы предложить более «живой» взгляд на систематичность средневекового канонического права – взгляд, который рассматривает систематичность не как полное (или почти полное) включение в сферу регулирования всех основных сфер жизни средневекового общества, а как логично следующую принадлежность данных сфер единому первоисточнику.

То, что сборники декреталий в corpus’е открываются вопросом об источниках права, у нас с вами уже вряд ли вызовет удивление – такое начало понятно из того, что было сказано о Декрете и канонической части Суммы: источник права предстает как проявление божественного творения в сфере права, и система источников и их иерархия подчинена логике этого творения и построена таким образом, чтобы обеспечить превосходство божественного права над человеческими установлениями, а в сфере человеческих установлений обеспечить приоритет тем источникам, которые наиболее близки по своей природе и содержанию божественному праву.

Столь же логичным представляется и то, что вслед за источниками канонического права сгруппированы декреталии по вопросам церковной иерархии – такая же логика характерна и для Декрета Грациана и «логичность этой логики» была нами рассмотрена при анализе структуры Декрета. Соответствие Божественному (в данном случае, можно сказать, «правовому») замыслу, жизнь по этому замыслу, структурирование этого замысла осуществляется в виде церковной власти, и именно декреталии по этим вопросам следуют за декреталиями, посвященными источникам права.

Суть церковной власти следует из формулы ligandi solvendique («связывать и разрешать»){Матф. 16: 19.}. Связывая и разрешая, создается сама земная Церковь, связывая и разрешая, она себя и защищает. Процедура этой защиты в ходе возникновения земных споров определяется в канонических процессуальных нормах, которым и посвящена вторая книга декреталий.

Сохранение земной Церкви осуществляется не только в форме судебных процессов при нарушении церковного мира, т. е. в форме снятия отрицательных максим, но и в форме каждодневного сохранения – и здесь самое место нормам о дисциплине клира, направленной именно на повседневное и ежеминутное сохранение, о дисциплине, при соблюдении которой надобность в церковном суде не возникает.

Но Церковь не может ограничиваться только собственно церковной организацией – она в средневековом представлении есть весь мир. Отсюда логично возникают нормы о мире и мирянах, о том, каким этот мир должен быть и как он должен возрождаться по христианским принципам. Естественно, что следом идут декреталии, посвященные браку и как таинству, творимому самими супругами{Об этом более подробно скажем ниже, в главе о современном брачном законодательстве Римской Церкви.}, и как правомерной среде рождения новых будущих христиан, т. е. тому, что лежит в основе рождения всеобъемлющей Церкви, Церкви, выходящей за пределы собственно иерархии.

Наконец, при невозможности иного сохранения церковного мира остается отсечь тех членов Церкви, которых не удалось спасти иными доступными методами. Здесь логичное место декреталиям о преступлениях и о тех последствиях, которые ожидают членов Церкви, их совершивших.

Вот как хотелось бы представить системность канонического права, содержащегося в сборниках декреталий corpus’а, вот то, что делает эту систему не мертвой совокупностью «большого числа нужных элементов», а делает ее живым телом канонического права средних веков соответственно теологическим и юридическим представлениям католических авторитетов того времени.

4. Основные институты канонического права в средневековой Западной традиции

4.1. Иерархия и дисциплина клира

Уровни иерархии. Западная средневековая традиция подтверждает те уровни церковной иерархии, которые нам известны со времени jus antiquum. В древнем каноническом праве уровень священства не был единым, в связи с чем наряду с собственно пресвитерами (священниками) выделялись епископы, среди которых также существовало несколько уровней (патриархи, митрополиты, архиепископы). Эта же традиция была продолжена и в средневековом Западном каноническом праве.

Так, Грациан (вслед за Исидором Севильским) перечисляет следующие уровни иерархии: привратники, псалмисты, чтецы, экзорцисты, аколиты, субдиаконы, диаконы, пресвитеры, епископы. В свою очередь, чин епископа являлся quadripartitus (четырехчастным) – помимо собственно епископов, существовали патриархи, митрополиты, архиепископы{Decretum, D.XXI, c.i.}.

Впоследствии Западное каноническое право утвердилось в концепции семи чинов церковной иерархии: привратники, чтецы, экзорцисты, аколиты, субдиаконы, диаконы, священники{Учение о таинстве священного рукоположения Тридентского Собора.}. Следует при этом отметить, что в течение Средневековья практика в Римской Церкви в ряде случаев отклонялась от поддержания именно данных уровней иерархии, и Тридентскому Собору пришлось восстанавливать данный порядок, одновременно угрожая анафемой тем, кто отрицал статус священных чинов за какими-либо уровнями иерархии, кроме священства (пресвитерства){Учение о таинстве священного рукоположения Тридентского Собора.}.

Jus novum (а впоследствии и jus novissimum), сохранив приверженность семи уровням иерархии, а в этом смысле и преемственность с древним каноническим правом, проявило должную изобретательность в эволюции институтов, относящихся к церковной иерархии. Я имею в виду такое нововведение, как появление кардиналов, курии и конгрегаций в процессе развития церковного управления. В ходе этого процесса Римская Церковь порождает институты, отвечающие потребностям управления Церковью, но формально не нарушающие системы иерархии.

Серьезной новеллой jus novum в части иерархии можно считать появление кардиналов. Должность кардинала появляется только в Западной Церкви, ее происхождение относится к 6 веку. Смысл должности можно свести к тому, что в силу своих выдающихся способностей определенные клирики (уже занимавшие иерархические позиции в Западной Церкви) призывались Римским Папой в качестве помощников при отправлении им своих функций как главы Западной Церкви. В качестве кардиналов священники становились «ключевыми пастырями и епископами, а также главными советниками и помощниками Пап»{Commentary… P.287.}.

Иерархически выделялись кардиналы-епископы, кардиналы-пресвитеры и кардиналы-диаконы, т. е. титул кардинала не зависел от уровня в церковной (высшей) иерархии. Более того, кардинал не являлся самостоятельным уровнем иерархии: становясь кардиналом, клирик не расширял круг вверенных ему сакральных полномочий, а выполнял тот круг обязанностей, который поручался ему Римским Папой, посчитавшим, что данный клирик пригоден для того, чтобы делегировать ему выполнение определенных задач по управлению Церковью. Однако выделение данной фигуры именно при рассмотрении вопросов иерархии было оправдано в силу той важной роли, которую кардиналы играли в управлении Римской Церковью, а также в выборах Римского Папы.

Каноническое право средних веков не дает нам какого-либо исчерпывающего перечня обязанностей и функций кардиналов, но позволяет однозначно заключить, что их роль в процессе управления Церковью неоценима. В истории средневековой Церкви кардиналы играли ключевую роль в церковных реформах, и, пожалуй, наиболее ярким проявлением их роли в церковной организации стало сосредоточение в их руках процесса избрания Римского Папы.

Выборы Римского Папы. Вопрос о выборах Римского Папы выделился в средневековом каноническом праве в отдельный вопрос, отдельный от выборов других епископов.

Первоначально выборы Римского Понтифика не отличались от выборов других епископов и даже следовали обычной практике древнего канонического права, когда епископы выбирались другими епископами, первоначально даже с участием мирян. Но впоследствии как внешнеполитические, так и внутрицерковные процессы привели к существенным реформам в процессе избрания верховного понтифика{Commentary… P.270.}.

Нормативно процесс выборов Римского Папы оформился в трех документах: Декрете Папы Николая II (1059), Постановлениях Третьего Латеранского (1179) и Второго Лионского (1274) Соборов.

Основное правило, касающееся выборов Римского Папы, состояло в том, что он выбирался двумя третями кардиналов. Правило о двух третях возникло как ответ на ситуацию, когда кардиналы не могли прийти к единогласному мнению о кандидатуре нового Понтифика. Соответственно попытка принять должность, опираясь на голосование одной трети, либо на голоса менее двух третей кардиналов рассматривалась канонами как не имеющая никаких законных оснований (кроме случаев, когда недостающие голоса были получены впоследствии) и грозила отлучением.

Второй Лионский Собор восполнил ряд пробелов и ответил на ряд вопросов, которые не могли быть разрешены только на основании указанного выше общего правила.

Так, в случае смерти Римского Папы кардиналы, находившиеся в Риме, должны были собраться на конклав. Другие кардиналы (находившиеся вне города) должны были быть извещены о конклаве, но ожидать их приезда полагалось не долее десяти дней, после чего следовало приступить к избранию. Прибывшие на конклав по истечении этого срока допускались к выборам на том этапе, на котором выборы в этот момент находились.

Собравшиеся на конклав кардиналы должны были быть поселены в одной комнате без каких-либо перегородок и занавесей. Под страхом отлучения запрещалось перешептываться и т. п., равно как и получать какие-либо послания извне. Комната должна была иметь окно, в которое можно было подавать пищу, но при этом входить в комнату не позволялось никому. Рацион питания был направлен на то, чтобы выборы нового Папы прошли как можно быстрее: если Папа не был избран в течение первых трех дней, то пища сводилась к одному блюду в обед и ужин, а если выборы не состоялись в течении следующих пяти дней, то рацион ограничивался только хлебом, водой и вином.

Нарушение кардиналами данных правил грозило им пожизненным отлучением и бесчестием с лишением всех церковных доходов и невозможностью занимать не только церковные, но и светские должности{Канон 2 Второго Лионского Собора.}.

Избрание и рукоположение в отношении других уровней иерархии. Западная традиция продолжила зародившееся уже в древний период положение дел, при котором вопрос об избрании священников высшего уровня (главным образом, епископов) решался во взаимодействии двух процессов, которые можно назвать выборным и властным. Выборный процесс состоял в избрании кандидата на соответствующую должность по возможности наиболее широким составом канонического электората (вспомним древние нормы о выборе епископа всеми епископами провинции), а властный процесс состоял в утверждении результатов выборов вышестоящим иерархом (утверждение выборов епископа митрополитом).

Грациану в Декрете известен прежде всего первый из указанных процессов – выборность епископов. Эта же традиция продолжена и в соборных канонических постановлениях средних веков. Особое внимание данному вопросу было уделено на Втором Лионском Соборе.

Что же касается второго из указанных процессов – властного процесса, то в Западной традиции он достигает апогея в Кодексе канонического права 1917 г., где избрание епископов рассматривалось в качестве исключительной прерогативы Римского Папы. Как будет показано ниже, современный Кодекс канонического права допускает наряду с этим выборность епископов в соответствии с правилами партикулярной Церкви с последующим утверждением результатов выборов Римским Престолом.

Средневековое каноническое право (в частности, Второй Лионский Собор) апеллирует к Римскому Престолу как арбитру по делам о выборах епископов, признавая тем самым авторитет Римского Папы в данном процессе. В средние века усиление централизации оправдывалось как средство, направленное на уменьшение злоупотреблений в партикулярных Церквах при избрании клириков высших чинов.

Квалификации для кандидатов в клир. На протяжении всей истории канонического права для него были характерны возрастные ограничения для кандидатов в клир, причем налицо тенденция к снижению возраста, в котором можно было принять тот или иной сан. Напомним, что источники учительской традиции предписывают допускать к епископству не ранее пятидесяти лет, а к священству – не ранее тридцати лет, основываясь на том, что Христос стал проповедовать именно в этом возрасте. Впоследствии возрастная граница отодвинулась ниже уже в древности. Что касается Западной традиции, то ее развитие в ходе Средневековья привело к фиксированию на Тридентском Соборе следующих возрастных цензов: минимальный возраст, при котором было возможно приобретение церковного бенефиция, равнялся четырнадцати годам, принятие субдиаконата было возможно не ранее двадцати двух лет, диаконата – двадцати трех и священства – не ранее двадцати пяти лет. Следует иметь в виду, что возрастной ценз был не самоцелью – за ним стояло стремление обеспечить занятие священнических позиций людьми, отличающимися зрелостью, серьезностью характера и ученостью{Канон 3 Третьего Латеранского Собора.}.

Достижение возраста должно было сочетаться с пригодностью кандидата для соответствующего уровня. В отношении пригодности к священству уместно повторить ту же мысль, которую я высказывал, рассуждая о качествах кандидатов в клир в древности – требования к клирикам, наряду с формально перечисленными в соборных канонах, всегда включали в себя те требования, которые были «поэтизированы» в учительской традиции. На таком подходе я настаиваю и при прочтении средневековых Западных канонов, касающихся требований к кандидатам в клир. Если из средневековых канонов может быть «извлечен» набор качеств, которым должен отвечать кандидат в клир, то этот набор не должен восприниматься как «исчерпывающий перечень» качеств соискателя духовного сана. Эта формализация может быть правильно воспринята только при постоянном ношении в уме и сердце всего, что каноническое право высказало о качествах, которыми должен отличаться кандидат на церковную должность. И я не вижу в канонах Западной традиции ничего, что отрицало бы те качества, которыми должен располагать кандидат в священство по древнему каноническому праву. Если Западные каноны в течение Средневековья перечислили не все, что было сказано о качествах кандидатах в клир в древний период, то это не означает отрицания того, что не было сказано, это означает лишь то, что западные канонические правотворцы посчитали необходимым в силу определенных обстоятельств повторить именно эти требования, не забывая об остальных. Порой же Западное каноническое право порождало формулировки, позволяющие включить в набор качеств именно все, о чем говорилось в каноническом праве по этому поводу ранее. Превосходным примером такой формулировки может быть фраза из Декрета Тридентского Собора о том, что для обучения в семинариях должны отбираться те молодые люди, «чей характер и склонности оправдывают надежду на то, что они всецело посвятят себя церковному служению».

Именно в свете только что сказанного отметим ряд требований, напрямую указанных в средневековых западных канонах.

Помимо грамотности и начальных познаний в вере, кандидат должен был заслужить положительные характеристики от своего пастыря (в ряде случаев и школьного учителя). Проверка соответствия данным критериям осуществлялась путем изучения кандидата: его происхождения, возраста, личностных качеств, образования, нравственного состояния; проверку полагалось осуществлять епископу совместно с назначенными им лицами, сведущими в вопросах богословия и юриспруденции. Кроме того, при рукоположении на высшие чины, за месяц до предполагаемой даты посвящения полагалось публично сообщить в Церквах о кандидате, чтобы предоставить возможность лицам, располагающим сведениями о фактах, препятствующих рукоположению, сообщить об этом.

Вопросы подготовки духовенства. В вопросах подготовки духовенства Римская Церковь была не без оснований озабочена тем обстоятельством, что без должного воспитания с достаточно раннего возраста молодые люди слишком сильно подвергаются соблазну удовольствий жизни, а поддавшись им, теряют ту чистоту, без сохранения которой принятие священства становится невозможным. По этой причине Тридентский Собор постановил необходимость создания духовных семинарий. Семинария преследовала двоякую цель – подготовку будущего священника как с точки зрения его интеллектуального образования, так и с точки зрения воспитания в правилах церковной дисциплины.

Согласно декрету Тридентского Собора, семинарии должны были образовываться при кафедральных соборах и церквах более высокого ранга. Исключения могли составлять очень бедные церкви, которые не в состоянии были образовать семинарию, в этом случае семинария должна была образовываться несколькими церквами.

Прием в семинарию разрешался с двенадцати лет и был обусловлен грамотностью кандидата (умение читать и писать), его законнорожденностью, предпочтение должно было отдаваться выходцам из бедных семей.

Конкретная программа подготовки отдавалась на усмотрение епископа, но в любом случае должна была предусматривать изучение Писания, грамматики, песнопений, церковного времяисчисления, совершения таинств, а также других необходимых для священнослужения дисциплин. Серьезное внимание уделялось дисциплинарному воспитанию учащихся, в связи с чем им предписывалось носить тонзуру и церковную одежду, не реже чем раз в месяц исповедывать свои грехи, а епископу предписывалось уделять первостепенное внимание вопросам дисциплины, устранять причины, могущие ее нарушить и исключать тех, кто не соответствовал ее требованиям.

Средства на содержание семинарий должны были выделяться из всех доходов соответствующего диоцеза. Важность семинарий для Римской Церкви обнаруживается и в том обстоятельстве, что декрет Тридентского Собора предписывал выполнение правил о содержании семинарий (и оплате труда учителей) даже за счет уменьшения собственных средств епископа.

Дисциплина клира. Honestas и dignitas. Западная традиция многое унаследовала из канонических постановлений древности, относящихся к дисциплине клира. Вряд ли можно найти что-либо из соответствующих канонических положений, что было бы отменено в средневековой Западной Церкви, скорее мы с полным основанием можем говорить о развитии и конкретизации изначальных древних установок в сфере дисциплины клира.

Идея дисциплины клира в средневековом Западном каноническом праве развивается в понятийном пространстве между понятиями «честь» и «достоинство» (honestas и dignitas) клира. При этом понятие чести клира неотделимо от собственно статуса духовного лица. Показательно в этом смысле название раздела декреталий, относящихся к данному вопросу: «О жизни и чести клириков» (De vita et honestate clericorum). За этим названием стоит прочное понимание того, что жизнь клирика может быть жизнью именно клирика лишь постольку, поскольку его добродетельность, порядочность, благопристойность, достоинство – все то, что может вместить емкий латинский термин honestas, соответствует требованиям, предъявляемым к клиру. Vita клирика может состояться только в пределах его honestas. Но более того: Церковь в целом может состояться лишь постольку, поскольку жизнь клира происходит по правилам honestas, присущей духовенству.

Вспомним знаменитое Тертуллиановское: differentiam inter ordinem et plebem constituit Ecclesiae auctoritas («Власть Церкви установила различие между духовенством и мирянами»){Тертуллиан, «Призывание к целомудрию» (De exhortatione castitatis), гл. VII: PL 2. 922B (пер. А. Н. Коваля).}. Власть в Церкви предстает как возможная при условии разделения клира и мира, Церковь может существовать в миру при условии обособления церковной иерархии. В этом значение канонических норм, относящихся к дисциплине клира – устанавливая дисциплину клира, каноническое право закрепляет саму основу церковной организации, как она сложилась в этом мире.

Дисциплина духовенства (обособление клира от мирян) развивается в средневековом каноническом праве по двум направлениям – по пути внешнего обособления и по пути формирования особого внутреннего мира клирика. Пути взаимосвязаны – правила внешнего поведения должны быть таковы, чтобы способствовать поддержанию особого внутреннего мира и того несравнимо более высокого уровня благодати, которым клирики, по учению Западной традиции канонического права, отличались от мирян.

Удачным примером иллюстрации единства отмеченных двух аспектов (внешнего и внутреннего) дисциплины клира может служить канон 17 Четвертого Латеранского Собора, в котором с сожалением отмечается, что не только клирики низшего ранга, но даже прелаты церквей засиживаются допоздна в развлечениях и разговорах, отнюдь не являющихся необходимыми (не говоря уж о прочих вещах), и оставляя для сна то, что осталось от ночи, с трудом поднимаются к утренней службе и проводят целое утро в состоянии ступора. Канон воспрещает подобное поведение под страхом отстранения от церковной должности и строго приказывает в свете добродетели послушания отправлять свою должность равным образом днем и ночью ревностно и посвященно. Очевидна лежащая в основе канона идея о невозможности культивирования особого внутреннего мира клирика без внешнего образа жизни, соответствующего призванию духовного лица.

Идея отделения клира от мирян естественно порождала идею изоляции клирика от светских занятий. Идея эта не нова, древнее каноническое право уже вполне определенно выразило свою позицию по данному вопросу, и в Западной традиции эта идея находит разнообразные подтверждения в средние века. Например, канон 12 Третьего Латеранского Собора воспрещает клирикам выступать адвокатами в светских судах и управлять светскими имениями, канон 2 Второго Латеранского Собора воспретил монахам и клирикам («сгорающим в огне жадности») изучать гражданское право и медицину с целью получения дохода.

К правилам внешней honestas можно отнести известные из древнего периода правила, запрещающие клирикам посещать таверны, театральные и другие развлечения, носить мирскую одежду, оружие, давать деньги в рост. В Западной традиции к данным правилам добавилось запрещение отращивать бороду и волосы, обязанность ношения тонзуры.

Отделение клирика от светских занятий логично увязано в Западной традиции с целибатом духовенства – брак воспрещен как институт, более всего привязывающий к мирскому. Повторим достаточно известный тезис о том, что Западная традиция более последовательно и жестко проводит принцип отделения клира от мирского в сфере брачно-семейных отношений, устанавливая целибат клира, начиная с уровня субдиакона и выше.

Целибат духовенства в Западной Церкви был установлен еще на Соборе в Эльвире (IV в.) достаточно категорично. В период jus novum каноническое право продолжало стоять на той же позиции в отношении брака клириков, что и раньше – оно исходило из концепции священника, «чистого сердцем и телом»: «перед взором всемогущего Бога лишь чистое сердце и безупречное тело служить могут»{Decretales Gregorii IX, Lib.III, tit.I, c.xiii.}. Поэтому принципиальная позиция канонического права основывалась на несовместимости отправления священнических функций и сожительства с женщинами.

Отстаивая безбрачие духовенства, каноны jus novum наряду с этим ужесточили правила, относящиеся к тем случаям совместного проживания клириков с женщинами, которые допускались в соответствии с канонами Первого Вселенского Собора. Напомним, что Никейский Собор 325 г. допустил совместное проживание клириков и женщин, если речь шла о близких родственницах, относительно которых подозрения исключались. В Средние века декреталии Григория IX воспрещают совместное проживание даже с близкими родственницами, если последние были заподозрены в невоздержанном поведении.

Как было сказано выше, целибат в Западной Церкви был установлен для клириков, начиная с уровня субдиакона и выше. Для уровней иерархии ниже субдиакона брак допускался. Но при этом брак даже низших степеней клира рассматривался каноническим правом как явление экстраординарное, и заключение такого брака влекло для соответствующего клирика как невозможность дальнейшего продвижения по иерархической лестнице, так и невозможность воспользоваться теми привилегиями, которые устанавливались для неженатых клириков аналогичного уровня. Женитьба клира рассматривалась в декреталиях в контексте антиномии «Богу – Богово, кесарю – кесарево». Женитьба клирика расценивалась как его неспособность сделать последовательный выбор в пользу того, что есть «богово», а значит он не мог и рассчитывать на те привилегии, которые существовали для тех, у кого хватило сил сделать такой последовательный выбор.

Основным последствием заключения брака для клириков низшего уровня являлось лишение их церковного бенефиция. Смысл этого ограничения становится достаточно понятным из декреталии, согласно которой женатый клирик может получить церковный бенефиций при условии принесения им клятвы пожизненного воздержания. Наряду с давней заинтересованностью Церкви в том, чтобы клирик был «чист сердцем и телом», здесь налицо и материальный аспект проблемы: невозможность получения церковного бенефиция без клятвы пожизненного воздержания обусловлена стремлением не допустить уплывания церковной собственности в виде наследственной доли детей клирика.

Наряду с лишением бенефиция, женатый клирик терял и привилегию церковной подсудности.

Несмотря на последовательность jus novum в отношении безбрачия духовенства, реальная история Церкви в средневековой Западной Европе демонстрирует примеры внебрачного сожительства клириков с женщинами, в связи с чем каноническому законодателю пришлось выразить свою позицию и по этому поводу. В этой связи отметим, что каноны постановили немедленное прекращение такого рода сожительства с отбыванием для клирика наказания в монастыре{Канон 11 Третьего Латеранского Собора.}, воспретили слушать мессу, если она совершается священниками, относительно которых известно, что они сожительствуют с женщинами{Канон 7 Второго Латеранского Собора.}, и постановили лишение статуса духовного лица для клирика, сожительствующего с женщиной и не желающего исправить свой проступок{Канон 6 Второго Латеранского Собора.}.

Следует, впрочем, отметить еще один аспект средневекового Западного канонического права, касающийся нарушения клириками обета безбрачия. С одной стороны, каноническое право однозначно заинтересовано в сохранении honestas духовенства и в освобождении Церкви от тех клириков, которые оказались неспособны ее сохранить. С этой целью и установлено отстранение таких клириков от бенефиция либо даже лишение сана. Но, с другой стороны, право преследовало и цель сохранения «христианского мира», сохранения спокойствия христианского communio. Ведь преследование клирика, согрешившего в нарушении целибата, являлось скандальным делом и бросало тень на Церковь в целом. В силу заинтересованности в сохранении христианского мира и с целью воспрепятствовать церковным «соблазнам и скандалам» каноническое право содержит разные подходы к совершившим данное преступление клирикам в зависимости от того, является ли оно явным или тайным (notorium vel occultum). В случае crimen notorium, когда о преступлении было известно, клирик подвергался публичному каноническому осуждению. Но в случае crimen occultum клирик был терпим Церковью и в течение времени епитимьи мог участвовать в совершении таинств, но лишь наряду с мирянами. Разница между тайным и явным преступлением имела и процессуальные последствия для расследования соответствующих дел и принятия решений о виновности клирика.

Инкардинация. Средневековое каноническое право сохраняло идущую от древности традицию, согласно которой клирик обязан был находиться в той Церкви, для которой был рукоположен. Данный подход обосновывался концепцией «проживание в титуле», в соответствии с которой управление не мыслилось в отрыве от проживания, а титул не мыслился в отрыве от управления Церковью, для которой епископ (и другие клирики) был рукоположен. Соответственно воспрещались самовольные переходы клириков в другие диоцезы и предусматривалась невозможность отправлять священнические функции за пределами своего диоцеза. Предусмотренное средневековым каноническим правом исключение состоит в усмотрении Римского Папы – пожалуй, единственное для Западной традиции основание перехода в другой диоцез, канонически подтвержденное в средние века. Во всех остальных случаях можно было вести речь лишь о временном отсутствии клирика на законных основаниях. К таковым относились отсутствие в связи с нахождением на обучении, отсутствие по делам той Церкви, которой управлял данный священник, отсутствие по вызову Папы и отсутствие клириков вместе с законно отсутствующим епископом, в подчинении которого данные клирики находились.

Имущественные вопросы и статус клира в jus novum. Средневековое Западное каноническое право исходит из того, что honestas клирика неотделима от его dignitas – достоинства, а dignitas, в свою очередь, понималось как труднодостижимое без достойного имущественного статуса клирика. Следствием такого понимания явилось, в частности, то, что средневековые каноны воспрещают получение церковной должности без соответствующего бенефиция – части церковного имущества, доходы с которой могли бы обеспечить материальное существование клирика. «Епископы не вправе рукополагать клириков без предоставления им средств к существованию» – это положение категорично подтверждено Декреталиями Григория IX. Другие декреталии обязывали епископа, нарушившего данное положение, содержать рукоположенного клирика за свой счет. Таким образом, проблематика honestas увязывается в Corpus’е с проблематикой dignitas, связанной с имущественными отношениями.

В каноническом регулировании имущественных отношений в Corpus’е можно выделить две группы вопросов: имущественные права, связанные с обладанием церковной должностью, и имущественные права клириков, не связанные с обладанием таковой. К первой группе относятся вопросы, связанные с бенефицием, вопросы распоряжения церковным имуществом и вопросы договорного права в связи с договорами, предметом которых являлись вещи, принадлежащие Церкви. Вторую группу составляли вопросы, относящиеся к личному имуществу клира.

Принципиальное отличие церковного бенефиция от светского состояло в том, что он не мог превратиться в наследственный, в феод. Такая принципиальная невозможность исходила не только из правового статуса бенефиция, но и из правового статуса клирика – из запрещения ему вступать в брак. Даже если речь шла о клириках низшего ранга, которым принципиально было дозволено заключать брак, то если они вступали в брак, они теряли право на церковный бенефиций. Средневековое каноническое право позаботилось о том, чтобы поставить заслон на пути возможного «обмирщения» церковного бенефиция. Этой цели служили и только что отмеченные нормы о потере бенефиция женатым клириком, и ряд других конструкций. Например, в случае законного отсутствия в своей Церкви клирик имел право оставить свой бенефиций на попечение другого лица, только если это лицо также было клириком или готовилось к принятию статуса духовного лица.

Каноническое право подчеркивает, что церковный бенефиций не является принадлежностью лица, им обладающим, но знаком принадлежности бенефициария к communitas clericalis. Другими словами церковный бенефиций рассматривается как имеющий коммунитарный, а не личный характер и в качестве такового не может быть отчужден или унаследован.

Не следует воспринимать бенефиций только в свете dignitas – бенефиций является средством достойной жизни при условии соблюдения чести духовенства, honestas. Каноническое право в связи с этим стремится не допустить превращения церковного бенефиция в средство наживы – с этой целью в Западной традиции затрудняется обладание несколькими церковными бенефициями, что рассматривается по аналогии с древним запретом служить в нескольких Церквах и обязанностью быть с той Церковью, с которой клирик был обручен при рукоположении.

Каноническое право всегда заботилось о поддержании доброго мира (bona pax) в церковном сообществе. И нормы о церковных бенефициях служили и этой цели – в части урегулирования конфликтов в связи с бенефицием. Конфликты возникали в случае наличия нескольких претендентов на один бенефиций. Бывало, что на один бенефиций могли быть избраны несколько кандидатов, порой в случае неосведомленности о наличии существующих прав, порой вследствие откровенных конфликтов. Иннокентий III стоял на позиции, согласно которой выборы в этом случае кассируются, при этом преимущество судья мог отдать священнику, избранному первым. Впоследствии Бонифаций VIII установил, что предпочтение отдается первому по времени выборов кандидату, но с папской прерогативой: если один из претендентов был рукоположен Папой или его легатом, именно он получал преимущество. Если существовало несколько претендентов на один бенефиций в пределах папских владений, то вопрос решался по усмотрению Римского понтифика.

Из древнего канонического права нам уже известен принцип неотчуждаемости церковного имущества. Западная традиция проявляет свою приверженность данному принципу, развивая его в условиях средневековой правовой среды.

Corpus максимально широко трактует понятие отчуждения – речь идет не только о традиционных продаже, дарении, обмене, но и о таких сделках, как, например, эмфитевзис без ограничения срока. Если отчуждение церковной собственности, несмотря на запреты, все же имело место, то сделка объявлялась недействительной и наступала необходимость реституции под угрозой отлучения от Церкви.

Существует, пожалуй, только одна категория церковных вещей, которые могли быть отчуждаемы: это вещи, «менее полезные для Церкви». В отношении таковых устанавливалось правило о возможности их отчуждения, в том числе обмена на более полезные вещи. Кроме того допускалась возможность временного эмфитевзиса с целью улучшения церковной собственности, например, лесная земля могла передаваться на один год тому, кто обязывался очистить ее от пней и корней.

Конструкция «менее полезных вещей» разрабатывалась в каноническом праве таким образом, чтобы не послужить лазейкой для злоупотреблений, когда те или иные вещи могли отчуждаться, якобы будучи менее полезными для Церкви. Вопрос о полезности должен был разрешаться на основании не рассуждений о сиюминутной выгоде, а на принятии во внимание интересов всей Церкви и возможности долговременной пользы для Церкви.

Например, одна из декреталий Иннокентия III рассматривала следующий казус. Монастырь, будучи обременен долгом, принял решение передать принадлежащую монастырю деревню светскому лицу взамен уплаты этим лицом долгов монастыря. Однако декреталия находит в этой сделке злоупотребление принципом «меньшей полезности», поскольку уже за один год владения соответствующей землей это светское лицо могло покрыть свои расходы, связанные с уплатой долга монастыря, а монастырь, таким образом, терял существенный источник доходов на будущее.

Конструкция «пользы Церкви» включала и понятие справедливой цены – в декреталиях Александра III, например, содержится такое правило: если товар был продан продавцом (по незнанию) менее чем за половину справедливой цены, то продавец был вправе либо получить вещь обратно, либо требовать уплаты справедливой цены.

Не следует представлять дело таким образом, будто имущество Церкви и имущество светских лиц представляли собой полностью изолированные друг от друга явления. Полного отделения церковной собственности от мирской и церковных имущественных отношений от светских невозможно себе представить уже хотя бы в силу того, что мирская собственность являлась одним из источников формирования церковной – например, в виде знаменитой десятины. Западная традиция рассматривает обязанность уплаты церковной десятины как извечный закон. Сколь извечной была десятина, столь же старательно она охранялась каноническим правом. Десятина должна была вноситься от всех доходов и уплачиваться церковному диоцезу в соответствии с принципом территориальности. Обязанность уплаты лежала на собственнике или владельце источника доходов и не могла им перекладываться на другого мирянина. Десятина исключалась из наследуемого имущества, не могла переходить в руки мирян каким-либо другим образом, не могла служить предметом залога.

«Имущественное право» в средневековой Западной традиции оказывается в сложном переплетении мирских и церковных потребностей. Церковь провозглашает иммунитет своей собственности, но вынуждена быть вовлеченной в сферу имущественного оборота и потому создает свое имущественное право (в том числе договорное, также нашедшее регулирование в Corpus’е) в соответствии с логикой (если не прежде всего, то в том числе) светского гражданского оборота.

Западная традиция допускает наличие личного имущества клириков, хотя и со значительными ограничениями. По общему правилу, при рукоположении (в том числе и уже будучи клириком при посвящении на более высокую степень) имущество рукополагаемого переходило Церкви. В той степени, в которой личное имущество клирика возникало по основаниям, не противоречащим каноническому праву, оно могло передаваться по наследству.

4.2. Нормы о браке в средневековой Западной традиции

Средневековые канонические нормы, относящиеся к браку, представляют собой довольно сложную отрасль в каноническом праве. Ее сложность обусловливалась не только сложностью самого предмета регулирования, но и наличием различных подходов, различных теорий, различных взглядов канонистов на проблемы брачно-семейных отношений. Нередко эти теории расходились по самым существенным вопросам брачно-семейной сферы. Как пишет Дж. Брандэйдж, «отличающиеся друг от друга подходы к определению действительного брака… могли привести различных судей к противоречащим друг другу решениям относительно природы отношений конкретной пары: один мог признать их женатыми, в то время как другой мог вынести решение о том, что они сожительствовали в конкубинате, а третий мог решить, что они были всего лишь проституткой и клиентом»{Brundage J.A. Law, Sex and Christian Society in Medieval Europe. Chicago, 1987. P.260.}.

Кроме того, не совсем правильно будет назвать нормы, о которых пойдет речь в этой лекции, «брачными», поскольку речь шла о более широкой постановке вопроса – об отношениях между полами{По крайней мере, если не принимать во внимание нормы, касающиеся половых извращений.}, поскольку в сферу регулирования каноническим правом входили и такие вопросы, которые не соответствовали понятию брака (например, блуд, адюльтер).

Ко времени появления Декрета Грациана средневековое каноническое право оперировало рядом ключевых категорий в сфере брачно-семейных отношений. К таким категориям, помимо собственно категории брака, относились такие, как брачное согласие, обручение (помолвка), коитус (в качестве обстоятельства, порождающего брачные либо иные канонические последствия), препятствия к заключению брака. Различные авторитеты по-разному трактовали значение каждой из данных категорий для решения вопроса о возникновении брака, различные трактовки порождали различные последствия для заинтересованных лиц.

Проблема заключения брака. Принято выделять в подходах к трактовкам ключевых брачно-правовых категорий «французскую модель» и «итальянскую модель», или, по другой терминологии, консенсуальную терию, разделявшуюся французскими канонистами, и коитальную теорию, сторонниками которой являлись итальянские ученые.

Согласно французской модели, центральное место в процессе возникновения брака отводилось брачному согласию. Брачное согласие, данное брачущимися с соблюдением установленных для такого согласия требований, порождало брачные последствия. Таким образом, брак при наличии определенных обстоятельств мог возникать чуть ли не на этапе помолвки (sponsalia). Итальянская модель считала недостаточным одного лишь брачного согласия, а считала брачные последствия возникающими лишь тогда, когда наряду с согласием последовало фактическое физическое соединение лиц, давших согласие вступить в брак.

Противостояние французской и итальянской школ существовало уже ко времени появления Декрета Грациана, и каждая школа основывала свои позиции на высказываниях авторитетов древности. Французские канонисты ссылались на такие видные фигуры, как Исидор Севильский, Св. Амвросий, Св. Иероним, которые утверждали, что помолвка уже сама по себе равносильна факту заключения брака. «Согласие порождает брак» – заявляет по этому поводу Исидор. В тон ему высказывается Св. Амвросий – «брак порождается брачным договором, а не лишением девственности». Св. Иероним строит свою позицию на положении о нерасторжимости брака при жизни супругов и возможности заключения второго брака пережившим супругом: в случае смерти жены муж имеет право заключить второй брак, но только не с женщиной, которая уже дала обещание выйти замуж за другого.

С другой стороны, не менее яркие церковные авторитеты утверждали, что обещание вступить в брак еще не создает брака в собственном смысле слова. По мнению Августина, например, «между теми, у кого не было физической близости, не существует брака».

Неудивительно, что Грациан пытается в свете своего гармонизационного подхода примирить данные школы. Согласно Грациану, эти теории не противоречат друг другу, но дополняют друг друга. Каждая из этих теорий отражает один из этапов возникновения брачного союза, и ни один из этих этапов сам по себе не является достаточным основанием возникновения брачных отношений, которые возникают лишь в последовательности обоих этапов.

Обоснование такого принципиального подхода рождается у Грациана в анализе двух казусов.

В одном случае муж уходит в монастырь после заключения брака, в другом – невеста уходит в монастырь после помолвки, не желая заключать брак. Последствием обоих случаев является отсутствие брачных отношений, но в первом случае речь идет о прекращении уже имевших место отношений, а во втором – о невозникновении отношений, которые при другом стечении обстоятельств возникли бы. По поводу первого случая многие древние авторитеты сошлись в том, что супруг не вправе уйти в монастырь без согласия на то другого супруга. Что же касается второго случая, то невеста вправе уйти в монастырь, независимо от жениха, с которым она помолвлена. Евангельское основание такого решения проблемы усматривалось в Павловом послании к коринфянам: «Жена не властна над своим телом, но муж; равно и муж не властен над своим телом, но жена»{1 Кор. 7:3.}. Поскольку в случае только помолвки не возникло еще властвование сторон над телами друг друга, то и не требуется согласия жениха на уход невесты в монастырь, по этой же причине уход мужа в монастырь невозможен без согласия на то жены. Это дает Грациану основание сделать вывод об отсутствии брачного союза между помолвленными.

С другой стороны, сама по себе физическая близость также не порождает брака: например, в случае изнасилования брачных последствий не возникает. Некоторые древние авторы идут в своих выводах еще дальше: так, Св. Иоанн Златоуст и Св. Амвросий отказываются признавать брачные последствия за любой физической близостью, если она была совершена не с целью заключения брака, без брачного согласия. Получается, что если помолвки и недостаточно для возникновения брачных отношений, она, тем не менее, является необходимым условием возникновения брачного союза: «Соитие без намерения заключить брак и лишение девственности без брачного согласия не порождают брачных отношений».

Синтез этих положений порождает в Декрете Грациана конструкцию, в соответствии с которой брак представляется не как одномоментное явление, но как явление, рождающееся в единстве двух последовательно совершённых действий: брачного согласия и акта физической близости помолвленных. Заключение брака вследствие этого выступает в двух стадиях, получивших название conjugium initiatum и conjugium ratum. Первая стадия возникает между супругами, обменявшимися брачным согласием, вторая – между мужем и женой в полном, завершенном смысле. Брак по Грациану в этом свете предстает и как духовный союз, порождаемый брачным согласием, и физический союз, порождаемый телесной близостью.

При всем авторитете Декрета Грациана как источника канонического права в средневековой Западной традиции предложенное им решение проблемы возникновения брака не прекратило дальнейшие споры по данным вопросам. Дело не ограничивалось доктринальными спорами канонистов – противоречивые подходы можно усмотреть и на уровне папских декреталий, регулирующих вопросы заключения и возникновения брака. Можно привести примеры декреталий, которые позволяют заключить брак в нарушение данного прежде обещания вступить в брак с другим супругом. Так, одна из декреталий Григория IX предписывает сделать все возможное, чтобы обещание вступить в брак было исполнено сторонами; но, если они все же взаимно не желают принять друг друга, то для их же блага Церковь способна терпеливо простить нарушение ими прежней клятвы{Decretales Gregorii IX, Lib.IV, tit.IV.c.i-ii..}. Устанавливались случаи, когда возможно было освобождение от прежде данного обещания вступить в брак и без последующего взаимного нежелания сторон заключить брак – так, например, обстояло дело в случае безвестного отсутствия одной из сторон{Decretales Gregorii IX, Lib.IV, tit.IV.c.i-v.}. Другие декреталии занимали противоположную позицию, пытаясь не допустить заключение брака вопреки прежде данному обещанию вступить в брак с другим лицом.

В оценке юридических последствий обещания вступить в брак (sponsalia) средневековые канонисты и правотворцы серьезное внимание уделяли «временнóму содержанию» sponsalia – идет ли речь о взаимном обещании вступить в брак в будущем (sponsalia de futuro), или же речь шла об обещании вступить в брак в настоящее время (sponsalia de praesenti). Второму виду – sponsalia de praesenti – придавалось гораздо большее каноническое значение в сравнении со sponsalia de futuro. Во многих случаях sponsalia de praesenti являлась фактически брачным соглашением.

Обещания вступить в брак в будущем были достаточно распространены в Средневековье, особенно если учесть обычай обмена брачными обещаниями de futuro родителями в отношении своих несовершеннолетних детей. Большинство декреталий, касающихся sponsalia de futuro, посвящены именно таким брачным обещаниям. Каноническое право допускало принципиальную возможность совершения sponsalia de futuro отцом несовершеннолетнего (несовершеннолетней){Decretales Gregorii IX, Lib.IV, tit.II,c.i.}. Однако признание за ней незыблемой юридической силы привело бы к лишению брачного выбора брачущимися, что было несовместимо с учением Церкви, настаивавшей на свободе брачного обещания. В связи с этим декреталии устанавливают возможность расторжения sponsalia de futuro, данной родителями несовершеннолетних детей; это право предоставлялось самим детям по достижении ими совершеннолетия. Точного возраста совершеннолетия каноническое право не устанавливало, отдавая предпочтение критерию готовности к воспроизведению потомства и способности отдавать себе отчет в сущности брака{Decretales Gregorii IX, Lib.IV, tit.II, c.iii.}.

Реализация данного права зависела от ряда условий. Прежде всего, отказ от sponsalia de futuro был возможен только для той стороны, которая была несовершеннолетней в момент заключения sponsalia de futuro. Если обе стороны были несовершеннолетними, то по достижении своего совершеннолетия любая из сторон могла отказаться от sponsalia de futuro, не дожидаясь совершеннолетия другой стороны. Другими словами, отказ от sponsalia de futuro мог быть как взаимным, так и односторонним. Однако отказ от sponsalia de futuro становился невозможным, если в период между ее заключением и попыткой отказа от нее имело место фактическое сожительство (даже однократное) лиц, в отношении которых она была заключена. Пожалуй, наилучшим образом эти принципиальные положения средневекового канонического права выражает одна из декреталий Папы Александра III, вкратце изложенная в Corpus juris canonici следующим образом: «Несовершеннолетние, в отношении которых была совершена sponsalia, не могут быть разлучены до достижения ими совершеннолетия, но могут быть разлучены по достижению ими совершеннолетия, если они отказываются заключить брак и если этому не предшествовало их плотское соитие»{Decretales Gregorii IX, Lib.IV, tit.II, c.viii.}.

Что касается плотского соития таким образом помолвленных до достижения совершеннолетия, то, естественно, Церковь относилась к этому явлению отрицательно, но в ряде случаев допускала брачные последствия такого соития из соображений «доброго мира» в соответствии с местными обычаями. В спорных ситуациях доказательства факта совершения плотского соития предпочтение отдавалось показаниям мужа{Decretales Gregorii IX, Lib.IV, tit.II, c.vi.}.

Sponsalia de futuro могла быть заключена не только родителями в отношении несовершеннолетних детей, но и совершеннолетними лицами в отношении самих себя. Заключение sponsalia de futuro в совершеннолетнем возрасте не увеличивало связывающую силу этого института – такая помолвка могла быть расторгнута этими лицами, но только если за ней не последовало фактическое (даже однократное) сожительство. Если такое сожительство последовало, sponsalia de futuro порождала брачные последствия, в связи с чем лишалась силы последующая sponsalia de praesenti, подтвержденная, в свою очередь, фактическим сожительством{Decretales Gregorii IX, Lib.IV, tit.I, c.i-xv, xxx.}.

В отличие от обещания вступить в брак в будущем, обещание вступить в брак в настоящем времени (sponsalia de praesenti) рассматривалось как брачное согласие. Как уже указывалось, взгляды на юридические последствия брачного согласия существенно различались в средневековом каноническом праве (напомним о французской и итальянской школах), но в любом случае sponsalia de praesenti порождала если и не всегда брачные, то, по крайней мере, гораздо более серьезные последствия в сравнении со sponsalia de futuro. Если даже sponsalia de praesenti и не рассматривалась (при конкретных обстоятельствах или представителями итальянской школы) в качестве факта, порождающего брачные последствия в полном смысле, то все же нарушение такой помолвки граничило с клятвопреступлением. По этой причине даже при возможности заключения брака вопреки sponsalia de praesenti неизбежно вставал вопрос о епитимье за нарушение данного обещания.

Брачное согласие. Не всякое обещание вступить в брак могло рассматриваться в качестве sponsalia de praesenti или брачного согласия. Каноническое право выработало ряд критериев, которым должно было удовлетворять обещание вступить в брак, чтобы рассматриваться в качестве брачного согласия, которое могло либо само по себе породить брачные последствия (французская школа), либо открыть дорогу к фактическому сожительству, факт совершения которого после брачного согласия порождал брак (итальянская школа).

Важнейшим критерием действительности брачного согласия являлась свобода воли, свобода выбора, свобода сторон при принятии ими решения о вступлении в брак. Важность свободы не зависела от того, шла ли речь о sponsalia или о полном браке – отсутствие свободы лишало юридической силы как помолвку, так и брак. In matrimoniis et sponsalibus debet esse libertas («В браках и помолвках должна быть свобода»){Decretales Gregorii IX, Lib.IV, tit.I, c.xxix.} – эта декреталия в талантливой лаконичной форме выражает подход канонического права к свободе воли при заключении брака. Данный принцип создавал основу для лишения юридической силы sponsalia de futuro, заключенной родителями несовершеннолетних (см. выше), данный принцип служил основой аннулирования браков, заключенных под давлением родителей или под воздействием силы в любой форме. Опять же оговоримся, что аннулирование браков, заключенных без должной свободы воли, становилось весьма проблематичным, если вслед за дефектным, по сути, брачным согласием, последовало фактическое сожительство.

Другим критерием действительности брачного согласия являлось его произнесение в адекватной форме, т. е. в форме, которая однозначно свидетельствовала бы о твердом намерении заключить брак. Речь шла как о словах, используемых для адекватного выражения такого намерения, так и об обстоятельствах, при которых они должны были быть произнесены – по общему правилу, в присутствии священника, свидетелей и родителей брачующихся. Вот как изложены требования к произнесению брачного согласия и последствия такого в одной из декреталий Папы Александра III: «…если между мужчиной и женщиной выражено законное согласие перед священником и достойными свидетелями вступить в настоящее время в брак, в связи с чем по своему взаимному согласию они произнесли слова, о том свидетельствующие: «я тебя принимаю в качестве своей» (ego te accipio in meam) и «я тебя принимаю в качестве своего» (ego te accipio in meum), мужчина не вправе жениться на другой женщине. Если же в нарушение данного правила он заключит брак с другой женщиной, то такой брак, даже будучи подтвержден плотским соитием, должен быть аннулирован, и мужчина должен быть возвращен первой женщине»{Decretales Gregorii IX, Lib.IV, tit.III, c.iii.}.

Еще одним серьезным требованием, выдвигаемым каноническим правом к брачному согласию, являлась его безусловность, т. е. отдача брачующихся друг другу не должна была оговариваться каким-либо условиями. Как свидетельствуют декреталии, заключение браков под условием имело место в Средние века, в связи с чем в декреталиях был намечен принципиальный подход к оценке брачного согласия, данного под условием. Принципиальный подход состоял в том, что необходимо было дать оценку оговорке, исходя из того, была ли направлена эта оговорка против сущности брака (contra substantiam matrimonii) либо нет. Такие оговорки, как «я женюсь на тебе, если ты будешь воздерживаться от рождения детей», естественно, были направлены против сущности брака и не могли рассматриваться в качестве выражения намерений сторон связать себя брачным союзом. В то же время оговорки, не направленные против сущности брака, могли быть проигнорированы, хотя вопрос об отнесении оговорки к одной или другой группе, в свою очередь, был непрост, и его решение зависело в том числе и от доктринальных взглядов на институт брака – что составляло его сущность? Папа Александр III, рассматривая казус, в котором мужчина давал женщине брачное согласие при условии, что она ему хорошо заплатит, исходил из того, что такая клятва не порождает брачных последствий. Но как быть, например, с согласием, обусловленным внешней привлекательностью невесты («я женюсь на тебе, пока ты будешь красива») – различные школы канонистов могли наделить такую оговорку различными юридическими последствиями, например, в свете конструкции «брачной привлекательности», которая занимала достойное место в рассуждениях ряда специалистов.

В любом случае, независимо от «классификации» брачной оговорки, лишение брачного согласия юридических (брачных) последствий являлось практически невозможным, если вслед за таким неполноценным согласием последовало фактическое сожительство.

Препятствия к заключению брака. Средневековому Западному каноническому праву известны два рода препятствий к заключению брака – импедименты и дирименты (impedimenta et dirimenta). Разница между ними состояла в следующем. Импедименты, хотя и являлись препятствиями к заключению брака, тем не менее не аннулировали брак, совершенный при наличии импедиментов (например, когда об импедименте стало известно впоследствии). Напротив, если имело место препятствие в виде диримента, то брак подлежал аннулированию.

По другой классификации, препятствия к заключению брака подразделялись на препятствия, исходящие из естественного права, и препятствия, исходящие из человеческих установлений.

Каноническое право подтвердило характерное для всех правовых систем препятствие к заключению брака – кровное родство. Западная традиция воспрещала брак между лицами, находящимися в четвертой степени родства. Исключение делалось для язычников, заключивших такой брак до принятия ими христианства – после принятия ими христианства они не разделялись.

Другим препятствием к заключения брака служила умалишенность – поскольку брак был не возможен без брачного согласия, то не могло быть брака между лицами, которые в силу такой болезни не могли дать брачное согласие{Decretales Gregorii IX, Lib.IV, tit.I, c.xxiv.}.

Западная традиция в числе препятствий к заключению брака выработала препятствие публичной благопристойности. Оно могло трактоваться достаточно широко – это и запрещение браков между родственниками (пусть не в запрещенной степени родства, но в степени, которая могла считаться предосудительной по обычаям данной местности), и запрещение вступления в брак в период действия sponsalia de praesenti, и др.

К препятствиям общественной нравственности примыкают криминальные препятствия, суть которых в запрещении брака между лицами, обвиненными в неканонических взаимоотношениях полов. Так, традиционно каноническое право относилось отрицательно к возможности заключения брака между лицами, виновными в прелюбодеянии, хотя Западная традиция и обнаруживает в ряде случаев признаки смягчения такого подхода в сравнении с древним каноническим правом.

По общему правилу прелюбодеяние исключало возможность последующего заключения брака между любовниками. Категоричность такого подхода можно проиллюстрировать следующим казусом. Вследствие измены муж и жена были разделены друг от друга. В течение последовавшего времени муж в течение двенадцати лет сожительствовал с другой женщиной, что повлекло за собой рождение многочисленного потомства. После смерти первой жены сожители решили оформить брак по церковным правилам, полагаясь на то, что смерть супруга освобождает от брачных уз и переживший супруг получает право на заключение второго брака. Однако это оказалось невозможным в данном случае по причине «загрязнения прелюбодеянием» – смерть супруги действительно предоставляла возможность мужу вступить в новый брак, но только не с женщиной, с которой он сожительствовал в прелюбодеянии. В рассмотренном случае факт длительного сожительства и рождение детей с сожительницей рассматривались не как аргумент в пользу заключения брака, а как отягчающее вину обстоятельство{Decretales Gregorii IX, Lib.IV, tit.VII, c.iv,v.}.

В качестве препятствия к заключению брака каноническое право рассматривало и импотенцию, давая, впрочем, неоднозначную трактовку юридическим последствиям данной болезни. Римская Церковь отдавала предпочтение сожительству «подобно брату и сестре», но ей приходилось мириться с тем, что обычаи и светские законы в Западной Европе во многих случаях рассматривали импотенцию как непреодолимое условие аннулирования брака.

Западная традиция выработала ряд правил, которые должны быть соблюдены, чтобы последовало аннулирование брака по причине импотенции, равно как и правила, воспрещавшие аннулирование брака, несмотря на импотенцию. Так, в случае сознательного брака с импотентом развод не допускался{Decretales Gregorii IX, Lib.IV, tit.XV, c.iv.}. Чтобы создать возможность аннулирования брака, импотенция должна быть постоянной и неизлечимой{Decretales Gregorii IX, Lib.IV, tit.XV, c.iii.}. Импотенция должна быть доказанной, и каноническое право отдавало предпочтение показаниям мужа в случае расхождения показаний мужа и жены. При этом устанавливались определенные гарантии против злоупотребления мужем своим процессуальным преимуществом. Например, одна из декреталий, рассматривает казус, при котором муж, поклявшийся в импотенции, после аннулирования брака вступил в брак с другой женщиной – второй брак был признан недействительным и восстановлен первый{Decretales Gregorii IX, Lib.IV, tit.XV, c.i.}. В случае сомнения в импотенции супруги обязывались прожить вместе не менее трех лет, и аннулирование брака было возможно, если по истечении этого срока они оба клятвенно подтверждали наличие импотенции.

Западная традиция (причем даже более категорично, чем Восточная) подтверждает ряд препятствий к заключению брака, имеющих церковное происхождение. В их числе – принадлежность к церковной иерархии (подробнее об этом в главе о правовом регулировании церковной иерархии), публичная клятва целомудрия (в отличие от частной клятвы, которая носила характер импедимента, но не диримента) и ряд других.

Проблема незаконнорожденных детей. Установив правила, исключающие возможность заключения брака при определенных обстоятельствах между лицами, фактически сожительствующими, каноническое право столкнулось в весьма серьезной проблемой – проблемой статуса рожденных в таком сожительстве детей. Основополагающим в этом вопросе был принцип, согласно которому статус детей следует за статусом их родителей. Законность брака влекла за собой и законнорожденность детей, это правило действовало и для второго брака. Дети, рожденные вне брака, рассматривались в качестве незаконнорожденных.

Западная традиция выделяет две категории незаконнорожденных детей – naturales и spurii. Разница между ними состояла в возможности последующей легитимации: первые могли приобрести статус законнорожденных детей, в отношении второй категории такая возможность исключалась.

В свою очередь, возможность такой легитимации ставилась в зависимость от возможности легитимации внебрачных отношений родителей. Если внебрачные отношения родителей могли быть преобразованы в канонический брак, то дети становились законнорожденными. Если же характер внебрачных отношений родителей исключал возможность канонического брака (например, сожительство в адюльтере), то становилась невозможной и легитимация рожденного в таком сожительстве потомства.

Впоследствии канонические возможности легитимации были расширены: Папа Иннокентий III установил правило, согласно которому на землях, принадлежащих Церкви, Папа имеет право легитимации незаконнорожденных детей{Decretales Gregorii IX, Lib.IV, tit.VII, c.xiii.}.

Часть 2. Современное каноническое право римско-католической церкви

В данном разделе мы поговорим о современном каноническом праве Римско-Католической Церкви.

Правом Римско-Католической Церкви Западная традиция не исчерпывается. Существует право Церкви Англии, представляющее собою интересный правовой феномен, существует право протестантских Церквей, хотя многие из них не придавали существенного значения развитию своих правовых систем. Однако не будет преувеличением сказать, что право Римско-Католической Церкви является основной составляющей Западной традиции, поэтому в настоящей работе целесообразно ограничиться именно правом Римско-Католической Церкви.

Подбор материала для оставшейся части книги подчинен следующей логике:

– вначале будет дана общая характеристика источников современного канонического права Римской Церкви,

– затем мы остановимся на основных его институтах:

– соотношение понятий «клир и мир» в свете современного канонического понятия «верных Христу»,

– власть в Церкви,

– современное каноническое право о браке.

Это не означает, что другие разделы канонического права не столь важны, но мы последовали той же логике отбора институтов, которая использовалась при рассмотрении Западной традиции в Средние века. Вопросы дисциплины клира и мирян, церковной власти и брачного права могут быть охарактеризованы как тот разумный минимум сведений, который позволяет сформировать определенное представление о правовой системе Церкви.

1. Источники современного канонического права Римско-Католической Церкви

Двадцатый век ознаменовался в истории Западной традиции канонического права появлением кодексов канонического права.

Первая официальная кодификация была осуществлена в начале ХХ века в виде Кодекса канонического права, обнародованного Бенедиктом XV 27 мая 1917 г. и вступившего в силу 19 мая 1918 г. Кодекс состоял из 2414 канонов, разбитых на пять книг:

– общие принципы, соответственно которым применяются нормы кодекса,

– категории лиц в каноническом праве; данная книга посвящалась в первую очередь статусу клира, оставляя мирянам более скромную роль,

– третья книга именовалась «О вещах», в нее вошли каноны, посвященные таинствам, священным местам, имущественным вопросам Церкви,

– четвертая книга именовалась «О процессах» и регулировала порядок рассмотрения вопросов в церковных судебных и других органах,

– пятая книга посвящалась каноническим правонарушениям и наказаниям.

Второй официальной кодификацией является Кодекс канонического права 1983 г. Принятие Кодекса 1983 г. явилось, с одной стороны, следствием необходимости принятия законодательства, отвечающего на вопросы, не решенные в Кодексе 1917 г., а с другой стороны, следствием необходимости церковно-юридического закрепления (отражения) достижений Второго Ватиканского Собора, в связи с чем Кодекс 1983 г. явился юридической рефлексией Второго Ватиканского собора.

Различия между двумя кодексами существенны и основаны, в первую очередь, на принципиально различном подходе к пониманию сути и роли права Церкви.

Кодекс 1917 г. исходил из того, что право Церкви представляет собой юридическую систему, подобную юридической системе государства. Данный взгляд основывался на понимании Церкви как «совершенного общества» (societas perfecta), во многих отношениях похожего на государство и отличающего от него только своей задачей. Правовая система Церкви в связи с этим рассматривалась как своего рода параллельная и принципиально сравнимая со светскими правовыми системами. Соответственно юридическая система Церкви в кодексе структурировалась подобно светским юридическим системам.

Кодекс 1983 г. занимает в данном вопросе принципиально иную позицию – Церковь представляет собой уникальное сообщество, поэтому ее правовая система также должна быть уникальной. В апостольской конституции Sacrae disciplinae leges Иоанн Павел II указал на четыре принципиальных основания Кодекса: учение о Церкви как о народе Божием и о роли служения, которое должна осуществлять иерархическая власть; реальность Церкви как сообщества и существо отношений между Вселенской Церковью и отдельными Церквами и между коллегиальностью и первенством; участие всех христиан в триедином служении Христа как священника, пророка и правителя, а также правá и обязанности, вытекающие из этой роли; обязанность утверждать экуменическое единство.

Такой принципиально иной подход к пониманию сути права Церкви определил и изменение структуры Кодекса.

Кодекс 1983 г. состоит из 1752 канонов, объединенных в 7 книг: об общих нормах (De normis generalibus), о народе Божием (De populo Dei), об учительской миссии Церкви (De Ecclesiae munere docendi), о святительской миссии Церкви (De Ecclesiae munere sanctificandi), о мирских вещах Церкви (De bonis Ecclesiae temporalibus), о санкциях в Церкви (De sanctionibus in Ecclesiae), о процессах (De processibus).

Книга первая – «Об общих нормах», состоящая из одиннадцати титулов, рассматривает юридические принципы и институты, общие для всех канонов Кодекса. В ней даются определения таких понятий, как церковные законы, обычаи, декреты и инструкции, статуты, предписания, правила исчисления сроков в каноническом праве, общие положения о субъектах канонического права. Содержащиеся в первой книге нормы чрезвычайно важны для правильной интерпретации последующих канонов.

Книга вторая – «О народе Божием», состоит из трех частей: «О верующих во Христа», «Об иерархическом строении Церкви», «Об институтах посвященной жизни и об обществах апостольской жизни».

Первая часть Книги второй посвящена роли всех (и каждого) христиан в Церкви. В ней содержится определение «верных Христу» (кан.204), указание на права и обязанности всех членов Церкви. Здесь же содержится описание специфики призвания мирян в Церкви. Завершается первая часть нормами, относящимися к правовому статусу духовенства.

Вторая часть Книги, посвященная иерархическому строению Церкви, состоит из двух разделов: «Верховная власть в Церкви» и «Отдельные Церкви и их объединения». В первом разделе содержатся положения о Римском Понтифике и коллегии епископов, доктринальные по своей природе, отражающие позицию в данных вопросах Второго Ватиканского Собора, а также положения, относящиеся к кардиналам, Римской курии, Папским легатам. Второй раздел посвящен отдельным Церквам и епископату, а также иерархическому строению внутри отдельных Церквей (вопросы, относящиеся к диоцезу, приходу и их органам). В этом же разделе рассматриваются вопросы объединений отдельных Церквей (церковные провинции и церковные регионы, конференции епископов и др.).

Третья часть Книги второй содержит каноны, относящиеся к институтам посвященной жизни и обществам апостольской жизни. В ней содержатся нормы, общие для всех институтов посвященной жизни и конкретные для монашеских (главным образом) и светских институтов посвященной жизни, а также нормы, относящиеся к обществам апостольской жизни, члены которых не приносят публичных монашеских обетов.

Книга третья – «Об учительской миссии Церкви» состоит из пяти титулов, посвященных проповеди и катехизису, миссионерской деятельности, католическому образованию (как светским, так и церковным учебным заведениям), вопросам использования средств массовой информации. В формулировании соответствующих норм прослеживается стремление гармонично учесть решения Второго Ватиканского Собора и каноническую традицию, регулирующую данные вопросы.

Книга четвертая – «О святительской миссии Церкви» состоит из трех частей, посвященных соответственно таинствам, другим богослужебным актам, священным местам и временам. Первая часть разбита на семь титулов, содержащих канонические нормы, относящиеся к семи таинствам. Вторая часть содержит нормы, относящиеся к сакраменталиям (таинствоподобным обрядам), Литургии часов, церковным похоронам, почитанию святых, монашеским обетам. Третья часть состоит из норм, касающихся священных мест (церкви, оратории, святилища, алтари, кладбища), праздников и дней поста.

Книга пятая – «О временных благах Церкви» содержит нормы, касающиеся приобретения мирских благ (которые, согласно Кодексу, служат обеспечению богослужения, поддержке духовенства и совершению апостольской и благотворительной деятельности), управления ими и их отчуждения. Здесь же содержатся общие нормы договорного права, а также нормы, относящиеся к завещаниям в пользу Церкви. Этот раздел Кодекса 1983 г. затрагивает вопросы, которые в современных условиях регулируются светским (прежде всего гражданским) правом, поэтому его практическое применение зависит от особенностей правовых систем в конкретных государствах.

Книга шестая – «О санкциях в Церкви» содержит два титула, первый из которых посвящен общим пенитенциарным нормам, а второй устанавливает применение конкретных санкций за конкретные правонарушения.

Книга седьмая – «О процессах» состоит из пяти частей, посвященных общим вопросам канонического процессуального права, состязательному процессу, особым видам производства в церковных судах, каноническому уголовному процессуальному праву, административным процедурам.

Кодекс канонического права 1983 г. является не единственным источником современного права в Католической Церкви. Наряду с ним существует другой кодекс – Кодекс канонов Восточных Церквей 1990 г., который распространяет свое действие на Восточные католические Церкви. Этот документ остается за пределами рассмотрения в настоящей книге, поскольку мы ограничиваемся здесь Западной традицией и не затрагиваем проблем современного взаимодействия различных традиций.

Кроме того, положения канонического права содержатся в ряде других документов, не являющихся кодексами, но имеющими характер церковных законов – к таковым относятся апостольские конституции и ряд других документов Святого Престола.

Из числа таких документов прежде всего следует назвать Апостольскую конституцию Pastor Bonus, посвященную Римской курии. Этот документ содержит важнейшие положения, касающиеся места Римской курии в структуре взаимоотношений между Вселенской Церковью и партикулярными Церквами. Отметим также Апостольские конституции Vacantis Apostolicae Sedis (1945), Romano Pontifici eligendo (1975), Universi Dominici gregis (1996), установившие современные правила, касающиеся выборов Римского Папы.

Сложно, даже невозможно привести исчерпывающий перечень таких источников права, особенно когда речь идет о религиозно-правовой системе, по своей природе пытающейся не отрицать, но вбирать в себя то, что выработано в ходе ее многовекового исторического развития.

Поскольку Кодекс является основным источником канонического права Римской Церкви, изложение правовых положений в настоящей книге будет основываться именно на этом документе с привлечением других источников по мере необходимости.

2. Основные институты современного канонического права Римско-Католической Церкви

2.1. Верные Христу в Кодексе канонического права

«Верные Христу – это те, кто, сочетавшись Христу через крещение, составляют Народ Божий, благодаря чему и становятся по-своему участниками священнического, пророческого и царского служения Христа и призываются – согласно положению каждого из них – к осуществлению той миссии, которую Бог доверил Церкви исполнять в мире.»{Канон 204 (пер. А. Н. Коваля).}.

Приведенное лаконичное определение «верных Христу» подытоживает развитие не только канонического, но и прежде всего теологического взгляда на одну из основополагающих категорий канонического права. Эта категория лежит в основе, прежде всего, Книги второй Кодекса («О народе Божием»), но при этом она является основой и для других книг. Например, канонические правила о браке исходят из того, что брачная жизнь является разновидностью призвания – того самого призвания, которое в приведенном определении предстает как осуществление миссии Бога в этом мире.

Кодекс выделяет две основные категории верных Христу – клир и мирян. Наряду с этим выделяется категория монашествующих, которые путем принятия определённых обетов посвящают себя служению Богу особым образом. Представители этой категории существуют как среди клира, так и среди мирян.

Деление на клир и мир является основополагающим делением верных Христу. В каноническом праве это деление имеет значение прежде всего для решения вопроса о том, носителями каких прав и обязанностей являются клирики и миряне, будучи членами Церкви.

Данное деление является очень важным, однако Кодекс не дает оснований для преувеличения его значения. Разделение верных Христу на различные категории должно восприниматься в более широком и более основополагающем контексте – контексте равенства всех верных Христу. Суть этого равенства провозглашена в кан. 208: «Между всеми верными Христу в силу их возрождения во Христе царит подлинное равенство в отношении их достоинства и деятельности, благодаря которому все они, в согласии с положением и обязанностями каждого, сотрудничают ради созидания Тела Христова»{Пер. А. Н. Коваля.}. В связи с этим можно сказать, что разделение верных Христу относительно, а их равенство абсолютно.

Следуя такому концептуальному пониманию, Кодекс вначале определяет обязанности и права, которые характерны для всех верных Христу, лишь впоследствии выделяя обязанности и права, которые относятся к различным категориям верных Христу – клирикам и мирянам.

2.1.1. Обязанности и права всех верных Христу

Обязанности и права всех верных Христу, которым посвящены каноны 209 – 223 Кодекса, вкратце таковы:

– обязанность находиться в общении с Церковью, исполнять свой долг перед Вселенской и партикулярной Церквами,

– обязанность прилагать усилия к тому, чтобы жить святой жизнью в соответствии с конкретными обстоятельствами своей жизни,

– обязанность и право действовать таким образом, чтобы Божественное послание спасения достигало человечество всегда и везде,

– обязанность повиноваться святым пастырям, право сообщить о своих нуждах, в особенности духовных, пастырям Церкви, а также право сообщить свое мнение о том, что должно служить благу Церкви,

– право получать помощь от святых пастырей, в особенности словом Божьим и таинствами,

– право богослужения и духовной жизни,

– право на создание и управление объединениями, созданными в благотворительных и религиозных целях,

– право поддерживать апостольскую деятельность своими усилиями в соответствии с конкретными условиями,

– право на христианское образование,

– свобода исследований и выражения мнений в священных науках,

– право на свободу от принуждения при выборе статуса в жизни,

– отсутствие права нарушать добрую репутацию другого лица либо нарушить права другого лица для защиты её сокровенной частной жизни,

– право на защиту своих прав в Церкви перед полномочными церковными властями, право на рассмотрение дела в соответствии с предписаниями права на основе равенства, право на неприменение наказаний иначе как в соответствии с предписаниями права,

– обязанность оказывать помощь Церкви и нуждающимся, способствовать социальной справедливости,

– обязанность принимать во внимание общее благо Церкви и других лиц при осуществлении своих прав.

Так можно вкратце изложить те права, которые устанавливают каноны Кодекса, однако при анализе данного вопроса следует прежде всего иметь в виду не «список», не «перечисление» какого-либо конкретного набора прав, а следующее обстоятельство: несмотря на свою краткость, данные нормы Кодекса далеки от поверхностной простоты. Поскольку они являются юридическим выражением теологических истин, они могут быть правильно истолкованы и поняты лишь с учетом содержания соответствующих теологических документов.

Ниже мы попытаемся кратко прокомментировать обязанности и права всех верных Христу именно таким образом.

Общение с Церковью{Канон 209.} и более широко – общение в Церкви является одним из краеугольных понятий теологии и экклезиологии. В Апостольской конституции Sacrae Disciplinae Leges Иоанн Павел II указал на учение, в соответствии с которой Церковь рассматривается как общение (communio), как на одну из доктрин, которая характеризует истинную суть Церкви, и отражение этой доктрины в Кодексе является одной из наиболее существенных черт современного Кодекса канонического права. Будучи юридическим документом, Кодекс не углубляется в теологические аспекты глубокого и многогранного понятия «общение», останавливаясь на декларации обязанности поддерживать данное общение. Внешней стороной этой обязанности является исполнение конкретных обязанностей, которые возложены на верных Христу в соответствии с их положением в отношении Вселенской Церкви и партикулярной Церкви, к которой они принадлежат в соответствии с общими нормами.

Обязанность прилагать усилия к святости жизни, возлагаемая на всех верных Христу{Канон 210.}, является проявлением принципа равенства всех верных Христу – Кодекс не устанавливает различные обязанности святости для различных категорий верных (подобно тому как Кодекс 1917 г. устанавливал для клира обязанность более святой жизни, чем для мирян), а юридически закрепляет провозглашенный в догматической Конституции о Церкви Lumen Gentium равный призыв к святости жизни соответственно конкретным условиям жизни каждого верного Христу{См. Lumen Gentium, гл. V.}. Позиция Lumen Gentium, в свою очередь, имеет евангельские основания – Христос обращается к своим ученикам без какого-либо разделения со словами: «Итак, будьте совершенны, как совершен Отец ваш небесный»{Матф. 5:48.}.

Проповедь Евангелия присутствует в Кодексе одновременно как обязанность и как право христиан{Канон 211.}. Комментаторы Кодекса справедливо указывают на данный канон как основополагающий{Commentary… P.143.}, по крайней мере, в двух смыслах: в смысле того, что проповедь Евангелия является основной миссией Церкви, и в смысле того, что этот канон служит основой для многих других прав и обязанностей, проистекающих из Кодекса. Установление проповеди Евангелия как права всех христиан отражает более активную роль мирян в сравнении с Кодексом 1917 г., который рассматривал проповедь Евангелия в качестве функции Римского Понтифика и епископов. Основой для данного канона являются положения Lumen Gentium, согласно которым посредством крещения и миропомазания миряне самим Христом призываются к миссии возвещения Евангелия{Lumen Gentium, 33.}. Однако осуществление права возвещать от имени Церкви не может быть бесконтрольным, а требует соответствующих полномочий.

Обязанность повиновения святым пастырям сопряженная с правом сообщить о своих нуждах и о благе Церкви{Канон 212.} имеет своим теологическим основанием положения Lumen Gentium, согласно которым Церковь может более эффективно выполнять свою миссию при условии тесных (близких) взаимоотношений между клиром и мирянами, будучи таким образом усиленной деятельностью всех своих членов{Lumen Gentium, 37.}. В связи с этим миряне (как и все христиане) обязаны воспринимать с повиновением то, что решено святыми пастырями как представителями Христа, а пастыри, в свою очередь, обязаны признавать и укреплять достоинство и ответственность мирян в Церкви.

Обязанность повиновения святым пастырям в связи с этим не означает слепого подчинения: она направлена на сотрудничество пастырей и мирян, с тем чтобы опыт и знания всех могли служить делу укрепления Церкви. Именно поэтому обязанность повиновения сопрягается в тексте канона 212 с правом сообщения о своих нуждах и о том, что, по мнению мирян, послужит благу Церкви.

Юридическое содержание обязанности повиновения по этой причине ограничивается, по крайней мере, двумя квалификациями, следующими из буквального содержания канона 212. Во-первых, это квалификация по субъектному составу – отмеченная обязанность существует по отношению к «святым пастырям»: под этим термином понимаются епископы, включая Римского Понтифика. Во-вторых, это квалификация в отношении содержания: обязанность повиновения существует либо в отношении того, что святые пастыри возвещают как «наставники веры» (т. е. то, что возвещается в соответствии с положениями Кодекса об учительской миссии Церкви), либо в отношении того, что пастыри определяют как правители Церкви (в отношении, прежде всего, дисциплинарных вопросов).

Право (а в ряде случаев обязанность) выражения мнения верными Христу также ограничивается рядом квалификаций, направленных на то, чтобы свобода выражения мнений не привела к нежелательным последствиям, таким как неуважение к иерархии, публичные скандалы и т. п. В связи с этим устанавливается, что речь идет о мнениях по поводу того, что может послужить общему благу Церкви (что не исключает выражения критичных мнений), что мнение должно выражаться с учётом целостности веры и нравственности, равно как и уважения к пастырям и достоинства личности.

Верные Христу вправе получить духовную помощь от святых пастырей{Канон 213.}. Кодекс особо выделяет слово Божие и таинства как разновидности такой духовной помощи. Теологическое основание данного канона содержится в Lumen Gentium, провозгласившей право мирян и всех христиан на получение духовных благ Церкви «в изобилии»{Lumen Gentium, 37.}. Данному праву мирян корреспондирует обязанность клириков не отказывать в таинствах, лицам, имеющим право на получение таинств в соответствии с каноническими нормами.

Другое духовное право мирян – право на богослужение и духовную жизнь{Канон 214.} закрепляется в Кодексе в контексте признания многообразия обрядов и форм духовной жизни при условии, что они находятся в согласии с учением Церкви.

Право создания сообществ и собираться вместе{Канон 215.} признается Кодексом, если сообщества создаются с целями, соответствующими каноническим нормам. Перечисленные в каноне цели таковы: благотворительность, религиозные цели, способствование христианскому призванию в мире. Данные цели нужно рассматривать как основополагающие, они служат основанием для более конкретных (и в качестве таковых более многочисленных) целей, перечисленных в том же Кодексе (кан. 298 перечисляет ещё большее количество целей, с которыми могут создаваться сообщества). Такие ассоциации не обязательно должны быть организованы под непосредственным руководством духовенства. Признавая данное право как одно из основополагающих, каноническое право содержит и основания для ограничения данного права: например, когда участие в ассоциации клирика может затруднить выполнение им своих обязанностей.

Как право создавать сообщества, так и право на собрания рассматривается Кодексом как инициатива мирян, и с этим правом не связана обязанность церковных властей предоставить таким сообществам необходимые средства либо помещения для проведения собраний и т. п.

Апостольство мирян{Канон 216.}, содержание которого подробно рассмотрено в документах Второго Ватиканского Собора, в особенности в Декрете об апостольстве мирян, может осуществляться в различных формах{Apostolicam actuositatem, IV.}, при этом в качестве основной формы рассматривается индивидуальное апостольство. В то же время светское апостольство может осуществляться и в форме создания организаций, на этот случай Кодексом установлено ограничение, в соответствии с которым использование слова «католический» в наименовании организации требует одобрения церковных властей.

Право на христианское воспитание и образование{Канон 217.}, помимо общепризнанных в современном мире оснований, имеет дополнительные основания в каноническом праве, суть которых познание и жизнь в соответствии с таинством спасения. Данный канон отражает позицию Декларации о христианском образовании, провозгласившей данные цели и указавшей основные пути их достижения{Gravissimum Educationis, 2.}.

Свобода научной деятельности{Канон 218.} закрепляется в Кодексе в отношении лиц, вовлеченных в изучение священных дисциплин, к которым следует отнести выпускников и преподавателей семинарий и университетов, независимо от того, являются ли они священниками или мирянами. Под содержанием свободы научной деятельности Кодекс понимает свободу исследований и свободу честного выражения своих мнений по вопросам, в которых соответствующие лица являются экспертами; при этом устанавливается, что осуществление конкретными лицами данной свободы должно сочетаться с должным уважением к учительскому авторитету (magisterium) Церкви.

Теологическое обоснование свободы научных исследований исходит из положений Конституции Gaudium et Spes, относящихся к гармонии между культурой и христианской мыслью{Gaudium et Spes, 62.}.

Свобода научной деятельности в религиозной сфере находится в связи с более широким понятием – понятием религиозной свободы, можно сказать, что она представляет собой одну из разновидностей религиозной свободы. В связи с этим признается даже возможность высказывания ошибочных мнений, которая может ограничиваться интересами общественного порядка{Dignitatis humanae, 2.}.

Право на свободу от принуждения при выборе жизненного статуса{Канон 219.} находит теологическое основание в ряде документов, таких как Gaudium et Spes, Pacem in Terris и др. Закрепление данной свободы в Кодексе произведено не в форме провозглашения свободы выбора статуса в жизни (которая естественным образом подразумевается), а в форме провозглашения свободы от любого принуждения при осуществлении такого выбора, о каком бы статусе ни шла речь (например, брак или безбрачие, недопустимость принуждения к принятию священного сана при наличии у кандидата качеств, необходимых для рукоположения).

Право на доброе имя и защита сокровенной частной жизни{Канон 220.} относятся к основополагающим правам личности, признаваемым современными правовыми системами и признающимися в качестве таковых в теологических источниках{Gaudium et spes, 26.}. Каноническое проявление этих прав может быть усмотрено в ряде норм, относящихся к семейной жизни: например, предоставляющим одним лишь супругам право ходатайствовать о диспенсации от незавершённого брака. В то же время комментаторы Кодекса справедливо отмечают, что защита сокровенной частной жизни является правовым институтом, еще недостаточно разработанным и в светских правовых системах, что позволяет предсказать неизбежность дискуссий по поводу закрепления и развития данных понятий в каноническом праве, равно как и их дальнейшую разработку.

В числе прав, установленных Кодексом для всех верных Христу, существуют и права, которые могут быть охарактеризованы как процессуальные. К таковым можно отнести право отстаивать свои правá перед полномочным церковным судом, на защиту при привлечении их к судебной ответственности, а также право не подвергаться наказаниям иначе, как это установлено правом{Канон 221.}. Признание этих прав каноническим правом основано на их признании в качестве основополагающих благ общества современной теологией{Dignitatis humanae, 7.}.

Следует отметить, что в настоящее время Церковь не имеет достаточно разработанной судебной системы, кроме того существующие органы с судебными полномочиями не являются независимой структурой. Практическое значение имеет лишь церковно-судебное рассмотрение брачно-семейных дел.

Обязанность верных Христу оказывать поддержку Церкви{Канон 222.} не сводится только к оказанию финансовой помощи (хотя она и является существенной частью выполнения данной обязанности) – она означает также помощь Церкви своим временем и способностями.

Наряду с оказанием помощи Церкви от верных Христу требуется содействие социальной справедливости и оказание помощи нуждающимся. Эти две обязанности рассматриваются Кодексом как взаимосвязанные (они установлены в одном параграфе одного и того же канона), тем самым подчеркивается необходимость каждого верного Христу уделять личное внимание как одной, так и другой обязанности. Теологические источники также дают основание для заключения о том, что вопросы социальной справедливости и помощи бедным рассматриваются в качестве взаимосвязанных проблем{В качестве примера можно сослаться на положения Gaudium et Spes, относящиеся к анализу современной экономической жизни – Gaudium et Spes, 63.}.

Следует отметить, что обязанности оказания (из собственных источников) поддержки Церкви, нуждающимся и способствования социальной справедливости распространяются на всех верных Христу, включая клириков.

Заключительный канон Титула I Книги II Кодекса устанавливает норму, направленную на предотвращение злоупотребления правами{Канон 223.}. В связи с этим в отмечается, что при осуществлении своих прав верные Христу обязаны принимать во внимание общее благо Церкви, права иных лиц, а также свои обязанности по отношению к другим. Данное правило основано на признании теологическими источниками принципа равного отношения ко всем людям на основе справедливости и гуманности, согласно которому при осуществлении своих прав каждый подчиняется требованиям нравственного закона: уважать права других, свои обязанности по отношению к другим и общее благо всех людей{Dignitatis Humanae, 7.}.

2.1.2. Обязанности и права мирян

Каноническое регулирование обязанностей и прав мирян прежде всего подводит к вопросу об определении понятия «миряне». Традиционно данное понятие определялось и определяется «негативным» методом – миряне определяются как христиане, не являющиеся клириками{Apostolicam actuositatem, 31.}. При анализе «позитивного» содержания понятия «миряне» в контексте тех прав и обязанностей (соответственно, задач), которые Кодекс определил для мирян, в содержании «миряне» можно выделить черты, характеризующие их как верных Христу, являющихся субъектами выполнения миссии Церкви сообразно своему (мирскому) статусу и прежде всего в сугубо мирской сфере, а также как имеющих определенные функции в церковной организации. С одной стороны, миряне – это верные Христу, и в этом качестве на них распространяются обязанности и права всех верных Христу. С другой стороны, миряне – не клирики, и поэтому их миссия отлична от миссии клириков; соответственно оправданно выделение прав и обязанностей верных Христу, которые специфичны именно для мирян.

С точки зрения юридической техники подход Кодекса к определению круга обязанностей мирян аналогичен подходу к правам и обязанностям всех верных Христу – титул, который именуется «Обязанности и права мирян» не содержит исчерпывающего перечня их обязанностей и прав – речь идет скорее об установлении общих принципов и основных прав и обязанностей, наряду с этим иные права и обязанности содержатся в различных других местах Кодекса.

Миссия мирян. Основываясь на положениях ряда теологических документов, прежде всего Lumen Gentium, Apostolicam actuositatem, Gaudium et Spes и др. Кодекс закрепляет следующие положения, характеризующие миссию мирян{Канон 225.}:

– апостольство мирян, в силу которого они обладают обязанностью и правом вещать Евангелие, причем эта миссия становится особо значимой в тех случаях, когда проповедь Евангелия практически возможна только посредством апостолата мирян;

– преображение мирской жизни в смысле ее возможного приближения к совершенству путем наполнения повседневной мирской жизни духом Евангелия.

Обязанности и права в семье. Каноническое право, основываясь на положениях теологических документов, придает браку и семье одно из первостепенных значений, называя семью «домашней церковью»{Lumen Gentium, 11.}, рассматривая таковую в качестве основы церковного сообщества, а роль мирян в семье рассматривая в связи с этим как разновидность их христианского призвания. Семья предстает в Кодексе как средство и место укрепления народа Божьего, что верно в двух смыслах – как место проявления любви и верности в браке в качестве зримого воплощения любви и верности Христа Своей Церкви, с одной стороны, и как рождение детей в качестве средства продолжения народа Божьего – с другой. В связи с этим Кодекс провозглашает обязанность мирян трудиться в семье во имя укрепления народа Божьего{Канон 226.}.

Другое право и обязанность мирян в связи с семейными отношениями состоит в том, чтобы обеспечить детям христианское воспитание и образование в соответствии с учением Церкви{Канон 226.}. Кодекс исходит из того, что именно родители являются первыми наставниками своих детей, и юридически закрепляет содержащийся в Gravissimum Educationis принцип, согласно которому именно родители вправе решить вопрос о форме и характере воспитания и образования своих детей при должном уважении к интересам общей пользы.

Гражданские права и свободы и мирян. Кодекс признает ситуацию, при которой права и обязанности верных Христу (в том числе мирян), провозглашенные собственно в Кодексе, существуют не в правовом вакууме, но в среде, где существуют права и свободы, провозглашенные светским законодательством. В связи с этим, подытоживая многовековую и достаточно неоднозначную историю развития отношения Церкви к гражданским правам и свободам, Кодекс признает, что христиане-миряне обладают такими же правами и свободами, которые закреплены светским законодательством для всех граждан{Канон 227.}. Однако каноническое право настаивает на том, что использование христианами-мирянами этих прав и свобод должно происходить в духе Евангелия и с учётом положений, выработанных Церковью в ходе осуществления своей учительской миссии.

Теологическую основу данного канона составили положения Lumen Gentium{Lumen Gentium, 37.} о признании Церковью прав и свобод граждан и Gaudium et Spes{Gaudium et Spes, 43.} – о христианском характере осуществления мирских дел.

Право занимать церковные должности, осуществлять функции экспертов и советников. Естественно, что большинство церковных должностей могут занимать лица, облечённые духовным саном. Однако Кодекс признает право мирян занимать церковные должности, «которые они могут исполнять согласно предписаниям права»{Канон 228, § 1.}.

Провозгласив право мирян на занятие церковных должностей в столь общей форме, Кодекс практически оставил открытым вопрос о том, какие именно должности могут занимать миряне. Вопрос не возникает в отношении тех должностей, которые по своей природе (равно как и в силу прямых предписаний права) могут занимать священники. С точки зрения комментаторов, существует ряд должностей, которые не требуют духовного звания и более того – миряне могут оказаться более подготовленными к замещению таких должностей в силу их образования и т. п., примером таких должностей могут служить должности финансистов. Главный критерий, которым оперирует Кодекс для решения вопроса о пригодности мирян к замещению церковных должностей – квалификация кандидатов на церковные должности (наличие экономического, юридического или иного образования и т. п.).

Наряду с занятием постоянных должностей, Кодекс закрепляет право мирян на осуществление функций экспертов и советников теми мирянами, которые обладают необходимыми познаниями и отличаются благоразумием и честностью. Кодекс даже признает за такими мирянами право участвовать в церковных Соборах.

Право на изучение и преподавание священных наук. Кодекс предусматривает право мирян на базисное изучение теологии, на получение теологического образования, на углубленное изучение теологии с получением соответствующих ученых степеней и, наконец, право на преподавание священных дисциплин{Канон 229.}.

Право на изучение христианского вероучения не следует понимать как право на сугубо абстрактное изучение теологии как чисто теоретической дисциплины. Документы Второго Ватиканского Собора{Apostolicam actuositatem, 29.} понимают изучение теологии как часть формирования гармоничной личности, способной правильно оценить место теологии в системе человеческих отношений, а также способной воспринять практические проявления жизни в свете христианской веры. Согласно канону 229, изучение теологии мирянами имеет задачей возможность жить в соответствии с христианским вероучением, объяснять его, защищать при необходимости и быть в состоянии взять на себя осуществление апостолата.

Вместе с тем Кодекс далек от того, чтобы изучение теологии мыслилось как разработка единой универсальной «учебной программы», которую должны освоить миряне – напротив, Кодекс прямо указывает, что изучение теологии должно соответствовать способностям и особенностям каждого мирянина – как отмечают по этому поводу комментаторы Кодекса, «природные способности и таланты различны, поэтому от тех, кому больше дано, больше и ожидается»{Commentary… P.166.}.

Традиционно теологическое образование рассматривалось как часть подготовки к получению священного сана и как таковое было практически открыто только для лиц, посвятивших себя духовной профессии. В настоящее время каноническое право закрепляет иной взгляд на богословское образование. Оно по-прежнему продолжает оставаться неотъемлемой частью формирования священника, но при этом стало доступным и для мирян – церковные университеты и факультеты богословия в светских университетах, созданные Святым Престолом, в настоящее время открыты для получения соответствующих ученых степеней как священниками, так и мирянами.

Что же касается преподавания теологии, то оно традиционно рассматривалось как исключительная привилегия клириков. Современное каноническое право признает право на преподавание теологии и за квалифицированными мирянами. Однако данное право подвержено существенному ограничению: конкретный мирянин может получить полномочие на преподавание теологии только с разрешения полномочных церковных властей.

Осуществление литургических функций. Каноническое право{Канон 230.} закрепляет ряд способов, в которых миряне могут принимать участие в осуществлении литургических функций. Прежде всего, они могут быть на постоянной основе назначены чтецами или служителями; кроме того они могут временно привлекаться в качестве чтецов, певцов, комментаторов и т. п.{Привлечение мирян на постоянной основе к выполнению данных литургических функций не порождает права мирян на получение вознаграждения от Церкви.}. Более того, Кодекс допускает участие мирян в отправлении ряда функций клириков: таких, например, как проповедь, совершение крещения. В теологических документах Второго Ватиканского Собора{Lumen Gentium, 35, Apostolicam actuositatem, 24.} допуск мирян к совершению таинств возможен лишь в том случае, если эти таинства не могут быть совершены священником (в силу, например, физического отсутствия либо запрещения осуществлять соответствующие функции).

Кодекс допускает (и в этом отражает фактическое состояние дел) возможность привлечения мирян к осуществлению различных функций в Церкви на постоянно или временной основе на юридической основе трудовых отношений. В этом случае миряне получают право на соответствующую подготовку, которая будет способствовать выполнению ими своих функций должным образом, а также на вознаграждение и пенсионное обеспечение{Канон 231.}.

2.1.3. Обязанности и права клириков

Установив таким образом канонические права и обязанности всех верных Христу и мирян, Кодекс посвящает должное внимание обязанностям и правам особой категории верных Христу – клирикам.

Каноны, посвященные данному вопросу, открываются темой послушания. «На клириков возлагается особая обязанность: выказывать почтение и послушание Верховному Понтифику и своему ординарию»{Канон 273.}.

Дело не должно представляться таким образом, что миряне свободны от обязанности повиноваться лицам, облеченным церковной властью – выше специально указывалось, что такая обязанность мирян получила каноническое закрепление. Дело в другом – в том, что послушание клириков имеет особую природу в силу иерархического общения, в ходе которого клирик участвует в служении епископа.

Послушание в числе прочего подразумевает обязанность клириков принимать назначения, определенные ординарием{Канон 274.}. Помимо общей обязанности послушания, эта обязанность имеет своим основанием также и инкардинацию, в ходе которой клирик не просто приписывается к определенной Церкви, но и обязуется служить ей (в лице тех, кто облечен соответствующей церковной властью).

Вопрос об обязанностях клириков имеет в Кодексе не только «вертикальный срез», т. е. обязанности клириков по отношению к вышестоящим уровням иерархии, но и «горизонтальный срез» – клирики обязаны сотрудничать или, выражаясь ближе к тексту Кодекса, клириков должны соединять узы братства и молитвы, поскольку такое единение рассматривается Кодексом как непреложное условие выполнения задачи созидания Церкви как Тела Христова{Канон 275.}. Показательно, что Кодекс содержит положение, не позволяющее трактовать эту миссию клириков (строения Церкви) как что-то, принципиально отделяющее их от мирян – обязанность сотрудничества клириков между собой подается Кодексом наряду с их обязанностью способствовать миссии мирян в деле созидания Церкви{Канон 275.}.

Есть, впрочем, другой аспект, который не без оснований может рассматриваться как основанный скорее на разнице между клиром и миром, нежели на сходстве между ними. Назовем этот аспект особой святостью жизни. Речь здесь опять же не о том, что этот термин принципиально не применим к мирянам – напротив, святость жизни мирян является христианским идеалом. Но жизнь клириков с целью святости имеет аспекты, принципиально отличающие их жизнь от направленной на достижение той же цели жизни мирян. Наиболее кратким прояснением этой мысли послужит ссылка на целибат как одно из основных средств поддержания этой святости.

Кодекс содержит каноническое закрепление целибата{Канон 277.}. Это положение не ново, в лекциях мы его коснулись впервые, еще рассуждая о праве Древней Церкви. Западная традиция всегда отличалась более принципиальным отношением к безбрачию клира. Кодекс при этом рассматривает целибат не как абстрактное обязательство, вовсе не как бремя, наложенное вопреки естественным желаниям и потому воспринимающееся с ужасом, как мука. Кодекс рассматривает целибат как дар Божий, вследствие которого клирик может с неразделенным сердцем, полностью и более легко посвятить себя служению Богу и человечеству. Целибат является естественным качеством «пути священника», брак исключается не потому, что «нельзя», а потому, что на этом пути он не является естественным, в отличие от пути мирянина.

Кодекс напоминает о правильном поведении с теми лицами, общение клириков с которыми может иметь неблагоприятные последствия для целибата либо послужить основанием для скандала в среде Церкви. Кроме того, диоцезному епископу предоставлено право устанавливать дополнительные нормы, касающиеся соблюдения клириками целибата{Канон 277.}.

Помимо целибата, существует «канонический перечень» других средств, направленных на достижение особой святости жизни клира. К таковым, в частности, относятся:

– выполнение обязанностей пастырского служения,

– духовное окормление ежедневным прикосновением к чтению Писания и причастию,

– литургия часов,

– частые исповеди{Канон 276.}.

В ряду средств, направленных на поддержание клириками духовной жизни, находится и рекомендация клирикам вести совместную жизнь{Канон 280.}. Практика совместной жизни духовенства имеет многовековую традицию в Западной Церкви и поощрялась церковным руководством еще со Средневековья в качестве способствующей соблюдению клириками церковной дисциплины, соответствующей их статусу. Особое внимание в этом аспекте каноническое право и пастырские документы уделяют клирикам, находящимся в отдаленных районах, в церквах которых не бывает службы по несколько дней в неделю{Directory for priests.}.

Каноническое право предоставляет клирикам (исключая тех, которые находятся в институтах посвященной жизни) возможность объединяться в сообщества, направленные на духовные цели, однако при этом предостерегает от участия в тех сообществах, участие в которых может создать затруднения для их статуса клирика{Канон 278.}: в частности, не допускается участие клириков в сообществах, преследующих политические цели{Декларация Конгрегации по делам клира от 8 марта 1982 г.}. Данное право впервые было закреплено именно Кодексом 1983 г., до того оно не было известно каноническому праву.

Традиционно каноническое право содержало запрет на те виды деятельности на те занятия, которые несовместимы со статусом клирика и священнослужением (вспомним такие нормы еще в каноническом праве Древней Церкви). Нынешний Кодекс Римской Церкви не является в этом смысле исключением и содержит ряд канонических запретов{Каноны 285, 286.}, таких как:

– воздержание от всего того, что несовместимо со статусом клирика,

– недопущение занятия общественных (государственных) должностей, которые подразумевают вовлечение в гражданскую службу,

– запрет на управление имуществом светских лиц (организаций), запрет выступать в качестве поручителей (даже своим личным имуществом), обязываться по векселям и другим документам, предполагающим платеж по требованию,

– запрет на занятия бизнесом и торговлей.

Кодекс подтверждает другое традиционное требование, обращенное к клирикам, носить соответствующую одежду, при этом местные конференции епископов могут издавать специальные правила по этому поводу с учетом местных особенностей.

Характерной обязанностью статуса клирика является обязанность продолжать образование. Она понимается Кодексом в разных проявлениях.

Прежде всего, это продолжение изучения Священного Писания и богословских наук. Наличие данной обязанности представляется вполне естественным.

Но, кроме того, существуют и другие науки, имеющие дело со сферами, знание или незнание которых священниками может повлиять в том или ином направлении на выполнение ими своего служения. Кодекс в связи с этим рассматривает изучение светских наук, имеющих значение для их служения, в качестве обязанности клириков, но при этом содержит предостережение от увлечения поверхностными модными течениями и лжеучениями{Канон 279.}.

Кодекс закрепляет естественно исходящую из клерикального статуса обязанность клирика вести простую жизнь и воздерживаться от всего того, что отдаёт суетой{Канон 282.}.

Подытожим тему дисциплины клира канонической обязанностью способствовать миру и гармонии между людьми, основанной на справедливости{Канон 287.}.

2.2. Иерархическое строение Церкви

2.2.1. Общие положения о церковной власти

Проблема соотношения церковной власти и священства. Вопросы власти в Церкви представляют собой достаточно сложную проблему, причем проблему не только юридическую. Скорее даже наоборот: юридические положения о церковной власти возникают не сами по себе, а закрепляют теологические и экклезиологические позиции, выработанные в Католической Церкви по данным вопросам. При этом данные вопросы иногда определяются как наиболее спорные, в отношении которых до сих пор нельзя говорить о едином понимании{New Commentary… P.184.}.

Положения Кодекса, посвященные общим вопросам церковной власти, канонически закрепляют позиции, санкционированные Вторым Ватиканским Собором.

Начнем с основополагающего вопроса: как соотносятся церковная власть и священство? Принадлежит ли власть в Церкви только клиру, или определенной его части, либо миряне как члены Церкви также участвуют в этой власти?

При ответе на данные вопросы Кодекс использует следующую конструкцию. Принявшие таинство рукоположения облечены властью (властью управления) в силу принятия этого таинства. Миряне могут содействовать в осуществлении этой власти{Канон 129.}.

С точки зрения буквального содержания канона представляется, что миряне не рассматриваются в качестве субъектов, обладающих властью в Церкви, они содействуют в ее осуществлении тем категориям верных Христу, которые такой властью обладают, т. е. принявшим таинство рукоположения. На такой трактовке настаивает т. н. мюнхенская школа канонического права. Но в то же время представители другой школы – римской, отстаивая идею об участии мирян в осуществлении церковной власти, указывают, что не следует придавать слишком большого значения буквальному содержанию термина «содействовать», поскольку в других местах Кодекса этот термин употребляется в значении именно участия{New Commentary… P.185}.

В нашу задачу не входит детальное исследование этого вопроса, позиции различных школ приведены здесь для иллюстрации вышеприведенного тезиса о том, что данный вопрос является одним из дискуссионных вопросов в современной канонистике и экклезиологии{В доступной в настоящее время русскоязычной литературе эти вопросы удачно изложены в: Каноническое право о народе Божием и о браке. Сост. священник И. Юркович. М.: Истина и жизнь, 2000. С. 198–222.}.

Виды церковной власти. Кодекс урегулировал ряд вопросов, касающихся структуры церковной власти. В этой связи каноническое право выделяет различные виды церковной власти.

Ординарная и делегированная власть. Прежде всего, существует власть ординарная. Под ординарной понимается власть, которая присуща определенной церковной должности в силу закона, т. е. лицо, занимающее определенную церковную должность, располагает теми властными полномочиями, которые по каноническому праву этой должности присущи. Ординарная власть противопоставляется власти делегированной, которая возникает уже не в силу обладания определенной должностью, а в силу того, как следует из самого ее названия, что она была делегирована определенному лицу. Другими словами, это лицо получило делегированную власть не в силу занятия определенной должности, а в силу наделения его определенными полномочиями.

Кодекс содержит перечень лиц, обладающих ординарной властью: Римский Понтифик, диоцезные епископы и лица, канонически им эквивалентные в смысле того, что им вверена партикулярная Церковь{Канон 134.}.

Другой критерий выделения различных видов власти приводит к каноническому выделению законодательной, исполнительной и судебной власти{Сразу предостережем от соблазна увидеть в церковной власти принцип «разделения властей» – Церковь не приемлет данный принцип, считая церковную власть единой и неделимой, исходящей из одного источника, по сути возможно говорить только о выполнении различных функций единой власти в законодательной, исполнительной и судебной сферах.}.

Законодательная власть (право принятия церковных законов) принадлежит Римскому Понтифику, а также коллегии епископов, диоцезным епископам. Эти лица осуществляют законодательную власть как ординарную. В то же время возможно делегирование законодательной власти в случаях, прямо предусмотренных законом, например, она может быть делегирована конференциям епископов.

Исполнительная власть понимается комментаторами как вынесение церковной властью решений не в виде законов, а в административной форме{New Commentary… P.189.}. Она также может быть ординарной и делегированной. Кодекс специально касается различных аспектов делегирования исполнительной власти, таких как возможности расширительного и ограничительного толкования делегированных полномочий, делегирование нескольким лицам и субделегирование, прекращения полномочий{Каноны 137-142.}.

Судебная власть предполагает право вынесения решений по тем спорным вопросам (либо вынесения церковных наказаний), которые находятся в компетенции церковных судебных органов. Она не может быть делегирована и осуществляется только судьями и судебными коллегиями в соответствии с каноническим правом{Канон 135.}.

Церковная должность. Осуществление власти в Церкви практически всегда связано с обладанием определенной церковной должностью. Это не противоречит тому, что было сказано выше об ординарной и делегированной власти, когда говорилось, что только ординарная власть непосредственно исходит из обладания должностью – ведь в случае делегированной власти она должна быть делегирована от власти ординарной, и нередко делегируется она лицу, занимающему определенную должность.

Церковная должность определяется Кодексом как любое служение (munus), созданное в качестве постоянного (stabiliter) божественным или церковным правом для достижения духовной цели{Канон 145.}. Такое определение основано на решениях Второго Ватиканского Собора, в частности, именно такое определение получила церковная должность в Декрете о служении и жизни священников{Presbyterorum ordinis, 20.}.

Кодекс не содержит какого-либо перечня прав и обязанностей, связанных с церковной должностью, установив общее правило, согласно которому соответствующие права и обязанности определяются законом (декретом), на основании которого учреждена та или иная церковная должность.

Способы предоставления церковной должности. Каноническое право признает несколько способов предоставления церковных должностей. При любом способе предоставления должны строго соблюдаться каноническое нормы, устанавливающие способ и условия ее предоставления, под страхом недействительности акта предоставления церковной должности.

Способы предоставления церковных должностей, предусмотренные каноническим правом, таковы:

– предоставление должности по свободному усмотрению полномочной церковной власти. Примером может служить назначение на должность диоцезного епископа по свободному усмотрению Римского Понтифика, назначение приходских пастырей по свободному усмотрению диоцезного епископа;

– поставление (назначение) по представлению. Данный способ предоставления церковной должности может иметь место в тех случаях, когда какая-либо каноническое учреждение имеет право представить кандидата на соответствующую должность (например, капитул каноников имеет право представить кандидата на определенную должность в соответствии с уставом капитула), однако утверждение представления оставлено на усмотрение полномочной церковной власти;

– утверждение по результатам выборов или удовлетворение прошения. Утверждение по результатам выборов имеет место в том случае, когда каноническими нормами предоставлено право выбора кандидата на определенную должность с последующим утверждением полномочной церковной властью (примером может служить выбор капитулом каноников главы капитула с последующим утверждением избранного лица диоцезным епископом). Что касается удовлетворения прошения, то такой способ имеет место, когда избиратели изъявляют желание избрать лицо, которое не может быть избрано в силу наличия препятствия, в этом случае избиратели вправе подать прошение о допущении такого лица к соответствующей церковной должности;

– выборы с последующим принятием должности избранным лицом, таким образом происходит замещение должности Римского Понтифика.

Каким бы способом ни происходило предоставление церковной должности, акт ее предоставления должен быть скреплен письменно.

Общие условия предоставления церковной должности. Кодекс устанавливает ряд общих правил предоставления церковных должностей, относящихся к порядку их предоставления одним из указанных выше способов и устранению возможных противоречий, связанных с предоставлением церковной должности.

По общему правилу предоставление церковной должности производится тем уровнем церковной власти, которым учреждена соответствующая должность. Не допускается предоставление одному лицу двух или более «не совместимых друг с другом» церковных должностей, т. е. таких должностей, исполнение которых одним лицом в одно и то же время не представляется возможным. Примером может служить невозможность исполнения обязанности приходского священника одним лицом в двух отдаленных приходах.

Не допускается предоставление церковной должности, которая в момент предоставления не является вакантной, причем тот факт, что впоследствии она стала вакантной, не делает предоставление действительным. Иное правило действует в отношении должности, которая была предоставлена на определенный срок: предоставление такой должности может быть сделано в течение шести месяцев до истечения срока полномочий лица, прежде назначенного на эту должность, при этом предоставление вступает в силу в день, когда соответствующая должность становится вакантной.

Однако, допуская такое предварительное предоставление церковной должности, Кодекс не признает юридических последствий за обещанием предоставить церковную должность.

Предоставление церковной должности, которая не является вакантной, возможно только в том случае, если в момент предоставления эта должность замещена лицом без достаточных канонических оснований (незаконно), в этом случае предоставление церковной должности сопровождается заявлением о незаконном пребывании соответствующего лица на данной должности.

Требования к кандидатам на церковные должности. Общие требования к кандидатам сводятся к следующему. Во-первых, кандидат должен находиться в общении с Церковью. Во-вторых, кандидат должен обладать теми качествами, которые необходимы с точки зрения отправления конкретной церковной должности. Такими качествами могут быть наличие сана, ученой степени, возраст и др. – эти качества различны в зависимости от того, о какой должности идет речь, они определяются универсальным правом или правом отдельной Церкви либо правилами соответствующего канонического учреждения.

В связи с этим установлены общие правила, касающиеся последствий предоставления церковной должности лицу, не обладающему качествами, необходимыми для исполнения соответствующей должности. Последствия зависят от того, каким образом определены качества, необходимые для исполнения церковной должности. Если каноническими нормами напрямую установлены какие-либо качества, необходимые для того, чтобы назначение было действительным, то предоставление данной должности кандидату, не обладающему данными качествами, всегда будет рассматриваться как недействительное (например, предоставление должности приходского священника лицу, не являющемуся священником). В остальных случаях предоставление должности рассматривается в качестве действительного, но оно может быть отменено решением полномочной власти.

Наряду с этим Кодекс подтверждает безусловную недействительность предоставления церковной должности путём симонии, т. е. «покупки».

Современное каноническое право разрешает назначать на церковные должности не только священников, но и мирян. Однако для ряда церковных должностей существует категоричное требование, в соответствии с которым они могут замещаться только священниками. Каноническим критерием выделения таких должностей является «полная забота о душах» (plena animarum cura) как неотъемлемая обязанность, присущая определенной церковной должности (например, приходской священник). Замещение таких должностей является недействительным до рукоположения кандидатов.

Правила, относящиеся к отдельным способам предоставления церковной должности. Наряду с общими правилами предоставления церковных должностей каноническое право содержит нормы, относящиеся к каждому конкретному из перечисленных выше пяти способов предоставления церковной должности.

Нормы, относящиеся к предоставлению церковной должности в порядке свободного усмотрения, наиболее лаконичны – Кодекс содержит по этому поводу только одну статью, устанавливающую право диоцезного епископа предоставлять церковные должности по своему усмотрению в пределах диоцеза. Исключение составляют случаи, когда каноническое право напрямую предписывает назначение на определенные должности иным способом. Тот факт, что диоцезный епископ в ряде случаев обязан произвести предварительные консультации при назначении на церковную должность определенного кандидата, не меняет характера его действий как свободного усмотрения.

Следует также отметить приверженность Кодекса данному способу предоставления церковной должности в тех случаях, когда по какой-либо причине не происходит предоставления церковной должности иным предписанным каноническим способом.

Назначение на церковную должность по представлению должно происходить с соблюдением правил, относящихся к процедуре представления. Эти правила предусматривают, что представление может быть сделано только лицом, которое имеет право представления кандидата на соответствующую должность, при этом представление должно быть сделано в пределах установленного срока (общее правило – в течение трех месяцев со дня появления вакансии). Каноническое право допускает представление одновременно нескольких кандидатов на одну должность, в этом случае полномочная церковная власть вправе назначить одного из кандидатов по своему усмотрению. Право усмотрения возрастает в том случае, если в течение установленного срока ни один из кандидатов не был представлен, либо в течение двух раз подряд были представлены кандидаты, которые не соответствуют требованиям к вакантной должности – в этом случае полномочная церковная власть получает право произвести назначение на вакантную должность по своему усмотрению.

Запрещается представлять на должность самого себя, равно как и лицо, которое не желает получить соответствующую церковную должность.

Более многочисленны канонические нормы, касающиеся выборов, предшествующих занятию церковной должности.

По общему правилу, выборы должны происходить в соответствии с нормами Кодекса, однако в данном вопросе правила, установленные в местных законах или уставах преобладают.

Выборы кандидата на вакантную должность должны быть проведены в течение трех месяцев со дня открытия вакансии (если более длительный срок не установлен в соответствующем уставе), в противном случае полномочная церковная власть получает право назначения на соответствующую должность по своему свободному усмотрению.

Каноническое право исходит из необходимости участия в голосовании всех лиц, имеющих соответствующее право голоса. Поданный голос считается действительным, если он свободен, выражен в форме тайного голосования, абсолютен, определенен.

Каноническому праву известна конструкция «избирательного компромисса», суть которой в том, что избиратели единогласно (в письменной форме) передают свое право одному или нескольким лицам. Эти лица могут как состоять в той же группе (организации), так и быть приглашенными извне, при этом действует одно ограничение: если соответствующая группа состоит только из клириков, то лицо (лица), которому передается избирательное право, должно быть рукоположено. Избирательный компромисс прекращается, если он отозван избирателями, если не выполнены условия соглашения об избирательном компромиссе, а также если выборы оказались недействительными.

Последствия выборов различны, они зависят от способа предоставления церковной должности.

Если речь идет о выборах с последующим принятием должности избранным лицом, то в течение восьми дней после выборов такое лицо должно сообщить о своем принятии или непринятии соответствующей должности. Упущение данной обязанности влечет потерю права занять вакантную должность, хотя не лишает права вновь быть избранным в качестве кандидата на нее.

Если речь идет о выборах с последующим утверждением полномочной церковной властью, избранное лицо должно обратиться за таким утверждением (упущение данной обязанности влечет потерю права быть утвержденным на вакантную должность). Полномочная церковная власть не вправе отказать в утверждении, если избранное лицо соответствует требованиям, предъявляемым к кандидату на соответствующую должность, и выборы были проведены в соответствии с нормами права.

Прошение о допуске к вакантной должности лица, не могущего ее занять в силу наличия препятствия, должно быть принято теми же лицами, которые вправе выбирать кандидата на соответствующую должность, при этом устанавливается требование квалифицированного большинства в две трети голосов. В течение восьми дней прошение должно быть направлено церковной власти, полномочной произвести утверждение соответствующей должности и предоставить диспенсацию{Т. е. освобождение от препятствия.}; при этом удовлетворение прошения остается всецело в пределах усмотрения полномочной церковной власти.

Утрата церковной должности. Каноническое право предусматривает следующие способы утраты церковной должности:

• истечение срока, на который должность была предоставлена;

• достижение возраста, установленного каноническим правом;

• отставка;

• перевод;

• отстранение;

• лишение.

Каноническое право устанавливает возрастной предел нахождения на церковной должности, который равен 75 полным годам, хотя чаще всего достижение такого возраста рассматривается как основание для отставки, а не как автоматическое прекращение полномочий.

Каноническое право признает право на отставку с церковной должности любого лица «при наличии справедливого основания» (justa causa). Прошение об отставке подается в адрес того уровня церковной власти, которому принадлежит право предоставления соответствующей должности. Прошение удовлетворяется при наличии справедливой и соразмерной причины.

Перевод с одной церковной должности на другую допускается в тех случаях, когда одна и та же церковная власть вправе предоставить обе указанные должности (если предоставление таких должностей находится в компетенции различных властей, то может иметь место отставка с одной и последующее предоставление другой должности, но не перевод).

Отстранение может иметь место в случае прошествия срока, на который была предоставлена церковная должность, а до прошествия такового, равно как и в отношении должности, которая предоставлена на неопределенный срок – только при наличии веских причин. В качестве таких причин Кодекс выделяет утрату статуса клирика, утрату общения с Римской Церковью, попытку заключения брака (даже гражданского) лицом, принявшим таинство рукоположения.

Наконец, лишение должности может иметь место в качестве санкции за совершенное правонарушение.

2.2.2. Верховная власть в Церкви

Общие положения. Раздел Кодекса, посвященный вопросам верховной власти в Церкви, с самого начала оперирует двумя понятиями, имеющими основополагающее значение для уяснения характера верховной власти в Римской Церкви: Римский Понтифик и коллегия епископов. Уместно начать с цитирования канона, лаконично излагающего данную проблематику:

«Как по установлению Господню святой Пётр и прочие Апостолы составляют одну Коллегию, так же связаны между собою Римский Понтифик, преемник Петра, и Епископы, преемники Апостолов»{Канон 330.}.

Лаконичный канон 330 отражает сложнейшую проблему, которой посвящены целые тома солидных теологических и экклезиологических трудов, споров, посвященных проблемам высшей власти в Церкви, и прежде всего – характеру взаимоотношений между Римским Папой и Коллегией Епископов.

Прежде всего оговоримся: речь идет не об отношениях между Папой и церковным Собором: коллегия епископов – это не собор епископов, это совокупность всех епископов Католической Церкви, независимо от того, собраны ли они на собор или рассеяны по миру. Коллегия епископов – это постоянно существующая величина, и общение Папы с коллегией епископов – это постоянно существующий феномен, предстающий как наследование Папой и епископами общения Святого Петра с другими Апостолами. Общение Папы и коллегии епископов носит, таким образом, не территориальный или временной, вообще не сугубо внешний характер, а характер особого церковного постоянного общения.

Не будет ошибочным утверждение, что в современных условиях невозможно представить себе каноническое решение проблемы верховной власти в Церкви без нахождения властного баланса между Римским Понтификом и Коллегией Епископов. Достаточно даже бегло взглянуть на историю Церкви, чтобы согласиться со сказанным. Эта история дает нам примеры различных моделей взаимоотношений между Папой и Коллегией Епископов, получившие названия Папизм, епископализм, консилиаризм. Названия говорят сами за себя: первенство власти Папы над властью Коллегии Епископов, первенство власти Коллегии Епископов, первенство власти церковных Соборов.

Специалисты не без основания усматривают в формулировке Кодекса сохранение характерных для последних ста с лишним лет тенденций первенства власти Папы над властью Коллегии Епископов. Эти тенденции нашли свое документальное подтверждение на Первом Ватиканском Соборе. Кроме того, теологические документы, лежащие в основе канонических положений о высшей власти в Церкви, открыто говорят о том, что термин «коллегия» не должен пониматься в сугубо юридическом смысле, т. е. как совокупность равных по своим полномочиям субъектов{Пояснительная заметка 1 к Lumen Gentium.} (именно такой смысл вкладывало в понятие «коллегия» римское право).

Обратим внимание также на оговорку «по велению Господа» (statuente Domino), содержащуюся в тексте канона – она указывает на то, что закрепленное каноном 330 положение дел имеет происхождение в божественном праве.

Дальнейшая структура канонов проясняет взаимное значение и роль Римского Понтифика и Коллегии Епископов.

Римский Понтифик. «Епископ Римской Церкви, в коем пребывает служение (munus), особым образом порученное Господом Петру, первому из Апостолов, и подлежащее передаче его преемникам, является главой Коллегии Епископов, Наместником Христа и Пастырем всей Церкви на сей земле. Поэтому в силу своей должности он пользуется в Церкви верховной, полной, непосредственной и универсальной ординарной властью, которую он всегда может свободно осуществлять»{Канон 331 (пер. А. Н. Коваля).}.

Остановимся на основных составляющих емкого канонического определения должности Римского Понтифика.

Прежде всего, канон подчеркивает уникальность положения Апостола Петра, наследником которого Римский Понтифик является в силу правопреемства, о котором также идет речь в этом каноне. Тем самым первенство Римского епископа, основанное на соответствующем прочтении Евангелия от Матфея{Напомним еще раз: «И Я говорю тебе: ты – Петр (камень), и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее. И дам тебе ключи от Царства Небесного; и что свяжешь на земле, то будет связано на небесах; и что разрешишь на земле, то будет разрешено на небесах» (Матф. 16:18-19).}, получает каноническое закрепление указанием на уникальность «должности», служения, возложенного Иисусом на Петра.

Канон именует Римского Понтифика:

– главой коллегии епископов, что должно восприниматься в более широком каноническом контексте как то, что коллегия не может действовать без главы,

– викарием Христа – титул, который ранее использовался Восточными Римскими императорами, за Римскими Папами этот титул сохранился, начиная с Иннокентия III (до того Папы назывались викариями Петра){Комментаторы Кодекса не без оснований замечают, что этот титул является одним из объектов раздражения со стороны других христианских Церквей: New Commentary… P.432.},

– пастырем Вселенской Церкви – обратим внимание, что речь идет о Папе не как о главе Вселенской Церкви, но как о ее пастыре, т. е. опять-таки термин используется не в юридическом, но пастырском смысле.

Очень существенное значение имеют положения канона, указывающие на разновидности и характер Папской власти. Согласно тексту канона, власть Папы характеризуется как ординарная, т. е. присущая в силу самого служения (munus), но при этом она обладает теми качествами, о которых Кодекс ничего не говорит, когда описывает собственно ординарную власть{См. выше о канонах 129-144.}. Эти дополнительные характеристики суть власть верховная, полная, непосредственная и универсальная.

Верховной властью обладает, как уже указывалось, не только Римский Понтифик, но и Коллегия Епископов, однако Коллегия Епископов не обладает таковой без Папы, в то время как Папа обладает верховной властью и отдельно от Коллегии Епископов. Аналогична ситуация с полной властью – таковой также обладает Коллегия Епископов, но в отличие от коллегии Папа может осуществлять эту власть и самостоятельно. Эти выводы основываются на характеристике папской власти как непосредственной, в силу чего он не нуждается в особых формах и процедурах для осуществления своей власти и вправе проявить эту власть на любой стадии и на любом уровне церковной юрисдикции. Наконец, папская власть охарактеризована как универсальная – первоначально (в Средние века{Булла Бонифация VIII Unam sanctam.}) этот термин означал первенство власти Папы как в духовных, так и в светских вопросах, первенство папской власти над властью светских правителей. В настоящее время такая трактовка данного термина нереальна и практически универсальность папской власти может означать распространение ее на Вселенскую Церковь.

Кроме отмеченных характеристик, власть Папы как ординарная также отличается от другой церковной ординарной власти – согласно Кодексу, он обладает первенством (principatum) ординарной власти. Из текста Кодекса можно заключить, что первенство понимается как присутствие Папской власти (первичность Папской власти) во власти епископов, и этим епископская власть усиливается и охраняется{Канон 333.}. Епископы рассматриваются Кодексом в качестве ассистирующих Римскому Папе в осуществлении служения, аналогичная роль в этом свете отведена Кодексом кардиналам{Канон 334.}.

Наконец, отметим каноническое исключение какой-либо апелляции в отношении решения или декрета Римского Понтифика{Канон 333.}.

Кодекс не излагает процедуру выборов Римского Папы – традиционно эти вопросы рассматривались в других актах канонического права. Из периода jus novum известна процедура избрания Римского Понтифика двумя третями кардиналов, которая в целом сохранялась до недавнего времени. В двадцатом веке некоторые акты канонического права внесли определенные изменения в эту процедуру{Среди таких актов следует отметить апостольские конституции Vacantis Apostolicae Sedis (1945), Romano Pontifici eligendo (1975), Universi Dominici gregis (1996).}. Вначале было закреплено правило, в соответствии с которым для избрания Римского Понтифика необходимо было две трети плюс один голос, а в настоящее время практически возможно избрание Папы абсолютным большинством голосов, т. е. невозможность избрать Папу традиционными методами преодолевается другим методом голосования{New Commentary… P.437.}.

Подобно тому как на решения Папы нет апелляции, нет и инстанции, которая могла бы утвердить выборы Папы. В этом свете логично, что избрание Папы получает юридическую силу с принятием избранным кандидатом такого избрания{Канон 332.}. Равным образом отречение Папы от служения также не нуждается в каком-либо одобрении: единственное требование, которое Кодекс устанавливает для действительного отречения – свобода воли Папы и объявление об отречении, совершённое надлежащим образом{Канон 332.}.

Пока Папский престол остаётся вакантным, Кодекс не допускает канонического правотворчества{Канон 335.}.

Коллегия Епископов. Кодекс определяет (или описывает) Коллегию Епископов следующим образом:

«Коллегия Епископов, главой которой является Верховный Понтифик, а членами – Епископы в силу тáинственного посвящения и иерархического общения с главой и членами Коллегии, и в которой постоянно пребывает собор апостолов, тоже является (вместе со своим главой, но никогда – без своего главы) субъектом верховной и полной власти по отношению ко всей Церкви»{Канон 336 (пер. А. Н. Коваля).}.

Данный лаконичный канон и подытожил сложнейшие экклезиологические дискуссии, и в то же время сам явился их основой. Из того, что было сказано выше о Римском Понтифике, основные идеи, воплощенные в этом каноне, уже становятся ясны. Центральное место занимает идея не просто наличия Коллегии Епископов как corpus apostolicum (букв. «апостольское тело»), но идея взаимоотношения коллегии с главой – Коллегия Епископов является носителем верховной и полной власти во Вселенской Церкви вместе со своим главой, но никогда – без своего главы. Онтологически Коллегия Епископов существует всегда в силу епископской хиротонии и иерархического общения, т. е. несколько упрощенно выражаясь, коллегия епископов существует просто в силу наличия епископов. Но действовать Коллегия Епископов может лишь в обозначенном взаимодействии со своей главой, причем, именно как с главой.

Следующий канон проясняет порядок деятельности Коллегии Епископов. Согласно Кодексу, Коллегия Епископов может действовать в форме:

– Вселенского Собора,

– эпистолярного собора,

– в иных формах, определенных Римским Понтификом{Канон 337.}.

Вселенский Собор созывается Римским Папой, Папа председательствует на соборе, вправе переносить, приостанавливать работу или распускать собор, а также утверждать декреты, принятые собором. Кроме того, Римский Понтифик определяет вопросы, выносимые на Собор, и устанавливает порядок работы Собора. Участники Собора вправе выдвигать иные вопросы для обсуждения, но они включаются в повестку дня, только будучи одобрены Римским Понтификом{Канон 338.}.

Идея эпистолярного Собора заключена в положениях Кодекса, касающихся такого способа осуществления Коллегией Епископов верховной и полной власти во Вселенской Церкви, как «совместная деятельность Епископов, рассеянных по всему свету, которая должна исполняться как таковая по указанию Римского Понтифика либо свободно им приниматься, чтобы тем самым совершался подлинно коллегиальный акт»{Канон 337.}. Комментаторы используют для такой формы осуществления власти Коллегией Епископов термин «эпистолярный Собор» и выражают следующее резонное мнение: поскольку при данной форме епископы «рассеяны по свету», наиболее вероятно, что эта форма может практически иметь место опять же только по инициативе Римского Понтифика{New Commentary … P.448.}.

Иные формы осуществления власти Коллегией Епископов, возможность которых упомянута Кодексом, в настоящее время не определены. Но в любом случае исключается возможность издания каких-либо декретов или иных документов другого рода либо придания им юридической силы, если эти документы не одобрены Римским Понтификом, даже если изначально они явились результатом епископской коллегиальной инициативы{Канон 341.}.

Из сказанного следует, что практически Коллегия Епископов не может осуществлять свою деятельность вне инициатив Римского Понтифика.

Синод епископов. Кодекс предусматривает еще один епископский орган – Синод епископов. Синод епископов представляет собой консультативный по своей природе орган, состоящий из епископов (группа епископов, по выражению Кодекса), представляющих различные регионы мира. В качестве основополагающей цели данного органа Кодекс рассматривает укрепление союза между Римским Понтификом и епископами и оказание консультативной помощи Римскому Понтифику в сохранении и укреплении веры, церковной дисциплины и при решении других вопросов, касающихся деятельности Церкви в современном мире{Канон 342.}.

Кодекс особо подчеркивает, что Синод епископов вправе обсуждать, но не решать вопросы, – кроме тех случаев, когда соответствующие полномочия были предоставлены Синоду Римским Понтификом{Канон 343.}. В сферу полномочий Римского Понтифика входят и процедурные вопросы деятельности Синода – Римский Понтифик созывает Синод и председательствует на нем, назначает его участников либо утверждает участников, избранных соответствующей партикулярной Церковью, определяет повестку дня и вопросы, подлежащие обсуждению{Канон 344.}.

Каноническое право предусматривает возможность созыва генерального синода и специального синода – первые рассматривают вопросы, относящиеся ко Вселенской Церкви, вторые – вопросы конкретного региона.

Кардиналы Римской Церкви. Институт кардиналов уже известен читателям по темам, относящимся к jus novum. В настоящее время канонические нормы, регулирующие данный институт, содержат как новые положения, так и отражение тех правил, которые существовали в отношении кардиналата со времен Средневековья.

Современное каноническое право определяет кардиналов как клириков, объединенных в специальную коллегию, в полномочия которой входят избрание Римского Понтифика и оказание помощи Римскому Понтифику{Канон 349.}. При этом каноническое право не содержит какого-либо перечня, который мог бы служить в качестве описания полномочий кардиналов и коллегии кардиналов – речь идет о тех вопросах, которые Римский Понтифик сочтет достаточно важными, чтобы решать их с участием кардиналов.

Традиционно кардиналы, призываясь Римским Папой к решению тех или иных вопросов, сохраняли свой сакральный ранг, оставаясь епископом, пресвитером или диаконом. Соответственно jus novum известны кардиналы-епископы, кардиналы-пресвитеры и кардиналы-диаконы. В настоящее время это деление сохраняется, в современных условиях оно означает не различный объем сакральных полномочий, а различные иерархические уровни внутри коллегии кардиналов.

Коллегия кардиналов избирает декана, результаты выборов утверждает Римский Понтифик. Декан не возглавляет коллегию кардиналов – он рассматривается в качестве первого среди равных («привычная» для средневекового западноевропейского права формула primus inter pares) и в качестве такового председательствует в коллегии, но не облечён никакой властью управления в отношении других кардиналов{Канон 352. Кардинал-декан также объявляет имя вновь избранного Римского Понтифика (канон 355).}.

Поскольку кардиналы призваны помогать Римскому Понтифику в управлении Церковью, канонически закреплена обязанность кардиналов находиться при Римском Понтифике. Кодекс при этом различает две ситуации в зависимости от того, является ли кардинал диоцезным епископом. Если он таковым не является, то должен постоянно находиться в Риме, если же он при этом, являясь диоцезным епископом, должен осуществлять соответствующие епископские (епархиальные) функции, то может находиться в своем диоцезе, но являться в Рим по требованию Римского Понтифика{Канон 356.}.

Характерные способами, которыми кардиналы оказывают помощь Римскому Понтифику, традиционно являются консистории и должности в Римской курии. Кроме того, Римский Понтифик вправе поручить кардиналу любую миссию по своему усмотрению{Канон 358.}.

Консистория представляет собой достаточно традиционную форму – собрание кардиналов под председательством Папы, в ходе которого Папа обсуждает вопросы с кардиналами в открытой беседе. Кодекс различает ординарную и экстраординарную консистории. Ординарная консистория созывается для обсуждения вопросов, естественно возникающих с определенной периодичностью, либо для совершения определенных торжественных актов (призвание к кардинальскому служению, канонизация святых), в то время как экстраординарная созывается для решения более специальных или возникших очень серьезных вопросов. Первостепенное значение, которое придается каноническим правом экстраординарным консисториям, видно хотя бы из следующего: если участие в ординарной обязательно лишь для кардиналов, находящихся в Риме, то для участия в экстраординарной консистории все кардиналы обязаны прибыть в Рим{Канон 353.}.

В отношении кардиналов установлены возрастные ограничения. По достижении 75 лет они обязаны подать Римскому Понтифику прошение об отставке (решение вопроса оставлено за Понтификом){Канон 354.}. Кроме того, к участию в выборах Римского Папы допускаются кардиналы в возрасте до 80 лет.

Римская курия. В течение уже достаточно длительного исторического периода деятельность Римского Понтифика по управлению Вселенской Церковью осуществляется при помощи Римской курии{Curia в переводе означает «двор».}. Курия не была создана каким-либо нормативным актом, скорее она отразила объективную необходимость ассистирования Римскому Понтифику при исполнении им своего служения. Впоследствии в каноническом праве появились нормативные акты по куриальным вопросам, которые в определенной степени отражали фактически сложившуюся структуру понтификального управления, а в ряде случаев реформировали отдельные аспекты куриальной деятельности.

Кодекс канонического права содержит только два канона, посвященных курии. Центральным положением этих канонов можно считать следующее: Римская курия осуществляет свою деятельность от имени и по поручению Верховного Понтифика во благо и для служения Церквам. Кодекс также кратко обозначает структуру курии и указывает, что курия включается в состав понятия «Апостольский Престол» или «Святой Престол» – кроме тех случаев, когда из контекста следует, что эти понятия имеют в виду исключительно Римского Понтифика{Каноны 360, 361.}.

В своей деятельности курия руководствуется, наряду с Кодексом, также специальными церковными законами. Среди таких актов особо выделяется апостольская конституция Иоанна Павла II Pastor bonus, которая, наряду с закреплением структуры и решением процедурных вопросов, содержит положения, составляющие теологическую основу существования и деятельности Римской курии. Их основной смысл состоит в том, что курия не является исключительно понтификальным учреждением, рассматривается также как связанная со всеми епископами; она является выражением общения епископов и Вселенской Церкви – общения, разделяемого с Понтификом и от него зависящего. Курия, таким образом, не просто понтификальный институт, помогающий Римскому Папе в управлении Церковью, но институт, выражающий заботу о единстве Церкви.

Структурно курия состоит из следующих подразделений{Более полно структура Римской курии приведена в книге Юркович И. Каноническое право о народе Божием и о браке. М.: Истина и жизнь, 2003. С. 228–239.}:

– государственного секретариата{Состоит из двух подразделений, занимающихся общими вопросами Вселенской Церкви (Отдел общих вопросов) и внешнеполитическими вопросами – взаимоотношениями с государствами (Отдел сношений с государствами).},

– конгрегаций{В настоящее время существует 9 конгрегаций: конгрегация вероучения, конгрегация по делам Восточных Церквей, конгрегация богослужения и таинств, конгрегация канонизации святых, конгрегация по делам епископов, конгрегация евангелизации народов, конгрегация по делам клириков, конгрегация по делам институтов посвященной жизни и обществ апостольской жизни, конгрегация католического образования.},

– трибуналов{Апостольская пенитенциария (вопросы внутренней административной подсудности), Верховный суд Апостольской сигнатуры (обжалование решений суда «Рота Романа», административные споры и конфликты полномочий между церковными ведомствами, другие судебные вопросы), Суд «Рота Романа» (матримониальные вопросы, апелляции на решения ординарных судов).},

– других институтов{К числу их относятся Понтификальные советы (по делам мирян, по содействию единству христиан, по вопросам семьи, по вопросам культуры, по истолкованию законодательных текстов и др.), службы (по управлению имуществом, по экономическим делам), понтификальные комиссии и комитеты и некоторые другие органы.}.

Легаты Римского Понтифика. История Церкви знает многовековую практику направления Римским Понтификом своих представителей для участия в различных форумах со специальными миссиями (например, представители на Вселенских Соборах). В ходе последующей церковной истории возникла практика представительства Папы перед главами государств, которое перерастало и в представительство постоянное.

В настоящее время правовые вопросы, связанные с легатами Римского Понтифика, закреплены в Кодексе и в моту проприо Sollicitudo omnium Ecclesiarum. Кроме того, если речь идет о легатах для представительства перед государствами, они подчиняются соответствующим нормам международного права.

Кодекс рассматривает назначение легатов как неотъемлемое право Римского Понтифика, причем он волен назначать легатов как в отдельные (партикулярные) Церкви, так и для представительства перед народами, регионами, государствами, официальными властями{Канон 362.}. Соответственно Кодекс закрепляет функции легатов во внутрицерковных отношениях, с одной стороны, и в качестве дипломатических миссионеров, с другой{Каноны 364, 365.}.

2.2.3. Партикулярные Церкви

Общие положения. Прежде всего необходимо верное понимание термина «партикулярный» – правильное понимание той смысловой нагрузки, которую он несет в каноническом праве. Менее всего речь идет о партикулярной Церкви как о «подразделении» Церкви Вселенской. Партикулярность зиждется на совсем ином основании: на понимании Церкви как общения (communio) Церквей партикулярных и Вселенской. Именно такое понимание лежит в основе отношений между партикулярными Церквами и Вселенской Церковью{В частности, именно на это обращается внимание в апостольской конституции Sacrae disciplinae leges, посредством которой Иоанн Павел II обнародовал Кодекс канонического права 1983 г.}.

Важность верного понимания этого вида взаимоотношений неоднократно подчеркивалась в официальных документах Ватикана. Приведем следующую цитату, более чем удачно иллюстрирующую тот смысл, который вкладывается в понятие «общение Церквей» и, соответственно, в понятие партикулярной Церкви: «…епископы обеспечивают, чтобы Церкви, служителями которых они являются, продолжали единую Церковь Христа, основанную на вере и служении апостолов… Общение внутри партикулярных Церквей и между ними есть дар Божий»{Цит. по: New Commentary on the Code of Canon Law… P.501.}.

Чаще всего партикулярная Церковь существует в форме диоцеза (в Восточном варианте – епархии), возглавляемого епископом. Кроме того, каноническому праву известны другие виды партикулярных Церквей{Канон 368.} – территориальная прелатура, территориальное аббатство, апостольский викариат, апостольская префектура, постоянная апостольская администрация. В настоящей книге мы остановимся только на основном виде партикулярной Церкви – диоцезе.

Каноническое право понимает под диоцезом верных Христу, которые вверены епископу как пастырю, при этом опять же подчеркивается, что в диоцезе присутствует и действует единая, святая, католическая и апостольская Церковь Христа{Канон 369.}.

Каноническое регулирование партикулярной Церкви предполагает уяснение, по крайней мере, двух групп вопросов: канонический статус епископа как главы партикулярной Церкви и каноническое регулирование внутреннего управления партикулярной Церковью.

Епископ. Современное теологическое учение о епископе отражено в ряде официальных документов Католической Церкви, прежде всего в Lumen gentium (19-21) и Christus Dominus (2). Каноническое закрепление теологического учения находим в Кодексе в следующем виде{Канон 375.}:

– епископ является наследником апостолов,

– епископ является пастырем Церкви,

– в качестве такового он наследует троякое служение (munera) – учительство, священнослужение, управление,

– это троякое служение может быть осуществлено только в иерархическом общении (communio) с главой и членами Коллегии Епископов.

Смысл отмеченных положений нам уже во многом ясен из того, что было выше сказано о высшей власти в Церкви.

Каноническое право разделяет епископов диоцезных и титулярных. Диоцезный епископ – епископ, которому вверен диоцез, остальные епископы рассматриваются в качестве титулярных{Канон 376. К категории титулярных относится достаточно большая группа епископов: диоцезные епископы в отставке, епископы-коадъюторы (т. е. епископы, назначенные в помощь диоцезному епископу), а также епископы, носящие титул титулярных (среди них легаты Святого Престола, апостолические викарии, апостолические администраторы и др).}.

Напомним, что со времен Древней Церкви каноническое право, относящееся к поставлению епископов, различает избрание и рукоположение (хиротонию) как два процесса, в единении которых осуществляется приобретение епископского служения, где избрание играло служило средством отбора достойного кандидата, а рукоположение вводило его в соответствующее сакральное достоинство. Кодекс в части определения достойного кандидата допускает две процедуры: назначение епископа или утверждение законным образом избранного кандидата, при этом как назначение, так и утверждение избранного кандидата осуществляется Верховным Понтификом. Если речь идет о назначении епископа, то Верховный Понтифик вправе делать это по своему усмотрению, без всяких ограничений{Канон 377.}. Что же касается выборов, то каноническое право предписывает конференциям епископов по крайней мере раз в три года втайне составлять списки священников, достойных, с их точки зрения, епископского достоинства, и сообщать о таковых Апостольскому престолу. Кроме того, каждый епископ вправе сообщить Апостольскому Престолу имена священников, которых он считает достойными. Каноническое право предписывает также исследование мнения о кандидате в епископы апостольским легатом, причем апостольский легат вправе не ограничиваться мнением только священнослужителей, но также и мирян, «отличающихся своим здравомыслием»{Канон 377.}.

Традиционно каноническое право содержало требования, предъявляемые к кандидатам в епископы. Современный Кодекс также содержит перечень качеств, необходимых для кандидата в епископы, к числу которых относятся:

– глубина веры, добропорядочность, благочестие, ревностность в спасении душ, мудрость, честность, человеческие достоинства, а также другие качества, которые позволяют рассматривать его в качестве достойного кандидата,

– хорошая репутация,

– возраст не моложе 35 лет,

– нахождение в священстве не менее 5 лет,

– докторская степень или степень лиценциата Писания, теологии или канонического права, полученная в высшем учебном заведении, одобренном для этой цели Апостольским Престолом, либо он должен быть специалистом в этих сферах, хотя и не имея соответствующей степени.

Показательно, что данный перечень не следует воспринимать как сугубо формальный, как если бы кандидат, внешне удовлетворяющий данным качествам, получал бы безусловное право быть ординированным в качестве епископа. Во-первых, сам перечень прибегает к очень широким формулировкам (как, например, «другие качества, которые позволяют рассматривать его в качестве достойного кандидата»){Показательно, что комментаторы Кодекса считают возможным (и с этим можно согласиться), что при решении вопроса о пригодности кандидата имеют значение не просто абстрактно взятые качества человека, но и конкретные потребности конкретного диоцеза либо иной епископской должности, для которой подбирается кандидат. См.: New Commentary …P.517.}. Во-вторых, наличие данных качеств само по себе еще не содержит ответа на вопрос о достойности кандидата – в любом случае каноническое право отдает решение этого вопроса на усмотрение Апостольского Престола{Канон 378.}.

Помимо епископского посвящения избранного кандидата, каноническое право требует от него произнести исповедание веры и присягнуть на верность Апостольскому Престолу согласно формуле, утверждённой Апостольским Престолом{Канон 380.}.

Наибольшее количество канонов в Кодексе посвящено диоцезному епископу, что естественно, поскольку именно диоцезы составляют основную часть партикулярных Церквей.

Каноническое право признает за диоцезным епископом всю ординарную, собственную и непосредственную власть, необходимую для осуществления им пастырских функций{Канон 381. Исключение предусмотрено для тех случаев, когда такая власть в соответствии с каноническим правом осуществляется верховным Понтификом или другой церковной властью.}. Для получения этой власти существенное значение придается процедуре канонического принятия диоцеза, в ходе которого епископ представляет полномочным лицам апостольское письмо, причем Кодекс рекомендует осуществлять процедуру канонического принятия в ходе литургического акта в присутствии клира и мирян{Канон 382.}.

Осуществление диоцезным епископом своих пастырских функций регулируется Кодексом по следующим основным направлениям:

– епископ как пастырь, учитель, священник,

– забота о клире и поощрение духовного призвания,

– епископ как служитель Церкви.

В качестве пастыря, учителя, священника епископ выступает по отношению прежде всего к мирянам. Как пастырю Кодекс предписывает ему заботу обо всех вверенных его попечению верных Христу, независимо от возраста, национальности, каких-либо других качеств. Особо отмечается его обязанность заботиться о духовных нуждах представителей других христианских вероисповеданий и некрещенных{Канон 383.}. В качестве учителя задача епископа диалектическая – не просто объяснение веры, но и забота о ее сохранении и целостности с одновременным признанием свободы дальнейшего познания истины{Канон 386.}. В качестве священника епископу необходимо поддерживать святость вверенной ему паствы, доказывая это прежде всего самой своей жизнью. Кодекс признает необходимым совершение месс диоцезным епископом по воскресеньям и в некоторые другие дни, а также предстоятельство при совершении таинства Евхаристии{Каноны 387, 388, 389.}.

В отношении клира задача епископа двояка: это забота как о существующем клире, так и о достойных кандидатах в клир. В первом аспекте епископ обязан заботиться о клире и прислушиваться к священникам как своим помощникам и советникам, защищать их права, заботиться о практической возможности осуществления ими своих функций, в том числе о возможности поддержания духовной и интеллектуальной жизни, равно как и о материальных условиях их существования в соответствии с каноническим правом. Во втором аспекте Кодекс предписывает епископу в максимально возможной степени поощрять призвание к различным видам посвященной жизни, особенно к священническому и миссионерскому служению{Каноны 384, 385.}.

В качестве служителя Церкви (в смысле лица, наделенного властью в Церкви) епископ обязан управлять вверенной ему Церковью средствами законодательной, исполнительной и судебной власти в соответствии с каноническим правом. При этом законодательную власть епископ осуществляет непосредственно, в то время как исполнительную и судебную власть он вправе осуществлять как непосредственно, так и посредством викариев и судей. Епископ является представителем диоцеза во всех юридических процедурах. Специальной миссией епископа является обеспечение соблюдения церковных законов, что рассматривается Кодексом как средство сохранения единства Вселенской Церкви{Каноны 391-393.}.

Современный Кодекс подтверждает известные нам еще из Древней Церкви правила, в соответствии с которыми клирикам предписывалось находиться в своей Церкви. Епископ обязан находиться в своем диоцезе независимо от наличия или отсутствия других епископов (коадъюторов), а отлучка из диоцеза допускается только по уважительным основаниям, к числу которых относятся такие, как визиты ad limina (см. ниже), участие в соборах, синодах, конференциях епископов, и на период не более месяца; при этом существуют периоды времени (например, Страстная Неделя), когда отлучка из диоцеза недопустимо. Отсутствие в диоцезе (независимо от причины) сроком более шести месяцев может послужить основанием для административных мер{Канон 395.}.

Нахождение в диоцезе не должно пониматься как постоянное нахождение именно в месте епископской кафедры – существует каноническая обязанность визитации, соответственно которой епископ обязан посещать территории диоцеза ежегодно (допускается посещение части территории, но таким образом, чтобы посетить всю территорию в течение пяти лет). Идея визитации состоит в том, чтобы получить непосредственное представление, знание о состоянии дел в диоцезе. Канонические документы в связи с этим предостерегают от восприятия визитации как сугубо административной обязанности. В то же время каноническое право устанавливает определенные пределы визитации. Например, визитация не распространяется на религиозные институты понтификального права (за рядом исключений), кроме того, Кодекс предостерегает епископа, чтобы визитация не стала (финансово) обременительной для тех, кто вверен его пастырскому попечению{Каноны 396-398.}.

Каноническое право придает очень важное значение двум институтам, в определенной мере формализующим отношения между епископом и Святым Престолом. Эти институты суть пятилетний отчет и визиты ad limina. Пятилетний отчет представляет собой подробное изложение состояния дел в диоцезе. Форма такого отчета определяется Святым Престолом{В настоящее время форма отчета предполагает 22 раздела, подробно отражающих состояние дел, проблемы и перспективы развития каждого диоцеза.}. Визит ad limina (дословный перевод – «визит к порогу») означает обязанность епископа явиться к Святому Престолу в тот год, когда епископ обязан предоставить пятилетний отчет. Визит предполагает поклонение могилам Апостолов Петра и Павла, встречу с Римским Понтификом и встречу с официальными лицами Римской курии. Pastor bonus рассматривает визиты ad limina как средство осуществления неотъемлемого права и обязанности епископа встретиться с преемником Апостола Петра{Канон 400, Pastor bonus, Intro., 10.}.

Каноническое право предписывает епископу, достигшему 75-летнего возраста, подать прошение об отставке. Решение принимается Святым Престолом; если прошение об отставке удовлетворяется, епископ сохраняет титул почетного епископа соответствующего диоцеза{Каноны 401-402.}.

Внутреннее управление и устройство партикулярной Церкви. Современное каноническое право предусматривает ряд органов в партикулярной Церкви, во взаимодействии которых с епископом осуществляется внутреннее управление соответствующей Церковью.

Синод диоцеза. Синод диоцеза определяется Кодексом как группа священников и мирян партикулярной Церкви, оказывающая помощь епископу в общих интересах диоцеза{Канон 460.}. Синод имеет консультативный характер, он не является чем-то вроде локального церковного собора и не имеет права законодательствовать. Законодательная функция принадлежит только епископу; даже если соответствующий акт (декларация синода или декрет) появляется как результат обсуждения на синоде, он все равно считается исходящим от епископа, но не от синода. Созыв синода, равно как и прекращение его работы, также происходит исключительно по инициативе и решению епископа.

В составе участников синода можно выделить две группы лиц. Первая из них – это те лица, которые, согласно Кодексу, обязательно должны быть приглашены на синод. В их число входят епископы-коадъюторы, викарии (генеральные, епископальные и судебные), каноники кафедральной церкви, члены пресвитерского совета, ректор диоцезной семинарии, миряне по выбору пастырского совета и ряд других лиц. Вторая группа – это те лица, которых епископ сочтет целесообразным пригласить на синод. В их число могут входить как клирики, так и миряне, а также христиане других вероисповеданий{Канон 463.}.

Курия диоцеза. По определению Кодекса, курия диоцеза состоит из институтов и лиц, помогающих епископу в управлении всем диоцезом{Канон 469.}. Окончательно состав курии (подразделения и должности) определяется епископом, но при этом существует ряд должностей, которые обязательно должны присутствовать в диоцезной курии.

К числу должностей, наличие которых в диоцезной курии обязательно, относится генеральный викарий; кроме того, в зависимости от потребностей конкретного диоцеза может назначаться один или несколько епископальных викариев. Генеральный викарий обладает исполнительной властью в отношении всего диоцеза в том же объеме, в которой исполнительной властью обладает епископ, но с учетом установленных епископом ограничений. Полномочия епископального викария аналогичны, но распространяются либо на определенную часть территории диоцеза, либо на определенные категории дел{Канон 479.}.

Другой должностью, наличие которой необходимо в диоцезной курии, является должность канцлера. Канцлер ex officio («в силу занимаемой должности») является нотариусом и архивариусом курии, хотя наряду с этим могут назначаться и другие нотариусы и архивариусы{Каноны 482-491.}. Кодекс определяет в связи с этим основные правила ведения архивов диоцеза.

Кроме того в каждом диоцезе должен существовать финансовый совет (по крайней мере, три человека, являющихся специалистами в финансовых и юридических вопросах) и финансовый директор (эконом){Каноны 492-494.}.

Пресвитерский совет и коллегия консультантов. Пресвитерский совет рассматривается каноническим правом как орган, представляющий священство диоцеза. Кодекс рассматривает пресвитерский совет в качестве «как бы сената» епископа, который, располагая консультативными полномочиями, помогает епископу управлять диоцезом с целью распространения пастырского блага среди верных Христу, вверенных пастырскому попечению епископа{Канон 495.}. Вопросы организации и деятельности пресвитерского совета должны быть определены в уставе совета. При этом определенные правила установлены и Кодексом: в частности, Кодекс вводит правило справедливого представительства священства диоцеза в пресвитерском совете. Созыв совета и определение вопросов для обсуждения осуществляется епископом диоцеза.

Из числа членов пресвитерского совета (не менее 6 и не более 12) епископ назначает коллегию консультантов. В компетенцию коллегии консультантов входят вопросы, предусмотренные Кодексом, такие как консультации при назначении диоцезного епископа или епископа-коадъютора, избрание священника для управления диоцезом либо непосредственное управление диоцезом при некоторых чрезвычайных обстоятельствах, участие в назначении финансового директора, согласие на акты экстраординарной администрации диоцезного епископа и некоторые другие{Каноны 272, 377, 404, 413, 419, 421, 422, 485, 494, 833, 1018, 1277, 1292.}.

Капитул каноников – коллегия священников, выполняющая прежде всего наиболее важные (торжественные) литургические функции, управленческие функции капитула в настоящее время незначительны. Кодекс особо предписывает назначение каноника-пенитенциария, в полномочия которого входит освобождение от церковных наказаний{Каноны 503-510.}.

Пастырский совет в качестве консультативного органа, возглавляемого епископом, призван изучать, рассматривать и вырабатывать практические рекомендации по поводу пастырской деятельности в диоцезе. В состав совета могут входить как клирики, так и миряне, но находящиеся в полном общении с Католической Церковью{Каноны 511-514.}.

Приходы. В наиболее простой форме приход определяется как «территориальное подразделение диоцеза»{The Catholic Encyclopedia…P.451.}. Каноническое право определяет приход как «определённую общину верных Христу, постоянным образом учреждённую в отдельной Церкви, пастырское попечение о которой под руководством диоцезного Епископа поручается приходскому настоятелю как её собственному пастырю»{Канон 515 (пер. А. Н. Коваля).}. Следует подчеркнуть, что, являясь юридическим лицом в каноническом праве, приход не рассматривается в качестве отдельной (партикулярной) Церкви.

Современные официальные документы Католической Церкви придают огромное значение приходу как институту, который сообщает Церкви конкретную жизнь, вследствие чего Церковь открыта каждому, будучи домом, где могут собраться вместе члены Тела Христова{Иоанн Павел II. «Призвание прихода». Речь на встрече с группой французских епископов во время визита ad limina 25 января 1997 г./ L’Osservatore Romano, #1477.}.

Учреждение прихода входит в полномочия диоцезного епископа. Особое внимание Кодекс уделяет качествам, которым должен удовлетворять священник, чтобы быть назначенным приходским пастырем, а также стабильности данного института, в связи с чем пастырь назначается на неопределенный период времени{Каноны 521-522.}. Кодекс закрепляет также основные положения, касающиеся роли приходского пастыря как служителя Слова, таинств, а также служителя приходского управления – эта роль подразумевает не административные полномочия, но обязанность «пусть он посещает сéмьи, разделяя заботы ‹…› верных, утешая их в Господе, а также благоразумно поправляя их, если они в чём-то прегрешили. Пусть он поддерживает больных, особенно находящихся при смерти, щедрой христианской любовью, заботливо укрепляя их таинствами и препоручая их души Богу. Особое внимание ему надлежит уделять бедным, страждущим, одиноким, изгнанным из отечества, а также обременённым особыми тяготами. Пусть он также трудится ради того, чтобы родителям и супругам оказывалась помощь в исполнении их обязанностей, и содействует возрастанию христианской жизни в семье»{Канон 529 (пер. А. Н. Коваля).}. Кодекс возлагает на пастыря также особые задачи в священническом и литургическом служении, требует его постоянного присутствия в приходе, в том числе проживания в приходском доме рядом с церковью{Каноны 530, 533.}.

В приходе может образовываться приходской пастырский совет, обладающий консультативными полномочиями. Кодекс также допускает наличие приходских викариев, осуществляющих пастырские функции в конкретном приходе в сотрудничестве с пастырем{Каноны 545-552.}.

Объединения и органы партикулярных Церквей. Кодекс настаивает на необходимости объединения «соседних» партикулярных Церквей в церковные провинции в пределах определенных территорий. Цель такого объединения состоит в том, чтобы облегчить возможность сотрудничества и общения пастырей партикулярных Церквей{Канон 431.}. Вопрос о конкретном объединении конкретных партикулярных Церквей в определенную церковную провинцию решается высшей церковной властью. Кроме того, Кодекс допускает возможность создания церковных регионов, объединяющих несколько церковных провинций{Канон 433.}.

Церковная провинция возглавляется митрополитом, который одновременно является архиепископом вверенного ему диоцеза{Канон 435.}. Основной задачей, которую Кодекс возлагает митрополита, является «бдительный надзор» за тем, чтобы вера и церковная дисциплина соблюдались в диоцезах, входящих в церковную провинцию и извещать Римского Понтифика о злоупотреблениях, если таковые имеют место. Кроме того, митрополит вправе осуществлять каноническую визитацию и назначать диоцезного администратора{Канон 436.}. Этим полномочия митрополита в отношении диоцезов, входящих в церковную провинцию, по общему правилу, исчерпываются, но Апостольский престол вправе возложить на митрополита специальные функции в конкретном случае{Канон 436.}.

Соборы партикулярных Церквей. Наряду с соборами Вселенской Церкви, Кодекс предусматривает возможность созыва соборов партикулярных Церквей (партикулярных соборов). Различаются при этом пленарные и провинциальные соборы.

Пленарные соборы – соборы партикулярных Церквей, относящихся к одной конференции епископов (см. ниже){Канон 439.}. Провинциальные соборы – соборы партикулярных Церквей, входящих в одну церковную провинцию{Канон 440.}. Пленарные соборы созываются по решению конференции епископов, провинциальные – митрополитом в соответствии с решением большинства епископов церковной провинции. Кодекс устанавливает общие правила представительства на партикулярных соборах.

Партикулярные соборы обладают законодательной властью, однако без ущерба для универсального права Церкви. В связи с этим декреты партикулярных соборов не могут быть обнародованы без их предварительной проверки Апостольским престолом{Каноны 445, 446.}.

Конференции епископов. Конференция епископов является созданным высшей церковной властью постоянно действующим органом, представляющим собой группу епископов «определенной нации или территории». По общему правилу, в ее состав входят все главы партикулярных Церквей соответствующей нации или региона и другие иерархи епископского ранга{Каноны 447, 448, 450.}. Деятельность конференции епископов регулируется, помимо универсального права Церкви, уставом (проверенным Апостольским престолом), который должен предусматривать правила, относящиеся к пленарному собранию епископов, постоянному совету епископов, генеральному секретариату конференции и другим органам. В конференциях епископов должны быть председатели, которые ex officio («в силу занимаемой должности») председательствуют и в постоянном совете епископов.

Конференция епископов обладает законодательной властью в случаях, предусмотренных универсальным правом Церкви или специальными постановлениями Апостольского престола. Декреты конференции епископов, изданные в пределах этой законодательной власти, могут быть обнародованы только после их проверки Апостольским престолом{Канон 455.}. При этом сами декреты считаются принятыми, если за них проголосовало не менее двух третей участников, имеющих право решающего голоса{Канон 454.}.

Кодекс также поощряет сотрудничество между конференциями епископов, особенно между «соседствующими друг с другом»{Канон 459.}.

2.3. Современные канонические нормы о браке

2.3.1. Общие положения

«Брачный союз, посредством которого мужчина и женщина устанавливают между собой общность всей жизни, по самой своей природе направлен ко благу супругов, а также к порождению и воспитанию потомства. Этот союз, заключаемый между крещеными, был возведен Христом Господом в достоинство таинства».

Этим каноном{Канон 1055 (пер. А. Н. Коваля).} Кодекс канонического права открывает VII титул книги IV Кодекса, посвященный каноническому регулированию таинства брака. Этому вопросу Кодекс посвятил большее количество статей (111 канонов, специально относящихся к браку), нежели любому другому институту.

Такое внимание к вопросам канонического брачного права не случайно. Этим вопросом Церковь занималась на протяжении всей своей истории – с самого начала известна аналогия брачного союза мужчины и женщины с союзом Христа и Церкви, и это понимание предопределило важность вопроса об отношениях мужчины и женщины для всей последующей церковно-правовой истории.

Современное каноническое брачное право явилось результатом длительной, многовековой истории церковного регулирования данного института, но при этом оно не является результатом застывшим – даже будучи закреплены в Кодексе, канонические положения о браке продолжают развиваться, отражая развитие церковного понимания брака. Как справедливо отмечают комментаторы, «теологическая рефлексия над этими ключевыми текстами{Имеются в виду Новозаветные положения о браке (Мф 19:3-12; Мк 10:2-12; Мф 5:31-32; Лк 16:18; 1 Кор 7; Эф 5:22-33).} питала и продолжает питать поступенное развитие сугубо христианского понимания брака»{New Commentary… P.1234.}.

Природа и предназначение брака. Современное каноническое право не содержит исчерпывающего определения брака, ограничиваясь, тем, что заслужило у специалистов характеристику как рабочее определение брака. Очевидно, канонический законодатель исходил при этом из того, что степень развития правовой системы может определяться в зависимости от степени реализации принципа «меньше определений, больше принципов». Действительно, дать определение брака значило бы заключить брак в рамки определения, в то время как задача состоит в том, чтобы дать возможность развития институту брака в соответствии с христианскими ценностями.

«Брачный союз, посредством которого мужчина и женщина устанавливают между собой общность всей жизни, по самой своей природе направлен ко благу супругов, а также к порождению и воспитанию потомства. Этот союз, заключаемый между крещеными, был возведен Христом Господом в достоинство таинства» – это емкое положение канона 1055, которым открывается раздел Кодекса, посвященный каноническим положениям о таинстве брака, является ключом к ответу на вопрос о предназначении брака. Остановимся последовательно на содержании данного канона.

Содержание канона может быть представлено как двуединое. С одной стороны, брак получает обозначения «союза», «партнерства всей жизни», «таинства». Углубление в эти понятия позволяет понять природу брака. С другой стороны, перечислено то, на чтó этот союз направлен; это позволяет понять предназначение брака.

При ответе на вопрос о природе брака следует обратить внимание прежде всего на терминологию, которую использует Кодекс для «рабочего определения» и одновременно сущностной характеристики брака. Кодекс оперирует прежде всего понятием «союз» (foedus), кроме того используется термин «контракт» (договор). Хотя официальная позиция при разработке Кодекса исходила из того, что термины «союз» и «контракт» используются в одном и том же смысле с целью показать, что верные Христу могут создать брачный союз не иначе как посредством контракта{New Commentary…P.1241.}, специалисты не без оснований усматривают разницу в используемых Кодексом терминах, подчеркивая, в частности, что «хотя контракт и содержится в союзе, но контрактом не исчерпывается содержание союза»{Orsy L. Marriage in Canon Law. Wilmington, 1986. P.50.}.

Исторически термин «союз», сравниваемый исследователями с еврейским термином b’rith, в иудаистской традиции означал не просто договор, контракт, но договор, равный по своей юридической силе кровному родству. По этой причине такой договор не мог потерять свою силу, даже если на то была взаимная воля сторон{Commentary… P.740.} (ведь кровное родство невозможно прекратить по взаимной воле родственников). Этой силой обладает завет между Богом и верным ему народом, этой силой обладает союз между мужем и женой. Тем самым подчеркивается суть этого союза как «духовного единства супругов» и возможность супругов путем такого обета создать союз, партнерство, требующее полной взаимной отдачи супругов друг другу{Commentary…P.740.}. Как видим, термин «союз» обладает юридическим характеристиками, не свойственными договору, который всегда может быть расторгнут по воле сторон.

Принятие термина «контракт» в терминологический оборот канонического права о браке произошло в Средние века, когда брак стал пониматься подобно тому, как он понимался в римском праве – как разновидность консенсуального контракта, порождающего соответствующие права и обязанности. Допущение римской контрактной конструкции в сферу канонического брачного права стало труднопреодолимым соблазном для канонистики – отныне при решении вопросов брачного права можно было находить ответы, используя развитый инструментарий римского контрактного права. В то же время это не давало возможности развития персоналистским тенденциям в понимании института брака. В Средние века данный вопрос не приобретал особую остроту в силу того, что персоналистские тенденции как таковые еще не давали о себе знать – для средневекового человека они были куда менее характерны, чем для современного. Однако в последующем возникла необходимость несколько сместить акценты, чтобы учесть очевидную реальность, которая не могла быть проигнорирована, иначе само каноническое право могло оказаться проигнорированным современным обществом.

Современное значение понимания разницы между союзом и контрактом усматривается исследователями в следующем. Канонистика традиционно выделяет два значения понятия брака – matrimonium in fieri («брак в стадии становления») и matrimonium in facto esse («брак в стадии существования в качестве состоявшегося»). Первое значение относится к акту создания брака, второе – к продолжающемуся существованию брака. Контракт учитывает скорее первое значение брака – акт его создания, т. е. акт заключения контракта, из которого возникают права и обязанности, подлежащие исполнению независимо от внутреннего состояния сторон контракта; в то время как при понимании брака как союза возникает больше возможностей учесть именно персональное отношение супругов к заключенному контракту и порождаемым им обязательствам. Другими словами, термин «союз» более приемлем в качестве средства создания партнерства всей жизни как предназначения брака.

Вопрос о предназначении брака волновал гениальные христианские умы на протяжении всей истории развития канонических положений о браке. Первое системное изложение понимания предназначения брака находим у Августина, согласно учению которого брак имеет тройственное предназначение: благо верности, благо потомства, благо таинства постоянства. Его объяснение данных благ предстает следующим образом: «Верность означает уклонение от внебрачных сексуальных отношений. Потомство означает, что ребенок воспринят в любви, выращен в привязанности, воспитан в религии. Таинство означает, что брак не разрывается, и супруг не оставляется»{Цит. по: New Commentary… P. 1235–1236.}.

Церковь следовала этим положениям на протяжении всей истории, но при этом менялась «иерархия ценностей» брака. До сравнительно недавнего времени (до второй половины ХХ века) рождение и воспитание потомства рассматривалось в качестве основной ценности брака, а те ценности, которые были направлены прежде всего ко взаимному благу супругов, рассматривались в качестве подчинённых этой главной цели. Такая позиция получила и каноническое закрепление: Кодекс 1917 г. устанавливал по этому поводу: «Первичная цель брака – порождение и обучение детей; вторичная – взаимная помощь и средство от похоти»{Кан. 1013 Кодекса 1917 г.}. В том же направлении рассматривалась и цель брачного согласия, которая, согласно Кодексу 1917 г. состояла в «вечном и исключительном праве на тело для действий, которые по своей природе направлены на порождение потомства»{Кан. 1081 Кодекса 1917 г.}.

В течение нескольких десятилетий, последовавших после принятия Кодекса 1917 г., в католической теологической мысли стали все более настойчиво высказываться мнения, согласно которым гораздо большая ценность должна быть признана за теми целями брака, которые в терминологии Кодекса 1917 г. получили характеристику в качестве «вторичных», и большее уважение должно быть проявлено к личностным аспектам супружеской любви и общности жизни. Реакция официального Ватикана на такие взгляды первоначально была отрицательной, и только положения Второго Ватиканского Собора подтвердили взгляд на брак как институт, в первую очередь преследующий цель взаимного блага супругов. Свое теологическое закрепление данный подход нашел в пастырской конституции о Церкви в современном мире Gaudium et spes. Показательно в этом свете, например, следующее положение: «Брак установлен не только ради деторождения: сам характер этого нерасторжимого союза между личностями, а также благо потомства требуют того, чтобы взаимная любовь супругов выражалась, развивалась и созревала в надлежащем порядке. Поэтому даже в том случае, если отсутствует потомство, зачастую столь желанное, брак как тесная связь и общность всей жизни продолжается и сохраняет свою ценность и нерасторжимость.»{Gaudium et spes, 50 (пер. А. Н. Коваля).}.

Сказанное не следует понимать так, что теперь первичной целью брака является взаимное благо супругов, а рождение и воспитание детей стало вторичной целью – разумнее говорить о том, что дисбаланса между перечисленными целями брака быть не должно. Кодекс не устанавливает какой-либо иерархии целей, входящих в предназначение брака.

Предназначение брака – это предназначение именно брака, а не брачующихся. Оно принадлежит самому браку как институту и не зависит от того, из каких целей исходят брачующиеся при заключении брака{Другой вопрос, что преследование брачущимися целей иных, нежели те, которые входят в предназначение брака, может повлечь признание брака недействительным. Подробнее об этом пойдет речь в главе о брачном согласии.}. Равным образом судьба брака не зависит от того, достигнуто ли предназначение брака в жизни конкретной брачной пары – например, если в браке не появилось потомство, это не означает, что данный союз не является или не стал браком.

Брак как таинство. Кодекс указывает: когда союз, отвечающий указанным выше критериям, возникает между крещеными, то он является таинством, на уровень которого был возведен Христом{Канон 1055.}. Каноническое закрепление таинственной природы брака произошло на Тридентском Соборе.

Отличительной особенностью Западной традиции является то, что Римская Церковь рассматривает именно самих супругов в качестве субъектов, совершающих таинство, отводя священнику роль официального свидетеля, который испрашивает у супругов согласие вступить в брак перед лицом Церкви.

Существенные свойства брака. Виды брака. Кодекс канонизировал в качестве существенных свойств брака его единство и нерасторжимость. Единство и нерасторжимость, с точки зрения канонического законодателя, являются свойствами не только христианского брака, но в христианском браке они приобретают особую прочность в силу того, что брак является таинством{В соответствии с каноном 1056, «Существенные свойства брака суть единство и нерасторжимость, которые в христианском браке приобретают особую прочность в силу тáинственного характера брака».}.

Канонистика рассматривает данные свойства как принадлежащие самому браку, браку как таковому, независимо от воли брачующихся, эти свойства следуют из естественно-правовых характеристик брака.

Единство означает, что брак является исключительно взаимоотношением одного мужчины и одной женщины, что исключает вмешательство кого-либо еще в их отношения{Причем, в современной канонистике вмешательство кого-либо третьего в отношения супругов не ограничивается вмешательством сексуального характера. Комментаторы Кодекса приводят следующий пример: мужчина женится на женщине с целью поддержания сексуальных отношений, рождения детей, дружбы, но при этом продолжает нездоровые эмоционально близкие отношения со своей матерью, сопровождающиеся ежедневными визитами, частыми телефонными разговорами, зависимостью в принятии решений, обсуждением интимных аспектов супружеской жизни, нередко все это в тайне от жены. В этом случае мужчина может быть привлечен к ответственности за нарушение единства брака. (См.: New Commentary… P.1249).}.

Нерасторжимость означает, что брак является постоянным взаимоотношением, которое не только не должно прекращаться, но и не может быть прекращено, даже в случаях, когда отношения полностью «разбиты».

Современное каноническое право наделяет брак свойством нерасторжимости в разной степени, в зависимости от вида брака. В этой связи выделяются брак ratum tantum («только юридически действительный») и брак ratum et consummatum («юридически действительный и завершённый»). Брак ratum tantum – это брак, который был должным образом заключен, но еще не завершён. Завершение брака, приводящее к возникновению брака ratum et consummatum, состоит в том, что супруги «по-человечески совершили между собой супружеский акт, предназначенный сам по себе к порождению потомства»{Канон 1061 (пер. А. Н. Коваля).}.

С точки зрения нерасторжимости разница между двумя видами брака состоит в следующем. Брак ratum tantum, с самого начала приобретая свойства единства и нерасторжимости несмотря на отсутствие завершения, тем не менее может быть расторгнут при наличии канонических оснований. Брак ratum et consummatum не может быть расторгнут никакой человеческой властью, ни по каким причинам, и прекращается только смертью супруга{Канон 1141.}.

Кодекс установил ряд требований, которым должен отвечать супружеский акт, чтобы породить канонические последствия завершения брака. Так, имеет существенное значение последовательность действий: вначале должно состояться заключение брака в соответствии с применимыми правилами, а уже после этого произойти его завершение. Интимные отношения, имевшие место до заключения брака, не могут рассматриваться как порождающие канонические последствия завершения.

Завершение должно состояться «по-человечески» (in modo humano), что понимается так: естественным образом и без насилия. Кроме того, завершение не будет иметь место при использовании противозачаточных средств, препятствующих проникновению семени, равно как и в случае прерванного полового акта с целью не допустить беременности. В то же время использование химических противозачаточных средств либо совершение супружеского акта во время, в которое беременность предполагается невозможной, не лишит супружеский акт свойства завершение брака.

Кодексом закреплена презумпция, согласно которой завершение брака предполагается в случае совместного проживания супругов после заключения брака{Следует отметить, что современной канонистике известен и более широкий подход к понятию завершения брака, согласно которому завершение не сводится к совершению полового акта в соответствии с указанными выше критериями, но включает в себя создание экзистенциального и духовного союза супругов (См.: New Commentary… P.1365), но пока эти идеи не получили канонического закрепления.}.

Брак может являться ratum tantum или ratum et consummatum только в том случае, если это законный брак. Кодекс не использует явно выражено термин «законный брак» (matrimonium legitimum), но практически использует синоним этого понятия – matrimonium validum, выделяя брак ratum tantum и ratum consummatum в качестве разновидностей именно действительного (легитимного) брака.

Противоположностью легитимного (действительного) брака является брак недействительный, т. е. брак, содержащий дефект, который не может привести к брачным последствиям. В качестве таких дефектов может выступать дефект брачного согласия, наличие препятствия и др., о чем пойдет речь ниже. При этом каноническое право выделяет еще один вид недействительного брака на основе субъективного критерия – степень осведомленности супругов (или одного из них) о том, что брак на самом деле является недействительным. Такой брак именуется предположительным браком (matrimonium putativum) и определяется Кодексом как брак, который хотя бы одной из сторон заключался добросовестно (bona fide), до тех пор пока обеим сторонам станет достоверно известно о несостоятельности брака{Канон 1061.}.

В связи с принципиальной возможностью недействительного брака каноническое право содержит презумпцию favore juris («покровительства права») – презумпцию, в соответствии с которой при наличии сомнений предполагается действительность брака, пока не будет доказано обратное{Канон 1060.}. Следует отметить, что данная презумпция действует в отношении брака, а не факта его заключения – факт заключения брака, напротив, должен быть доказан. При этом традиционной канонистике известен смягчающий данное обстоятельство подход, в силу которого предполагается существование брака в том случае, если факт его заключения не может быть достоверно доказан, но супруги добросовестно считают себя состоящими в браке и пользуются репутацией состоящих в браке в глазах общества{New Commentary… P.1256.}.

2.3.2. Брачное согласие

Общие положения. Вряд ли будет ошибкой утверждать, что брачное согласие является если не центральным, то, по крайней мере, одним из центральных институтов современного канонического права брака. По сути, именно брачное согласие создает брачные отношения между супругами, дефекты брачного согласия порождают наибольшее количество оснований признать брак недействительным.

Традиционный для Западной канонической традиции взгляд на брак как порождаемый согласием брачующихся естественно указывает на важность регулирования вопросов, относящихся к самому этому согласию. Что делает брачное согласие именно брачным согласием, каковы условия его действительности, какие дефекты могут говорить об отсутствии брачного согласия – эти и другие вопросы занимают канонического законодателя в современном Кодексе канонического права.

Стилистически вопросы брачного согласия рассматриваются в Кодексе в двух аспектах – позитивном и негативном. В позитивном аспекте определяются основные черты брачного согласия (канон 1057), в то время как в негативном аспекте (каноны 1095-1107) исследуются обстоятельства, которые могут послужить основанием недействительности брачного согласия.

«Брак создаётся согласием сторон, законным образом выраженным юридически дееспособными лицами»{Канон 1057 (пер. А. Н. Коваля).}.

В данной канонической статье выражена четкая позиция, согласно которой:

– брак не есть констатация факта, т. е. никакие фактические обстоятельства, которые могут свидетельствовать о брачных отношениях, не порождают брака, если при этом отсутствует согласие супругов;

– таинство брака совершают сами супруги, а не какая-либо человеческая власть, будь-то церковная или светская (в этой связи логично возникает категоричное утверждение Кодекса, согласно которому никакая человеческая власть не может заменить собой брачное согласие{Канон 1057.});

– не каждое согласие, направленное на создание брака, приводит к брачным последствиям, но лишь то, которое:

– адекватно по своему содержанию,

– выражено в требуемой форме и

– выражено лицами, канонически дееспособными ко вступлению в брак,

– свободно от тех обстоятельств, которые рассматриваются каноническим правом в качестве дефекта согласия, ведущего к недействительности брака.

Последнее обстоятельство логично корреспондирует «негативному» аспекту канонического права о брачном согласии, который, как уже отмечалось выше, указывает на обстоятельства, могущие послужить основанием недействительности брачного согласия.

Адекватность содержания и формы. Адекватность содержания брачного согласия должна определяться в соответствии с общим определением, согласно которому «брачное согласие есть акт волеизъявления, которым мужчина и женщина посредством неотменимого союза взаимно отдают и принимают друг друга с целью создания брака». Таким образом, по своему содержанию брачное согласие должно представлять собой согласие полностью отдать и принять друг друга{Данный аспект, согласие (полное отдание друг другу), еще более явственно проступает в сравнении с определением брачного согласия в Кодексе 1917 г., согласно которому в качестве объекта брачного согласия рассматривалось постоянное и исключительное право на тело, созданное для производства потомства. Современный Кодекс канонического права следует определению объекта брачного согласия, данному в документах II Ватиканского собора – согласно Gaudium et spes (48), таковым является взаимное отдание и принятие друг друга.}, при этом в нем ничто не должно давать оснований для заключения о том, что это согласие отменимо, либо что оно дано с целью иной, нежели создание брачного союза.

Является ли наличие любви между брачущимися существенным обстоятельством, влияющим на действительность брачного согласия? Ответ напрашивается утвердительный, однако при этом нужно отдавать себе отчет в том, чтó есть любовь для цели действительности брачного согласия. Канонистика не сводит любовь к сексуальному или романтическому влечению. В основе канонического понимания любви лежит мысль Фомы Аквинского о том, что любить кого-либо – значит желать ему добра. Именно в этом смысле любовь существенна для действительности брачного согласия – в смысле того, что брачное согласие есть акт самоотдачи с целью добра партнеру по брачному союзу{Комментаторы для иллюстрации этого положения ссылаются на гипотетический казус итальянского канониста Джемоло: мужчина вступает в брак с целью создания вечного союза, хранения верности, рождения потомства, но наряду с этим и с целью сделать жизнь своей жены невыносимой по причине вендетты, издавна существовавшей между семьями брачующихся. Такого рода брачное согласие не порождает брачных последствий – см.: New Commentary, p.1253.}.

Отметим, что Кодекс содержит требования, относящиеся не только собственно к согласию, но и к форме его выражения. Основная идея состоит в том, что согласие должно быть выражено брачущимися при их совместном присутствии, но совместное присутствие считается имеющим место как при личном присутствии, так и в случае присутствия представителей сторон{Канон 1104. Кодекс также устанавливает требования к форме, в которой должны подтверждаться полномочия представителей и к участию переводчика (каноны 1105 и 1106).}.

2.3.3. Дефекты брачного согласия

Данному вопросу ККП уделяет очень серьезное внимание – структурно вопросы брачного согласия рассматриваются Кодексом вначале в виде позитивного определения брачного согласия (цитированный выше канон 1057), а затем различные аспекты содержания брачного согласия проясняются в форме канонического установления тех обстоятельств, наличие которых дает основания говорить об отсутствии брачного согласия. Остановимся последовательно на тех обстоятельствах, которые современное каноническое право квалифицирует как дефекты брачного согласия.

Кодекс выделяет следующие основания недействительности брачного согласия (соответственно влекущие недействительность самого брака):

– неспособность к полноценному брачному согласию,

– неведение,

– ошибка в отношении лица,

– введение в заблуждение,

– простая ошибка,

– симуляция,

– условный брак,

– принуждение и страх.

Неспособность к полноценному брачному согласию. Данное основание относится к сфере психической и/или умственной неполноценности лица, не позволяющей ему дать полноценное брачное согласие. Кодекс выделяет следующие категории таких лиц:

– в недостаточной степени наделённые здравым рассудком;

– страдающие тяжким изъяном здравого рассуждения относительно существенных супружеских прав и обязанностей, подлежащих взаимной передаче и принятию;

– не способные взять на себя существенные обязательства брака по причинам, относящимся к психическому здоровью{Канон 1095.}.

Данная категория дефектов согласия имеет основания главным образом в психической неполноценности лица и мы намеренно не рассматриваем эти изъяны подробно, поскольку они лежат за пределами юриспруденции{Мы отсылаем читателей к анализу этих вопросов в комментариях к Кодексу. См.: Commentary… P. 775–779; New Commentary…P.1297-1303.}.

Неведение. Неведение подразумевает, что лицу не известен тот минимум сведений, который необходим, для того чтобы понимать, что означает заключение брака.

Кодекс следующим образом определяет минимум сведений о браке: стороны должны знать, по крайней мере, что «брак является постоянным союзом между мужчиной и женщиной, направленным к порождению потомства путём некоего сексуального общения»{Канон 1096.}. В данном определении важно обратить внимание на то, что канон употребляет термин консорциум (букв. «общность судеб»), т. е. речь идет не просто о сексуальном сожительстве, а о более широком контексте отношений; а также на то, что сексуальные отношения в браке должны существовать не ради получения удовольствия, а с целью рождения детей.

Доказательство факта знания или незнания перечисленного объема сведений представляет собой нелегкую проблему, поэтому Кодекс устанавливает презумпцию, согласно которой по достижении полового созревания такое знание предполагается.

Следует особо подчеркнуть, что неведение относится не к тем случаям, когда лицо не в состоянии знать данный минимум сведений, а к тем, когда оно в состоянии, но не знает этот минимум сведений. Если лицо не в состоянии знать это, то речь идет не о неведении, а о неспособности к заключению брака по умственно– или психопатологическим причинам, неведение же может иметь место в отношении умственно и психически здоровых людей, которые по какой-либо причине иного характера не получили указанного минимума знаний. Как отмечают комментаторы, речь идет скорее об отсутствии возможности (внешней, социальной возможности), а не способности узнать этот минимум{Commentary… P.779.}.

Ошибка в отношении лица. Данное основание недействительности брачного согласия имеет два аспекта: ошибка в отношении собственно лица и ошибка относительно качеств конкретного лица{Канон 1097.}.

Ошибка в отношении лица имеет место, когда лицо, дающее брачное согласие, думая, что обменивается согласием с лицом, с которым оно намерено заключить брак, на самом деле (в силу заблуждения, обмана, подмены) обменивается им с другим лицом. Канонисты справедливо рассматривают такую ошибку как существенную, поскольку затрагивается существо брачного союза – создание партнерства всей жизни с определенным лицом, в силу чего невозможно брачное согласие иначе как с лицом, с которым это лицо намерено заключить брак{Commentary… P.780.}.

Более сложную категорию представляет собой ошибка относительно качеств лица. Это имеет место, например, когда женщина выходит замуж за мужчину, которого она считает богатым и занимающим видное общественное положение, а на самом деле оказывается, что это не так.

По общему правилу, ошибка относительно качеств лица не приводит к недействительности брачного согласия{Канон 1097.}. Однако Кодекс содержит на этот счет одно исключение, состоящее в том, что если качество лица настолько существенно, что является ведущей причиной брачного согласия, то тогда ошибка в качестве может повлечь за собой недействительность брака{Канон 1097.}.

Данное положение уместно проиллюстрировать часто используемой канонистами афористичной формулой, отражающей две возможные разновидности ошибки относительно качеств лица. Первая формула: «Женюсь на Тиции, которую считаю богатой», вторая: «женюсь на богатой женщине, каковой считаю Тицию». В первом случае речь идет об ошибке относительно качества лица, которая не повлечет недействительности брака, если Тиция окажется бедной, а во втором случае бедность Тиции обернется недействительностью брака.

Введение в заблуждение. Данное основание недействительности брачного согласия также связано с заблуждением относительно качеств лица, но в другом аспекте: оно имеет место, когда одна из сторон скрывает от другой стороны какое-либо свое качество, которое, будучи известным другой стороне, повлекло бы за собой отсутствие брачного согласия этой другой стороны{Канон 1098.}.

Комментаторы отмечают следующие условия, необходимые для того, чтобы введение в заблуждение имело место в качестве основания изъяна брачного согласия:

– введение в заблуждение совершено умышленно с целью получения брачного согласия от другой стороны,

– качество, о котором идет речь, является реально существующим, существенным и имеющим место во время, когда было дано брачное согласие,

– качество не известно другой стороне,

– обнаружение качества неизбежно повлекло за собой невозможность продолжения брачного союза{Commentary… P.781.}.

Простая ошибка. Данное основание связано с тем, что Кодекс допускает ситуацию, когда представления конкретного лица о том, что такое брак, расходятся с пониманием свойств брака Кодексом. В этом случае имеет место простая ошибка, т. е. ложное представление относительно качеств брака.

Не любая ошибка относительно существенных качеств и целей брака может служить основанием недействительности брачного согласия и не всегда. Если, например, лицо заблуждается относительно идеи нерасторжимости брака, но тем не менее намерено заключить брак в том смысле, в котором он понимается Церковью, то дефект согласия отсутствует. Но, если ситуация такова, что, если бы данное лицо знало о существенных свойствах брака, оно никогда не пошло бы на создание такого союза, так что в этом случае можно говорить об дефект брачного согласия.

Обратим внимание на то, что канон построен ограничительно, как направленный на «отсечение» возможно большего количества обстоятельств, заблуждение относительно которых можно квалифицировать как ошибку. Согласно буквальному содержанию канона, «ошибка относительно единства брака, его нерасторжимости или тáинственного достоинства не нарушает брачного согласия, если только она не станет определяющей причиной волеизъявления»{Канон 1099 (пер. А. Н. Коваля).}, т. е. во внимание не принимаются цели брака, а только его существенные свойства и таинственный характер. Другими словами, установлен исчерпывающий перечень объектов заблуждения, заблуждение лица относительно других аспектов брака (например, относительно цели порождения и воспитания потомства) не имеет значения.

Симуляция брака. Симуляция брака имеет место, когда внешнее выражение воли лица заключить брак расходится с его истинными намерениями, которые исключают брак. Так происходит, например, когда стороны (или одна из сторон) произносит брачное согласие адекватного содержания и с соблюдением установленной канонической формы, но при этом реальной целью лица является не создание брачного союза, а достижение совершенно иной цели, например, получение гражданства соответствующего государства. При этом само по себе наличие иной цели не означает симуляцию брака – вполне возможна ситуация, когда лицо заключает брак, преследуя одновременно две цели, в упомянутом нами случае таковыми будут заключение брака и получение гражданства. Но, если дело обстоит таким образом, что лицо интересует только получение гражданства, а брак является не «сопутствующим элементом», а вообще исключается данным лицом, то имеет место симуляция брака.

Как и ряд других дефектов согласия, симуляция брака труднодоказуема, поскольку она связана с различением реальной воли лица (его внутренней воли) и внешнего проявления этой воли (его «внешней» воли). Труднодоказуемость породила в Кодексе презумпцию, согласно которой предполагается соответствие внутренней воли и ее внешнего выражения{Канон 1101.}, но при этом прямо устанавливается, что, если внутренняя воля лица намеренно отрицает сам брак, его существенные элементы или существенные свойства, то брак недействителен{Канон 1101.}. Показательно, что данный канон содержит достаточно широкий круг объектов, исключение которых внутренней волей лица, повлечет за собою последствия симуляции – сюда относятся не только брак вообще{По мнению комментаторов, для отрицания брака вообще не имеет значения, отрицает ли данное лицо брак в его церковном (каноническом) понимании, либо в смысле, который придает этому институту гражданское (светское) право. См.: Commentary… P.785.} и известные нам существенные свойства брака, но и существенные элементы брака – понятие, которое не раскрывается Кодексом с той определенностью, что и существенные свойства (каковыми, напомним, являются единство и нерасторжимость). По мнению комментаторов, отрицание существенных элементов может иметь место, например, когда речь идет о намеренном исключении возможности половой жизни{Commentary… P.786.}, т. е. существенные элементы могут быть представлены как обстоятельства, способствующие возможности достижения существенных свойств и целей брака или же отрицающие такую возможность.

Условный брак. Условные браки представляют собой другую непростую для анализа категорию, хотя проблема таких браков существовала в течение многих веков развития канонического права.

Современное каноническое право проводит различие между условиями, касающимися будущего, с одной стороны, и условиями, касающимися прошлого и настоящего, с другой. Привнесение в брачное согласие условия, относящегося к будущему (т. е. согласие, обусловленное наступлением или ненаступлением какого-либо события в будущем), влечет за собой недействительность брака. Что же касается условия, относящегося к настоящему или прошлому времени, то действительность брака будет зависеть от наличия или отсутствия предмета условия{Канон 1102.}.

Отрицательное отношение к будущим условиям в каноническом праве ведет происхождение от Грациановой мáксимы по этому поводу: брак либо должен заключаться абсолютно, либо не заключаться вообще. В этом смысле будущие условия не представляют собой особой проблемы. Трактовка прошлых и настоящих условий представляет собой более сложную проблему. Например, условие типа «я выйду за тебя замуж, если ты не алкоголик». На первый взгляд, это условие не без оснований может предстать как относящееся более к ошибке в качестве лица (см. выше). Но в контексте условного брака это условие может иметь другое измерение: если окажется, что супруг – алкоголик, то это может иметь крайне отрицательные последствия для полноценности детей (уже имеющихся у такого супруга к моменту заключения брака, либо могущих появиться впоследствии), т. е. условие направлено не собственно на качество супруга, которое имеет значение само по себе (как в случае с ошибкой в качестве лица), а на затруднения, связанные с достижением целей и существенных свойств брака. Канонисты подчеркивают, что судьба брака в таких случаях зависит от того, насколько существование предмета условия влияет на принятие или непринятие стороной брачных обязательств{Commentary… P.789.}.

Принуждение и страх. Суть данного дефекта состоит в том, что брак, заключенный под воздействием принуждения или страха, рассматривается в качестве недействительного{Канон 1103.}.

При этом каноническое право содержит критерии принуждения или страха, только при наличии которых брак может оказаться недействительным{Commentary… P.789.}:

– страх должен быть сильным. В качестве критерия канонистика допускает такой показатель, как согласие лица на то, на что при обычных обстоятельствах оно не согласилось бы, и который воздействовал бы на среднего разумного человека (например, угроза жизни),

– источник страха должен находиться вне, а не внутри лица, т. е. страх должен быть порожден внешним воздействием, а не, скажем, особенностями мировоззрения лица, либо его мнительностью. Этот аспект может усложняться при наличии т. н. «благоговейного страха», когда лицо «не осмеливается» противоречить мнению другого лица, например родителей; «благоговейный» аспект страха не исключает недействительность брака в качестве последствия такого страха,

– избежать этого страха невозможно, иначе как заключив брак. При этом нет необходимости, чтобы речь шла о «запугивании» и т. п. лица, с целью совершения конкретного брака – запугивание может иметь место и с совершенно другой целью, не имеющей в виду брак, но если последствием этого запугивания является совершение данного брака как единственного реального средства избежать негативного внешнего воздействия, последствие в виде недействительности брака становится возможным.

Помолвка. Современное каноническое право достаточно определенно высказалось по поводу юридического значения института помолвки. Напомним, что в Средние века данный вопрос имел существенное значение, особенно в свете обычая помолвки в определенных слоях общества, обычая, который порождал серьезные если не юридические, то, по крайней мере, иные социальные последствия.

Кодекс однозначно определил, что помолвка не порождает юридических последствий в смысле возникновения обязательства вступить в брак, либо возникновения у другой стороны права потребовать заключения брака{Канон 1062.}.

Тем не менее, помолвка не полностью лишена правовых последствий. Кодекс устанавливает принципиальную возможность потребовать возмещения убытков, происходящих из отказа заключить соответствующий брак{Комментаторы, впрочем, отмечают, что возможность принудительного осуществления права потребовать возмещения убытков во многих правовых системах может оказаться весьма сомнительной в силу невозможности принудительного исполнения самой помолвки: New Commentary… P.1260.}. Кроме того, конференции епископов вправе устанавливать нормы о помолвке, учитывающие национальные (местные) особенности и нормы светского права, касающиеся данного института{Канон 1062.}.

2.3.4. Каноническая дееспособность и препятствия к заключению брака

Общие положения. Понятие препятствия (импедимента). Принципиально все лица юридически способны заключить брак, эта способность рассматривается в качестве одного из фундаментальных прав человека. В каноническом праве данный общий принцип нашел выражение в каноне 1058, согласно которому «заключить брак могут все лица, если это им не воспрещено правом». Но при этом во всех правовых системах существовали ограничения данного права в интересах всеобщей пользы, эти ограничения могли иметь характер естественных (например, кровное родство) или иных препятствий (например, существование другого нерасторгнутого брака).

Канонистика разделяет два вида ограничения способности лица заключить брак, которые в латинской терминологии именуются incapacitas и inhabilitas. Incapacitas имеет место, когда человек в принципе, вообще, изначально не способен к заключению брака, например, если человек вследствие психической неполноценности не способен дать свободное от дефектов брачное согласие. В случае inhabilitas ситуация иная – лицо принципиально способно к заключению брака, но лишено права вступить в брак в силу наличия определенных обстоятельств (например, связанность уже существующим браком или принадлежность к священному сану).

Обстоятельства, лишающие лицо права вступить в брак при наличии у него принципиальной возможности заключения брака, получили в каноническом праве название препятствий. Согласно Кодексу, «отменяющее препятствие делает лицо неспособным к заключению действительного брака»{Канон 1073.}.

В приведенном определении природы препятствия используется термин «отменяющее препятствие». Использование данного термина связано с тем, что традиционно в каноническом праве выделялись препятствия отменяющие (impedimentum dirimens) и препятствия препятствующие (impedimentum impediens). Разница между ними состояла в следующем. Препятствие препятствующее приводило к противоправности заключения конкретного брака, но не приводил к безусловной недействительности заключенного таким образом брака. Например, так ранее обстояло дело с лицом, давшим простой обет воздержания или обещание принять священный сан{Канон 1058 Кодекса 1917 г.}.

Другое дело в случае препятствия а отменяющего – брак, заключенный вопреки ограничениям, предусмотренным отменяющим препятствием, с неизбежностью отменялся как недействительный. Так, например, обстоит дело в случае заключения брака лицом, связанным действительным браком, либо лицом, являющимся священником.

Современный Кодекс канонического права не содержит разделения препятствиий на препятствующие и отменяющие, точнее, он не содержит понятия препятствующих препятствий, устанавливая исключительно отменяющие препятствия. В этом отразилась направленность современного канонического права на разумное ограничение использования препятствий к заключению брака.

Ограничения, касающиеся препятствий. Каноническое право, ограничивая препятствиями право лица вступить в брак, в свою очередь содержит ограничения в отношении самих препятствий. Дело в том, что ограничение права на заключение брака имеет очень серьезные последствия как для самого заинтересованного лица, так и во многих случаях для других лиц и общества в целом. По этой причине каноническое право позаботилось о том, чтобы в праве получили закрепление только те препятствия, которые однозначно необходимы в интересах общества (а в ряде случаев и самих брачующихся), но чтобы при этом препятствия не послужили возможности злоупотреблений и не ограничили естественное право человека на заключение брака в степени большей, нежели это действительно необходимо.

Прежде всего, направленность на ограничение препятствий усматривается из того, что правом устанавливать препятствия располагает только высшая власть в Церкви. Согласно Кодексу, только высшая власть в Церкви имеет право аутентичного разъяснения, когда божественное право воспрещает или аннулирует брак, и только высшая власть в Церкви имеет право устанавливать препятствия церковного происхождения{Канон 1075.} (данный канон отражает используемую в канонистике классификацию препятствий по критерию происхождения, в соответствии которым они подразделяются на препятствия, происходящие из божественного права, и препятствия, установленные Церковью).

Другим проявлением данной тенденции является каноническое воспрещение обычаев, которые устанавливают препятствия, не предусмотренные универсальным правом Церкви. Представляется справедливым подход комментаторов, которые указывают, что речь должна идти не только о неприменении собственно обычая, устанавливающего новое препятствие, но и о неприменении обычая, который позволяет толковать содержание препятствия не в строгом соответствии с собственно канонической нормой{New Commentary… P. 1274–1275.}. Отмеченное толкование позволяет говорить о вероучительном ограничении в отношении применения препятствия, вследствие которого превалирует мнение, согласно которому «поскольку препятствия существенно ограничивают естественное право заключить брак…. они должны толковаться ограничительно в пределах защиты интересов общей пользы»{New Commentary… P.1274.}.

Диспенсация. Наряду с ограничением применения препятствий, каноническому праву известен институт диспенсации (освобождения) от препятствий, суть которого состоит в том, что полномочная церковная власть вправе предоставить освобождение от препятствия в конкретном случае при наличии канонических оснований для такого освобождения. Соответственно брак не может быть аннулирован вследствие препятствия, подвергшегося диспенсации. Принципиальной основой канонических норм об освобождении от препятствий является признание возможности возникновения такой ситуации, при которой отрицательные последствия отказа разрешить бракосочетание несопоставимы (гораздо более тяжелы) в сравнении с отрицательными последствиями разрешения соответствующего брака.

Прежде чем рассказать о канонических нормах, касающихся освобождения от препятствий, необходимо отметить принципиально важное положение: освобождение от препятствия имеет ограниченный характер в том смысле, что оно может быть предоставлено не от всех препятствий, установленных каноническим правом.

Существует, по крайней мере, два типа ограничения возможности предоставления освобождения от препятствия.

Одно ограничение связано с объемом власти конкретного представителя Церкви. Так, например, местный ординарий может предоставить освобождение только от тех препятствий, право освобождения от которых не оставлено каноническим правом за Святым Престолом.

Другое ограничение связано с наличием таких препятствий, в отношении которых никогда не может иметь место диспенсация. Так, никакая церковная власть не может предоставить освобождение от препятствия кровного родства во всех степенях родства по прямой линии и во второй степени родства по боковой линии{Канон 1078.}.

Предоставление освобождения от препятствия есть право, но не обязанность полномочной церковной власти. Даже в тех случаях, когда заинтересованная сторона представила доказательства целесообразности диспенсации в качестве «меньшего зла», решение вопроса оставляется на усмотрение местного ординария или высшей власти в Церкви. Естественно, что для рассмотрения вопроса об освобождении от препятствия требуются серьезные причины. Критерий для принятия соответствующего решения был выражен Павлом VI в следующей мáксиме: духовное благо верных Христу является легитимной причиной для диспенсации. При этом комментаторы Кодекса оправданно настаивают на ограничительном толковании понятия «духовное благо верных Христу», с тем чтобы не превратить это понятие в оправдание недостаточного исследования обстоятельств конкретного дела{New Commentary… P.1278.}.

Диспенсация при обычных обстоятельствах. При ответе на вопрос о том, чтó следует понимать под «обычными обстоятельствами» для целей освобождения от препятствия, очевидно оправданно толкование по методу исключения, т. е. это обстоятельства, при которых отсутствует угроза близкой смерти и которые не могут быть охарактеризованы как завершение всех приготовлений к бракосочетанию.

Общее положение состоит в следующем: местный ординарий вправе предоставить освобождение от препятствия церковного происхождения, если только речь не идет об препятствии, право диспенсации от которых удержано за Апостольским Престолом.

Кодекс удерживает за Святым Престолом право освобождения от следующих препятствий церковного происхождения:

– препятствия, возникающие из принадлежности к священной иерархии или из публичных постоянных обетов целомудрия в институте монашествующих понтификального права,

– препятствие преступления (при этом под преступлением понимается убийство супруга с целью освобождения от связанности браком).

Освобождение от других препятствий церковного происхождения может быть предоставлено местным ординарием.

Подчеркнем, что Кодекс ограничивает право предоставления освобождения от препятствия местным ординарием только препятствиями церковного происхождения, т. е. ни при каких обстоятельствах невозможно предоставление местным ординарием освобождения от препятствия, имеющего основание в божественном праве.

Диспенсация при наличии угрозы близкой смерти. Идея соответствующих канонических норм состоит в том, что угроза близкой смерти расширяет права местного ординария и ряда других лиц по предоставлению диспенсации в сравнении с их правами при обычных обстоятельствах.

Термин «угроза близкой смерти» подлежит расширительному толкованию – речь идет не только о преклонном возрасте и предсмертном состоянии, не только о тех случаях, когда смерть явно неизбежна, но и об обстоятельствах, при которых она может воспоследовать{Комментаторы в качестве таких обстоятельств выделяют угрозу высшей меры наказания, предстоящую серьезную операцию, участие в военных действиях. См.: New Commentary…P.1278.}.

Расширение диспенсационных прав при данных обстоятельствах означает следующее{Канон 1079.}:

– освобождение распространяется как на собственно препятствие, так и на каноническую форму заключения брака (т. е. речь идет о разрешении не соблюдать предписанную форму заключения брака без риска последствий, возникающих при таком несоблюдении),

– освобождение распространяется на все препятствия церковного происхождения, кроме препятствия в связи с священной иерархией или священством,

– право предоставить диспенсацию возникает не только у местного ординария, но и у других лиц (к числу которых относятся приходской священник, дьякон, ассистирующий при заключении браков, при определенных обстоятельствах в отношении ряда препятствий исповедник), в отсутствие местного ординария.

Диспенсация при обстоятельствах, когда завершены все приготовления к бракосочетанию. Очевидно, что выделение каноническим правом данной группы обстоятельств в отдельную категорию продиктовано заинтересованностью избежать скандала, практически неизбежного, когда о препятствии и воспрещении брака становится известно накануне свадьбы.

С этой целью Кодекс наделяет правом предоставления диспенсации тех же лиц, которые наделены правом диспенсации при угрозе близкой смерти. К числу препятствий, которые могут подвергнуться диспенсации при данных обстоятельствах, относятся все препятствия церковного происхождения, в отношении которых принципиально возможна диспенсация, кроме препятствия вследствие принадлежности к священной иерархии или вследствие принятия публичного вечного обета целомудрия в религиозном институте понтификального права{Канон 1080.}.

В современной канонистике не получил однозначного истолкования вопрос о том, чтó следует считать завершением приготовлений к свадьбе.

Воспрещение отдельных браков. Каноническому праву известно препятствие, вследствие которого затрудняется заключение отдельно взятого брака, но это препятствие не имеет характера препятствия. Речь идет о праве местного ординария воспретить заключение брака при наличии обстоятельств, предусмотренных Кодексом, но не являющихся препятствиями.

Примером может служить ситуация, когда в отношении одного из брачующихся существует подозрение в том, что он состоит в другом действительном браке. Другими словами, возникает подозрение в наличии препятствия. Поскольку речь идет только о подозрении, а не о доказанном препятствии, воспрещение брака при данных обстоятельствах не может иметь характер препятствия. Более того, если брак заключен вопреки состоявшемуся воспрещению, факт нарушения воспрещения не может служить основанием признания брака недействительным{За исключением воспрещений, введённых высшей властью в Церкви.}. Другое дело, если наличие предполагаемого препятствия будет впоследствии доказано: это повлечет недействительность брака, но по иному основанию – вследствие существующего препятствия.

Каноническое право подвергает право ординария воспретить конкретный брак ряду ограничений{Канон 1077.}:

– воспрещение может иметь место только в отношении подчиненных ему субъектов канонического права, независимо от их местонахождения, либо в отношении лиц, фактически находящихся на его территории,

– воспрещение может иметь место при наличии веской причины,

– воспрещение может быть только временным, и упраздняется оно по прекращении той причины, из-за которой имело место воспрещение.

Кодекс косвенно указывает на ряд обстоятельств, которые могут послужить причиной воспрещения заключения конкретного брака – это обстоятельства, приводящие к необходимости получения согласия местного ординария для совершения брака{Канон 1071.}, в частности:

– брак, заключаемый в нарушение норм светского права,

– брак, заключаемый лицом, связанным естественными обязательствами перед детьми, родившимися от прежнего (небрачного) союза,

– брак, заключаемый лицом, открыто отвергнувшим католическую веру,

– брак малолетних (хотя и достигших брачного возраста), когда родители не осведомлены об этом либо возражают против такого брака.

Подчеркнем обстоятельство, естественно следующее из того, что было сказано выше об ограничении препятствий и о природе рассматриваемых воспрещений – воспрещение может относиться только к конкретному браку, но не может устанавливать категории браков, подвергающихся таким ограничениям, поскольку это было бы равносильно установлению новых препятствий.

2.3.5. Отдельные виды препятствий

Наряду с общими положениями о препятствиях к заключению брака, каноническое право содержит перечень препятствий и положения, относящиеся к отдельным видам препятствий. Исходя из того, что было сказано выше об препятствиях как ограничивающих естественные права человека, понятно, что как сами ограничения подлежат ограничительному толкованию, так и их перечень, установленный Кодексом, является исчерпывающим.

Кодекс устанавливает следующие препятствия:

– недостижение брачного возраста,

– импотенция,

– лигамен,

– различие вероисповеданий,

– священный сан,

– пожизненный обет целомудрия,

– похищение,

– преступление,

– кровное родство,

– свойствó,

– публичная благопристойность,

– усыновление.

Недостижение брачного возраста. Каноническое право устанавливает брачный возраст для мужчин – 16 лет и для женщин – 14 лет. В силу этого до мужчина до достижения полных 16 лет и женщина до достижения полных 14 лет не могут вступить в действительный брак{Канон 1083.}.

Препятствие брачного возраста в каноническом праве – это не только традиция, в силу которой различные правые системы содержали и содержат подобные ограничения, но и ограничение, имеющее специфически каноническое измерение, прежде всего в связи с институтом брачного согласия. Как пишут по этому поводу комментаторы Кодекса, «чтобы дать действительное [брачное] согласие, лицо должно обладать достаточной интеллектуальной и эмоциональной зрелостью, чтобы оценить и принять ответственность за пожизненные обязательства, а также физической зрелостью, чтобы завершить брак сексуальными отношениями»{New Commentary… P.1283.}. Таким образом, достижение брачного возраста рассматривается в специфически каноническом смысле как один из факторов, необходимых для полноценного брачного согласия, порождающего брак.

Установленный Кодексом брачный возраст не следует воспринимать исключительно формально, «арифметически»: его нужно соотносить с указанным выше предназначением данного препятствия – обеспечить достижение брачущимися не собственно определенного количества лет, а зрелости, необходимой для вступления в брачные отношения. По этой причине местный ординарий может воспользоваться предоставленным ему правом воспретить отдельно взятый брак при наличии существенных доказательств незрелости даже по достижении брачного возраста. В этом смысле препятствие брачного возраста унаследовал характерный для классического римского права подход к брачному возрасту как презумпции, а не исчерпывающего доказательства достижения зрелости.

Установленный Кодексом брачный возраст не всегда соответствует возрастным ограничениям светского права в том или ином государстве. По этой причине Кодекс предоставляет возможность национальным конференциям епископов установить более высокий брачный возраст, но лишь в качестве затрудняющего, а не отменяющего препятствия. Как сказано в Кодексе, «конференции епископов вправе установить более высокий возраст для правомерного заключения брака»{Канон 1083.} – фраза, выделенная нами курсивом, указывает на то, что последствия нарушения соответствующего предписания повлекут неправомерность, но не недействительность заключенного таким образом брака.

Поскольку препятствие брачного возраста является препятствием церковного происхождения, диспенсация от него может быть получена в описанном выше порядке, хотя для канонической юриспруденции характерно крайне осторожное отношение к возможности диспенсации в подобных случаях.

Импотенция. Из того, что было сказано выше о природе брака, естественно следует, что импотенция как невозможность достижения одной из основополагающих целей брака действительно должна рассматриваться как препятствие, влекущее несостоятельность брачного союза. Канонисты рассматривают данное препятствие как имеющее происхождение в божественном праве, следовательно, диспенсацию от данного препятствия предоставить нельзя.

Канонические последствия импотенции возникают лишь в том случае, когда факты конкретного дела соответствуют квалификациям, установленным каноническим правом.

Каноническое право признает последствия препятствия только за импотенцией (как мужской, так и женской) как невозможностью совершить половой акт{Канон 1084.}, но не квалифицирует в качестве импотенции другие причины, делающие невозможным зачатие. Если, например, речь идет о недостаточном развитии либо отсутствии у женщины пост-вагинальных органов, то имеет место не импотенция, а стерильность, не являющаяся брачным препятствием. Аналогичным образом состав мужской спермы, непригодный для зачатия, также не приведёт к возникновению препятствия импотенции.

Каноническое право различает импотенцию абсолютную – невозможность совершения полового акта с любым партнером, и относительную, когда половой акт невозможен только с данным конкретным партнером. Как один, так и другой вид импотенции имеет характер препятствия.

Существуют два других качества, которым должна удовлетворять импотенция, с тем чтобы породить канонические последствия недействительности брака.

Первое – импотенция должна возникнуть до заключения брака. При этом канонистика допускает презумпцию возникновения импотенции до заключения брака, если она проявилась в первой же попытке совершения полового акта и сохранилась в течение последующих попыток.

Второе качество – постоянство импотенции, которая не имеет места при периодической (а не постоянной) невозможности совершения полового акта. Причем, речь идет о постоянстве не только в настоящем времени, но и в будущем, т. е. импотенция должна рассматриваться в качестве не только существующей, но и неизлечимой.

Проблема постоянства как характеристики импотенции – это очень непростая проблема для канонической юриспруденции, особенно при решении конкретных дел. Врачебное заключение, в котором врач выражает свое мнение, имеющее характер научной уверенности, не всегда достаточно для достижения каноническими судьями моральной уверенности в постоянстве импотенции{См.: New Commentary… P.1285.}. В свете принципа favore juris при существовании сомнений в наличии импотенции, а также ее предшествующего и постоянного характера в конкретном случае брак не может быть признан недействительным на основании данного препятствия.

Лигамен. Данное препятствие означает связанность хотя бы одной из сторон узами прежде заключенного брака{Канон 1085.}. Если такой брак существует (был заключен), то для наличия препятствия не существенно, идет ли речь о браке только заключенном (ratum tantum) или завершённом (ratum et consummatum). Это препятствие рассматривается как имеющее происхождение в Божественном праве и потому не подлежащее диспенсации. В силу своей божественно-правовой природы это препятствие распространяет свое действие на любые заключенные браки, а не только на браки, заключенные между католиками. В то же время данное препятствие прекращается по допускаемым каноническим правом причинам, в качестве которых могут выступать аннулирование прежнего брака, расторжение незавершённого брака, Павлова привилегия;, это препятствие не распространяется также на случаи незаконных браков. При этом Кодекс допускает заключение нового брака лишь при наличии достаточных доказательств прекращения, аннулирования или незаконности прежде существовавшего брака{Канон 1085.}. Последнее требование (некоторые канонисты рассматривают его как препятствие церковного права в дополнение к препятствию божественного права) существует как проявление принципа favore juris.

Разница религий. Напомним о существовавшем еще в античном каноническом праве стремлении отделить христиан от не-христиан в различных аспектах жизни, в том числе в сфере брака. Современный подход Римской Церкви к смешанным бракам основан на озабоченности тем, что такие браки могут существенно затруднить или даже сделать невозможным продолжение католической вероисповедной практики, а также католическое крещение и соответственное воспитание детей. Вследствие этого брак между лицами, из которых хотя бы одно является католиком (крещен в Католической Церкви или присоединился к ней и не оставил ее в требуемой форме), а другое не является христианином, рассматривается Кодексом как недействительный{Канон 1086.}.

Данное препятствие имеет церковное происхождение и как таковое потенциально подлежит диспенсации. Минимальным обязательным условием для диспенсации является соблюдение тех требований, которые каноническим правом установлены для смешанного брака, под которым понимается брак двух христиан, из которых только один является католиком. Данные требования таковы{Канон 1125.}:

– католическая сторона должна заявить, что она готова устранить все опасности уклонения от католической веры, и искреннее пообещать, что она сделает все возможное, чтобы дети были крещены и воспитаны в Католической Церкви,

– об этих обещаниях, которые должна дать католическая сторона, следует своевременно известить другую сторону, чтобы было вполне очевидно, что она доподлинно знает об обещаниях и обязательствах католической стороны;

– обеим сторонам нужно дать наставления о целях и существенных свойствах брака, отрицать которые не должен ни один из брачующихся

Каноническое право наделяет конференцию епископов полномочием определить методы, которыми даются такие заявления и обещания, и формы, в которых факт и содержание таких заявлений и обещаний доводятся до некатолической стороны{Канон 1126.}.

Подчеркнем, что рассматриваемое препятствие относится к случаям разницы религий, когда речь идет о браке католика с не-христианином. Если же речь идет о браке католика с христианином-некатоликом, то имеет место не разница религий, а разница вероисповеданий, которая на языке канонического права именуется «смешанный брак». В случае смешанного брака препятствие разницы религий не имеет места, необходимо только получение разрешения местного ординария, но не диспенсации.

Священный сан. Кодекс провозглашает, что попытка лиц, состоящих в священном сане, заключить брак, не порождает брачных последствий{Канон 1087.}. Данное каноническое положение закрепляет традиционное для Западной Церкви требование безбрачия духовенства{Эти вопросы достаточно затрагивались в настоящей книге в разделах, посвященных дисциплине клира в различные периоды развития канонического права.}.

Препятствие священного сана является препятствием церковно-правового происхождения, поэтому принципиально возможна диспенсация. Диспенсация в отношении сана дьякона может быть предоставлена местным ординарием, а диспенсация для лица, состоящего в сане священника, может быть предоставлена Апостольским Престолом. Как в одном, так и в другом случае диспенсация предоставляется не сама по себе, а в качестве одного из этапов процедуры возврата клирика в статус мирянина.

Пожизненный обет целомудрия. Данный вид препятствий связан с тем направлением в развитии христианского служения, которое в современном каноническом праве получило название «институты посвященной жизни», к которым относятся монастыри и другие организации, предполагающие жизнь в соответствии с евангельскими идеалами бедности, целомудрия и послушания. Понятно, что обет целомудрия несовместим с брачным союзом, поэтому каноническое право рассматривает данный обет в качестве брачного препятствия.

Не всякий обет целомудрия порождает последствия препятствия, но лишь тот, который является публичным, вечным и данным в институте монашествующих.

Каноническое право рассматривает обет в качестве публичного, если наделенное соответствующими полномочиями лицо принимает обет во имя Церкви{Канон 1192.}. Пожизненность обета означает, что он должен быть дан как действующий (связывающий давшее его лицо) на протяжении всей жизни, а не временно. Наконец, обет должен быть дан в институте монашествующих, т. е. в сообществе, в котором мужчины или женщины живут совместно как братья или сестры в соответствии с данными ими публичными обетами{Канон 607.}.

Это препятствие возникает только при наличии одновременно всех трех перечисленных выше условий. Если обет дан не в институте монашествующих, а, например, в обществе апостольской жизни, он не порождает последствий препятствия. Так же обстоит дело со временными обетами либо обетами, произнесенными не в публичном порядке.

Являясь препятствием церковно-правового происхождения, данное препятствие принципиально подлежит диспенсации. Практически освобождение от данного препятствия происходит не иначе как в виде этапа процедуры выхода из института монашествующих.

Похищение. Данное препятствие возникает, если женщина была похищена с целью принуждения ее к заключению брака с похитителем{Канон 1089.}. В свете того, что в соответствии с канонической традицией брак порождается брачным согласием, очевидно, что любое нарушение свободы воли в процессе брачного согласия несовместимо с природой брака.

Дефект согласия является причиной недействительности брака, но при этом каноническое право содержит еще и препятствие похищения. Причина существования данного препятствия наряду с нуллифицирующими последствиями дефекта согласия состоит в том, чтобы исключить необходимость непростых (порой запутанных) судебных расследований в отношении факта нарушения свободы воли в условиях похищения{New Commentary… P.1291.}.

Это препятствие возникает вследствие не любого похищения, но лишь такого, которое произведено с целью заключения брака (принуждения к даче брачного согласия). При этом под похищением понимается не только собственно похищение, но и удержание женщины, даже если это происходит в ее доме, с целью получения брачного согласия.

Хотя это препятствие имеет церковное происхождение и в качестве такового может подвергнуться диспенсации, практически получение диспенсации маловероятно в свете того значения, которое каноническое право придает свободе воли при даче брачного согласия. Препятствие прекращается, если женщина выражает волю дать брачное согласие после того, как она освобождена от похитителя и находится в безопасном месте.

Преступление. Не любое преступление, предусмотренное уголовным правом определенной страны дает основание для препятствия, но лишь преступление убийства супруга (супруги) с целью вступления в брак с другим лицом{Канон 1090.}.

Данное препятствие имеет место в тех обстоятельствах, которые удовлетворяют максимально ограничительному толкованию рассматриваемого канона. Эти обстоятельства таковы:

– это должно быть убийство супруга (супруги) в законном браке – если окажется, что брак был незаконным, то такое убийство не дает оснований для применения препятствия;

– это должно быть убийство супруга (супруги) с целью именно заключения брака и именно с конкретным лицом. Если убийство совершено с иной целью, либо случайно, оно не порождает последствия препятствия. Последствия препятствия не возникнут также и в том случае, когда убийство совершенно даже с целью заключить иной брак, но вообще, а не с конкретным лицом.

Препятствие преступления возникает и в том случае, если два лица, мужчина и женщина, соучаствуют в убийстве супруга (супруги) кого-либо из этих двух лиц – в этом случае препятствие возникает при возникновении у них намерения заключить брак между собой. При этом не имеет значения цель данного убийства – совершалось ли оно с целью вступления в брак или с какой-либо другой целью.

Поскольку данное препятствие имеет основание в церковном, а не в Божественном праве, от него потенциально возможна диспенсация.

Кровное родство. Ограничение браков между кровными родственниками характерно практически для всех правовых систем. Каноническое право установило запрет браков между кровными родственниками по прямой линии (как нисходящих, так и восходящих) и в четвертой степени родства (включительно) по боковой линии{Канон 1091.}. При этом степень родства определяется подсчетом лиц, происходящих от одного предка (сам общий предок исключается из подсчета).

Специалисты единодушны в характеристике препятствия кровного родства по прямой линии в качестве препятствия божественного права, не подлежащего диспенсации, а также в характеристике препятствия кровного родства в третьей и четвертой степени по боковой линии в качестве препятствия церковного права, потенциально подлежащего диспенсации. При этом не существует единого мнения относительно характера препятствия кровного родства в отношении второй степени родства (брат-сестра), но Кодекс воспрещает диспенсацию от такого препятствия{Канон 1078.}.

Одновременно Кодекс установил правило, в соответствии с которым при сомнении в существовании препятствия брак не может быть разрешен, если речь идет о сомнении относительно кровного родства по прямой линии или второй степени родства по боковой линии.

Свойствó. В силу препятствия свойствá воспрещены браки между мужчиной и кровными родственниками жены по прямой линии, либо между женщиной и кровными родственниками мужа по прямой линии{Канон 1092.}. Как в первом, так и во втором случае препятствие свойствá существует независимо от степени родства. Так, например, в случае смерти жены исключается брак мужчины с ее матерью или дочерью, рожденной от другого мужчины.

В современном каноническом праве препятствие свойствá не распространяется на родственников мужчины (женщины) по боковой линии и не препятствует браку кровных родственников мужчины (женщины) с кровными родственниками женщины (мужчины).

Публичная благопристойность. Данное препятствие возникает вследствие недействительного брака или фактического сожительства мужчины и женщины без заключения брака. Суть его сводится к тому, что если такое сожительство возникает, то воспрещается брак между мужчиной и кровными родственниками женщины в первой степени родства по прямой линии и наоборот{Канон 1093.}.

Подчеркнем, что препятствие существует только в случае именно сожительства мужчины и женщины, а не просто наличия между ними добрачных интимных отношений. Как отмечают комментаторы, сожительство – это вид отношений, который характеризуется более высоким уровнем стабильности{New Commentary… P.1294.}.

Если данное препятствие возник вследствие незаконного брака, который впоследствии был конвалидирован, то указанные виды браков все равно незаконны в силу рассмотренного выше препятствия свойствá.

Усыновление. Данное препятствие не допускает браки между лицами, состоящим в родстве по прямой линии или во второй степени по боковой линии, если соответствующие отношения возникли вследствие усыновления{Канон 1094.}. При этом само понятие усыновления определяется в соответствии с применимым гражданским (светским) правом. Другими словами, отношения отчима и падчерицы не подпадают под действие рассматриваемого препятствия, если только падчерица не была удочерена отчимом в соответствии с гражданским (семейным) правом соответствующего государства. Равным образом препятствие не распространяется на случаи духовного родства, возникающие вследствие крещения, поскольку данные отношения не рассматриваются гражданским правом в качестве усыновления либо порождающих последствия усыновления.

2.3.6. Конвалидация брака

Каноническому праву известен институт конвалидации брака – канонической процедуры, направленной на придание действительности изначально недействительному браку. Наличие данного института в современном каноническом праве отразило характерную для исторического развития канонического права тенденцию сохранения изначально дефектных браков{См.: New Commentary… P.1380.} в допустимых канонических пределах.

Конвалидация брака может иметь место в одной из двух форм: простая конвалидация и исцеление в корне («радикальная санация»). Простая конвалидация предполагает повторение (возобновление) брачного согласия сторон, и брак становится действительным с момента обмена новым брачным согласием. Исцеление в корне обладает свойством обратной силы и направлено на придание действительности изначально данному брачному согласию. Брак в этом случае становится действительным со времени первоначального (впоследствии исцелённого) брачного согласия.

Простая конвалидация. Принципиально существуют три группы обстоятельств, повлекших недействительность брака, при наличии которых возможна простая конвалидация:

– брак, недействительный вследствие препятствия,

– брак, недействительный вследствие дефекта брачного согласия,

– брак, недействительный вследствие несоблюдения предписанной формы.

Если речь идет о конвалидации брака, недействительного вследствие препятствия, то непременным предварительным условием конвалидации является прекращение действия или диспенсация от соответствующего препятствия{Канон 1156.}. Без такого прекращения/диспенсации конвалидация лишена всякого смысла.

Вслед за прекращением действия или диспенсацией от препятствия возникает необходимость возобновления (повторения) брачного согласия – Кодекс настаивает на необходимости такого возобновления как на новом волевом акте, не придавая юридических последствий конвалидации тому факту, что согласие было дано ранее и ни одна из сторон его не отзывала, даже если им стало известно о препятствии и о прекращении его действия{Каноны 1156, 1157.}.

При этом не всегда существует необходимость возобновления согласия обеими сторонами – Кодекс допускает возможность повторения согласия только одной из сторон{Канон 1156.}. Речь идет о случаях, когда о препятствии известно (или стало известно) только одной стороне – именно в отношении данной стороны и существует необходимость повторения брачного согласия для конвалидации брака. Другой стороне каноническое право не препятствует также повторить брачное согласие, но не считает это повторение необходимым, достаточно, если другая сторона не отзывает прежде данное согласие. Кодекс тем самым учитывает возможность реальной жизненной ситуации, при которой может быть целесообразно не раскрывать факт наличия препятствия другой стороне. Однако эти правила не применяются, если препятствие, повлекшее недействительность брака, является публичным{Кодекс рассматривает в качестве публичного препятствие, наличие которого можно доказать с использованием доказательств, допустимых в церковном судебном процессе (канон 1074). Публичность препятствия не связана с его известностью неопределенному кругу лиц.} – в этом случае обе стороны должны повторить брачное согласие в предписанной каноническим правом форме{Канон 1158.}; равным образом необходимость повторения брачного согласия обеими сторонами возникает в случае тайного препятствия, но о существовании которого известно обеим сторонам, однако в этом случае повторение согласия может иметь место в частном порядке, без соблюдения канонической формы.

Если речь идет о конвалидации брака, недействительного вследствие изъяна брачного согласия, то ситуация принципиально иная: если при браке, недействительном вследствие препятствия, должное согласие имело место, но не могло породить брачных последствий в силу наличия препятствий для брака, вследствие чего необходимо повторение согласия, когда эти препятствия устранены, то при недействительности брака вследствие изъяна согласия согласие невозможно повторить (ибо как можно возобновить то, чего не было изначально?), но его нужно «дополнить» тем, чего изначально брачному согласию недоставало. Практически (и канонически) такое дополнение возможно в форме нового, «настоящего» брачного согласия, которое дается стороной, чье согласие было дефектно{Канон 1159.}. «Исправления» своего согласия одной стороной достаточно, если другая сторона не отзывает свое согласие.

Форма, в которой необходима дача «правильного» согласия, зависит от степени доказуемости дефекта согласия – если дефект согласия может быть доказан, необходимо согласие в канонической форме, если дефект не может быть доказан, достаточно тайного приватного согласия стороны, чье изначальное согласие дефектно{Канон 1159.}.

Наконец, конвалидация брака, недействительного вследствие несоблюдения предписанной формы, порождает ситуацию, при которой строго канонически брака не существует вообще. Соответственно конвалидация должна иметь место в форме заключения брака заново по требуемой каноническим правом форме{Канон 1160.}, что предполагает в том числе и необходимость выражения брачного согласия обеими сторонами.

Исцеление в корне. Идея исцеления в корне родилась из замечательного логического заключения средневекового канониста: если Церковь вправе предоставить освобождение от препятствия, то она принципиально может предоставить и освобождение от последствий препятствия на тот период времени, пока препятствие, от которого впоследствии была предоставлена диспенсация, еще оставалось в силе. Тем самым диспенсации придается обратная сила, и брак становится действительным не с момента совершения конвалидации (как при простой конвалидации), а с момента его первоначального заключения. По этой причине исцеление в корне иногда еще называют «диспенсацией в корне»..

Кодекс определяет исцеление в корне следующим образом: «Исцеление в корне недействительного брака – это его конвалидация без возобновления согласия, разрешённая полномочной властью, влекущая за собою диспенсацию от препятствия, если таковое существует, и от канонической формы, если она не была соблюдена, а также обратное действие в прошлое канонических последствий брака{Канон 1161 (пер. А. Н. Коваля).}.

Комментаторы выделяют три последствия исцеления:

– недействительное брачное согласие становится действительным с момента, когда оно было дано,

– происходит автоматическое освобождение от препятствия, повлекшего за собою недействительность брачного согласия,

– канонические последствия заключения брачного союза получают обратную силу и вступают в силу с момента создания исцеленного союза{В отношении данного последствия возможно исключение в виде т. н. несовершенного исцеления. Примером таковой может служить дефект согласия в момент бракосочетания, но последующее восполнение дефекта произошло в процессе совместной жизни – это порождает возможность исцеления, вступающего в силу с момента выдачи полноценного брачного согласия.}.

Кодекс выделяет две группы обстоятельств, при которых происходит исцеление в корне: исцеление в случае изъяна согласия и исцеление в случае препятствия и несоблюдения формы.

При дефекте согласия исцеление возможна только в том случае, если изъян впоследствии был устранен. Например, в момент заключения брака согласие было дано под влиянием страха, что влечет его недействительность, но впоследствии, в процессе совместной жизни, было дано согласие, лишенное данного дефекте. В этом случае возможно исцеление, вступающее в силу с того момента, когда было дано полноценное согласие. Данная норма вполне логична с точки зрения положения Кодекса, согласно которому только брачное согласие порождает брак, и никакая власть не в состоянии подменить брачное согласие – по этой причине исцеление бессильно, если отсутствует полноценное брачное согласие.

Что касается исцеления в случае препятствия и/или несоблюдения формы, то оно возможно при выполнении двух условий:

– в отношении препятствия должна быть принципиально возможна диспенсация, либо он должен прекратить существование,

– к моменту исцеления должно существовать полноценное брачное согласие сторон.

Чтобы препятствие содержало возможность диспенсации, необходимо, чтобы это было препятствие, имеющее происхождение в церковном, а не божественном праве, в противном случае исцеление будет возможно только если препятствие естественным образом прекратит свое существование (например, смерть супруга, в связи с наличием которого существовал лигамен), ибо в отношении продолжающих существование препятствий божественного права диспенсация невозможна, а без предполагаемой диспенсации исцеление в корне не существует.

Если речь идет об исцелении брака, недействительного вследствие несоблюдения формы, то исцеление в корне имплицитно содержит в себе диспенсацию от соблюдения канонической формы.

Требуемое сохранении в силе брачного согласия как условие исцеления в корне в рассматриваемых случаях вполне логично, поскольку отсутствие согласия лишает исцеление самого его предмета. Показательно, что исцеление может быть произведено при отсутствии знания о факте исцеления одним или обеими супругами{Канон 1164.}, но при этом оно исключается при отсутствии согласия.

Право исцелить брак принадлежит диоцезному епископу, за исключением тех случаев, когда речь идет об исцелении вследствие препятствий естественного права или божественного позитивного права и препятствий, право освобождения от которых принадлежит Апостольскому престолу – в этих случаях именно Апостольский престол вправе осуществить санацию брака{Канон 1165.}.

2.3.7. Разлучение супругов

Отстаивая принципиальную нерасторжимость брака, каноническое право допускает возможность разлучения супругов. При этом возможны два принципиальных вида разлучения: разлучение с сохранением брака и разлучение, при котором брак прекращается.

Разлучение с сохранением брака. В настоящее время канонически закреплена обязанность супругов вести совместную жизнь{Канон 1151.}, которая понимается как жизнь, при которой супруги совместно делят «ложе, стол и жилище». Тем не менее, Кодекс допускает установление раздельного проживания супругов при наличии канонических оснований.

В качестве таких оснований выступают:

– прелюбодеяние{Канон 1152.},

– иные ситуации, при которых один из супругов создает существенную моральную или физическую угрозу для другого супруга, либо иным образом делает совместную жизнь невыносимой{Канон 1153.}.

Эти обстоятельства являются не непосредственными основаниями разлучения супругов, но основаниями, при наличии которых заинтересованный супруг вправе ходатайствовать о разлучении, решение о котором принимается полномочной церковной властью. Ни при каких обстоятельствах решение о разлучении не может быть принято церковной властью исключительно по собственной инициативе.

Нужно сказать, что Кодекс усматривает в факте прелюбодеяния (в контексте совместного проживания или разделения супругов) две «составляющих»: возможность примирения супругов и возможность их разлучения. Кодекс настаивает на том, что прежде чем удовлетворить ходатайство невинной стороны о раздельном проживании, полномочная церковная власть должна принять меры, способствующие прощению провинившейся стороны другой стороной, и только при невозможности склонить невинную сторону к прощению и добиться таким образом сохранения совместной жизни, полномочная церковная власть может вынести решение о раздельном проживании.

Право невинной стороны требовать решения о раздельном проживании вследствие прелюбодеяния подвержено ряду квалификаций, связанных с ее поведением в связи с имевшим место фактом прелюбодеяния. По этой причине удовлетворение требования о раздельном проживании станет невозможным, если{Канон 1152.}:

– другая сторона дала согласие на прелюбодеяния,

– другая сторона способствовала прелюбодеяния,

– другая сторона, узнав об имевшем место прелюбодеянии,

– другая сторона простила провинившегося супруга, при этом Кодексу известно как явно выраженное, так и подразумеваемое прощение, последнее, в частности, презюмируется, если требование о раздельном проживании не было подано невинной стороной в течение шести месяцев, после того как ей стало известно о факте прелюбодеяния.

Прелюбодеяние дает право требовать постоянного раздельного проживания, в то время как другие основания рассматриваются каноническим правом по своей природе в качестве оснований для временного раздельного проживания. Постоянность разлучения вследствие прелюбодеяния не препятствует невинной стороне простить провинившегося супруга и возобновить совместную жизнь{Канон 1155.}.

Расторжение брака. Кодекс выделяет три группы обстоятельств, в которых принципиально можно говорить о расторжении брака:

– брак совершенный, но не завершённый (т. е. брак ratum tantum до консуммации),

– Павлова привилегия,

– расторжение в условиях полигамии,

– расторжение в пользу веры брака, не имеющего характера таинства.

Расторжение брака ratum tantum. Расторжение брака ratum tantum предполагает доказательство отсутствия его завершения и наличия таких обстоятельств, которые могут послужить «справедливой причиной» расторжения брака. Кодекс не содержит даже примерного перечня таких причин, комментаторы склонны апеллировать к принципу «большее пастырское благо происходит скорее от разлучения, чем от сохранения супружеской жизни»{Commentary… P.813.}. В канонистике, в частности, перечисляются такие причины, как крах супружества, исключающий возможность примирения, возможность скандала или моральных и религиозных злоупотреблений{Commentary… P.813.}.

Право расторжения заключённого, но не завершённого брака принадлежит Римскому Понтифику.

Расторжение в соответствии с Павловой привилегией. Павлова привилегия имеет новозаветное происхождение. В Послании к коринфянам Павел предлагает свое решение вопроса о судьбе браков христиан с нехристианами: «…если какой брат имеет жену неверующую, и она согласна жить с ним, то он не должен оставлять ее. И жена, которая имеет мужа неверующего и он согласен жить с нею, не должна оставлять его… Если же неверующий хочет развестись, пусть разводится; брат или сестра в таких случаях не связаны»{1 Кор. 7:12-13,15.}. В период jus novum это высказывание развилось в правовой институт, известный под названием Павловой привилегии, дающей право супругу, обратившемуся в христианство, расторгнуть брак с нехристианским супругом и заключить новый брак.

Павлова привилегия может применяться при одновременном выполнении следующих условий:

– стороны должны вступить в брак, не будучи христианами,

– последующее крещение одного (и только одного) из супругов,

– нежелание нехристианского супруга продолжать супружескую жизнь с крестившейся стороной.

Кодекс требует изучения позиции нехристианской стороны – необходимо уяснить, намеревается ли нехристианская сторона принять христианство, и согласна ли она, по крайней мере, продолжать мирное сожительство с христианской стороной{Канон 1144.}. Право христианской стороны на заключение нового брака возникает только при отрицательном ответе нехристианской стороны на отмеченные вопросы. Такое же последствие, впрочем, наступает и в случае положительного ответа, но если последующие события показали фактическое нежелание нехристианской стороны продолжать мирное сожительство с христианской стороной, несмотря на предоставленные заверения.

Расторжение полигамного брака. В отношении полигамных браков Кодекс устанавливает следующее правило: мужчина, имеющий нескольких жен, после принятия христианства может оставить одну из них (если для него затруднительно остаться с первой), прекратив супружеские отношения с остальными. Аналогичное правило установлено для принявшей христианство женщины, имевшей нескольких мужей{Канон 1148.}.

Кодекс обязывает при этом местного ординария позаботиться о принятии мер в интересах оставленных жен, прежде всего мер, связанных со средствами к существованию{Канон 1148.}.

Расторжение в силу привилегии веры. Данное основание расторжения брака следует из лаконичного канона 1150: «При наличии сомнений привилегия веры пользуется покровительством права».

Первоначально привилегия веры (privilegium fidei) практически понималась как реализация Павловой привилегии, однако впоследствии ее понимание в каноническом праве значительно расширилось, позволяя Папе при осуществлении викариальной власти расторгнуть практически любой брак, не носящий характер таинства. Существенными условиями для возможности такого расторжения в настоящее время признаются следующие:

– по крайней мере один из супругов должен быть некрещен к моменту заключения брака и в ходе совместной жизни,

– если некрещенная сторона приняла христианство, не имели места сексуальные отношения после этого,

– если о расторжении ходатайствуется для того, чтобы сделать возможным брак католика с некрещенным лицом или некатоликом, эта сторона должна принять обязательство (в письменной форме) соблюдать свободу исповедания веры католиком и воспитание детей в католической вере{Детально процедура расторжения брака по указанному основанию регламентирована в Инструкции Конгрегации вероучения Ut notum est от 6 декабря 1973 г.}.

Заключение

В свое время знаменитые историки-юристы Поллок и Мейтленд начали свое исследование истории английского права с правдивого и пессимистичного предостережения: «такова целостность истории, что всякий, кто пытается рассказать кусочек ее, должен почувствовать, как первая же его фраза рвет бесшовную паутину. Самое старое высказывание английского права содержит греческие слова, такие как епископ, пресвитер и дьякон. Если мы ищем корни римского права, то нам надо изучать Вавилон… Придется установить срок давности, но он должен быть произвольным. Паутину придется разорвать»{Цит. по: Берман Г. Дж. Западная традиция права: эпоха формирования. М.: Издательство Московского университета, 1994. С.61.}.

Другой выдающийся современный историк права Гарольд Дж. Берман, признавая опасность разговора «о корнях», заявил по этому поводу, что «швы есть», по крайней мере в том смысле, что было время, когда явления, существование которых очевидно в настоящее время, еще не существовали, когда эти явления создавались впервые, и в связи с этим выбор места, с которого начать, не является произвольным, а скорее объективно закономерным{Берман Г. Дж. Западная традиция права: эпоха формирования. М.: Издательство Московского университета, 1994. С.61.}.

По-своему правы и те, и другие. Я же готов утверждать, что настало время и третьего подхода, когда задачей историка права становится как бы обратный процесс: своего рода «сшивание паутины», восстановление того, что уже было разорвано наукой раньше.

Приходится (с сожалением) сказать, что наука (и в том числе церковная наука) преуспела в разрыве того, что действительно неразрывно по своей сути. Печально читать, например, такие высказывания: «Научным исследованием истории догмата о Церкви много и давно занимаются западные ученые – католические и преимущественно протестантские, т. е. люди, чуждые Церкви», ибо как католичество, так и протестантизм представлялись некоторым православным авторам «ересями против догмата о существе Церкви»{Архиепископ Иларион (Троицкий). Очерки из истории догмата о Церкви. М., 1997. С.V.}.

Нашей задачей, тем не менее, не является «осуждение тех, кто осуждает»: куда полезнее (и весьма своевременно) заняться поисками того единства, которое проступает в развитии христианства вообще и канонического права в частности, единства, которое скрывается за внешними различиями.

В той степени, в которой это возможно в рамках книги, написанной как результат лекционного курса, я старался показать это единство в сфере канонического права. Единство не в смысле одинаковости, а в смысле возможного варианта развития того, что содержалось в христианском каноническом праве изначально.

Ни один существенный предмет Западного канонического права не может быть корректно изложен, если не указать его корни в праве и теологии Древней Церкви. Ни один основополагающий институт не родился в Западной традиции ниоткуда – он имеет свое основание (по крайней мере, в ряде существенных аспектов) в праве Древней Церкви. И та разница, которая существует между правом Церкви Западной и Церкви Восточной, есть развитие права, зародившегося в Древней Церкви, но не есть основание для обвинения одной Церковью другой в измене этому праву. Ни одна Церковь не смогла сохранить право Древней Церкви в неизменном виде – развитие с неизбежностью присуще праву, если оно намерено оставаться правом действующим, а не номинальным сводом «мертвых» норм.

Эта книга и явилась для меня первым шагом на пути решения задачи поиска единства в видимом многообразии канонических норм. Менее всего она претендует на исчерпывающее доказательство этого тезиса, но очевидная для меня своевременность постановки вопроса о сущностном единстве в юридической сфере христианства оправдывает ее появление.

Content

А. А. Вишневский
Каноническое право. Древняя Церковь и Западная традиция

Сокращения

Вводные замечания

Раздел I. Каноническое право Древней Церкви

1. О понятии, источниках и традициях канонического права Древней Церкви

2. Основные институты права Древней Церкви

2.1. Дисциплина мирян в каноническом праве Древней Церкви

2.2. Священнослужители в каноническом праве Древней Церкви

2.2.1. Харизматические предшественники духовенства Древней Церкви

2.2.2. Епископальная Церковь

2.2.3. Поставление священников в каноническом праве Древней Церкви

2.2.4. Дисциплина клира в каноническом праве Древней Церкви

2.2.5. Церковное имущество и имущество клира

2.3. Церковный суд и процесс в каноническом праве Древней Церкви

2.4. Монастыри и монашествующие в каноническом праве Древней Церкви

Раздел II. Развитие канонического права в западной традиции

Часть 1. Западная традиция в средние века

1. Стилевая особенность Западной традиции канонического права

2. Сборники канонического права в средневековой Западной традиции

3. О системе jus novum

3.1. Системность в Декрете Грациана

3.2. Системность в Corpus juris canonici

4. Основные институты канонического права в средневековой Западной традиции

4.1. Иерархия и дисциплина клира

4.2. Нормы о браке в средневековой Западной традиции

Часть 2. Современное каноническое право римско-католической церкви

1. Источники современного канонического права Римско-Католической Церкви

2. Основные институты современного канонического права Римско-Католической Церкви

2.1. Верные Христу в Кодексе канонического права

2.1.1. Обязанности и права всех верных Христу

2.1.2. Обязанности и права мирян

2.1.3. Обязанности и права клириков

2.2. Иерархическое строение Церкви

2.2.1. Общие положения о церковной власти

2.2.2. Верховная власть в Церкви

2.2.3. Партикулярные Церкви

2.3. Современные канонические нормы о браке

2.3.1. Общие положения

2.3.2. Брачное согласие

2.3.3. Дефекты брачного согласия

2.3.4. Каноническая дееспособность и препятствия к заключению брака

2.3.5. Отдельные виды препятствий

2.3.6. Конвалидация брака

2.3.7. Разлучение супругов

Заключение