Александр Вишневский

Каноническое право: пути служения

В книге в сравнительно-правовом аспекте рассматриваются ключевые институты канонического права в римско-католической, восточной католической и русской православной традициях в свете развития изначальных канонических принципов Древней Церкви и их ветхозаветных основ. Книга предназначена для широкого круга читателей, интересующихся каноническим правом и его историей.

Вишневский А. А. – Каноническое право: пути служения: Сравнительно-правовые очерки. – М.: Институт св. Фомы, 2020. – 272 с. ISBN 978-5-6042300-1-5

УДК 348.01/.07

ББК 67.4

12+

Верстка: С. Хос

Научный совет издания:

Штефан Липке SJ – председатель свящ. Сергей Тимашов – консультант

Лидия Трейман – редактор

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме, включая размещение в сети Интернет, без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Институт св. Фомы, 2020

© Институт св. Фомы, 2020

От ИЗДАТЕЛЯ

Имею честь и радость от имени Института святого Фомы представить книгу нашего давнего преподавателя канонического права, Александра Вишневского. Автор сравнивает канонические нормы о браке, священстве и церковной власти, о монашестве в русском православии, в западном и восточном католичестве. Причем он делает это доступным языком, так что и тот, кто не является экспертом, может вникнуть в основные вопросы канонических норм.

Сравнение обеих канонических традиций – византийской и римской – с уважением к обеим, но взглядом извне, со стороны светского исследователя, не претендующего на церковность своей позиции, помогает понять различия и общие черты правовых положений двух Церквей. Если в чем-то и трудно согласиться с позицией автора, например, со вторичностью во времени церковного сана по сравнению с харизмами или со вторичностью вселенской Церкви по сравнению с местными общинами, тем не менее, автор верно подмечает, что церковное право всегда развивается в связи с потребностями Церкви в меняющемся мире.

Благодаря автору, например, становится понятным такое явление, столь непривычное в контексте нашей культуры, как сдержанное отношение обеих Церквей к межконфессиональным и особенно межрелигиозным бракам. Также становится ясным, почему обе Церкви по-своему сильно ограничивают доступ к священству. Хотя автор и не затрагивает напрямую такие темы, как спор внутри православия относительно разрешения некоторых вторых браков овдовевших священников со стороны Вселенского патриархата или, тем более, спор об автокефалии Украинской Церкви, ни вопрос о большей доступности процесса о признании недействительности брака, об ужесточении психологических требований к кандидатам к священству или об ужесточении норм о подотчетности епископов в связи с кризисом в католичестве, связанным с сексуальным насилием, тем не менее, его труд можно сравнить с шахтой, из которой можно извлечь огромные сокровища и которая, более того, дает возможность открыть боковые шахты с еще большим богатством познаний. Остается пожелать данной книге широкого распространения, а делу канонического права на Руси – процветания.

Штефан Липке SJ

Введение

С благодарностью отцу Октавио SJ

Сравнительное каноническое право, т.е. сравнительное изучение права, созданного различными христианскими Церквами, является предметом одновременно интересным и малоизученным. Каждая христианская традиция с неизбежностью разрабатывала собственные правила, в соответствии с которыми видела свое существование и деятельность в земном мире. В ряде традиций этот процесс реализовался в виде правовой системы, в виде собственно канонического права. Каноническое право различных Церквей, сохранив общие корни, пришло в ходе своего развития к относительно различному нормативному содержанию и доктринальному пониманию в той социально-политической, культурно-правовой среде, в которой соответствующая Церковь и ее правовая система исторически развивались. Различные Церкви выработали свой теологический, догматический взгляд на каноническое право, свою науку канонического права, которая в свете особенностей вероучения каждой Церкви объясняла и обосновывала сложившуюся систему и содержание правовых норм.

И при этом в каждой традиции наука канонического права в основном занималась вопросами именно своей традиции, что естественно, поскольку именно они имели практическое значение. Каноническое право иных традиций либо не рассматривалось вовсе, либо представлялось в критическом свете, исходя опять же из приоритета интересов своей традиции. Об объективной науке сравнительного канонического права пока что говорить непросто.

Мы поставили перед собой задачу именно объективного сравнительно-правового изучения и изложения канонического права, свободного от официальной позиции определенной Церкви.

Излагать этот вопрос можно по-разному.

Можно представить его в виде традиционного научного труда, который будет основываться на системе понятий и научном инструментарии юриспруденции. Тем самым работа приобретет характер научного исследования, понятного, главным образом, специалистам.

Есть другой путь – более простое (что не означает менее профессиональное) изложение, отвечающее на практические вопросы соответствующей аудитории. В качестве примера можно привести «Краткий путеводитель по каноническому праву», в котором автор – о. Кевин МакКена – предпринял попытку «представить компактный, полезный справочник по основным сферам канонического права… перевести в практический формат мириады законов, содержащихся в Кодексе канонического права с акцентом на наиболее практических сферах», в которые вовлечены приходской пастор, его викарий, диакон, а также прихожане, которые начинают все более интересоваться законами и процедурами Церкви, особенно когда они затрагивают их жизнь как членов Церкви[1]. Другой пример – небольшая по объему книга под названием «Удивлены каноническим правом: 150 вопросов, которые католики задают о каноническом праве»[2].

В данной книге тоже избран простой путь изложения. При этом наша потенциальная аудитория – это, прежде всего, читатели, пытающиеся непредвзято, без религиозных и идеологических предубеждений получить представление об основных канонических правилах, существующих в двух традициях канонического права -католической и православной – для трех путей служения: пути мирянина, пути священника и пути монаха. Наверное, ни у кого не вызовет сомнения, что путь священника и путь монаха – это пути служения. Но в отношении мирян термин «служение» менее привычен, чаще можно встретить представление, что путь мирянина – это «естественный», «обычный» путь, не предполагающий какого-либо выбора, сопоставимого, например, с выбором пути священника. На самом деле это не так, и быть мирянином в Церкви – задача не из легких, поскольку она предполагает жизнь по евангельским правилам, что практически осуществимо лишь при отношении к своей мирской жизни как к служению. В качестве конкретной формы такого служения в этой книге мы рассматриваем брак (хотя он не является единственной формой служения для мирянина).

Таким образом, в книге последовательно излагаются канонические правила, относящиеся к браку как служению мирянина, к служению священника, к служению монаха. Поскольку же никакое служение по логике канонического права невозможно вне Церкви, следует еще одна глава, посвященная каноническому устройству Церкви.

Все эти вопросы рассмотрены в сравнительно-правовом аспекте применительно к двум традициям канонического права – католической и православной, при этом православная традиция представлена, главным образом, каноническим правом Русской Православной Церкви, а католическая – не только каноническим правом Римской Католической Церкви, но и каноническим правом Восточных Католических Церквей. Такой подход представляется разумным с учетом того, что книга написана на русском языке и предназначена, в первую очередь, для российского читателя. При этом право католической традиции мы будем излагать на основе, прежде всего, Кодекса Римско-Католической Церкви, а к Кодексу Восточных Католических Церквей будем обращаться тогда, когда в нем содержатся иные правила – такой подход оправдан с учетом небольшого объема книги.

Тем самым данный труд может рассматриваться в качестве пропедевтического пособия, которое не просто излагает основополагающие институты канонического права в сравнительно-правовом плане, но делает это с чувством верности извечному призванию «субъекта канонического права» к служению, которое превыше любых выхолощенно-интеллектуальных построений. Изучение канонического права с неизбежностью требует не просто интеллектуальных усилий, но и соответствующего духовного настроя. Мой скромный опыт преподавания канонического права убедил меня в необходимости такого пособия ex loco et tempore.

Я искренне надеюсь, что эта простая книга послужит взаимному пониманию людей, упрощению и углублению этого понимания между людьми различных конфессий и идеологий.

И выражаю бесконечно глубокую благодарность Институту святого Фомы, его руководству и студентам, совместной работой которых создавалась атмосфера, в которой этот подход обретал жизнь.

Александр Вишневский доктор юридических наук, профессор кафедры гражданского и предпринимательского права Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики», преподаватель канонического права Института святого Фомы

Список СОКРАЩЕНИЙ

Кодекс – Кодекс канонического права Римско-Католической Церкви 1983 г.

Восточный Кодекс – Кодекс канонов Восточных Церквей 1990 г.

Основы социальной концепции – Основы социальной концепции Русской Православной Церкви.

A Guide to the Eastern Code – A Guide to the Eastern Code: A Commentary on the Code of Canons of the Eastern Churches. Pontificio Instituto Orientale, Rome. 2002.

Commentary – The Code of Canon Law: A Text and Commentary. Commissioned by the Canon Law Society ofAmerica. New York, 1985.

New Commentary – New Commentary on the Code of Canon Law. Commissioned by the Canon Law Society ofAmerica. New York, 2000.

Предисловие: краткий обзор развития КАНОНИЧЕСКОГО ПРАВА

Под каноническим правом принято понимать право, созданное Церковью, или, выражаясь формально-юридическим языком, «совокупность законов и норм, изданных компетентной церковной властью»[3]. Существует и другой, близкий по значению термин – «церковное право». Иногда оба термина используются в качестве синонимов[4], но есть и другой подход, согласно которому эти термины не равнозначны, и разница состоит в том, что, как писал известный русский канонист Н. С. Суворов, каноническое право «… есть все право, которое произошло от церкви в известный исторический период ее существования, независимо от содержания, т.е. от того, касается ли оно религиозных или гражданских отношений», в то время как церковное право «… есть все то право, которое существенно касается церкви, как религиозного союза, независимо от происхождения, т.е. от того, создано ли оно самой церковью или государством»[5]. Такой же позиции придерживался и П. С. Грацианский.

Мы также придерживаемся этой позиции и под каноническим правом в данной работе понимаем именно право, созданное Церковью.

Каноническое право берет свое начало еще во времена раннего христианства. Его первоначальный стиль был далек от того, который показался бы современному человеку юридическим – основные его источники[6] представляют собой не формальные нормы, но, скорее, наставления, объясняющие правильный путь жизни вообще и применительно к нему правила жизни церковных общин. В этот период стиль права Церкви, представлявшей собой фактически отдельные христианские общины, являлся более пастырским, нежели юридическим. Учительская традиция в праве Церкви – это своего рода учение, она стремится не просто к тому, чтобы эти правила соблюдались, она стремится при этом быть понятой, стремится не просто установить нормы, но научить, объяснить, в чем суть этих правил.

Собственно «нормативное» право Церкви создается в ходе принятия канонов (в переводе с греческого – «правило») церковными соборами. В связи с этим Корпус канонического права Древней Церкви составился из канонов следующие Соборов:

– каноны Вселенских Соборов: Первый (Никейский) 325 г., Второй (Первый Константинопольский) 381 г., Третий (Эфесский) 431 г., Четвертый (Халкидонский) 451 г., Пятый 553 г., Шестой (Второй Константинопольский) 680-681 гг. (при этом Пятый Собор не принял специальных правил, эта задача была решена на Шестом Соборе, в связи с чем в каноническом праве используется термин Пятошестой Собор или Квинисекст), Седьмой (Второй Никейский) 787 г.;

– каноны ряда Поместных Соборов, в числе которых Соборы в Анкире, Неокесарии, Гангре, Антиохии, Лаодикии, Сардике, Карфагене;

– наряду с этим известны т. н. Апостольские каноны – собрание из 85 правил, касающихся церковной организации и дисциплины, своим названием этот источник обязан преданию, согласно которому каноны были составлены апостолами и переданы Папе Клименту[7] Эти каноны затронули достаточно широкий круг вопросов: вопросы церковной иерархии – степеней сакральной иерархии (епископы, пресвитеры, диаконы), иерархического строения Церкви (отдельные Церкви во главе с епископами, объединенные в митрополии во главе с митрополитом); вопросы дисциплины клира и мирян, брачного права, некоторые вопросы жизни монахов и монастырей, наконец, вопросы, связанные с ересями, церковными преступлениями и судебными спорами. Все эти многочисленные каноны составили каноническое право Древней Церкви, которое в значительной степени легло в основу дальнейшего развития канонического права в различных христианских традициях.

Это развитие происходило по-разному на христианском Западе и Востоке, сочетая в себе сохранение общего начала и различные формы проявления в сущности сходных процессов. Результатом стало появление различных традиций в каноническом праве.

Первой значимой разницей стало появление на Западе и Востоке различных источников канонического права: на Западе – декреталий Римских Пап, а на Востоке – правил Отцов Церкви и законов императоров по церковным вопросам.

Декреталии – это решения Пап, адресованные отдельным лицам или всей Церкви, как правило, по вопросам церковной дисциплины[8]. Издревле известен обычай, согласно которому епископы западных провинций Римской империи при возникновении каких-либо юридических вопросов обращались за советом к Римскому епископу. В ответ на это возникали письма-ответы епископов Рима, которые по своему братскому пастырскому стилю походили на «раннехристианские письма»[9], которые скорее напоминали проповедь, объяснение, рассуждение, братское напутствие, но не отличались юридической терминологией – последняя появлялась в них как исключение, когда речь заходила о сугубо юридических вопросах.

Впоследствии ситуация меняется. По своему содержанию декреталии становятся не просто ответом равного на поставленный вопрос, но официально интерпретируют существующие нормы канонического права и более того – создают новые. А по своей форме (стилю) декреталии все более становятся похожи на «responsum» в римском праве. Вместо попыток найти ответ на поставленный вопрос декреталия все более становится приказом, изобилуя терминами «мы приказываем», «мы определяем», «сообщаем», «повелеваем», «мы хотим». «Тон этих писем становится тоном верховенства: умеренным, недоступным и иногда тоном резкой любезности»[10].

Этот вид источников канонического права приобретает все большее значение на Западе в период Средневековья: достаточно сказать, что именно декреталии наряду с Декретом Грациана (об этом скажем ниже) составили Свод (корпус) канонического права, который являлся основным источником права Римской Церкви вплоть до кодификации начала ХХ века.

На Востоке появляются правила Святых Отцов, вошедшие в Книгу правил Восточной Церкви – правила Дионисия и Петра Александрийских, святителя Григория Чудотворца, Афанасия Великого, Василия Великого, Григория Богослова, Григория Нисского, Амфилохия Иконийского, Кирилла Александрийского, Геннадия Константинопольского, Тимофея и Феофила Александрийских. Подобно ранним декреталиям, правила Святых Отцов содержали ответы на канонические вопросы, излагая их преимущественно в пастырском стиле. Эти источники сохранили свой пастырский стиль, не превратились во властные «отеческие декреталии». Но параллельно этому происходил другой процесс: появление конституций (законов) восточно-римских императоров как источников канонического права. Собственно императорские конституции известны римскому праву давно, но с IV века императорские конституции начинают регулировать и вопросы церковной жизни, причем не только в части взаимоотношений Церкви и государства, но и вопросы внутрицерковной жизни, фактически становясь частью восточного канонического права. Сборники канонического права Восточной Церкви даже приобретают характерное название «номоканон» (в славянской транскрипции – «законоправильник») – от греческого «номос» (закон), т.е. светский, императорский закон, и «канон» в традиционном понимании этого термина как источника церковного права. В восточной традиции мы имеем целую серию номоканонов, древнейший из которых – номоканон Иоанна Схоластика, а наиболее известный – «Номоканон в XIV титулах» Патриарха Фотия.

При внешней разнице в источниках – декреталии на Западе, творения Отцов Церкви и законы императоров на Востоке – они являются различным проявлением схожего процесса, который мы посчитали вправе назвать «властно-учительской парадигмой»[11]. Дело в том, что в источниках канонического права как Запада, так и Востока, прослеживается наличие двух начал – учительского и властного. Эти начала, традиции проявили себя и раньше – в изначальном праве Древней Церкви преобладает учительский стиль (Дидахэ, Дидаскалии), который потом сменяется более властным (каноны церковных Соборов). На Западе эти традиции продолжают в виде папских декреталий, которые вначале проявляют учительский, братско-пастырский стиль, но потом становятся более авторитарными, отражая ту объективную, с необходимостью возникающую на Западе ситуацию, когда Папа становится не только учителем, но и политическим лидером. На Востоке труды Отцов Церкви продолжают учительскую традицию, хотя и изложенную в виде правил, а властная традиция проявляет себя в виде императорского законотворчества по церковным вопросам.

В одной форме либо в другой, но этот процесс является необходимым для создания права Церкви – с одной стороны, право Церкви не приобретает характер жесткого императива, когда устанавливается норма без объяснения причин (стилистическая особенность канонического права в том, что оно всегда сохраняет «объясняющий» характер, хотя и в меньшей степени, нежели на заре христианства); с другой стороны, вопросы, которые призваны решать любое право, невозможно решить, если источник права не имеет власти. Любопытное рассуждение по этому поводу находим у Грациана: исследуя вопрос о соотношении юридической силы папских декреталий и толкований Священного Писания святыми отцами, он приходит к следующему. На первый взгляд, мнения Августина и других авторов должны иметь преимущество перед декреталиями понтификов, потому что мнение того, кто имеет больший запас знаний, является более авторитетным. Святые отцы, будучи исполненными Духа Святого, превосходят других в познаниях, поэтому их мнение должно иметь больший авторитет, чем декреталии. Но в то же время одно дело – правильно истолковать Священное Писание, дать более правильный ответ на поставленный вопрос, а другое – решить конкретную проблему, для чего требуется уже не только знание, но и власть. Поскольку святые отцы, превосходя понтификов в знаниях, уступают им в решении проблем, так как не облечены таким же властным достоинством, Грациан заключает, что за декреталиями Римских Пап следует признать больший канонический авторитет, чем за творениями святых отцов, в том числе и Отцов Церкви[12].

Итак, появление папских декреталий на Западе и номоканонов на Востоке – закономерное проявление сходного процесса – властно-учительской парадигмы, а внешняя разница обусловлена различием политической обстановки, но вовсе не «вероотступничеством» и не «попранием древних канонов». Увы, эта истина не была осознана вовремя, разница была абсолютизирована и послужила основанием для взаимных обвинений: Восток обвинял Римскую Церковь в узурпации власти, а Запад обвинял Восток в цезарепапизме.

Последующее развитие канонического права в Средние века обнаруживает другую разницу Запада и Востока – различия структур.

На Западе каноническое право в Средние века становится систематизированным. Этот процесс связывается с появлением Декрета Грациана – трактата «Согласование несогласованных канонов».

Декрет Грациана – очень авторитетный в каноническом праве научно-практический трактат, появление которого связывается с накоплением к тому времени (середина XI века) большого количества канонов, которые внешне выглядели даже как противоречащие друг другу, в связи с чем и возникла необходимость их систематизации.

Метод, которому следует Грациан при решении задачи систематизации, направлен именно на согласование внешне противоречивых канонов. В декрете нет ни предложений об отмене каких-либо «устаревших» канонов, ни предложений каких-либо «новелл», но есть попытка выяснения истинного смысла канонов, вследствие чего снимается их видимое противоречие. Такой подход имеет принципиальное значение. Если бы речь шла об «обычной», светской системе права, то при ее систематизация логично предположить и отмену норм, которые не укладываются в эту систему. Задача же Декрета принципиально иная: найти систему за тем, что на поверхности предстает бессистемным. Этот подход логичен, когда речь идет о религиозно-правовой системе – если противоречивыми представляются нормы, исходящие из божественного по своей природе источника, то дело не в противоречивости этих норм, а в неспособности человека увидеть их логическую взаимосвязь.

Грациан начинает с утверждения о том, что «человеческий род управляется двояко: естественно очевидным правом и обычаями». Пожалуй, это наиболее общее утверждение, которым человеческий разум может охватить все существующее регулирование человеческой жизни. При этом – в свете того, что было только что сказано о методе Декрета, – наиболее широкий охват правовой картины мира предполагает ее гармонизацию, не просто энциклопедичное перечисление того, что среди этих естественно-правовых и человеческих установлений существует, но именно гармонизация – если угодно, систематизация и иерархизация правовой картины мира соответственно замыслу Творца.

Основополагающее соотношение между Божественными и человеческими установлениями состоит в том, что Божественные установления вечны и единообразны, в то время как человеческие правила неизбежно различны и преходящи. Среди человеческих установлений выделяются гражданские и церковные (каноны). Хотя у светских и церковных норм есть внешне сходные задачи – предписать должное, воспретить недолжное и т.п., канон в сравнении со светскими источниками права более естественно входит в структуру Божественного замысла спасения, ведя в верном направлении с точки зрения Божественного права, что само по себе не столь характерно для гражданских законов. Показательно в этом смысле уже само определение канона в Декрете Грациана, который указывает, что канон – это правило, ведущее в правильном направлении, удерживающее от заблуждений и возвращающее к истине заблудших[13]. К светским правовым источникам такая характеристика вряд ли применима. Нужно отметить, что соотношение между светскими и церковными установлениями не сводится к упрощенному приоритету церковных норм над светскими. Согласно Грациану, светские владыки не должны вторгаться в сферу церковной компетенции, но в то же время постановления светских владык, принятые в рамках их светских полномочий, подлежат неукоснительному исполнению, т.е. опять-таки речь идет о гармонизации правовой картины, а не сведению к примитивному варианту иерархии.

Вслед за этим Грациан переходит к рассмотрению собственно церковных источников права, выстраивая их в иерархическую систему[14].

Вторая часть Корпуса канонического права – декреталии Римских Пап – делилась на пять книг.

Первая книга посвящалась источникам канонического права, различным вопросам церковной власти, церковной иерархии, правовому статусу духовенства.

Вторая книга рассматривала различные судебно-процессуальные вопросы, в том числе статус судей, подведомственность и подсудность споров, процессуальные правила, исследование доказательств, презумпции, апелляция и пересмотр решений церковных судебных инстанций.

Третья книга посвящалась вопросам дисциплины клира, рассматривая внешние проявления этой дисциплины (такие как воспрещение отращивать волосы и бороду, носить оружие, посещать таверны), а также вопросы целибата, церковного бенефиция, имущественного статуса и доходов клира, правила замещения церковных должностей и др.

Четвертая книга посвящалась вопросам брачно-семейных отношений, регулируя вопросы помолвки, заключения брака, препятствий к его заключению, тайных браков, статус внебрачных детей, некоторые вопросы имущественных отношений супругов, возможности последующих браков.

Наконец, пятая книга посвящалась вопросам канонического уголовного права.

В таком построении виден не просто сборник, но система канонического права. То, что сборники декреталий в Corpus'c открываются вопросом об источниках права, несложно понять, вспомнив логику построения Декрета Грациана. Источник права в каноническом материально-правовом смысле предстает как проявление Божественного творения в сфере права. Система источников, их иерархия подчинена логике этого творения и построена таким образом, чтобы обеспечить превосходство Божественного права над человеческими установлениями, а в сфере человеческих установлений обеспечить приоритет тем источникам, которые наиболее близки по своей природе и содержанию Божественному праву. Столь же логичным является и то, что вслед за источниками канонического права сгруппированы декреталии по вопросам церковной иерархии – эта же логика характерна и для Декрета Грациана; соответствие Божественному замыслу, земная жизнь по замыслу осуществляется в виде церковной власти. Это понятие шире, чем понятие иерархии, но для целей системы канонического права очень логично расположение декреталий об иерархии вслед за источниками права – это овеществление в земной организации того, что исходит из этих источников.

Суть церковной власти следует из евангельской формулы «связывать и разрешать» (ligandi solvendique)[15]. Связывая и разрешая, создается сама земная Церковь, связывая и разрешая, она себя и защищает. Процедура этой защиты по ходу возникновения земных споров (любой спор между христианами – это не претензия одной стороны против другой, но посягательство на церковный мир в целом[16]) регулируется в канонических процессуальных нормах, которые в свете сказанного логично занимают следующее за источниками место в сборнике декреталий.

Сохранение земной Церкви осуществляется не только в форме судебных процессов при нарушении церковного мира – это только одна, негативная форма сохранения. В позитивной форме сохранение Церкви происходит в форме соблюдения установленных предписаний – и здесь самое место нормам о дисциплине клира, направленной на повседневное и ежемгновенное сохранение, о дисциплине, при соблюдении которой надобность в церковном суде логично отпадает.

Однако это сохранение не может ограничиться только сферой клира – так же, как и Церковь не ограничивается клиром, но представляет собой в средневековом представлении весь мир. Отсюда логичен переход к нормам о мирянах, об их дисциплине, о том, каким образом весь мир должен жить по изначальным Божественным принципам. Естественно, что вслед за этим идут декреталии, посвященные браку как таинству, творимому самими супругами[17], создание правомерной среды для рождения новых христиан, т.е. тому, что лежит в основе продолжающегося возникновения и существования всеобъемлющей Церкви, выходящей за пределы собственно иерархии.

Наконец, при невозможности иного пути сохранения церковного мира остается отсечь тех членов Церкви, которых не удалось спасти иными доступными методами. Здесь логичное место декреталиям о преступлениях и отлучении от Церкви как высшем церковном наказании.

Такова была логичная структура кодификации средневекового канонического права на христианском Западе.

Решение этой задачи – систематизации канонического права, систематизации через примирение, согласование имело настолько серьезное значение, что, начиная с появления Декрета Грациана, принято говорить о новом периоде в истории канонического права на Западе, периоде, который получил название jus novum – «новое право», а право, существовавшее до того, стало называться jus antiquum, т.е. «древнее право». Важно подчеркнуть, что «новое право» - это не какое-то иное по содержанию право вместо «древнего права», это систематизированное «древнее право».

Традиция кодификации западного канонического права, возникшая в Средние века, сохранилась до наших дней: в ХХ веке в Римско-Католической Церкви появились два Кодекса канонического права.

Первый Кодекс был промульгирован Бенедиктом XV 27 мая 1917 г. и вступил в силу 19 мая 1918 г. Кодекс состоял из 2414 канонов, разбитых на пять книг:

– «Общие нормы», в которой излагались общие принципы, соответственно которым применяются нормы Кодекса;

– «О лицах», в которой регулировались вопросы правового статуса клира и в незначительной степени мирян;

– «О вещах», в которой содержались каноны, посвященные таинствам, священным местам, имущественным вопросам Церкви;

– «О процессах», в которой регулировался порядок рассмотрения споров в церковных судебных и других органах;

– «О правонарушениях и наказаниях», в которой определялись канонические правонарушения и устанавливались правила наказаний.

Структура Кодекса 1917 г. исходила из того, что право Церкви представляет собой юридическую систему, подобную юридической системе государства, соответственно, и Кодекс структурировался подобно светским гражданским кодексам.

Кодекс 1983 г. основан на принципиально ином подходе: Церковь – это уникальное сообщество, и ее правовая система тоже должна быть уникальной. Структура Кодекса, состоящего из 1752 канонов, представлена в семи книгах:

– «Об общих нормах», где излагаются общие юридические принципы и институты, необходимые для правильной интерпретации и применения канонов;

– «О народе Божием», излагающая основные правила о всех «верных Христу», мирянах и духовенстве, об иерархическом строении Церкви, верховной власти в Церкви и отдельных Церквах, о приходах, об институтах посвященной жизни, в т.ч. монастырях;

– «Об учительской миссии Церкви», в которой излагаются правила о проповеди и катехизисе, миссионерской деятельности, католическом образовании, использовании средств массовой коммуникации;

– «О святительской миссии Церкви», которая посвящена таинствам, другим богослужебным актам, священным местам и временам;

– «О временных благах Церкви», которая содержит правила об имуществе Церкви, необходимом ей для обеспечения богослужения, поддержки духовенства, апостольской и благотворительной деятельности, его приобретении, отчуждении и управлении им;

– «О санкциях в Церкви», которая определяет общие пенитенциарные нормы и правила применения конкретных наказаний за конкретные правонарушения;

– «О процессах», которая посвящена судебным и административным процедурам.

Кодекс 1983 г. в настоящее время является основным источником канонического права Римско-Католической Церкви, но не единственным, поскольку нормы канонического права содержатся и в других документах, имеющих характер церковных законов. К таковым относятся Апостольские Конституции и ряд других документов Святого Престола. В их числе можно отметить Апостольскую Конституцию Pastor bonus, регулирующую вопросы деятельности Римской курии; последовательно сменявшие друг друга Апостольские Конституции Vacantis Apostolicae Sedis, Romano Pontifici eligendo, Universi Dominici gregis, установившие современные правила выборов Римского Папы.

Христианский Восток исторически не располагал какой-либо кодификацией канонического права, которая могла бы быть сопоставима с западным ^грив^м или Кодексом. И на то есть вполне объяснимые причины. На Востоке Церковь не могла себе позволить жить по своему собственному праву – для этого необходимо было обладать политической властью, сопоставимой с Римской Церковью. На Востоке Церковь могла, сохраняя сердцевину канонического права в виде соборных постановлений и святоотеческих правил, сформировавшихся в Древней Церкви, жить в той среде, которая создавалась соответствующим государством. А эта среда была политически изменчива, изменчива вообще и различна применительно к различным государствам. В таких условиях создание долгосрочного церковного кодекса – задача бесперспективная. Церковное право на Востоке (с точки зрения практической значимости по отношению к Востоку корректнее говорить именно о церковном праве) формировалось как сохранение канонического наследия Соборов Древней Церкви с последующими добавлениями как церковных, так и в значительной степени государственных правовых актов, касающихся статуса Церкви. При этом речь не идет о том, что на Востоке каноническое право, т.е. право, созданное именно Церковью, перестало существовать – оно сохранилось и в определенной степени развивалось в тех рамках, в которых это развитие было позволительно в соответствующем государстве.

В этом общем историческом контексте христианского Востока в ХХ веке была проведена существенная работа по кодификации канонического права Восточных Католических Церквей, т.е. тех христианских Церквей, которые придерживаются восточных литургических обрядов и при этом находятся в каноническом общении со Святым Престолом[18]. В этом процессе можно выделить два этапа.

На первом этапе Папа Пий XII издал четыре рескрипта моту проприо[19], которые составили т. н. «неполный предсоборный[20]Восточный Кодекс»:

– Crebrae Allatae от 2 мая 1949 г. по вопросам канонического права брака;

– Sollicitudinem Nostram от 6 января 1951 г. по процессуальным вопросам;

– Postquam Apostolicis Litteris от 21 ноября 1952 г. о монашествующих, церковном имуществе и терминологии;

– Cleri Sanctitati от 25 марта 1958 г. о восточных обрядах и лицах.

На втором этапе возникает собственно Кодекс Канонов Восточных Церквей, промульгированный Папой Иоанном Павлом II 18 октября 1990 г. и вступивший в силу 1 октября 1991 г.

Структура Восточного Кодекса значительно отличается от Кодекса канонического права Римско-Католической Церкви. Прежде всего, речь идет не о кодексе права, а о кодексе канонов, поскольку создание собственно правовой системы для Восточных Церквей на данном этапе не реалистично по ряду причин, включая различия в дисциплине Восточных Церквей и др. Восточный Кодекс делится не на книги, а на титулы. Такое построение сборников канонического права является традиционным для христианского Востока, в частности, по такому же принципу строились номоканоны. Восточный Кодекс содержит 30 титулов, в которых располагаются каноны по таким вопросам, как Церкви своего права (sui juris), иерархия, миряне и монашествующие, богослужения и таинства, экуменизм, временные блага (имущество) Церкви, процессы. Титулы расположены «не в систематическом порядке, а по важности материи», что отражает «богословские основания канонического права»[21].

Появление Восточного Кодекса – это очень показательный процесс как в свете логики развития права Церкви, так и логики развития современного права вообще. Юристы уже давно говорят о процессе конвергенции современных правовых систем. Процесс столь же сложный, сколь и необходимый, даже неизбежный. В церковной сфере он является конкретным выражением экуменических тенденций и сближения Церквей, а важность появления Восточного Кодекса в самой Церкви видна уже хотя бы из того, что с его появлением Папа Иоанн Павел II сказал о современном Corpus Juris Canonici Католической Церкви, состоящим из двух кодексов и Апостольской Конституции Pastor bonus.

В отношении канонического права Русской Православной Церкви можно сказать, что его «каноническая сердцевина», сформировавшаяся в период Древней Церкви, представлена в Книге правил, в которую вошли:

– каноны семи Вселенских Соборов;

– каноны Поместных Соборов в Анкире, Неокесарии, Гангре, Антиохии, Лаодикии, Сардике, Карфагене;

– правила Дионисия и Петра Александрийских, святителя Григория Чудотворца, Афанасия Великого, Василия Великого, Григория Богослова, Григория Нисского, Амфилохия Иконийского, Кирилла Александрийского, Геннадия Константинопольского, Тимофея и Феофила Александрийских.

Хотя Книга правил именуется в доктринальных источниках «каноническим кодексом Вселенской Православной Церкви»[22], она не является кодексом с точки зрения «строгой» юриспруденции, поскольку представляет собой сборник канонов перечисленных Соборов и святоотеческих правил, в котором отсутствует какая-либо упорядоченность или систематизация.

Помимо Книги правил в круг источников канонического права Русской Православной Церкви входит Устав Русской Православной Церкви (принят на Архиерейском Соборе 2000 г.) и иное церковное законодательство, в том числе акты Поместных и Архиерейских Соборов, Священного Синода, Указы Святейших Патриархов. В числе таких актов можно отметить «Основы социальной концепции Русской Православной Церкви», принятые Архиерейским Собором 2000 г.

* * *

Такова краткая картина развития канонического права Римско-Католической и Русской Православной Церквей в «разрезе» источников канонического права. Задача нашей книги, естественно, не источниковедческая, и теперь мы перейдем к изложению содержания этих источников в тех сферах, направлениях, с теми разумными ограничениями, которые соответствуют задаче, изложенной во введении.

Глава 1

СЛУЖЕНИЕ МИРЯНИНА. КАНОНИЧЕСКОЕ ПРАВО БРАКА

Итак, поговорим о браке как форме служения мирянина в Церкви. Напомним, что быть мирянином в каноническом смысле – это выбор и очень непростой путь, поскольку речь идет о выборе жизни по Евангелию.

Столь же непростой выбор – это брак, опять же, когда речь идет о браке не как о легализованной форме сексуальных отношений, а о браке как духовном союзе мирян, который находит только одно из своих проявлений в интимной сфере, когда интимные отношения предстают как одно из следствий, но не как причина создания такого союза. Другими словами брак – постольку брак, поскольку его духовная составляющая первична, а те аспекты жизни, которые в сознании многих современных людей ассоциируются с брачными отношениями, лишь вторичные проявления изначальной духовной сути брака. Поскольку каноническое право регулирует главным образом именно внешние проявления брачных отношений, сказанное выше означает, что канонические нормы нужно понимать, толковать и применять с учетом духовного содержания брака как института, а не как формально-юридические нормы, вырванные из духовного контекста.

Церковь всегда уделяла серьезное внимание регулированию брачных отношений, в результате в обеих рассматриваемых традициях канонического права мы имеем солидный корпус норм о браке. В этой связи стоит отметить, что с самого начала Церковь не ставила своей задачей создать свое право о браке. Изначально ситуация была другая: для христиан не существовало какого-то особого христианского права о браке. Будучи христианином, человек подчинялся брачному праву, к которому принадлежал как субъект соответствующего права. Например, если христианин был римским гражданином, он заключал брак и следовал нормам о браке, которые были установлены в римском праве. Можно сказать, что ветхозаветные идеалы брака были вполне совместимы с христианским мировоззрением.

Причины, по которым Древняя Церковь обратилась к каноническому регулированию брачных отношений, носили своего рода «внешний» характер: они были связаны с появлением нежелательных крайностей, на пути которых потребовалось создать канонические препятствия. Так, например, известна ересь евстафианства, приверженцы которой, по словам древних комментаторов канонического права Зонары и Вальсамона[23], «…возводя клевету на законный брак, говорили, что никому из состоящих в браке нет надежды на спасение у Бога. Поверив им, как мужья, так и жены – одни изгоняли своих жен, а другие оставляя своих мужей, хотели жить целомудренно; потом не вынося безбрачной жизни, впадали в прелюбодеяние… в домах женатых людей не хотели ни молиться, ни причащаться, отвращались женатых священников…»[24]. Следствием явилось принятие ряда канонов на Поместном Соборе в Гангре, которые предали анафеме тех, кто отвергает законный брак, в том числе по мотивам презрения к институту брака[25], отвергает причастие от женатого священника[26], оставляет законного супруга по мотиву презрения к браку[27], будучи девственником, с презрением относится к женатым христианам[28].

Античные комментаторы данных правил акцентируют внимание на двух высказываниях апостола Павла, составивших теологическую основу соборной позиции. Одно из них объявляет брак честным и ложе непорочным[29]; а другое предсказывает, что «… в последние времена отступят некоторые от веры, внимая… учениям бесовским… запрещающим вступать в брак… Ибо всякое творение Божие хорошо, и ничто не предосудительно, если принимается с благодарением, потому что освящается словом Божиим и молитвою»[30]. В этом свете логично, что последователи евстафианства были осуждены Собором, причем в степени, которая исключала всякое церковное общение, – в форме анафемы. При этом само соотношение между браком и безбрачием не являлось еретической постановкой вопроса – более того, ортодоксальная теология Древней Церкви неоднократно подчеркивала преимущество девства над браком (тот же апостол Павел занимал сходную позицию), но однозначно еретическим в глазах Древней Церкви являлось отрицание брака как следствие преимущества безбрачия.

В таком же «негативном» стиле древнее каноническое право закрепляет и ту характеристику христианского брака, которая впоследствии в развитом каноническом праве получила «ранг» одного из существенных свойств брака – его нерасторжимость. Это свойство получило каноническое закрепление в Апостольском каноне 48, содержание которого сводится к тому, что женатый мирянин, изгнавший свою жену и сожительствующий с другой, подлежит отлучению. По сути, здесь идет речь о нерасторжимости брака, именно это препятствует указанному в каноне сожительству (по крайней мере, сложно найти какое-либо иное концептуальное объяснение данной норме). По форме же это предстает как одно из оснований для отлучения. Любопытно, что античные комментаторы акцентируют свое внимание в данном случае не на нерасторжимости брака как теологическом основании данной юридической нормы, а на проблеме, которая в этом широком контексте выглядит скорее как казуистика – на том, что следует делать различия между сожительством женатого мужчины с замужней женщиной, с одной стороны, и с незамужней – с другой; соответственно этому в первом случае имеет место прелюбодеяние, а во втором – блуд, значит, и наказание должно быть различным[31].

Существенную часть нормативного содержания брачносемейного права Древней Церкви составляли правила, устанавливающие препятствия к заключению брака. В числе таких норм можно выделить собственно препятствия (позже их стали называть импедименты), а также правила, устанавливающие обстоятельства, которые, строго говоря, не являлись препятствием к заключению брака, но делали брак нежелательным с точки зрения Церкви.

Примечательно, что несмотря на отсутствие какого-либо завершенного логичного «брачно-семейного кодекса» канонического права в Древней Церкви, эти хотя и довольно многочисленные, но фрагментарные и казуистичные с точки зрения более развитой юридической техники канонические нормы о браке в совокупности с несколькими новозаветными максимами о брачных отношениях составили тот изначальный корпус брачно-семейного канонического права, который послужил основой как западной, так и восточной традиции регулирования брачных отношений в каноническом праве. Он не остался неизменным ни в одной, ни в другой традиции, но основные ценности, в нем заложенные, остаются непреходящими для любой традиции христианского канонического права.

В настоящее время брачное право Церкви регулируется, в первую очередь, следующими источниками:

– в Римской Церкви этим вопросам посвящен титул VII (De Matrimonio) части I (Таинства) книги IV (Святительское служение Церкви) Кодекса канонического права;

– в Кодексе канонов Восточных Церквей вопросы брака регулируются в главе VII (De Matrimonio) Титула XVI (Богослужение и в особенности Таинства);

– в каноническом праве Русской Православной Церкви основным документом являются Основы социальной концепции Русской Православной Церкви, принятые на Архиерейском Соборе Русской Православной Церкви в 2000 г.

Нужно иметь в виду, что перечисленные выше документы являются основополагающими, но не единственными источниками брачного права Церкви. Например, в Римской-Католической Церкви совсем недавно были приняты такие документы, как Amoris laetitia, Mitis index Dominus Iesus, которые урегулировали процедурные вопросы, относящиеся к признанию брака недействительным, что фактически имеет очень серьезное значение для самой возможности аннулирования брака. Далее, помимо собственно церковных нормативных актов, могут приниматься во внимание и применяться правила других заинтересованных Церквей, а также светское законодательство о браке. Последнее имеет место, например, когда брак возможен по каноническим правилам, но не может быть заключен по нормам права соответствующего государства. Другой иллюстрацией сложности проблемы может быть заключение брака между католиком и крещеным некатоликом: собственно каноническое право соответствующей Католической Церкви будет связывать именно католика, но не другую сторону, которая, в свою очередь, подчиняется праву иной Церкви. Решение вопроса о применимом праве может представить собой непростую проблему, особенно с учетом наличия ряда императивных канонических норм и отсутствия специальных коллизионных норм в кодексах. При этом с определенностью можно утверждать, что в таких случаях следует различать, с одной стороны, правила, касающиеся формы заключения брака (см. ниже), которые обеспечивают заключение брака как уникального акта, т.е. не может быть брак заключен дважды (один раз по нормам Католической, второй – по нормам некатолической христианской Церкви), а с другой стороны – правила, регулирующие другие вопросы, такие как наличие препятствий, дееспособность сторон и пр.[32]

Обратимся теперь собственно к сравнительному изложению основных институтов брачного права Церкви в католической и русской православной традициях.

1.1. Канонические ценности брака

Вопрос о канонических ценностях брака – это вопрос о том, чем является брак по самому своему существу, и как это существо брака находит выражение собственно в каноническом праве. Можно сказать, что само существо брака, с одной стороны, непосредственно закрепляется и каноническим правом – в этом смысле каноническое право играет роль юридического закрепления теологического понимания брака, а с другой стороны, это существо определяет содержание и других канонических норм о браке, когда конкретные вопросы решаются, исходя именно из существа брака.

К числу канонических ценностей брака мы считаем возможным отнести – по крайней мере, с точки зрения «светского канониста», – каноническое понимание его таинственного характера, предназначения и существенных свойств.

1.1.1. Брак как таинство – канонические последствия

Обе традиции рассматривают брак как таинство, в этом их очевидное сходство. Собственно таинственная природа брака для канонического права не является объектом изучения, это прерогатива теологии.

При сходстве в том, что брак – это таинство, католическая и православная традиции различаются в понимании источника этого таинства – в смысле источника, из которого, если можно так выразиться, нисходит таинство на каждый конкретный брак (поскольку таинственная природа брака как института исходит, в христианском понимании, из того, что брак был возведен в достоинство таинства самим Христом). Согласно римско-католической традиции, источником таинства каждого конкретного брака является согласие самих лиц, заключающих брак, а священник лишь ассистирует при совершении таинства, принимая это согласие от лица Церкви. Православная традиция отводит священнику более существенную роль, считая, что именно через него браку сообщается таинственный характер. Своего рода «компромисс» усматривается исследователями в Восточном Кодексе – многие сходятся в том, что «служителями таинства [брака] являются брачащиеся вместе со священником, который благословляет брак»[33].

В задачу канонического исследования, естественно, не входит рассмотрение теологической проблематики таинства брака. Для юридического исследования имеет значение, что различное понимание источника таинственной природы брака отразилось на структуре канонического регулирования брака. В силу того, что католическая традиция усматривает источник таинства в воле самих брачующихся на взаимное отдание себя друг другу, центральное место в католическом праве отведено брачному согласию, причем как в позитивном смысле – каковы требования и предварительные условия, необходимые для действительного брачного согласия, так и в негативном – каковы его дефекты, что приводит к его недействительности с фатальными для соответствующего брака последствиями. В более широком смысле принятие идеи, согласно которой именно брачащиеся являются служителями таинства, усиливает значение канонического регулирования вообще, в связи с чем вопросы брака в католической традиции получают более серьезную проработку именно в каноническом праве, а не только в теологии и литургии.

В православной традиции, где служителем таинства рассматриваются не брачащиеся, но Церковь, центральное место уделено не брачному согласию, но собственно чинопоследованию данного таинства, что является проблематикой не столько канонического права, сколько литургики и теологии. Уже по этой причине каноническое право брака в православной традиции не нуждается в столь серьезной разработке, которая оказалась необходимой в традиции католической. Соответственно каноническое право брака получает разработку лишь постольку, поскольку речь идет о канонических правилах, необходимых в той степени, чтобы юридически оформить таинство, идущее от Церкви, либо идентифицировать какие-либо иррегулярности, препятствующие таинству.

1.1.2. Каноническое право о предназначении брака

В католической традиции предназначение брака получило свое нормативное закрепление. С самого начала в «брачных» канонах указывается, что брачный союз, в результате которого мужчина и женщина создают партнерство всей жизни, по самой своей природе направлен на благо супругов, порождение и воспитание потомства[34]. Эти три цели – благо супругов, порождение потомства и воспитание потомства рассматриваются в качестве трех составляющих предназначения брака.

Такое понимание цели брака для католического права было характерно не всегда. Это становится очевидным, если обратиться хотя бы к соответствующим положениям Кодекса канонического права 1917 года, согласно которому «первичная цель брака – порождение и обучение детей; вторичная – взаимная помощь и средство от похоти»[35]. Как видим, Кодекс 1917 г. устанавливал иерархию целей брака, отводя порождению и воспитанию детей первое место. Что же касается «вторичных» целей брака, то в Кодексе 1917 г. несложно заметить отголоски некоторых средневековых подходов к браку как к институту терпимому в качестве меньшего зла, в частности, как средство от похоти. Благо супругов вообще не присутствовало в качестве предназначения брака. Упоминаемая Кодексом 1917 г. взаимная помощь супругов звучит не как позитив, но как защита от негатива – оказание помощи, когда она становится необходимой, а не создание блага жизни, счастья супругов в качестве самостоятельной цели.

В православной традиции мы не находим такого четкого нормативного закрепления предназначения брака, но можно сказать, что оно подразумевается в доктрине. Так, например, к числу ценностей христианской этики брака православная каноническая доктрина относит взаимные обязанности мужа и жены любить и быть преданными друг другу, обязанность совместного проживания, воспитания детей и др., что в конечном итоге создает правовой идеал брака как союза (не просто договора) мужчины и женщины, общение жизни, соучастие в Божеском и человеческом праве[36].

Из такой тенденции к пониманию предназначения брака как партнерства всей жизни логично следуют два существенных свойства брака – единство и нерасторжимость.

1.1.3. Существенные свойства брака

Католическая традиция отличается нормативным закреплением двух существенных свойств брака: единство и нерасторжимость. «Существенными свойствами брака являются его единство и нерасторжимость, которые в христианском браке обретают особую крепость благодаря таинству[37]». Из этого следует, что единство и нерасторжимость – суть свойства любого брака, не только между католиками, но если речь идет о браке между христианами, то его единство и нерасторжимость приобретают иное качество, особую прочность по причине т аинственной природы христианского брака.

Православное каноническое право хотя и не определяет единство и нерасторжимость нормативно в качестве именно существенных свойств брака, несомненно признает их в качестве ценностей брака. Так, Основы социальной концепции Русской Православной Церкви указывают, что Церковь берет за основу определение брака в римском праве, осмыслив его, исходя из свидетельств Священного Писания (X.2). Согласно римскому праву, брак рассматривался в качестве союза мужчины и женщины как общности всей жизни, как соучастие в божеском и человеческом праве. Понятно, что общность всей жизни достижима только если имеет место один брак между одним мужчиной и одной женщиной в течение всей жизни, в связи с чем «Церковь настаивает на пожизненной верности супругов и нерасторжимости христианского брака» (X.3)[38]. Но признание этих ценностей брака не влечет за собой в православном церковном праве такую юридическую проработку этих понятий, которая имеет место в праве католическом.

В чем состоит юридическое содержание единства и нерасторжимости брака в католической традиции?

Единство означает, что брак – это союз одного мужчины и одной женщины. Но было бы неправильно свести понимание этого только к запрету полигамии и супружеской измены. Это само собой следует из самого понятия союза одного мужчины и одной женщины. Но каноническое право понимает единство гораздо шире, исходя из того, что брачный союз направлен на создание партнерства всей жизни.

Что означает единство в контексте партнерства всей жизни?

Комментаторы Кодекса приводят следующий пример, который объясняет это с доходчивой иллюстративностью. Мужчина женится на женщине с целью интимных отношений, рождения ребенка, совместной жизни, но при этом сохраняет «нездорово близкие эмоциональные отношения со своей матерью», включая ежедневные визиты, частые телефонные разговоры, зависимость в принятии решений, консультации по интимным семейным вопросам, в том числе втайне от жены. Эта ситуация расценивается канонистами как нарушение единства брака по вине мужа[39].

Что касается нерасторжимости, то это ожидаемое качество, существенное свойство брака с учетом того, что только что было сказано о каноническом понимании его единства. Если брак – это единство как партнерство всей жизни, то расторгнуть его означало бы разделить жизнь на части, что, естественно, просто не совместимо с жизнью. В этой связи каноническая традиция рассматривает брак как союз, который не просто не должен быть расторгнут, но который не может быть расторгнут. В категориях канонистики эти характеристики нерасторжимости брака получили определение внутренней нерасторжимости и внешней нерасторжимости. Внутренняя нерасторжимость – это качество, присущее любому браку, не только христианскому, в силу самой природы брачных отношений. Внешняя нерасторжимость – это невозможность расторгнуть брак вследствие каких-либо внешних правил, в том числе юридических.

Итак, обе традиции признают нерасторжимость брака в качестве его неотъемлемой характеристики. Обе традиции обосновывают нерасторжимость брака ссылкой на одно и то же место в Писании – ответ Христа на вопрос о допустимости развода, который в синодальном переводе звучит следующим образом: «… Но Я говорю вам: кто разводится с женою своею не за прелюбодеяние и женится на другой, тот прелюбодействует; и женившийся на разведенной прелюбодействует»[40]. Однако при этом две традиции различаются в истолковании этого высказывания и, как следствие, в практических выводах, в том числе в вопросе весьма небезболезненном – о разводе.

Православная традиция понимает этот стих буквально в предложенном переводе, т.е. факт супружеской измены предоставляет другому (невиновному) супругу основание потребовать развод. Католическая традиция понимает этот стих по-другому, утверждая, что он содержит не основание для развода, а лишь для разделения супругов без расторжения брака. И для такого понимания тоже есть основания, поскольку греческое слово аполуо может быть переведено не только как «разводиться», но также как «освобождать», «избавлять», «отпускать», «отсылать». Кроме того, католические авторы настаивают и на сходстве термина порнейа с зенут на иврите, что означает кровосмешение – такого рода «раввинская» интерпретация позволяет понимать порнейа не как прелюбодеяние, но как брак в запрещенной степени родства, тем самым «развод» предстает не как следствие супружеской измены, а как недействительность брака в запрещенной степени родства[41].

Из такого различного истолкования следует и разница в решении очень практического вопроса – вопроса о разводе.

Правовая позиция Русской Православной Церкви в данном вопросе представляется не лишенной противоречий. С одной стороны, как уже цитировалось выше, Церковь «настаивает на пожизненной верности супругов и нерасторжимости христианского брака». Единственное допустимое основание для развода, по учению Православной Церкви, это прелюбодеяние, что обосновывается соответствующим прочтением ответа Христа на вопрос о допустимости развода.

Однако при этом в современном каноническом праве Русской Православной Церкви перечень оснований для развода не ограничивается прелюбодеянием, поскольку «обогащался» в ходе исторического развития другими основаниями для развода. Так, Поместный Собор Русской Православной Церкви 1917-1918 гг. указал в качестве законных оснований для расторжения церковного брака отпадение от православия, прелюбодеяние и противоестественные пороки, неспособность к брачному сожитию, наступившую до брака или явившуюся следствием намеренного самокалечения, заболевание проказой или сифилисом, длительное безвестное отсутствие, посягательство на жизнь или здоровье супруги и детей, снохачество, сводничество, извлечение выгод из непотребств супруга, неизлечимую тяжелую душевную болезнь, злонамеренное оставление одного супруга другим. В настоящее время этот перечень дополнен еще и такими причинами, как заболевание СПИДом, медицински засвидетельствованный хронический алкоголизм или наркомания, совершение женой аборта при несогласии мужа. Наряду с этим находим и «реверанс» в сторону такого основания для развода, казалось бы, несовместимого с церковным правом, как факт расторжения официального (т.е. совершенного по светским законам) брака. Согласно Основам, «согласие на расторжение церковного брака не может даваться ради угождения прихоти или для «подтверждения» гражданского развода. Впрочем, если распад брака является свершившимся фактом – особенно при раздельном проживании супругов, – а восстановление семьи не признается возможным, по пастырскому снисхождению также допускается церковный развод»[42]. Доктринально канонические основания для развода рассматриваются в православной традиции лишь как формальная сторона, «логика которой такова: он (развод – А. В.) допускается, когда брак фактически утратил свой смысл. Это не инструкция о том, как разводиться «по-церковному», а всего лишь указания, что делать, если брак уже распался»[43].

Помимо этого, православной традиции известны такие основания для развода, как принятие мужем епископского сана[44]и монашеский постриг одного из супругов или обоих (данное правило известно из византийского императорского законодательства, а в Российской империи было подтверждено «Прибавлением к Духовному регламенту»).

Позиция католической традиции в вопросе развода иная и в первом приближении выглядит более принципиальной, поскольку развод отрицается даже на основании прелюбодеяния. Однако формальная сторона не должна заслонять от нас сущностную: несмотря на формальную разницу между двумя традициями, существует целый ряд сходных по своему существу оснований, приводящих, по сути, к одинаковым последствиям – несуществованию брака, хотя при этом с формальной стороны в православной традиции это предстает как развод, а в католической – как признание брака недействительным. Если православная традиция выработала достаточно широкий круг оснований для развода, то католическая располагает не менее широким кругом оснований для признания брака недействительным, которые в недавнее время были подкреплены процессуальными средствами. Собственно об основаниях признания брака недействительным речь пойдет далее, а сейчас уместно обратиться к общей концепции нерасторжимости брака в католической традиции.

Хотя брак вообще предстает как нерасторжимый по самой своей природе – человеческой и божественной (таинственной), в каноническом праве римско-католической традиции выделяются два вида, две стадии развития брака, которые неравноценны с точки зрения возможности его расторжения. Эти два вида, два этапа брака – суть брак «только заключенный» (matrimonium ratum tantum) и брак «заключенный и завершенный» (matrimonium ratum et consummatum). Брак «только заключенный» может быть расторгнут Римским Понтификом при наличии «справедливой причины» (justa causa)[45], в то время как брак «заключенный и завершенный» «не может быть расторгнут никакой человеческой властью и ни по какой причине, кроме смерти»[46].

Происхождение этого различия связано с длительным историческим спором по вопросу о том, с какого момента таинство брака следует считать возникшим – с момента выражения супругами своего согласия или с момента, когда после совершения церковного обряда произошло физическое соединение супругов в супружеском акте, вследствие которого они стали «единой плотью». Такая постановка вопроса могла быть возможна только в контексте католической интерпретации таинства брака как коренящегося в действиях брачащихся. В православной традиции отнесение таинства всецело к церковному обряду венчания исключало почву для подобной постановки вопроса, однозначно увязывая момент возникновения брака с совершением чинопоследования таинства брака.

В попытке ответить на этот вопрос в средневековой Западной Европе появились две теории – консенсуальная и коитальная. Консенсуальная теория, разделявшаяся французскими канонистами (французская школа), центральное место в процессе возникновения брака отводила брачному согласию, в связи с чем, по мнению французских канонистов, брачное согласие, данное брачующимися с соблюдением установленных для такого согласия требований, порождало полноценные брачные последствия. Сторонники коитальной теории – итальянские канонисты (итальянская школа) – считали это недостаточным, настаивая на том, что брачные последствия возникают лишь тогда, когда наряду с согласием последовало фактическое физическое соединение «в едину плоть» лиц, давших согласие вступить в брак.

Обе школы могли гордиться выдающимися авторитетами в церковной мысли, на трудах которых основывали свои взгляды. Французская школа опиралась на труды Исидора Севильского, святого Амвросия, святого Иеронима, которые утверждали, что именно брачное согласие приводит к брачным последствиям. «Согласие порождает брак», – однозначно заявляет Исидор Севильский; «брак порождается брачным договором, а не лишением девственности», – утверждает святой Амвросий. С другой стороны, не менее уважаемые церковные авторитеты подчеркивали, что одного лишь брачного обещания недостаточно для возникновения брачных последствий. Например, согласно Августину, «между теми, у кого не было физической близости, не существует брака». Более того, знаменитая максима святого апостола Павла «Жена не властна над своим телом, но муж; равно муж не властен над своим телом, но жена»[47] позволяет прочесть себя таким образом, что только при возникновении власти над телом друг друга можно говорить о существовании мужа и жены.

Эта серьезная коллизия нашла каноническое разрешение в Средние века в Декрете Грациана. В свете заявленной автором цели Декрета – согласовать несогласованное – брак предстает не как одномоментное явление, но как явление, рождающееся в единстве двух последовательно совершенных действий: брачного согласия и супружеского акта, направленного на порождение потомства. В терминологии Декрета эти стадии получают название conjugium initiatum и conjugium ratum. Брак, таким образом, предстает как единство двух ипостасей: духовный союз, порождаемый брачным согласием, и физический союз, порождаемый телесной близостью.

Современное каноническое право католической традиции восприняло этот подход. Согласно Кодексу, «действительный брак между крещеными называется лишь одобренным, если он еще не стал завершенным; одобренным и завершенным, если супруги по-человечески совершили между собой супружеский акт, предназначенный сам по себе к порождению потомства»[48].

Каноническое законодательство не ограничивается только констатацией этих положений, но содержит их определенную конкретизацию, имеющую в том числе вполне практическое значение.

Во-первых, обе характеристики – брак только заключенный и брак заключенный и завершенный – могут иметь место только в отношении действительного брака. Недействительность брака может иметь место либо в силу наличия отменяющего препятствия, либо в силу дефекта брачного согласия, либо при несоблюдении формы, когда она является обязательной (подробнее об этом речь пойдет ниже).

При этом в каноническом праве закреплен принцип favor juris в отношении брака – в сомнительных случаях брак считается действительным, пока не доказано обратное. Каноническому праву известно также своеобразное «промежуточное состояние» между действительным и недействительным браком – предположительный брак, который является своеобразным «этапом» недействительного брака, когда хотя бы одна сторона заключала брак «по чистой совести», не зная о его недействительности. Предположительность брака сохраняется до тех пор, пока обе стороны не удостоверятся в его недействительности[49].

Во-вторых, не всякий половой акт является завершением брака, но только тот, который соответствует процитированной выше канонической максиме: если совершен по-человечески и при этом сам по себе направлен к порождению потомства.

Здесь важно прояснить ряд конкретных аспектов, которые могут повлечь совершенно различные последствия, несмотря на их кажущееся сходство.

Прежде всего, завершение брака может иметь место только после его одобрения, т.е. добрачные интимные отношения не могут считаться завершением брака, и независимо от продолжительности таких добрачных отношений, если не последовало завершения брака после его одобрения, он будет оставаться незавершенным, что в числе прочего предполагает и возможность его расторжения по веской причине Римским Понтификом.

В отношении же того, что последовало после одобрения брака, следует принять во внимание два аспекта супружеского акта: человеческое действие, с одной стороны, и действие природы – с другой.

Действие природы проявляется в том, что человеческих действий недостаточно для зачатия потомства – необходимы еще и природные процессы. Ведь вполне возможны ситуации, когда, несмотря на «правильные» человеческие действия, зачатие не произошло либо в силу неблагоприятных для зачатия дней, либо в силу того, что одна из сторон оказалась неспособной предоставить необходимый природный материал для зачатия (например, неадекватный состав спермы) и т.п. Каноническое право не принимает во внимание действие природы при решении вопроса о том, имело ли место завершение брака. Например, если было использовано противозачаточное средство фармакологического характера, вследствие чего зачатие не произошло, но при этом не было других «канонических дефектов» в супружеском акте, такой акт будет играть роль завершения брака. Напротив, если в качестве противозачаточного средства использовался презерватив, то такой акт не будет рассматриваться в качестве завершения брака.

Именно супружеский акт со стороны человеческих действий является предметом регулирования в каноническом праве, и именно его безупречность с точки зрения того, что если и не до конца подвластно контролю человека, то, по крайней мере, может быть – при честном взгляде – оценено с точки зрения человеческого объективного действия или субъективного отношения. Другими словами, для того чтобы сыграть роль завершения брака, супружеский акт должен быть канонически безупречен с его человеческой – при этом как объективной, так и субъективной – стороны.

Прежде всего канонисты обращают внимание на то, что в данном случае исключается насилие, что очевидно уже из самой буквальной формулировки канона: «супруги… совершили».

Дальнейшая характеристика «завершения» включает два аспекта – физиологический и экзистенциальный.

Начнем с первого. Анализ конкретных жизненных ситуаций поставил канонистику перед необходимостью ответить на вопрос о том, что именно с физиологической стороны является достаточным, чтобы сказать, что супружеский акт совершен. Суммировать позицию современной канонистики по этому поводу можно следующим образом: супружеский акт является действием, завершающим брак, если произошло хотя бы такое проникновение мужского органа в женский, которое сделало возможным семяизвержение в женский орган, хотя бы частичное. Более того, разъяснения Священной Конгрегации вероучения уточнили, что для того, чтобы имело место супружеское соитие, не требуется в обязательном порядке извержение именно семени, т.е. вещества, обладающего оплодотворяющей способностью, для этого достаточно, чтобы произошло извержение эякулята, независимо от его происхождения и природы[50]. Эти аспекты имеют особое практическое значение в случаях, когда имела место вазорезекция или иные события, исключающие проникновение оплодотворяющей жидкости.

Столь детальное внимание Священной Конгрегации вероучения к данным вопросам и столь либеральный подход к ним становится объяснимым, если учесть то обстоятельство, что противоположная позиция фактически означала бы признание за вазорезекцией (или сходными обстоятельствами) значения импотенции с невозможностью заключения брака в качестве основного последствия, т.е. тем самым одно из существующих канонических препятствий к браку (импотенция) получило бы расширительную трактовку, что недопустимо в свете принципиальных положений Кодекса канонического права, поскольку в таких случаях речь идет об отрицании за человеком одного из основополагающих прав (об этом речь пойдет далее в параграфе о препятствиях к заключению брака). Строго говоря, рассмотренный вопрос как раз и исследовался Священной Конгрегацией вероучения в контексте признания или непризнания за вазорезекцией (сходными обстоятельствами) последствий импотенции[51].

Таковы вкратце основные характеристики, канонические критерии для супружеского акта, соответствие которым необходимо для того, чтобы брак одобренный стал браком одобренным и завершенным, по крайней мере, с физиологической стороны процесса.

Но достаточно ли этого? Ведь рассмотренные выше аспекты касались исключительно физиологической стороны супружеского акта. Если ограничиться только этим, то получится, что при всех «возвышенных» характеристиках брака как таинства его судьба определяется сугубо физиологическим критерием.

Эта ситуация не обойдена вниманием современных канонистов. Будет уместной в связи с этим достаточно обширная цитата:

«Согласно нынешнему понятию, издавна принятому и соблюдаемому в церковной юриспруденции, «завершение» брака осуществляется с момента первого супружеского соития, независимо от тех чувств, которые на него подвигли. Это понятие все чаще оспаривают и отвергают, поскольку оно считается не соответствующим библейской концепции, определяющей брак как «сочетание двоих в плоть едину». Не отвечает оно и мысли Второго Ватиканского Собора, который придерживается той же линии, определяя брак как «глубокую общность жизни и супружеской любви»[52]. И то, и другое выражение указывает на совершенное единение, на полное, абсолютное слияние, охватывающее собой всю личность и включающее в себя всю деятельность супругов в их разнообразных внутренних и чувственно ощутимых проявлениях. Только это единение может полностью воспроизвести союз Христа с Церковью, из которого проистекает его абсолютная нерасторжимость. Такого рода следствие и подобный символизм, наделенные столь важным значением, не могут быть связаны ни с сугубо биологическим явлением, ни с единичным актом… Поэтому… нынешнее, слишком ограниченное понятие завершения должно быть расширено и заменено понятием завершения «экзистенциального»[53].

Справедливости ради следует сказать, что такая постановка вопроса не нова. При желании «зачатки» хотя не такого, то, по крайней мере, в целом более широкого подхода к «завершению», нежели сугубо физиологический, можно усмотреть и в Декрете Грациана[54]. Хотя его рассуждения об эмоциональной любви между супругами, о взаимоуважении, защите, принятии во внимание интересов супруга и не привели к «каноническому статусу супружеской любви», в отличие от супружеского физиологического соития, Декрет демонстрирует уже то, что эти вопросы не могли быть проигнорированы при решении проблемы состоявшегося брака. Однако ни в Декрете, ни в современном каноническом праве эти аспекты, важность которых вряд ли кто решится отрицать, не нашли своего юридического решения. Очевидная для юриспруденции причина этого кроется в том, что эти аспекты слишком сложно доказуемы (если вообще доказуемы) при рассмотрении конкретных дел, поскольку связаны с аспектами отношений супругов, которые не только не видны во «внешнем форуме», но могут даже и неправильно восприниматься самими супругами.

Другими словами, каноническое право подошло к признанию наличия аспекта в «завершении» брака, который чрезвычайно важен, но… процессуально невидим в силу своей недоказуемости, да и материально невидим в силу того, что сами супруги не всегда в состоянии оценить характер своих чувств: чтобы отличить глубокое чувство от временного увлечения с самого начала требуется немалый опыт самопознания, которым обладают далеко не все, физически познавшие друг друга. И в связи с этим нам представляется уместным обратить внимание на другой – тоже «невидимый» аспект вопроса, но теперь уже с объективной стороны: не насколько искренне супруги нацелены на создание экзистенциального единства, а насколько оно в каждом конкретном случае возможно в смысле того, насколько родственны их души, насколько они родственные не в силу субъективного представления об этом супругов, но, если угодно, онтологически. В раввинистической традиции есть прекрасное учение, проясняющее сказанное.

Древние учителя указывали на внутренний смысл сотворения Евы из части тела (ребра) Адама. Тот факт, что жена сотворена из части своего будущего мужа, означает другими словами, что то, что впоследствии стало мужем и женой, вначале было одним целым. Что представляло собой это единое целое? Ответ древнего учения таков.

Сотворение Богом человека по своему образу и подобию не позволяет рассматривать сотворение человека как либо мужчины, либо женщины, иначе возникает абсурдный логический вопрос: Бог в таком случае должен быть либо женщиной, либо мужчиной. Сотворение человека объяснялось древними учителями как сотворение Богом души человека, состоящей из мужского и женского начала, которые, приходя в этот мир, что в большинстве случаев происходит не одновременно, разделяются на мужскую и женскую «половины» души, и задача состоит в том, чтобы найти друг друга и воссоединиться, но при этом человеку не известно, кто является его второй половиной, это знание «зарезервировано» за Творцом[55]. Именно по этой причине Библия указывает, что Бог привел жену к человеку, т.е. она стала его женой вследствие того, что она Богом была сотворена для него, а не в силу того, что человек выбрал себе жену.

При таком ветхозаветном подходе получается, что единство и нерасторжимость возможны, только если они создаются людьми, изначально созданными как две половинки одной души. Но им не дано это знание. Как быть? Казалось бы, если им не открыто это знание, за ними нужно признать право на ошибку, которую они могут совершить, выбирая друг друга в качестве партнеров всей жизни, и на исправление этой ошибки в виде развода.

Такой, казалось бы, очевидный подход был возможен в социуме, в котором ценности брака возведены в образ жизни, как было в древнееврейском обществе, но этот же подход в западном – как средневековом, так и современном обществе привел бы к совсем иным последствиям. Внедрение христианских идеалов брака в средневековую варварскую среду, где брак в то время рассматривался как средство удовлетворения похоти мужчины, требовало очень жесткого подхода, что способствовало развитию понимания брака как союза, нерасторжимого вследствие человеческого выбора, что одновременно создавало и повышало ответственность человека за свой выбор, поскольку в противном случае следование столь логичному и привлекательному ветхозаветному учению обернулось бы развитием жестокосердия.

1.2. Брачная дееспособность. Препятствия к браку

1.2.1. Общие положения

Для любой правовой системы характерно установление обстоятельств, при наличии которых заключение брака между определенными лицами становится невозможным. Так, например, во всех правовых системах существует запрет кровосмесительных браков; помимо такого рода общепризнанных «естественных» препятствий существуют препятствия, связанные с моральными и др. устоями конкретного общества. Наличие препятствий к заключению брака известно и каноническому праву. Суть данных препятствий в том, что при сохранении объективного права на заключение брака ограничивается его осуществление в наличных обстоятельствах или ситуациях.[56] Поскольку историко-правовая реальность такова, что брак регулировался не только нормами канонического, но и светского права, каноническое право признавало препятствия к браку не только религиозного, но и светского характера, учитывая, в числе прочего, нравственные представления соответствующего места и времени.

Каноническому праву известны различные классификации препятствий, вряд ли можно говорить о какой-либо исчерпывающей классификации, общей для всех традиций канонического права[57]. Но наиболее существенным и признаваемым в различных традициях является деление препятствий на «препятствия отменяющие» и «препятствия препятствующие». Разница между ними в том, что отменяющие препятствия делают брак, заключенный при наличии таковых препятствий, безусловно недействительным, в то время как препятствия препятствующие делали лицо неспособным к заключению конкретного брака законным образом, но если такой брак все же был заключен (например, вследствие незнания о препятствиях), то факт наличия таких препятствий в момент заключения брака не делал его впоследствии недействительным.

Кодекс канонического права 1917 г. в связи с этим относил к числу препятствующих препятствий такие, как простой обет девства, усыновление (если таковое являлось препятствием к браку в соответствии с гражданским законодательством), брак между католиком и последователем христианской еретической или раскольнической секты, препятствие разницы религий, брак с лицом, хотя формально и остающимся католиком, но втайне отрицающим католическую веру, брак с «известным грешником», отказывающимся примириться с Церковью[58]. Препятствиями же абсолютного характера являлись недостижение брачного возраста, импотенция, связанность прежде заключенным браком, брак с некрещенным, священный сан и ряд других[59].

В истории канонического права отчетливо видна тенденция к уменьшению количества препятствий. Особенно она проявилась в последнее время с возрастанием персоналистских тенденций, соответственно которым брак рассматривается не только как таинство, но и как одно из фундаментальных и неотъемлемых прав человека, а в качестве такового оно по природе своей может допустить только необходимый минимум ограничений.

В этой связи в римско-католической традиции право устанавливать препятствия к браку принадлежит только верховной власти в Церкви, обычаи, устанавливающие новые препятствия или противоречащие существующим препятствиям, ничтожны[60]. Восточный Кодекс занимает более «мягкую» позицию, принципиально предоставляя право устанавливать брачные препятствия не только верховной власти в Церкви, но и Церквам suijuris[61] при наличии очень серьезного основания (gravissima causa), однако осуществление такого права весьма затруднительно и требует соблюдения ряда условия, таких как:

– необходимость предварительной консультации с епархиальными епископами других заинтересованных Церквей sui juris;

– необходимость предварительной консультации с Апостольским Престолом[62].

Другими словами, при формальной возможности Церкви sui juris устанавливать брачные препятствия соблюдается принцип максимального ограничения круга возможных препятствий.

В свете этого же принципа в ходе своего исторического развития католическая традиция отказалась от препятствий препятствующих, в связи с чем современному католическому праву известны только препятствия отменяющие. Это не означает безусловную отмену препятствующих препятствий, поскольку некоторые из них перешли в категорию отменяющих, но некоторые из ранее препятствующих препятствий действительно были отменены.

В православной традиции разница между двумя видами препятствий (здесь их принято именовать абсолютными и условными) сохраняется, но несмотря на это тенденцию к уменьшению числа препятствий можно отчетливо увидеть, сравнивая современные курсы церковного права с курсами, написанными в конце XIX – начале XX века. Так, например, в фундаментальном труде «Православное церковное право» епископа Никодима (1897 г.) находим препятствия, отсутствующие в современном православном церковном праве, в числе которых недевственность невесты, глубокая старость, большая разница в возрасте между женихом и невестой, вдовий траур, отсутствие оглашения, подстрекательство к разводу, воинская служба, недостаток нужных письменных документов[63].

Другим проявлением ограничительной тенденции в отношении препятствий к браку является признаваемые (по крайней мере, доктринально) обеими традициями возможности ограничительного толкования препятствий. Комментаторы Кодекса канонического права, например, настаивают на том, что «поскольку препятствия существенно ограничивают естественное право заключить брак… они должны толковаться ограничительно в пределах защиты всеобщего блага»[64]. В православной доктрине примером такого толкования могут послужить рассуждения прот. Вл. Цыпина о таком препятствии, как отсутствие родительского согласия на заключение брака: «В настоящее время, ввиду радикально изменившегося правопорядка, когда совершеннолетние дети совершенно освобождены юридически от зависимости от родителей, в том числе и при вступлении в гражданский брак, вероятно (курсив наш – А. В.), и священник, чтобы венчать лиц, состоящих в гражданском браке, не имеет необходимости осведомляться о согласии родителей на такой брак и не должен видеть непреодолимого препятствия к браковенчанию в отсутствие такого согласия. Но благодатное значение родительского благословения, разумеется, сохраняет свою силу, и на его отсутствие нельзя смотреть как на ничего не значащее обстоятельство»[65]. Последнее предложение с юридической точки зрения звучит более как реверанс в сторону традиционного более жесткого подхода к вопросу, по сути подтверждающий, что отсутствие родительского благословения утратило значение юридического препятствия.

В свете ослабления значения препятствий в современном праве имеет значение деление препятствий на препятствия божественного и препятствия церковного происхождения, поскольку от препятствий церковного происхождения католическая традиция допускает диспенсацию – освобождение от препятствий. Показательно, что в католической традиции, где право установления препятствия принадлежит верховной власти в Церкви (в исключительных случаях – Восточным Католическим Церквам sui juris), в то время как право диспенсации (за рядом исключений) принадлежит местному ординарию (иерарху), а в исключительных случаях и другим лицам – приходскому настоятелю, священнику, имеющему право благословлять брак, а в отношении тайных препятствий также и исповеднику[66].

От собственно препятствий к заключению брака следует отличать воспрещение отдельных браков, что может иметь место в случае, например, сомнения в наличии препятствия.

1.2.2. Отдельные виды препятствий

Брачный возраст . Установление минимального брачного возраста является свойством любого правопорядка, и каноническое право также исходит из того, что недостижение минимального брачного возраста препятствует заключению брака. Однако в каноническом праве этот вопрос осложняется тем, что Церковь выполняет свою миссию в различных странах, где государством может быть установлен различный брачный возраст, соответственно, Церкви необходимо согласовать каноническую позицию со светской. В католической традиции эта цель достигается установлением собственно минимального брачного возраста – в настоящее время 16 лет для мужчин и 14 лет для женщин[67], но с оговоркой, в соответствии с которой компетентная власть (конференции епископов в римской и Церкви sui juris в восточной традиции) вправе установить более высокий возраст для вступления в брак. Практика идет по пути установления брачного возраста в соответствии с правом соответствующего государства. Восточные Православные Церкви de facto следуют в этом вопросе за светским законодателем, по этой причине, например, в Русской Православной Церкви установлен брачный возраст 18 лет для мужчин и женщин в России, но 18 лет для мужчин и 16 лет для женщин на Украине.

Исторически за конкретными цифрами минимального брачного возраста стояли различные концепции. В римском праве минимальный брачный возраст рассматривался как презумпция, согласно которой при достижении установленного возраста лицо рассматривалось в качестве достаточно зрелого не просто физиологически, но и социально, однако, как всякая презумпция, она могла быть опровергнута. Такой подход принципиально соответствовал библейской традиции, согласно которой брак был не просто средством удовлетворения физиологических потребностей и рождения ребенка, но выполнения одной из главных божественных заповедей, отсюда и минимальный брачный возраст (согласно Талмуду – 18 лет) понимался как признак не только физиологической, но и социальной зрелости, при этом допускалось заключение брака ранее 18 лет при более раннем достижении этой зрелости.

На Востоке, тем не менее, достаточно рано – со времени Юстинианова законодательства, брачный возраст получил значение безусловного законодательного брачного возраста. На Западе средневековыми канонистами была воспринята идея минимального брачного возраста как презумпции зрелости, однако на практике фактические сексуальные отношения в большей степени стали критерием зрелости, чем социальная и персональная зрелость. Начиная с Кодекса 1917 г. брачный возраст стал рассматриваться в большей степени как юридически установленный формальный «возрастной ценз» для брака, нежели как презумпция зрелости.

В то же время неправильно было бы совсем отрицать за брачным возрастом значение презумпции в современном каноническом праве западной традиции. Это следует хотя бы из канонического положения, относящегося к браку хотя и канонически совершеннолетних, но заключаемому ранее того возраста, который обычен для соответствующего региона – в этом случае священнику надлежит попытаться «отговорить» жениха и невесту от такого «преждевременного» заключения брака[68]. Как отмечают комментаторы, с недавнего времени «стало ясно, что браки очень молодых людей часто разрушаются по той причине, что они не обладают достаточной зрелостью, чтобы справиться со стрессами и обязательствами брака»[69]. Очевидно, что сопоставление канона 1072 с нормой о брачном возрасте свидетельствует о том, что канонический законодатель не отказался от взгляда на брачный возраст именно как на презумпцию готовности к созданию брачного союза.

Восточно-православной традиции известен также и высший возрастной предел для вступления в брак. Так, в правилах Василия Великого устанавливался предельный брачный возраст 60 лет для женщин и 70 лет для мужчин; в Российской империи (1744 г.) Святейшим Синодом был установлен предельный брачный возраст в 80 лет. В католической традиции такие ограничения отсутствуют.

Импотенция . Данный вид препятствия с определенными различиями признается и на Западе, и на Востоке. Западнокатолическая традиция рассматривает данное препятствие как физическую болезнь, препятствующую браку, в то время как восточно-православной традиции известно препятствие «физическая и духовная неспособность к браку», которая включает не только импотенцию, но и душевные болезни, идиотизм, вследствие которых человек лишен возможности проявлять свою волю[70]. Западно-католическая традиция рассматривает душевные болезни в другом отделе канонического права, посвященном брачному согласию и его дефектам. Но при этих структурных и отчасти юридико-технических различиях обе традиции исходят из того, что неспособность к интимному сожительству по самой своей природе не позволяет достичь целей брака, независимо от того, имеет ли место импотенция со стороны мужчины или со стороны женщины. Наряду с этим обе традиции проводят разницу между неспособностью к брачному сожительству и неспособностью к деторождению – последнее не имеет характера брачного препятствия.

В восточно-православной традиции нормативное признание импотенции как брачного препятствия увязывается не собственно с канонами, но с императорским законодательством – речь идет о 98-й новелле императора Льва Мудрого, запретившей вступать в брак евнухам. Поскольку она была включена в Синтагму Матфея Властаря, она получила и каноническое значение, хотя строгого канонического запрета на брак с импотентами восточно-православная традиция не содержит. В церковном праве Российской империи (Устав Духовных консисторий) вместо категорического запрета установлено право другой стороны по истечении трех лет с момента заключения брака ходатайствовать о признании его недействительным по данному основанию.

Получается, что эта более мягкая позиция оборачивается некоторой юридической непоследовательностью. Если предоставляется возможность ходатайствовать о признании брака недействительным вследствие импотенции супруга, то это значит, что импотенция является основанием недействительности брака, другими словами брак с импотентом не есть брак. Но если другая сторона не ходатайствует о признании брака недействительным и стороны продолжают освященное как церковный брак сожительство, то каков характер этого сожительства? Получается, что его вынуждены признать браком, несмотря на наличие обстоятельства, делающего такой брак недействительным. Вряд ли природа одного и того же сожительства должна быть различна только вследствие различия позиции другой стороны такого сожительства. Этот вопрос пока не получил разрешения в православном церковном праве.

Позиция католического права по данному вопросу более последовательна, поскольку наличие импотенции (как мужской, так и женской) превращает брак в недействительный по самой природе этого препятствия, а не вследствие позиции другой стороны. Наряду с этим в католической традиции хорошо проработаны (в том числе доктринально) различные аспекты, связанные с данным препятствием, что позволяет юридически правильно оценить ситуацию в каждом конкретном случае, хотя это не должно пониматься как решение всех теоретических проблем, связанных с импотенцией.

Католическая традиция различает несколько видов импотенции с различными юридическими последствиями для действительности брака. Прежде всего, существует импотенция абсолютная и относительная: в первом случае присутствует неспособность к супружескому акту с любым лицом, а во втором – только с определенным лицом или лицами. Наряду с этим выделяется импотенция предшествующая и последующая в зависимости от времени ее возникновения относительно момента заключения брака. Наконец, различаются импотенция постоянная, когда она возникла до брака и неизлечима, и временная, если она поддается лечению обычными средствами.

Для того чтобы иметь характер брачного препятствия, импотенция должна предшествовать браку и быть неизлечимой обычными средствами (постоянной). Канонически допустима презумпция, согласно которой импотенция является предшествующей, если она проявилась в первой попытке супружеского акта и осталась впоследствии. Определение характера импотенции в каждом конкретном случае предполагает исследование не только юридических, но и медицинских и психологических вопросов, но при этом медицинское заключение не является исчерпывающим доказательством импотенции в каноническом процессе – для ее доказательства требуется моральная уверенность[71], а во всех случаях сомнений действует принцип, согласно которому любое сомнение в отношении импотенции (как в вопросах факта, так и в вопросах права) не позволяет воспретить брак либо признать недействительным (по этому основанию) ранее заключенный брак[72].

В католической традиции нормативно решена и проблема стерильности. В целом неспособность к деторождению, в отличие от импотенции, не рассматривается в качестве препятствия к браку. Однако причины бесплодия могут быть различны, и серьезную проблему порождали ситуации, когда бесплодие было очевидно – например, когда у женщины отсутствовали поствагинальные органы, либо мужчина вследствие перенесенной операции (вазорезекция) очевидно не мог доставить сперму в место зачатия. Может ли такое бесплодие рассматриваться в качестве брачного препятствия?

Еще до принятия Кодекса Священная Конгрегация вероучения занимала позицию, согласно которой супружеским актом следует считать не только соитие потенциально оплодотворяющее, но и дающее исключительно сексуальную разрядку, вследствие чего «нельзя запрещать брак тем, кто по причине органических недостатков или вследствие хирургической операции лишен какой бы то ни было возможности при половой близости извергать семя, выработанное в яичках, но может извергать секрецию, дающую половую разрядку. Таким же образом в тождественной ситуации нельзя объявлять недействительным уже заключенный брак»[73].

С принятием Кодекса данная позиция закреплена канонически в виде лаконичной формулировки: «стерильность не воспрещает и не аннулирует брак»[74]. Данная норма, впрочем, содержит оговорку, отсылающую к такому брачному препятствию, как обман, который имеет место, если лицо скрыло свою неспособность к деторождению, но формально это уже имеет иные юридические последствия (см. ниже).

Связанность существующим браком (лигамен) . Это препятствие признается безусловно всеми традициями в каноническом праве.

В католической традиции связанность предыдущим браком получила пространное обоснование на основе учения о существенных свойствах брака (о чем шла речь выше). Католическая доктрина исходит из понимания брака как союза онтологического по своей природе, вследствие брака происходит создание связи, создание единства двух людей (если угодно, вместо двух раздельных лиц), судьба которого не зависит от воли какой-либо одной из сторон, создавших этот союз брачным согласием. В этом свете показательна сама редакция соответствующего канона: «Лицо, связанное узами предшествующего брака… недействительным образом предпринимает попытку заключить новый»[75], т.е. не просто заключенный таким образом брак недействителен, но сама попытка его заключения бессмысленна, поскольку в силу существования брачного союза по логике брачного права нет того лица (!), которое могло бы заключить брак, есть онтологический союз двух лиц.

В католической традиции канон, установивший данный вид препятствия, дополняется процессуальной нормой, требующей предоставления исчерпывающих доказательств прекращения или аннулирования прежнего брачного союза, – тот самый случай, когда процессуальный аспект превалирует над материально-правовым.

Изложение данного препятствия в восточно-православных учебниках церковного права проникнуто духом очевидности этого препятствия, вследствие чего параграфы, ему посвященные, весьма кратки, они просто констатируют, что наличие нерасторгнутого брака исключает возможность вступления в новый. В некоторых случаях можно встретить уточнение, что такой брак недействителен с самого начала, и даже такое последующее событие, как смерть супруга от первого брака, что в христианском каноническом праве «автоматически» прекращает брак, не придает законной силы браку, заключенному в нарушение лигамена.

В силу этого в любой христианской каноническо-правовой традиции заключение последующего брака возможно только после прекращения (расторжения, аннулирования) предыдущего и предоставления требуемых доказательств этого.

Но в православной традиции существует еще одно препятствие, связанное с прежде заключенными браками, – это препятствие трех (иногда двух) заключенных ранее браков, вследствие которого заключение четвертого (иногда третьего) брака становится невозможным.

Это препятствие, которому сложно найти обоснование в Библии, но которое возникло исторически в Древней Церкви под влиянием настороженного отношения ко второму и последующим бракам в Римской империи. Формально это препятствие существует до сих пор, хотя некоторые аспекты правил о последующих браках, как отмечает прот. Вл. Цыпин, не всегда употребляются буквально[76]. Настороженное отношение к последующим бракам в Римской империи было связано прежде всего со стремлением не допустить обнищания детей от первого брака вследствие того, что их отец будет в первую очередь заботиться о последующей семье или семьях. В связи с этим в римском праве устанавливались невыгодные имущественные последствия второго брака, но при этом он как таковой не воспрещался. Древняя Церковь с самого начала проявила отрицательное отношение к последующим бракам. Так, второй брак не воспрещался, но не благословлялся Церковью, при этом второбрачные не допускались к священству. Третий брак рассматривался как «нечистоты в Церкви», но допускался, поскольку все равно был лучше «распутного любодеяния»[77]. В связи с четвертым браком императора Льва Мудрого вопрос окончательно решился (в ходе борьбы различных партий) при императоре Константине Порфирородном, приняв следующий вид: вторые браки дозволены всем с отбытием епитимьи, третьи браки дозволены лицам до 40 лет и не имеющим детей от предыдущих браков, четвертые браки воспрещены[78].

Различие религий. Суть данного препятствия состоит в воспрещении браков между лицами, из которых один является христианином, а другой – нет, при этом другое лицо может быть как приверженцем какой-либо другой религии, так и не являться таковым, но при этом не являться крещеным. Крещение в соответствующем христианском вероисповедании является решающим фактором – наличие таинства крещения, а не особенности фактического мировоззрения связывает соответствующее лицо запретом вступать в брак с некрещеными лицами.

В свете данного препятствия католическое каноническое право[79] рассматривает в качестве недействительных браки между лицами, одно из которых крещено в католичестве либо присоединилось к Католической Церкви, а второе является некрещеным, а в терминологии Восточного кодекса – брак с некрещеным лицом не может быть заключен действительным образом[80]. Таким же образом, согласно «Основам социальной концепции Русской Православной Церкви», не освящаются венчанием браки, заключенные между православными и нехристианами.

На первый взгляд, современному читателю, воспитанному в духе современного понимания общечеловеческих ценностей, данное препятствие может показаться пережитком прошлого. Но логика религиозно-правовой системы вынуждена интерпретировать данную проблему совершенно иначе – данное препятствие можно ставить на первое место. Почему? Ответ более чем прост: религиозно-правовая система признает брак как полное, всеобщее единство мужчины и женщины, но… какое же полное единство возможно при разнице – порой, очень существенной – тех форм, в которых они осуществляют свою связь с Богом?

Подчеркнем, что это логика не только канонического права, но любой религиозно-правовой системы и в качестве таковой она проявила себя уже в ветхозаветной традиции. Показательно, что вопрос о допустимости браков между лицами различных религий исторически дискутировался с особой остротой именно раввинскими авторитетами. Причина состояла в том, что приверженцы еврейской религии представляли собой религиозное и национальное меньшинство в европейских странах, и для них вопрос о допущении или недопущении межконфессиональных браков был не только вопросом религии или права, но и вопросом выживания, вопросом сохранения нации, особенно, если учесть то очевидное обстоятельство, что само понятие «еврей» – это не столько вопрос национальности, сколько вопрос принадлежности к иудаизму.

Существуют весьма понятные примеры раввинской интерпретации данной проблемы, которые основаны не на религиозном экстремизме, но на понимании самой сути этого непростого вопроса, в том числе в контексте современных человеческих ценностей. Вот некоторые из них:

«Религия должна выступать против смешанных браков. Принято говорить, что такие браки послужат толерантности и сближению религий. Но, с другой стороны… они равным образом послужат ослаблению настоящей религиозности и искренности в вопросах веры»[81]. «Моральная возможность такого брака (между евреем и христианином – А. В.) достижима только, когда обе стороны такого брака проигнорируют все позитивные доктрины и законы своего вероисповедания и просто обратятся к естественной религии. Но до тех пор, пока кто-либо из них остается приверженцем своей изначальной веры… двое не становятся одним…»[82]

Получается, что суть воспрещения двоякая: отстаивание ценности самой религии, с одной стороны, и отстаивании ценности самого брака, с другой: если брак – это полное единство, то в случае разницы религий это полное единство становится невозможным. Можно при этом уважать религию другого супруга и не препятствовать ей, можно договориться об исповедании и воспитании детей, но это будет признанием и уважением разницы между супругами, а не созданием единства. Уважительное отношение к разнице не устраняет саму разницу, скорее, констатирует именно наличие этой разницы.

Корни этого препятствия при желании легко усмотреть уже в Библии, в изначальной Торе, целый ряд положений которой воспрещает браки израильтян с неизраильтянами. Так обстоит дело при буквальном прочтении Торы, но возможно и другое понимание: эзотерические библейские учения обосновывают, что под «нациями» в Торе имеются в виду не нации в их современном понимании, а черты характера человека. В этом свете, например, призыв к уничтожению амалекитян означает призыв к уничтожению сомнения в себе, поскольку слово амалек происходит от общего корня со словом «сомнение»; при этом сомнение рассматривается в качестве одного из самых сильных саморазрушающих качеств человека. При всей «красоте» такого эзотерического прочтения оно не имеет практического значения для позитивного канонического права по той простой причине, что ни одна из традиций не выводит эту эзотерику на уровень внешних правил соответствующего вероисповедания. Иное вероисповедание по-прежнему остается иным вероисповеданием, что в действительности означает в большей степени признание разницы как таковой, чем видение общего с различными его проявлениями. Отсюда честно поставленная проблема разницы религий приобретает категоричный вид: либо отрицание правил конкретной религии и создание единства супругов, либо сохранение верности конкретной религии (религиям), жертвуя при этом в той или иной степени единством супругов.

Столь же очевидно и то, что ни одна традиция не может не идти на компромиссы в силу изменившихся реалий жизни. Компромиссы в отношении разницы религий и вероисповеданий исторически возникали уже давно, главным образом при возникновении ситуаций, когда представители различных религий или вероисповеданий вынужденно проживали на одной территории в течение длительного времени.

В католической традиции компромисс приобрел форму следующей конструкции: брак между католиком и нехристианином недействителен, но возможна диспенсация от данного препятствия при выполнении ряда условий. Брак между католиком и христианином-некатоликом возможен только при получении специального разрешения компетентной церковной власти. Как в одном, так и в другом случае диспенсация возможна, когда некатолическая сторона дает заверения в том, что не будет препятствовать исповеданию другой стороной католической религии и позволит католической стороне сделать все возможное для воспитания детей в католической вере[83].

В каноническом праве Русской Православной Церкви существует аналогичный компромисс: «В соответствии с древними каноническими предписаниями Церковь и сегодня не освящает венчанием браки, заключенные между православными и нехристианами, одновременно признавая таковые в качестве законных и не считая пребывающих в них находящимися в блудном сожительстве. Исходя из соображений пастырской икономии, Русская Православная Церковь… находит возможным совершение браков православных христиан с католиками, членами Древних Восточных Церквей и протестантами, исповедующими веру в Триединого Бога, при условии благословения брака в Православной Церкви и воспитания детей в православной вере»[84].

В ряде случаев в Русской Православной Церкви компромисс приобретал сугубо конкретно-исторические очертания, когда устанавливалось даже не общее правило, но конкретные исключения из общего правила для совершенно определенных национальностей и/или вероисповеданий в соответствии с ситуацией, имевшей место в определенное время в конкретной стране, которую Церковь не могла проигнорировать. Так, например, в России Указом Святейшего Синода от 18 августа 1721 г. были разрешены браки находившихся в Сибири шведских пленников с православными невестами, впоследствии были установлены специальные правила для Финляндии, согласно которым браки православных и лютеран (если оба были подданными Великого княжества Финляндия) могли венчаться в церквах обоих вероисповеданий, а дети крестились и воспитывались в исповедании отца; наконец, особые правила устанавливались для династических браков. Другими словами, когда реальная жизненная обстановка того настоятельно требовала, пастырская икономия превалировала над другими религиозными ценностями.

Но юридическое допущение брака при разнице религий (исповеданий) при выполнении ряда канонических условий не устраняет саму эту разницу. Возможно, что наличие такого препятствия является хорошим поводом для брачащихся решить вопрос, насколько в действительности они способны к полному единству, возможен ли с этой целью переход одного из супругов в веру (вероисповедание) другого, а если это невозможно, то следует ли вообще рассматривать вопрос церковного оформления их брака.

Препятствия в связи с особым религиозным статусом . Под лицами с особым религиозным статусом в данном случае мы понимаем духовенство, монашествующих, а также лиц, принявших обеты, влияющие на возможность заключения брака.

Для библейской правовой традиции с самого начала характерно установление специальных требований к бракам священнослужителей. Так, уже Ветхий Завет ограничивает круг женщин, с которыми могут заключить брак священники и левиты. Новый Завет содержит лаконичные высказывания (св. Павел), интерпретация которых способствовала как развитию христианских представлений о свойствах брака вообще, так и культивированию безбрачия как состояния, соответствующего более высокому духовному служению.

Не удивительно, что уже право Древней Церкви уделяет внимание брачному состоянию прежде всего священнослужителей, а наряду с ними и лиц, связавших себя обетами безбрачия.

Общий взгляд на католическую и православную канонические традиции оправдывает следующее почти афористичное высказывание: брак не всегда является препятствием к священству, но священство всегда является препятствием к браку.

В католической традиции эти препятствия категорично выражены в кодексах: «Недействительным образом пытаются вступить в брак те, кто облечен священным саном»[85] и «Недействительным образом пытаются вступить в брак те, кто связан публичным вечным обетом целомудрия в одном из институтов монашествующих»[86].

В Русской Православной Церкви в соответствии с древними каноническими правилами признается незаконным брак священных лиц, заключенный после посвящения в сан (6-е правило Василия Великого), а также брак монахинь и монахов (19-е правило Василия Великого и целый ряд древних соборных канонов).

Родственные и канонически приравненные к ним отношения.

Кровное родство. Правовой системе свойственно не допустить опасного кровосмешения при заключении браков, отсюда воспрещение браков между близкими кровными родственниками – препятствие естественного происхождения. Различия между правовыми системами состоит в том, какую степень родства рассматривать в качестве препятствия к браку.

В каноническом праве безусловно воспрещены браки между кровными родственниками по прямой линии, но степень родства, воспрещающая брак между родственниками по боковой линии, определялась по-разному в ходе истории. Так, Эклога воспрещает браки между боковыми родственниками в шестой степени родства (троюродные брат и сестра), впоследствии на Константинопольском Соборе 1168 г. были воспрещены браки в седьмой степени родства. Церковное право Русской Православной Церкви изначально следовало этим же канонам, но в 1810 г. по указу Святейшего Синода был подтвержден безусловный запрет браков между лицами (родственниками по боковой линии), состоящими в четвертой степени родства, но в отношении ранее запрещенных пятой, шестой и седьмой степеней браки становились возможными по разрешению епархиального архиерея. Это правило сохраняется в Русской Православной Церкви и в настоящее время. При этом браки между родственниками в пятой, шестой и седьмой степенях родства носят характер препятствующего, но не отменяющего препятствия – заключение такого брака без разрешения епископа не подлежит расторжению только вследствие того, что такое разрешение не было вовремя получено, хотя и влечет за собой епитимью для лиц, заключивших его.

Историческая тенденция в католической традиции в целом сходна. Первоначально на христианском западе также существовал запрет браков между боковыми родственниками до седьмой степени родства, но Четвертый Латеранский Собор 1213 г. ограничил это препятствие четвертой степенью бокового родства. В настоящее время данная норма закреплена в Кодексе[87], однако системное толкование данного запрета в сопоставлении с другой номой Кодекса, согласно которой «никогда не предоставляется диспенсация от препятствия кровного родства по прямой линии или второй степени родства по боковой линии»[88], позволяет предоставить диспенсацию для родственников, находящихся в третьей и четвертой степенях бокового родства[89].

Характер данного препятствия оправдывает его расширительное толкование, если существует сомнение в факте, т.е. в случае наличия сомнений относительно того, состоят ли жених и невеста в запрещенной для брака степени бокового родства, заключение брака не должно разрешаться. В настоящее время такой подход прямо закреплен в католической традиции[90]. Равным образом для существования препятствия не имеет значения, возникло ли кровное или боковое родство вследствие действительных браков либо предположительных оснований браков.

Усыновление. В католическом праве традиционно существует подход, согласно которому усыновление исключает возможность брака между лицами, связанными родственными отношениями по прямой линии вследствие усыновления. В этом смысле, когда речь идет о родстве по прямой линии, усыновление приравнивается к кровному родству. Это препятствие действует независимо от того, воспрещает ли такие браки гражданское право, но сам факт наличия усыновления зависит от того, имело ли место формальное усыновление в соответствии с применимым гражданским правом, т.е. брак с супругом, у которого (которой) есть ребенок, родившийся ранее, но при этом не произошло формального усыновления, то препятствие не возникает (в этом случае возникает препятствие свойства – см. ниже).

Иная ситуация в случае родства по боковой линии, возникшего вследствие усыновления, – препятствием для брака является только вторая степень такого родства[91]. Этот подход логичен в свете возможности предоставить диспенсацию для брака между кровными родственниками по боковой линии, начиная с третьей степени родства, – если вследствие данного освобождения становится возможным брак для кровных родственников, начиная с третьей степени родства по боковой линии, то тем более нелогичным было бы воспрещать такой брак для лиц, между которыми собственно кровного родства не существует.

В православной традиции приходится говорить о каноническом пробеле в отношении препятствия усыновления и его доктринальном восполнении. Действительно, собственно канон, воспрещающий брак после усыновления, отсутствует, поскольку такой запрет возникал исторически из гражданских законов. Но в доктрине церковного права стойко присутствует взгляд, согласно которому даже с точки зрения общепризнанных нравственных представлений не допускается брак между усыновителем и усыновленной[92], по этой причине отсутствие специального канона по этому поводу не должно рассматриваться как отсутствие препятствия.

Духовное родство . Суть данного препятствия состоит в возникновении отношений «духовного родства» при крещении, которое возникает между восприемниками и родителями воспринятых. Это запрет соборного происхождения, он был установлен на уровне канона Вселенского Собора (канон 52 Квинисекста). Из содержания канона следует, что такого рода союз рассматривается не в качестве брака, а в качестве любодеяния, Этот вывод косвенно следует из того, что канон предписывает сторонам такого сожительства епитимью любодействующих. Вальсамон, впрочем, полагал, что епитимья любодействующих приемлема, если стороны добровольно оставят такое сожительство, но если упорствуют, то подлежат епитимье кровосмесителей[93].

Концептуальное объяснение данного запрета выражено в максиме канона: «Понеже сродство по духу важнее союза по телу». Это означало, что если физические родственные отношения являются препятствием к заключению брака, то духовные родственные отношения – очевидно, в запрещенной степени духовного родства – тем более делали брак невозможным.

В ходе исторического развития канонического права по-разному решался вопрос о степени духовного родства и лицах, в него вовлеченных. В праве Русской Православной Церкви с XIX в.[94] действует правило, согласно которому данное препятствие воспрещает браки только между восприемником и матерью воспринятого и между восприемницей и отцом воспринятой.

Римско-католической традиции также исторически известно препятствие духовного родства, вследствие которого Кодекс 1917 г. воспрещал браки между крещеным и крестными родителями, но впоследствии это препятствие было отменено с принятием Кодекса 1983 г. В праве Восточных Католических Церквей это препятствие сохраняется[95], поскольку данный подход традиционно поддерживается Восточными, в том числе и Католическими Церквами.

Свойство. Отношения свойства возникают между родственниками мужа и родственниками жены вследствие заключенного брака. Данный вид отношений также может породить препятствия к заключению брака между родственниками мужа и жены. При этом такое препятствие понимается по-разному в католической и православной традициях. Разница в следующем:

– православная традиция понимает свойство как отношения между кровными родственниками мужа и кровными родственниками жены;

– католическая традиция понимает свойство как отношения между мужем и кровными родственниками жены, либо, соответственно, между женой и кровными родственниками мужа.

Таким образом, понимание свойства как препятствия к браку в католической традиции уже, чем в православной. Из сферы действия данного препятствия исключаются отношения между кровными родственниками супругов, а принимаются во внимание только отношения между самим супругом и кровными родственниками другого супруга, причем только по прямой линии.

В православной традиции в ходе ее исторического развития считались воспрещенными браки в различной степени свойства. На сегодняшний день в церковном праве Русской Православной Церкви воспрещены браки между свойственниками до четвертой степени по боковой линии.

Западно-католическая традиция рассматривает в качестве препятствия только отношения между мужем и кровными родственниками жены по прямой линии, либо, соответственно, между женой и кровными родственниками мужа по прямой линии. Степень родства значения не имеет, поскольку сам характер родства в прямой линии исключает постановку вопроса о допустимой или недопустимой степени[96]. При этом современный Кодекс канонического права Римско-Католической Церкви отменил в качестве брачного препятствия отношения свойства по боковой линии, например, между мужем и кровными родственниками жены по боковой линии, что являлось препятствием по Кодексу канонического права 1917 г. Иная ситуация в восточной католической традиции: наряду с недействительностью браков в прямой линии свойства признаются недействительными браки во второй степени свойства по боковой линии[97]. Комментаторы объясняют эту разницу фактическим положением дел – такого рода браки часто встречались в практике Римской Церкви, в отличие от Восточных Церквей[98].

Отсутствие собственно кровного родства в случае рассматриваемого препятствия делает принципиально возможной постановку вопроса об освобождении от него. В соответствии с Кодексом, право диспенсации от препятствия свойства принадлежит тем же лицам, которые вправе предоставлять диспенсацию при угрозе близкой смерти.

Другим аспектом данного препятствия является его формальный характер: поскольку он имеет исключительно церковное происхождение, не имея основания в естественном праве, то данное препятствие распространяется только на католиков и не затрагивает браки некатоликов, независимо от того, являются ли они при этом христианами.

Публичная благопристойность . Мы рассматриваем данное препятствие среди препятствий, канонически приравненных к кровному родству, по той причине, что оно также возникает между лицами, которые не имеют кровного родства, но в силу утвердившихся представлений браки между ними затруднены. В православной церковноправовой литературе это препятствие даже характеризовалось в качестве «как бы свойства»[99].

В настоящее время данное препятствие существует в католической традиции[100] и представляет собой запрет брака между мужчиной и дочерью или матерью его сожительницы или между женщиной и сыном или отцом ее сожителя (естественно, речь идет о детях, которые родились не от такого сожителя, т.е. когда отсутствует кровное родство). Речь идет, как видим, только о тех случаях, когда имеет место не брак, а внебрачное сожительство, которое, в частности, будет иметь место и в случае признания брака недействительным. Восточная католическая традиция усматривает данное препятствие и в ситуации, когда имело место сожительство без заключения брака по форме, предписанной каноническим правом, но по гражданским законам или при ассистировании некатолического клирика[101].

Церковь признает, что в случае такого сожительства, «существует что-то неподобающее» в браке между одной из сторон такого сожительства с близкими родственниками другой стороны[102].

Препятствия в связи с преступлениями и дефектом воли. Со времен Древней Церкви в каноническом праве известны препятствия, суть которых воспринималась канонистами как преступление против существа брака. К таковым относились прелюбодеяние и блуд, убийство супруга с целью прекращения существующего брака и вступления в другой, похищение с целью принуждения к заключению брака. Преступность таких деяний в свете брачного права Церкви означает отрицание самих устоев церковного брака как сугубо добровольного нерасторжимого и единого, создаваемого в соответствии с церковными нормами[103].

В настоящее время характер брачных препятствий присущ тем преступным деяниям, которые непосредственно были связаны с предполагаемым браком и, совершая которые, лицо в определенной степени недобросовестно способствовало наступлению желаемых брачных последствий, используя для этого противоправные средства. При этом католическая и православная традиции имеют различный набор подобного рода препятствий: католической традиции известны совершение убийства с целью прекращения существующего брака, похищение невесты с целью последующего бракосочетания, в то время как в православной традиции роль подобного рода препятствиям отводится прелюбодеянию. Косвенно можно говорить и о похищении как разновидности принуждения к заключению брака, что по православному церковному праву также является препятствием, однако оно рассматривается как одна из разновидностей принуждения вообще, не будучи выделенным в отдельное препятствие подобно тому, как это сделано в католическом каноническом праве.

Прелюбодеяние и блуд . Это препятствие наиболее древнее в церковном праве, оно известно еще Древней Церкви, в которой отношение к прелюбодеянию было настолько отрицательным, что оно доктринально было возведено в ранг преступления против самой сути брака. Такой подход в значительной степени основывался на понимании знаменитого Иисусова высказывания о прелюбодеянии как основания для развода.

Разница между двумя данными препятствиями состояла в том, что прелюбодеяние имело место в случае внебрачной связи между лицами, из которых хотя бы одно состояло в законном браке, в то время как блуд рассматривался как внебрачная связь между лицами, из которых ни одно не было связано законным браком. При этом в древнем праве буквальный текст соответствующего канона имел в виду только добрачное сожительство с девственницей, рассматривая данный грех как «растление». Последствием его совершения являлось трехлетнее отлучение от причастия и воспрещение брака между данными лицами. Однако препятствие было преодолимым и зависело от решения родителей, т.е. если родители были согласны на брак дочери с «растлителем», то такой брак становился возможным[104].

Для права Древней Церкви была характерна расширительная трактовка прелюбодеяния. Помимо собственно внебрачного сожительства лиц, связанных браком, в это понятие включалось сожительство с лицом, которое было связано помолвкой с другим лицом. Такой подход основывался на том, что помолвка в древнем праве рассматривалась как аналог брака – этот подход был первоначально закреплен в императорском законодательстве (новелла императора Алексея Комнина) и воспринят каноническим правом, которое, в частности, исходило из того, что помолвленные обменивались поцелуями и вносился задаток, что являлось атрибутами заключения брака[105].

Соответственно такому подходу брак с помолвленной запрещался, а при нарушении этого правила устанавливалась епитимья прелюбодеяния[106]. Вальсамон, впрочем, указывал, что со стороны мужчины, заключающего брак с помолвленной, может иметь место как прелюбодеяние, так и блуд – последний имеет место в том случае, когда он не знал о помолвке; со стороны же невесты всегда в таком случае имеет место прелюбодеяние, поскольку она всегда знает о своей помолвке.

Брак становился возможным при отмене помолвки, что допускалось по ряду оснований, закрепленных в светском брачно-семейном праве Восточной Римской империи.

В настоящее время прелюбодеяние и блуд не фигурируют в качестве брачных препятствий в католической традиции, но сохраняются в православной. Исторически в восточно-православной традиции прелюбодеяние могло повлечь такое серьезное последствие, как осуждение на пожизненное безбрачие – это имело место в случае фактического основания «полноценных» семейных отношений, несмотря на связанность брачными узами с другим лицом. В настоящее время, естественно, такое последствие практически невозможно, однако за ним все равно сохраняется характер брачного препятствия, хотя и гораздо более мягкого, чем ранее, вследствие чего при расторжении брака из-за прелюбодеяния последующий брак возможен для невиновного супруга, что же касается виновного супруга, то ему «вступление во второй брак дозволяется при условии покаяния и выполнения епитимии»[107].

Убийство . Это препятствие известно в настоящее время католической традиции в каноническом праве. Убийство имеет характер брачного препятствия только в том случае, когда речь идет об убийстве супруга (супруги) другого лица с целью заключения брака с этим лицом, либо об убийстве собственного супруга (супруги) опять же с целью заключения брака с конкретным лицом[108]. Другими словами, убийство совершается с целью избавиться от существующего для желаемого брака препятствия в виде связанности существующим браком.

Выше уже отмечалось, что толкование норм о брачных препятствиях должно быть ограничительным, направленным на то, чтобы максимально сохранить способность лица к вступлению в брак. В связи с этим в понимании католической традиции данное препятствие имеет место только в случае, если:

– убийство супруга (супруги) совершено в период существования действительного брака. Если окажется, что соответствующий брак по какой-либо причине недействителен, совершенное убийство не рассматривается в качестве брачного препятствия;

– убийство супруга (супруги) совершено именно с целью заключения брака с конкретным лицом. Если убийство совершено по другим мотивам, оно не приобретает характера брачного препятствия. Если даже убийство совершено с целью заключения другого брака, но при этом не с конкретным лицом, а вообще с намерением заключить брак с кем-либо другим, оно не приобретает характера брачного препятствия.

В соответствии с Кодексом от данного препятствия возможна диспенсация, право которой принадлежит Апостольскому Престолу, за исключением опасности близкой смерти или завершения приготовления к бракосочетанию, когда возможно предоставление освобождения местным ординарием. Фактически же это одно из препятствий, освобождение от которого на практике не предоставляется, особенно если обстоятельства убийства стали известны общественности. Даже в свете ограничительного толкования правил о брачных препятствиях такой подход представляется вполне справедливым, поскольку в данном случае диспенсация превратилась бы просто в отмену канонической нормы, в каноническое содействие преступным замыслам, что менее всего соответствует логике канонического законодателя.

Похищение . Данное препятствие возникает при обстоятельствах, когда лицо было похищено и удерживалось против своей воли с целью получения от него согласия на брак.

Исторически для канонического права было характерно крайне жесткое отношение к похитителям женщин[109]. При этом древнее каноническое право различало два вида похищения: похищение с целью заключения брака, с одной стороны, и похищение женщины, которая уже была обручена другому, при этом не уточняется, с какой именно целью – добиться брака с ней вопреки состоявшемуся обручению либо с какой-либо другой целью. Если женщина была обручена другому, то ее надлежало вернуть мужчине, с которым она была обручена, при условии его согласия взять ее в жены. Похититель же и его сообщники подвергались анафеме, а если являлись клириками – извергались из сана. Если же речь шла о браке похищенной и похитителя, то впоследствии правила Василия Великого подтвердили возможность брака похитителя и похищенной при условии взаимного согласия и согласия родителей[110].

Столь жесткое отношение к похищению объясняется тем значением, которое каноническое право (как и римское) придавали добровольному взаимному согласию для возникновения действительного брака. Понятно, что похищение со всей очевидностью направлено против такого условия действительности брака.

В современном каноническом праве похищение является брачным препятствием, но понимается несколько по-разному в зависимости от традиции. Католическая традиция рассматривает похищение в качестве самостоятельного препятствия, когда оно совершается именно с целью заключения брака с похищенной[111]. Последующая возможность заключения брака между похитителем и похищенной ставится каноническим законодательством в зависимость от факта освобождения похищенной и ее согласием на заключение брака, когда прекратились обстоятельства, дающие основания для предположения об отсутствии свободы ее воли. Формально допускаемую Кодексом диспенсацию в обстоятельствах, когда женщина все еще не освобождена, фактически предположить затруднительно.

В православной традиции в настоящее время похищение не выделяется в отдельное препятствие, но является основанием для подозрения в наличии другого препятствия, каковым является отсутствие взаимного согласия вступающих в брак, поскольку очевидно, что согласие исключается при наличии какого-либо принуждения.

1.3. Заключение брака

Заключение брака – это институт, регулирующий порядок совершения тех действий, в результате которых возникает брак в понимании канонического права.

Важность данного института для канонического законодателя очевидна уже хотя бы в силу того, что без канонически признанной процедуры заключения брака невозможно определить, какие именно союзы вправе называться браком, либо значительно повысится риск возникновения ситуации, когда в качестве брака фактически смогут фигурировать союзы, не могущие претендовать на эту роль (например, при недостаточном внимании к вопросу о предбрачном расследовании повышается риск заключения брака между лицами, которым это воспрещено в силу каких-либо препятствий). Другими словами, возникновению брака с неизбежностью должен предшествовать канонический (либо, по крайней мере, канонически признаваемый) порядок его заключения.

По этим причинам каждая из традиций уделяет данному институту серьезное внимание. При этом акценты расставлены по-разному, что в значительной мере связано с различным пониманием таинственной природы брака в католическом и православном вероучении.

Поскольку католическое вероучение исходит из того, что брак создается согласием сторон и они сами являются совершителями этого таинства, то, естественно, именно брачное согласие находится в эпицентре заключения брака, т.е. для того, чтобы брак возник, необходимо изъявление сторонами брачного согласия в должной канонической форме и в условиях отсутствия препятствий к такому изъявлению. В связи с этим канонический институт брачного согласия получил более серьезную разработку в католической традиции. В православной традиции иное понимание таинственной природы брака ставит в центр института заключения брака церковный обряд, подчиненный литургическим нормам, т.е. центральное место занимает действие священника как служителя таинства. Естественно, это невозможно без согласия супругов, но поскольку оно рассматривается не как собственно акт сотворения таинства, а лишь как условие, при котором таинство становится возможным, то православная традиция не нуждается в столь детальной проработке института брачного согласия, как это произошло в католической традиции. По этой же причине и форма бракосочетания в православной традиции является вопросом более литургическим, чем каноническим, соответственно, ему не уделяется серьезного внимания в каноническом праве, в связи с чем в настоящем параграфе речь будет идти, главным образом, о юридических требованиях к форме брака в католической традиции.

Тем не менее, даже с учетом этих различий, институт заключения брака обнаруживает схожесть структуры в православном и католическом каноническом праве. Она может быть представлена в качестве единства двух подинститутов:

– предбрачное расследование,

– форма бракосочетания, к оторые урегулированы применительно к обычным и экстраординарным обстоятельствам.

Однако, прежде чем перейти собственно к заключению брака, необходимо сказать несколько слов о таком институте, как помолвка, т.е. обещание заключить брак. Помолвка известна как западному, так и восточному христианству. Интересно, что каждая традиция не признает за помолвкой такого последствия, как обязанность заключить брак с соответствующим лицом, но при этом в каждой традиции помолвка не является полностью лишенной правовых последствий. Причина такого положения дел состоит в том, что юридические последствия признаются именно за согласием вступить в брак (особенно в католической традиции, где именно это согласие порождает таинство), а это согласие должно даваться абсолютно свободно. Но если признать за помолвкой юридическое последствие в виде обязательства вступить в брак, т.е. обязательства дать брачное согласие, то такое согласие уже не будет абсолютно свободным, причем острота проблемы прямо пропорциональна времени, прошедшему после помолвки: естественно, чем больше времени прошло, тем больше вероятность, что мужчина и женщина могут изменить решение. С другой же стороны помолвка традиционно играла важную роль в качестве народного, а впоследствии и церковного (в ряде культур) обычая, который невозможно просто проигнорировать.

В Средние века западные канонисты пытались найти «золотую середину» между каноническим пониманием брака и народными обычаями, в том числе в традиционных решениях родителей «породниться детьми». Каноническим юристам необходимо было оценить юридические последствия помолвки в свете именно брачного согласия как центрального института канонического права брака. В связи с этим различались sponsalia de futuro, т.е. обещание вступить в брак в будущем, и sponsalia de praesenti, т.е. обещание вступить в брак в настоящее время. Второй вид помолвки – de praesenti – во многих случаях рассматривался как брачное согласие, такая помолвка порождала уже брачные последствия. Что касается sponsalia de futuro, то каноническое право признавало возможность совершить таковую отцом несовершеннолетнего (несовершеннолетней), но с признанием за такими несовершеннолетними детьми права отказаться от связывающей их sponsalia по достижении ими совершеннолетия. Это, впрочем, становилось затруднительным, если до отказа от sponsalia de futuro последовало фактическое сожительство – совокупность всех этих обстоятельств могла быть расценена как возникновение брака[112].

В настоящее время католическое право однозначно не признает за помолвкой как собственно брачных последствий, так и права потребовать заключения брака, хотя признает возможность взыскания возникших в связи с этим убытков[113]. При этом помолвка не запрещается, более того, прямо допускается каноническим правом в соответствии с правилами, установленными конференциями епископов с учетом местных обычаев (Римская Церковь) или Церквами sui juris (Восточные Католические Церкви), но это допущение должно пониматься именно в установленном кодексами ограничительном смысле, т.е. как таковая помолвка не запрещается, но не имеет юридических последствий в смысле возникновения каких-либо «обязанностей» заключить брак либо невозможности заключения брака с другим лицом, пока помолвка «не расторгнута» и т.п.

По каноническому праву Русской Православной Церкви помолвка сохранила значение только народного обычая, но не имеет юридических последствий: «Существующий на Руси обычай предварительного сговора, совершаемого на дому и заключающегося в родительском благословении жениха и невесты образом, а также хлебом и солью и во вручении им брачных колец, даже если он происходит в присутствии священника и сопровождается молебном, не имеет значения церковного обручения и не влечет за собой в случае его разрыва никаких последствий, затрудняющих с церковно-правовой стороны разорвавшим сговор жениху и невесте вступление в брак с иными лицами»[114]. В то же время исторически церковному праву в России было известно «церковное обручение», предшествовавшее венчанию, но его значение было практически утрачено с 1775 г., когда Святейший Синод издал указ о совершении церковного обручения одновременно с венчанием.

1.3.1. Предбрачное расследование

Суть данного подинститута состоит в выяснении наличия каких-либо обстоятельств, которые могли бы воспрепятствовать или затруднить заключение брака. Это не просто «формальность» в виде заполнения какой-либо анкеты и т.п., но очень серьезная обязанность компетентного лица, поскольку в случае небрежного, недостаточно скрупулезного исследования вопроса повышается риск возникновения канонически (а порой и «светски») воспрещенного брака, а это, в свою очередь, имеет отрицательные последствия не только для самих брачащихся, но и для их потомства, а кроме того и для благопристойности соответствующего социума. Ведь не стоит забывать, что брак – это не просто частное дело брачащихся, но и возникающие в связи с этим обязанности и ответственность перед другими людьми, соответствующим сообществом и Церковью. В связи с этим речь идет не только о юридическом, но и о пастырском (см. ниже) попечении. Именно из этого исходит Кодекс, устанавливая правило, согласно которому прежде, чем провести обряд бракосочетания, «должно стать очевидным», что ничто не препятствует действительности и законности такого обряда[115].

В процессе своего исторического развития церковная жизнь выработала различные формы предбрачных расследований. Например, Кодекс 1917 г. содержал ряд статей, регулирующих «брачные оглашения», которые, по общему правилу, должны были доводиться до всеобщего сведения (в том числе в форме прикрепления к «двери церкви») в течение трех следующих друг за другом воскресений. Если после достижения половой зрелости жених или невеста находились на территории другого прихода, оглашение должно было иметь место и в том другом приходе. Одновременно на всех верующих Кодексом 1917 г. возлагалась обязанность сообщить пастырю или ординарию об известных им препятствиях к соответствующему браку[116].

В настоящее время Кодекс 1983 г. прямо не закрепляет нормы о брачных оглашениях, равно как и не приводит исчерпывающий перечень средств проведения предбрачного расследования, возлагая на конференции епископов обязанность принять детальные нормы в этом отношении[117]. Этот подход оправдан с точки зрения реалий современной жизни: например, в современной городской динамичной жизни брачные оглашения не могут быть столь же эффективным средством, каким они являлись (являются) в более традиционном укладе. В Восточных Католических Церквах принятие соответствующих правил находится в компетенции Церквей sui juris при условии предварительных консультаций с епископами других заинтересованных Церквей sui juris[118].

Предбрачное расследование не сводится только к выяснению вопроса о наличии или отсутствии тех формальных препятствий, которые рассматриваются Кодексом в этом качестве. Задача данного института гораздо шире: выяснить вообще все, что может стать «на пути к действительному и законному браку», по буквальному выражению канона 1066. Другими словами, речь идет не только о юридической, но и о пастырской подготовке брака. В числе вопросов, решаемых в ходе такой подготовки, вопросы о понимании сторонами сути брака в соответствии с учением Католической Церкви (а наряду с этим и разъяснение этой сути), выяснение обстоятельств (в том числе в ходе личной беседы), которые исключали бы сомнения в свободе их воли, либо, наоборот, могли бы послужить основаниями для сомнений в том, что брачное согласие дается свободно. Наряду с этим выясняются и обстоятельства, которые, хотя и не имеют характер препятствий, тем не менее позволяют рассматривать соответствующий брак как недостаточно целесообразный при наличии таких обстоятельств. Например, канон 1072 возлагает на священника обязанность удерживать от вступления в брак молодых людей, которые не достигли того возраста, в котором обычно заключают брак согласно общепринятым обычаям соответствующей местности.

Кодекс настоятельно рекомендует сторонам планируемого брака принять таинства покаяния и причастия. Это не является обязательным юридически установленным пререквизитом заключения брака, но такое требование направлено на то, чтобы брачующиеся могли более плодотворно воспринять таинство брака.

В ходе предбрачного расследования выясняются и вопросы вероисповедного статуса жениха и невесты, т.е. являются ли они оба католиками, поскольку, если только одна сторона является католической, то к такому браку применяются другие нормы.

В православной традиции известен т. н. «брачный обыск»: желающий вступить в брак должен был объявить об этом своему приходскому священнику, который после этого обязан был объявлять о предполагаемом браке в храме после литургии в течение трех недель, причем для таких объявлений выбирались воскресные и праздничные дни. Прихожанам вменялось в обязанность сообщить, если им было известно что-либо, препятствующее заключению соответствующего брака. Если сообщений не поступало, священник вносил в обыскную книгу запись о том, что препятствия к браку не известны – эта запись, составленная по предписанной форме, и стала называться обыском. К записи прилагались требуемые документы[119].

В настоящее время в Русской Православной Церкви сложилась практика совершения церковного брака только после заключения брака по гражданским законам, в связи с чем важность брачного обыска утратила свое значение.

1.3.2. Форма бракосочетания

В отношении формы бракосочетания как правового института можно еще раз отметить следующее различие в подходах католической и православных традиций. Католическая традиция рассматривает форму бракосочетания прежде всего именно как правовой институт. Это связано с тем, что в центре заключения брака в католической традиции, в понимании его таинственной природы находится брачное согласие, соответственно, внимание к форме, в которой это согласие дается, приобретает очень важное значение, с тем чтобы исключить возможности различного истолкования того, что на самом деле произошло, какого рода согласие было дано и каким образом – действительно ли это то самое согласие, которое порождает брак. В православной же традиции иное понимание таинственной природы брака ставит в центр данного явления литургический элемент, поскольку именно церковное священнодействие создает таинство.

Отсюда и различное внимание правовых источников к форме бракосочетания – в католических кодексах эти вопросы рассматриваются гораздо более подробно, нежели в православных каноническо-правовых источниках. По этой причине данный параграф посвящен именно католическому каноническому праву.

Суммируя подходы, закрепленные в католических кодексах, можно указать на следующие канонические требования к форме бракосочетания.

Брак должен совершаться в приходской церкви того прихода, в котором обе стороны либо одна из сторон имеет место жительства. Логика данного правила основана на том, что, заключая брак, супруги не только вступают в особые отношения между собой, но и приобретают иной статус в церковной общине, в связи с чем заключение брака в «своем» приходе вовлекает в обряд и саму общину, которая признает новых супругов в качестве таковых. К месту жительства для целей данной нормы приравнено квазиместожительство либо нахождение в приходе более месяца. Но с разрешения ординария (иерарха) или приходского настоятеля браки могут совершаться и в другом месте, при этом не обязательно в церкви, но в другом подходящем месте. В восточной католической традиции подчеркивается, что если обе стороны не имеют местожительства в одном приходе, то обряд совершается перед приходским священником жениха[120], что отражает сложившуюся на Востоке практику.

Каноническому праву известно и другое исключение из данного правила, связанное не просто с иным местом проведения обряда, но с отсутствием общины при его проведении, независимо от места, где оно проводится. В этом случае имеет место т. н. «тайный брак». Тайный обряд бракосочетания допустим с разрешения местного ординария (иерарха) «по веской и безотлагательной причине»[121]. При таком обряде присутствуют только брачующиеся, священник и два свидетеля – все обязаны хранить тайну о состоявшемся тайном бракосочетании. Право раскрытия этой тайны принадлежит только местному ординарию (иерарху), «если сохранение тайны будет угрожать значительным соблазном или тяжким оскорблением святости брака»[122].

Требование о личном присутствии брачащихся выглядит естественно-очевидным, поскольку для возникновения брака необходимо выражение сторонами брачного согласия. Однако поскольку главным в заключении брака в католическом каноническом праве является выражение согласия, то оно возможно через представителя. Для этого необходима специальная (т.е. выданная именно с этой целью) доверенность, подписанная доверителем и заверенная приходским настоятелем или ординарием, либо уполномоченными кем-либо из них священником, а при невозможности выполнения этого требования допускается доверенность, оформленная и заверенная в соответствии с гражданским законодательством. Наконец, ассистирование при заключении брака по доверенности возможно только с разрешения местного ординария. Восточная традиция с меньшей готовностью допускает заключение брака по доверенности – собственно Восточный кодекс запрещает заключение брака представителями, кроме случаев, когда иное установлено правом соответствующей Церкви sui juris. Такой подход отражает давно сложившуюся на Востоке практику, по которой не допускается литургическое бракосочетание без присутствия жениха и невесты[123].

В западной католической традиции присутствие сторон имеет целью выражение ими брачного согласия именно в соответствии с его каноническим пониманием и в предписанной форме. На Востоке выражение брачного согласия не требуется в той форме, в которой это имеет место на Западе, и может быть даже выражено подразумеваемо в ходе литургии бракосочетания.

Присутствие священника при заключении брака имеет различное каноническое содержание в западной и восточной католической традиции. Разница связана с тем, что в западной традиции священник ассистирует при бракосочетании, в то время как в восточной священник ассистирует и благословляет брак.

В западной традиции в качестве ассистирующего священника выступает либо местный ординарий, либо приходской настоятель (приходской настоятель выбирается обеими сторонами, а в случае, если одна из сторон некатолическая, то настоятель выбирается католической стороной). Но при этом возможно делегирование данных полномочий – и ординарий, и приходской настоятель могут делегировать полномочие ассистировать при бракосочетании как другому священнику, так и диакону. Более того, при нехватке на какой-либо территории священников и диаконов диоцезный епископ с разрешения Святого Престола вправе делегировать даже мирян для ассистирования при бракосочетании.

Ассистирование при бракосочетании означает испрашивание изъявления согласия брачующихся и принятие его от имени Церкви[124], причем это должно происходить в личном присутствии ассистирующего лица. Как указывалось выше, по общему правилу в качестве такового выступает священник, но возможно делегирование диакону или мирянину. Делегирование такого полномочия мирянину – явление исключительное, оно допускается только при невозможности обеспечить присутствие священника (диакона) и предполагает особые знания и опыт мирянина, что позволило бы ему как правильно провести собственно обряд, так и дать напутствия жениху и невесте. Делегирование такого полномочия носит личностный характер, т.е. получивший такое полномочие мирянин не вправе передоверить его другому лицу. Подчеркнем, что речь идет только об ассистировании при бракосочетании – мирянину не могут быть предоставлены такие функции, как разрешение заключить соответствующий брак или предоставить диспенсацию от препятствия, допускающего освобождение.

В восточной католической традиции роль священника состоит не только в ассистировании при бракосочетании, но и в благословении соответствующего брака[125]. Из этого следует невозможность делегирования полномочия священника не то что мирянину, но даже и диакону, поскольку ни мирянин, ни диакон не могут совершить священническое благословение. Из этого также следует невозможность делегирования диакону или мирянину для браков, в которых один из двух брачащихся является восточным католиком, или для смешанных браков с восточным некатоликом (православным).

Каноническое право предусматривает возможность заключения брака без присутствия священника – это возможно при опасности смерти либо вне таковой, если невозможно обеспечить присутствие компетентного ассистирующего лица и существует разумное предположение, что такое положение дел продлится не менее месяца[126]. Но при этом сохраняется в силе требование о присутствии двух свидетелей – каноническое право не предусматривает возможность заключения брака без свидетелей. При этом в отношении свидетелей не устанавливается каких-либо императивных канонических требований – очевидно, что в качестве таковых могут выступать лица, которые могут быть «свидетелями вообще», т.е. чтобы они были в состоянии засвидетельствовать происходящее, понимая, что происходит именно обряд бракосочетания. Никаких других функций или обязанностей у свидетелей нет, помимо этой функции т. н. пассивного присутствия. Даже если брак заключается в присутствии свидетелей при отсутствии ассистирующего лица, у них не возникает функции активного присутствия, т.е. испрашивания согласия у жениха и невесты, эта функция принадлежит исключительно ассистирующему лицу. В восточной католической традиции супругам при заключенном таким образом браке вменяется в обязанность впоследствии испросить от священника благословение их брака при возникновении такой возможности[127].

Такова юридическая сторона формы бракосочетания. Наряду с этим должны соблюдаться литургические (обрядовые) предписания.

После совершения обряда бракосочетания он должен быть «зарегистрирован», то есть должны быть внесены соответствующие сведения в книгу браков и в книгу крещеных. Помимо собственно сведений о браке, в книгу браков вносятся и сведения о диспенсации от канонической формы, если это имело место. Как правило, соответствующие записи скрепляются и подписями свидетелей, присутствовавших при бракосочетании. В случае тайного брака он регистрируется только в тайном архиве ординария.

1.4. Брачное согласие (католическая традиция)

Брачное согласие, т.е. согласие мужчины и женщины заключить брак, является необходимым элементом возникновения брака. Это утверждение бесспорно для обеих традиций. Более того, и ветхозаветное право, и римское право, во взаимодействии с которыми каноническое право развивалось, исходили из того, что брак совершается по воле его сторон. Хотя при этом одной лишь воли могло быть недостаточно, но отсутствие таковой делало бессмысленным рассмотрение любых других вопросов.

При этом в различных традициях канонического права брачное согласие занимает неодинаковое место в структуре соответствующей религиозно-правовой системы. Если в католической традиции брачное согласие является одним из центральных (если не основным) институтом матримониального права, то определить его место в православной традиции оказывается затруднительным.

Известный специалист в области русского церковного права – профессор Н. С. Суворов вообще не уделяет внимание анализу того, что представляет собой брачное согласие.

Архиепископ Никодим (Милаш) в своем классическим труде «Православное церковное право» квалифицирует брачное согласие как «внутреннее условие брака» наряду с другим внутренним условием – отсутствием препятствий. «В понятии брака… первое и основное условие есть обоюдное согласие, именно, чтобы мужчина и женщина способом, признанным законом, изъявили свою волю вступить в союз, обусловливающий брак»[128]. Но чтобы это согласие смогло стать основой брачного союза, оно должно соответствовать всем предписаниям закона. В этом, согласно архиепископу Никодиму, состоит первое условие брака, а вторым является отсутствие препятствий к заключению брака.

Ведущий современный специалист по праву Русской Православной Церкви протоиерей В. С. Цыпин рассматривает брачное согласие как одно из условных препятствий к браку, т.е. уже не как «внутреннее условие» наряду с препятствиями, но как одно из условных препятствий. Такая позиция представляется не самой удачной. Само понятие «препятствие» означает, что на пути к цели есть что-либо, не позволяющее ее достичь. В случае же отсутствия брачного согласия нет собственно цели, поэтому о препятствии говорить бессмысленно[129]. Показательно, что другие условные препятствия, перечисленные в фундаментальном труде В. С. Цыпина «Каноническое право», имеют в виду именно ситуации, когда люди хотели бы заключить брак, но им это запрещено – таковы кровное родство, свойство, духовное родство, усыновление, отсутствие согласия родителей, различие религий.

Мы не хотим сказать, что в православной традиции брачное согласие менее важно для возникновения брака, чем в католической – как в одной, так и в другой традиции брачное согласие абсолютно необходимо для возникновения брачных уз, отсутствие же такового делает все другие вопросы, относящиеся к браку, бессмысленными. В этом смысле обе традиции сходятся. Разница состоит не в степени важности, а в том месте, которое отводится брачному согласию в структуре канонического права брака. В православной традиции – это одно из необходимых условий заключения брака. В католической традиции – это центральный институт брачного права, который собственно и создает брак. Разница эта обусловлена теологическими основаниями канонического права. Как уже указывалось, в православной традиции т аинственная природа брака сообщается через священника, соответственно, священник является служителем таинства. В католической же традиции таинство сообщается через брачное согласие, служителями таинства являются сами брачащиеся.

Отсюда и различная степень разработки данного понятия в православной и католической традиции. Понятно, что если брачному согласию в католической традиции отведена центральная роль, то оправданно ожидать и серьезного канонического регулирования данного института. А такое положение дел, в свою очередь, оправдывает появление данного параграфа в настоящей книге как посвященного, главным образом, изложению канонического регулирования брачного согласия в католической традиции.

Другой причиной, по которой в православной традиции учение о брачном согласии не получило такой канонической проработки, послужило более широкое допущение развода. Действительно, брачное согласие – эта та правовая конструкция, которая в случаях дефекта согласия является одним из основных оснований признания брака недействительным. Поскольку в православной традиции брачные узы могут быть более простым образом прекращены на основании развода, то перед Православными Церквами не вставала задача глубокой проработки тех аспектов канонического права, которые могли бы стать основаниями для признания брака недействительным.

Позитивное определение брачного согласия в каноническом праве католической традиции следующее: «Брачное согласие – это акт волеизъявления, которым мужчина и женщина посредством неотменимого договора взаимно отдают и принимают друг друга, чтобы заключить брак»[130], при этом лица, дающие брачное согласие, должны быть юридически дееспособны[131].

Из данного определения следует, что брачное согласие – это согласие именно заключить брак, не просто согласие на совместное проживание, на какие-либо отношения, внешне схожие с браком. Речь идет о согласии именно на брак, причем в его каноническом понимании, в том понимании, которое выражено нормативно в Кодексе канонического права, как партнерства всей жизни, направленного на порождение и воспитание потомства и взаимное благо супругов[132]. На это следует обратить внимание, поскольку если при ближайшем рассмотрении какое-либо согласие не будет отвечать этому критерию, то мы окажемся в ситуации, когда брака фактически нет, когда «согласие» стало не актом создания брака, но основанием для признания его недействительным.

В связи с брачным согласием отметим отношение канонического права к помолвке, которая представляет собой разновидность связанного с браком обещания, но основное ее отличие от брачного согласия состоит в том, что это обещание направлено на будущее, т.е. речь идет об обещании вступить в брак (дать брачное согласие) в будущем, но не сейчас.

Исторически этот институт восходит к римскому праву, где было широко распространенным обычаем. При этом обручение не влекло за собой не только собственно брачных последствий, но и даже возникновения обязательства вступить в брак, поскольку могло быть расторгнуто по желанию любой из сторон. Единственные реальные правовые последствия невыполнения обещания, данного в ходе помолвки, имели имущественный характер, связанный с необходимостью возврата подарков.

Как в православной, так и в католической традиции помолвка не влечет за собой каких-либо брачных обязательств. Учебники православного церковного права могут свидетельствовать о том молчаливо, т.е. вообще не уделяя внимание данному институту, что же касается католической традиции, то отсутствие брачных последствий помолвки закреплено на уровне Кодекса[133]. Но при этом полная определенность существует именно в смысле отсутствия брачно-правовых последствий, но не означает их отсутствия вообще. Так, например, допускается возмещение убытков, возникших в результате нарушения обещаний, данных в ходе помолвки, а кроме того, Кодекс допускает наличие каких-либо правил в соответствии с местными обычаями[134]. Естественно, в числе таких последствий не может присутствовать собственно необходимость заключения брака.

1.4.1. Дефекты брачного согласия

Структурно нормы Кодекса о брачном согласии построены таким образом, что после общего определения брачного согласия Кодекс все внимание уделяет дефектам брачного согласия, т.е. тем обстоятельствам, которые делают брачное согласие недействительным. Такая структура нормативного регулирования брачного согласия вполне оправдана в свете, по крайней мере, двух других принципиальных положений матримониального канонического права:

– положения, согласно которому заключить брак могут все, кому это не запрещается правом,[135] и

– положения, согласно которому брак пользуется покровительством права, т.е. в случае сомнений предполагается существующим, пока не доказано обратное[136].

Систематическое толкование двух указанных положений обуславливает такой подход к брачному согласию, при котором оно предполагается действительным, кроме случаев, когда доказаны обстоятельства, с которыми закон связывает недействительность брачного согласия. Из этого логично вытекает задача перечислить исчерпывающим образом те обстоятельства, которые могут послужить основаниями для признания брачного согласия дефектным. Именно таким образом и поступает Кодекс канонического права, устанавливая следующий – исчерпывающий – перечень оснований недействительности брачного согласия:

– неспособность к полноценному брачному согласию;

– неведение;

– ошибка в отношении лица;

– введение в заблуждение;

– простая ошибка;

– симуляция;

– условный брак;

– принуждение и страх.

Кодекс, таким образом, допускает, что дефект брачного согласия может иметь место либо если согласие дается не теми лицами, которые могут его дать, либо не о том, либо не в тех обстоятельствах. Остановимся на данных аспектах подробнее.

Неспособность к полноценному брачному согласию. Данный дефект брачного согласия имеет место, если согласие дается следующими категориями лиц:

– лицами, в недостаточной степени наделенными здравым рассудком;

– лицами, страдающими тяжким изъяном здравого рассуждения относительно существенных супружеских прав и обязанностей, подлежащих взаимной отдаче и принятию;

– лицами, которые не в состоянии взять на себя существенные обязательства брака по причинам психической природы[137].

Специалисты – комментаторы Кодекса характеризуют этот канон как определяющий критерии способности полноценного брачного согласия, что подразумевает три «вида способностей: а) совершить ответственный человеческий поступок; b) в достаточной степени оценить природу брака и, соответственно, свободно совершить такой выбор; и, наконец, с) принять на себя его существенные обязательства»[138].

С этих позиций неспособность к полноценному брачному согласию может иметь место в трех видах ситуаций.

Во-первых, такая ситуация очевидна в случае душевной болезни, при которой болезненное состояние сознания присутствует постоянно и исключает возможность разумного суждения и, как следствие, имеет своим результатом неспособность к полноценному брачному согласию.

Во-вторых, брачное согласие может быть неполноценным, когда неспособность к разумному суждению не носит постоянного характера, но имеет место время от времени. Например, вследствие какой-либо душевной болезни человек страдает расстройством сознания не постоянно, но периодически, имеет место чередование периодов просветления и помутнения сознания, соответственно, неспособность к полноценному брачному согласию проявляется время от времени. Показательно, что каноническое право относится к такой ситуации более строго, нежели гражданское право, когда возникает проблема действительности сделок, заключенных такими лицами. Так, с точки зрения гражданского права ясное сознание лица презюмируется и для недействительности сделки потребуется доказать, что именно в момент заключения сделки лицо не обладало ясностью суждений. Каноническое право подходит к данному вопросу иначе: например, по мнению видного канониста кардинала П. Гаспарри, хотя теоретически существует возможность полноценного брачного согласия таких лиц, если оно дано в период просветления, все же в случае сомнений должна существовать презумпция недействительности брачного согласия[139].

Подобная же неспособность к разумному суждению может иметь место и в силу иных обстоятельств, например, достаточно сильного алкогольного (наркотического) опьянения или схожих ситуаций, при который лицо не обладает в достаточной мере способностью осознавать совершаемые им действия. Каноническое право исходит из того, что простого состояния психического здоровья, необходимого для принятия волевого акта, недостаточно – наряду с этим должно быть осознание совершаемых действий в момент совершения бракосочетания. В связи с этим Римская Рота в своих решениях неоднократно занимала позицию, согласно которой лица, которые во время бракосочетания не обладали достаточной ясностью сознания в силу алкогольного или наркотического опьянения, сильной сонливости, эпилепсии заключают брак недействительным образом, несмотря на наличие полного – в общепринятом понимании – согласия заключить брак до того[140].

В-третьих, о дефекте брачного согласия по данному основанию можно говорить применительно к случаям, когда не в силу болезни, но в силу черт характера, в силу психологических особенностей человек либо не в состоянии принять взвешенное решение относительно тех обязательств, которые следуют из брачного статуса, либо не обладает достаточной свободой усмотрения, необходимой для самостоятельности в принятии соответствующего решения.

В качестве примера можно привести наличие у человека сексуальных отклонений, таких как нимфомания или гомосексуализм. Эти отклонения не имеют таких последствий, как душевная болезнь с неспособностью отдавать себе отчет в своих действиях, но в такой степени влияют на характер, поведение человека, что он не в состоянии владеть собой в той степени, в которой это необходимо для принятия на себя обязательств брачного статуса. Например, Римская Рота заняла позицию, согласно которой лицо не обладало способностью к полноценному брачному согласию, если такого рода отклонения проявились вскоре после заключения брака[141]. Другой пример – гипотетическая ситуация, когда мужчина, находящийся под влиянием и даже давлением всевластного отца, едва достигнув брачного возраста женится на своей подруге, беременной от него, в силу того что отец требует «поступать правильно». Представляется небезосновательным мнение, согласно которому этот мужчина был недостаточно зрел во время выражения брачного согласия и давление со стороны властного отца в значительной степени лишило его возможности принять самостоятельное, свободное, разумное решение по вопросу о браке[142].

Справедливости ради стоит отметить, что количество случаев, когда браки признавались недействительными по причине таких – психологических – дефектов брачного согласия, в последнее время значительно возросло.

Неведение. Если рассмотренный выше дефект брачного согласия имел психические (психиатрические) и/или психологические основания, то данный дефект имеет интеллектуальные основания. Неведение, т.е. незнание того, что такое брак, может иметь место не тогда, когда в силу каких-либо расстройств человек не может знать, что такое брак, но тогда, когда человек не имеет такого рода расстройств, но при этом искренне не знает, что такое брак вследствие своего интеллектуального и/или культурного уровня. Другими словами, у человека по какой-либо причине отсутствовала возможность, а не способность узнать, что такое брак.

Кодекс не требует от брачащихся какого-либо «продвинутого» знания учения о браке в католической традиции – речь идет о необходимом минимуме сведений, без знания которых действительно сложно было бы говорить о том, что лица понимают, что такое брак. Кодекс очерчивает этот минимум исчерпывающим образом, устанавливая для брачащихся необходимость знать, по крайней мере, что «брак является постоянным союзом между мужчиной и женщиной, направленным к порождению потомства путем некоего сексуального общения»[143].

При всей кажущейся очевидности это знание в целом ряде случаев может оказаться не столь доступным даже в среде, которая по современным критериям рассматривается как достаточно культурная. Как справедливо отмечают комментаторы Кодекса, современное западное общество уже не служит последовательным примером стабильного брака, напротив, большое количество людей воспитывается в неполных семьях, вне контекста настоящей семейной жизни[144] – все это не способствует тому, чтобы человек из социума впитывал понимание того, что брачный союз не сводится только к сексуальным актам с целью порождения потомства, что брак представляет собой пожизненное самопожертвование, которое не может быть прекращено просто по воле супругов.

С целью упрощения решения данного вопроса Кодекс устанавливает презумпцию, согласно которой неведение этого не предполагается по достижении половой зрелости[145], что в совокупности с пастырским попечением, предшествующим заключению брака, должно исключить практическую возможность апелляции к данному основанию дефекта брачного согласия.

Ошибка в отношении лица. Кодекс разделяет два вида ошибки в отношении лица – ошибка в лице и ошибка в отношении качеств лица. Эти два вида ошибки имеют принципиально различные последствия.

Ошибка в лице имеет место в том случае, если кто-либо, обмениваясь брачным согласием с другим лицом, не знал о том, что на самом деле перед ним не то лицо (его представитель), которому он дает брачное согласие, но кто-либо другой. Естественно, такая ситуация делает брачное согласие недействительным. Каноническое право не предусматривает возможности создания партнерства всей жизни с кем угодно, но только с конкретным лицом; соответственно и брачное согласие может иметь место только в отношении данного конкретного лица, но не какого-либо другого.

Что же касается ошибки в отношении качества лица, то по общему правилу оно не приводит к недействительности брака. С одной стороны, это звучит естественно. Но, с другой стороны, с учетом той роли, которая отводится каноническим правом брачному согласию, на этом не получается поставить точку, ведь брачное согласие приводит к таинству брака не просто в силу своего «правового режима» в каноническом праве с объективной стороны, но и в силу субъективного отношения человека к выражаемому им брачному согласию. В этой связи внутренние побудительные причины, которые привели к выражению человеком брачного согласия, к принятию им решения о вступлении в брак, не могут быть полностью проигнорированы. И в этом свете отношению к какому-либо качеству партнера может иметь двоякую роль: это может быть одно из качеств, которые способствовали принятию положительного решения о заключении брака, либо это может быть то самое, единственное, главное – настолько главное качество, что именно оно само по себе определило решение лица, а без наличия такого качества решение о браке не было бы принято. Кодекс называет такое качество «основным объектом устремления», обусловившим заключение брака[146]. И в том случае, если качество именно послужило основным объектом устремления, то ошибка в таком качестве влечет недействительность брака. Альфонсо де Лигуори проиллюстрировал эту ситуацию знаменитыми формулами: «женюсь на Тиции, которую считаю богатой» и «женюсь на богатой женщине, каковой считаю Тицию»[147]. Если Тиция окажется бедной, то в первом случае это не повлечет недействительности брака, тогда как во втором брачное согласие окажется дефектным.

Качество как «основной объект устремления» по своей правовой природе сравнивается в каноническом праве с «условным согласием»[148] (о чем речь пойдет ниже), т.е. «я согласен, если такое-то качество присутствует». Качество как «основной объект устремления» имеет место, когда качество значит больше, чем само лицо[149].

Введение в заблуждение. Другой дефект брачного согласия, который тоже связан с качеством лица, это введение в заблуждение относительно определенного качества другой стороны. Но относительно данного дефекта нужно иметь в виду следующее: введение в заблуждение может иметь место, когда речь идет не о тех качествах, о которых только что говорилось выше, а о тех, которые могут значительно помешать общности супружеской жизни, причем эта «помеха» должна быть связана не с представлением о соответствующих качествах другого лица, а с тем, что эти качества могут помешать общности супружеской жизни по своей природе[150]. По крайней мере, на такой характеристике, на таком понимании соответствующего качества настаивает Кодекс, хотя в доктринальной интерпретации это положение получило более субъективистскую трактовку, в силу которой речь идет не о качестве, по своей природе противоречащем браку, но о таком качестве, относительно которого было известно, что если бы другое лицо знало о наличии (отсутствии) такого качества, то оно не дало бы согласия на такой брак. При такой трактовке данное основание дефекта брачного согласия превращается, по сути, в дополнение к рассмотренному выше, т.е. оно рассматривает ситуацию, когда лицо не просто само заблуждалось в отношении качества другого лица, но было введено в заблуждение относительно этого качества.

Справедливости ради стоит отметить, что хотя такая возобладавшая трактовка и не совсем соответствует букве канона, все же она имеет под собой серьезное рациональное основание. «Брачное согласие – это не просто обмен абстрактными правами, но обмен самими лицами. Честность в отношении своей идентификации и полноты личности существенна, потому что брак включает в себя эмоциональный и психологический союз сторон. Процесс, в ходе которого двое становятся одним, может натолкнуться на препятствие или даже стать невозможным из-за наличия или отсутствия существенного качества одной из сторон. Обман относительно такого качества отрицает отдание себя, поскольку лицо представляет себя не в качестве честного и полного себя, и, как следствие, само существо согласия радикально изменяется. Если присутствует обман о существенном или важном качестве, не существует настоящего соединения намерений; скорее одна сторона манипулирует намерением другой»[151]. Такая пространная цитата оправданна как с точки зрения понимания данного вида дефекта брачного согласия в современной канонистике, так и оправдания этого понимания.

Существует ряд квалифицирующих признаков, необходимых для того, чтобы обман относительно качества другой стороны стал дефектом брачного согласия:

– обман был совершен именно с целью получения брачного согласия, а не с какой-либо другой целью;

– это качество должно быть реально существующим, при этом достаточно серьезным и существующим во время, когда было выражено брачное согласие;

– качество должно быть не известно другой стороне;

– получение информации о наличии или отсутствии качества должно препятствовать достижению целей брака.

Обратим внимание: речь идет именно о качестве, т.е. если когда-то человек попробовал наркотик, но не стал зависимым, это еще не качество. Что касается серьезности качества, то в свете того, что было сказано выше, имеет значение не только «объективная», но и «субъективная» серьезность: например, курение табака может не иметь слишком серьезного значения в общественном сознании, но при этом представлять собой критическую проблему для конкретного человека. Среди качеств, которые Римская Рота признавала в качестве серьезных, фигурировали возраст, ВИЧ-инфицирование, наличие детей от предыдущего брака, гомосексуализм, душевная болезнь, брачный статус, членство в диверсионной группе, беременность, стерильность, моральная устойчивость, девственность[152].

Ошибка относительно существенных свойств брака. Согласно Кодексу, ошибка относительно единства брака, его нерасторжимости или т аинственного достоинства не влияет на действительность брачного согласия, за исключением случаев, когда именно такая ошибка станет «определяющей причиной волеизъявления»[153]. Речь идет о следующем.

С точки зрения того, какого рода эта ошибка, в канонистике существуют два понятия: простая ошибка, с одной стороны, и ошибка, определяющая волю стороны, с другой.

В первом случае мы имеем своего рода интеллектуальную и только интеллектуальную ошибку, когда лицо не знает (неправильно понимает) единство и нерасторжимость брака, ошибочно полагая, например, что брачные отношения не исключают супружеской измены или что нерасторжимость имеет только своего рода теоретический характер, а с законодательной стороны дело обстоит таким образом, что брак по светскому законодательству превалирует над церковным, соответственно, гражданский развод снимает вопрос о нерасторжимости церковного брака и т.п., но при этом – при таком интеллектуальном заблуждении – воля лица направлена на создание такого союза с партнером, который имеет целью совместную жизнь на протяжении всей жизни для рождения и воспитания детей и «вообще» всей жизни. В этом случае дефект брачного согласия отсутствует.

Если же речь идет о ситуации, когда эта ошибка формирует саму волю стороны, т.е. когда заблуждаясь относительно существенных свойств брака, лицо намерено создать именно такую модель отношений, которая не характеризуется единством и нерасторжимостью, не направлена на создание партнерства всей жизни, порождение и воспитание потомства, то здесь уже наступают более серьезные канонические последствия, поскольку брачное согласие было направлена не на тот союз, который Церковью, каноническим правом понимается в качестве брака. Соответственно, в этом случае налицо дефект брачного сознания, влекущий недействительность брака.

Наличие такого дефекта обусловлено реалиями жизни, при которых человек формирует свое представление о том, что такое брак, вовсе не обязательно из теологических источников. В реальности представление людей о том, что такое брак, в значительной степени формируется тем, что происходит вокруг, какие союзы, какие отношения существуют и превалируют в месте, где человек растет и воспитывается и т.п.

Актуальность этого аспекта в настоящий момент обостряется в том смысле, что то, что растущий, формирующийся человек видит вокруг, все меньше похоже на те брачные, семейные идеалы, на которых построено церковное учение и право о браке и семье. «Сексуальная революция и всплеск разводов имеют результатом расширение представлений о браке, противоречащих тем, которых придерживается Церковь. Некоторые люди верят, что брак не является нерасторжимым. Для большого количества людей сексуальные отношения не ограничиваются браком либо в теории, либо на практике. Контрацептивная ментальность стала причиной того, что планируемая бездетная семья стала реальным выбором. Хотя эти факторы существовали всегда, сейчас они стали социально приемлемыми и оказали влияние на формирование отношения к обязательствам и существенным свойствам брака»[154]. В связи с этими процессами Церковь признает тот неутешительный факт, что места для «простой ошибки» остается все меньше, поскольку вероятность того, что такие ложные представления влияют на волю стороны, дающей брачное согласие, возрастает. Более того, в одном из решений Римской Роты отмечалось, что практически невозможно провести различие между ошибочными представлениями о существенных свойствах брака и намеренным их отрицанием волевым актом[155].

Симуляция брачного согласия. Данный дефект имеет место в случае расхождения внешнего выражения воли сторон (слова, жесты) и их настоящих намерений, когда стороны произносят брачное согласие «по всем правилам», но при этом их истинные намерения состоят не в том, чтобы создать союз, рассматриваемый каноническим правом в качестве брачного. Вместо брачного союза их намерение состоит либо в создании союза, не обладающего существенными свойствами и целями брака, либо вообще не в создании союза. Последнее может иметь место, например, когда целью стороны или сторон является получение наследства, достижение каких-либо бизнес-целей, получение гражданства и т.п., т.е. то, что на языке гражданского права в большинстве случаев будет именоваться фиктивным браком. Важно отметить, что наличие такой цели само по себе не обязательно исключает брак: например, вполне возможна ситуация, когда лицо заключает брак с целью в том числе получения гражданства, но при этом заключает именно брак. В этом случае наличие такой дополнительной цели не делает брак недействительным. Другое дело, если эта иная цель является единственной целью, с которой дается «брачное» согласие, в этом случае брак будет недействительным.

Более сложная для канонической юриспруденции ситуация возникает, когда стороны намерены создать именно союз, но не тот, который является браком в церковном понимании. Выше, когда шла речь об ошибке как дефекте брачного согласия, рассматривались ситуации, когда в силу заблуждения относительно характеристик брака стороны заключали союзы, исключающие его существенные свойства. Аналогичное намерение может быть и при симуляции, но с той разницей, что в первом случае стороны искренне ошибались в отношении того, что такое брак, а во втором им известны существенные свойства и цели брака, но не в силу заблуждения, а в силу намеренной воли они исключают эти элементы из своего союза.

В таких случаях, впрочем, нельзя упустить из виду одну юридическую тонкость. Проиллюстрируем ее на примере намерения сторон исключить деторождение из своего союза, в связи с чем они совершают супружеские акты только в дни, когда зачатие у женщины невозможно. Такая ситуация должна оцениваться с точки зрения того, что они при заключении брака намерено исключили само право на совершение супружеских актов в эти дни либо же они не исключили само это право как таковое, но при этом не исполняют его в эти дни. Последствия будут различны – в первом случае брака нет, во втором случае брак есть. Вот как говорит об этом Пий XII: «Мы должны рассмотреть два предположения. Если уже при заключении брака хотя бы один из брачующихся имел намерения ограничить временем бесплодия[156]само брачное право, а не только его использование, таким образом, что в прочие дни другой супруг не имел бы даже права просить об акте, то это означало бы наличие существенного изъяна брачного согласия, которое повлекло бы за собой недействительность самого брака, поскольку право, происходящее из брачного соглашения, есть постоянное, непрестанное и не имеющее перемежающийся характер право каждого их супругов по отношению к другому. Если это ограничение акта днями естественного бесплодия относится не к самому праву, а только к использованию этого права, то действительность брака не подлежит обсуждению»[157].

Понятно, что доказательство истинных намерений сторон представляет собой нелегкую проблему. В связи с этим Кодекс устанавливает презумпцию, согласно которой «предполагается, что за соответствующими словами или знаками, используемыми при бракосочетании, стоит внутреннее согласие воли»[158]. Что же касается опровержения данной презумпции, то в ходе исторического развития канонической юриспруденции подход менялся. До Кодекса 1917 г. каноническая юриспруденция исходила из того, что иное намерение должно быть явно выражено, т.е. стать частью согласия. Впоследствии же Римская Рота стала следовать теории Гаспарри, согласно которой если при выражении брачного согласия лицо сохраняло «в себе» намерение против существенных элементов брака, то в таком случае брачное согласие лишено силы.

Брак под условием. Наличие такой правовой конструкции обусловлено контрактной предысторией института брака в каноническом праве западной традиции. В римском праве брак рассматривался в качестве разновидности договора, средневековое каноническое право с готовностью восприняло этот подход, поскольку он позволял ответить на целый ряд вопросов брачно-семейных отношений путем применения к ним хорошо разработанных договорно-правовых конструкций. Одной из проблем, которая решалась на основе конструкций договорного права, являлась проблема условных браков, т.е. когда брачное согласие давалось под условием.

Средневековое каноническое право выработало определенные подходы, положив в основу классификацию самих условий, выделяя среди них те, которые противоречили либо не противоречили существу брака, являлись или не являлись постыдными, наконец, относились ли они к настоящему или будущему времени. В определенной степени этот подход был воспринят и Кодексом 1917 г.

В настоящее время каноническое право католической традиции продолжает допускать возможность условия в брачном согласии, но в целом подход упрощен как по сравнению со средневековым, так и по сравнению с Кодексом 1917 г. Суть современного подхода в следующем.

Прежде всего принципиально не допускаются условия, относящиеся к будущему времени, – если сторона выдвигает в качестве условия брачного согласия именно какое-либо обстоятельство, относящееся к будущему времени, возникает дефект согласия, и брак не заключен[159].

Что же касается условий, относящихся к настоящему или будущему времени, то они допускаются, и действительность брака в этом случае ставится в зависимость от наличия или отсутствия соответствующего обстоятельства, о котором сказано в условии. Примерами могут быть: «я женюсь на тебе, если ты никогда не была раньше замужем» или «я выхожу за тебя замуж, если ты не алкоголик (не болен неизлечимой болезнью, не отличаешься аморальным поведением и т.п.)». Понятно, что такого рода условия в определенной степени выходят и на ошибку в качестве лица, о чем речь шла выше.

Важно отметить, что речь идет именно об условиях, а не других аспектах, таких как мотивы, причины и т.п., хотя они могут быть внешне схожи. Например, выражение «я выхожу за тебя замуж, потому что ты хорошо образован и сделаешь блестящую карьеру» указывает на мотив, в лучшем случае – причину брачного согласия, но при этом не является условием и не имеет правового значения. Другое дело, если та же фраза прозвучит как «я соглашаюсь выйти за тебя замуж, если ты сделаешь блестящую карьеру» – в этом случае налицо условие, относящееся к будущему, что делает подобный брак недействительным.

При этом современное каноническое право не содержит какой-либо классификации условий, не выделяя среди них соответствующие или несоответствующие сути брака и т.п., тем самым Кодекс не дает нормативного подхода к решению вопроса о том, допустимо ли какое-либо условие или каковы критерии допустимости условия. Вместо этого Кодекс занял другую позицию, императивно установив, что условия, относящиеся к настоящему или прошлому, могут выдвигаться только с разрешения местного ординария[160]. Кодекс тем самым подразумевает полномочие местного ординария оценить характер условия с точки зрения его приемлемости для брачного согласия.

Принуждение и страх. Данный дефект имеет место, когда брак заключается не добровольно, но либо насильно, либо под воздействием страха – «брачное» согласие в результате не направлено на создание партнерства всей жизни, а становится средством избавиться от такого насилия или угрозы[161].

Такой подход воспринимается как само собой разумеющийся, не вызывающий возражений. Проблему, тем не менее, может представлять то, насколько данный дефект имел место в каждом конкретном случае, поскольку такие понятия, как принуждение и страх, могут восприниматься неодинаково различными людьми и в различных культурах.

В связи с этим Кодекс устанавливает ряд критериев, при соответствии которым принуждение и (или) страх могут рассматриваться в качестве оснований, порочащих брачное согласие. Данные критерии следующие.

Во-первых, страх должен быть сильным. Для ответа на вопрос о степени силы страха канонистика допускает т. н. «объективный критерий», т.е. насколько то или иное обстоятельство было бы воспринято в качестве действительно устрашающего «средним разумным человеком».

Во-вторых, источник страха должен существовать объективно, как внешнее обстоятельство, а не как что-либо субъективно воображаемое соответствующим лицом – в последнем случае может иметь место не собственно страх, а мнительность лица. Исследование данного вопроса представляет собой непростую проблему в случае наличия т. н. «благоговейного страха», когда, например, невеста не осмеливается противоречить мнению родителей, в то же время сложность вопроса в том, что далеко не обязательно благоговейный аспект страха исключает его реальность, которая может иметь место в соответствующем социально-культурном контексте.

В-третьих, даже при соответствии страха двум указанным выше критериям необходима ситуация, при которой избежать страха (реализации угрозы) невозможно, иначе как заключив брак. При этом не будет иметь значения, о каком именно браке идет речь – это может быть как брак с конкретным лицом, так и брак вообще; равным образом и запугивание может иметь целью не заключение брака, а какую-либо другую цель, но значение имеет лишь то, что брак становится средством избежать угрозы.[162]

1.5. Прекращение брачных отношений

Каноническое право не может проигнорировать ситуацию, при которой конкретный брак не достиг тех целей, ради которых существует институт брака, когда вместо взаимного блага супругов налицо одностороннее или взаимное желание его прекратить, либо существующий брак превращается в препятствие на пути укрепления в вере и воцерковления. Это не означает отхода от нерасторжимости брака как его существенного свойства.

В подобных случаях применимы правовые конструкции, направленные либо на фактическое прекращение брачных отношений, хотя и с сохранением юридической связи между супругами (разделение супругов), либо на полное расторжение таких отношений как с фактической, так и с юридической стороны (развод, признание брака недействительным).

1.5.1. Развод

Данный институт допускается каноническим правом католической традиции (православному каноническому праву он неизвестен) и представляет собой фактическое раздельное проживание супругов (в терминологии Кодекса 1917 г. – «разделение от постели, стола и жилища») при сохранении юридической силы брака, т.е. несмотря на фактическое раздельное проживание супруги сохраняют юридическую связь и не могут заключить другой брак (ligamen). Такое раздельное проживание допустимо только при наличии веских причин – каноническое право категорически запрещает раздельное проживание супругов просто по их взаимному согласию, устанавливая позитивную обязанность совместного проживания: «Супруги обязаны и вправе сохранять брачное сожительство, если законная причина не освободит их от этого»[163]. Канонический законодатель в данном случае исходит из того, что достижение существенных целей брака – партнерства всей жизни, блага супругов – требует совместной жизни супругов, поскольку опыт человечества показал, что длительное раздельное проживание супругов имеет негативные последствия и для супругов, и для их способности и готовности вести совместную жизнь, и для воспитания потомства. По этой причине каноническое право допускает раздельное проживание только при наличии установленных законом оснований.

В качестве таких оснований каноническое право допускает супружескую измену[164] и обстоятельства, которые существенно затрудняют совместную жизнь, в том числе создавая угрозу для души или тела другого супруга или потомства[165]. В случае супружеской измены каноническое право допускает постоянное (пожизненное) раздельное проживание, а в случае иных причин раздельное проживание допускается на тот период, пока существует причина, ставшая основанием для такого решения. В любом случае решение о раздельном проживании выносится только при наличии ходатайства об этом супруга, но не по инициативе церковной власти.

Возможность решения о постоянном раздельном проживании в случае супружеской измены подчинено ряду канонически закрепленных условий.

Во-первых, Кодекс предписывает полномочной церковной власти принять меры к тому, чтобы невиновная сторона простила провинившуюся сторону и их совместная жизнь продолжалась. Только при невозможности склонить невиновную сторону к примирению с провинившейся стороной может быть вынесено решение о раздельном проживании.

Во-вторых, возможность решения о раздельном проживании зависит от поведения другой стороны в связи с происшедшим фактом супружеской измены. В связи с этим решение о раздельном проживании исключается, если имеет место хотя бы одно из следующих обстоятельств:

– другая сторона дала свое согласие на супружескую измену;

– другая сторона способствовала совершению супружеской измены;

– другая сторона, узнав об измене, сама совершила прелюбодеяние;

– другая сторона простила провинившуюся сторону.

В отношении последнего обстоятельства Кодексу известно как явно выраженное, так и подразумеваемое прощение, которое, в частности, презюмируется, если требование о раздельном проживании не было подано невиновной стороной в течение шести месяцев после того, как ей стало известно о факте прелюбодеяния.

Что касается решения о раздельном проживании по другому основанию, когда супруг создает значительную опасность для души или тела другого супруга или потомства, либо иным образом делает совместную жизнь слишком сложной, то современный Кодекс не предлагает какой-либо перечень обстоятельств, которые могли бы рассматриваться в качестве таких оснований. При этом по смыслу канонического права о браке и семье, основания для раздельного проживания, при которых совместная жизнь становится слишком сложной либо создается угроза для жизни и души другого супруга, нельзя смешивать со сложностью отношений супругов, их моральным отношением друг к другу, если угодно – моральной нетерпимостью, т.е. с теми обстоятельствами, которые могут возникнуть в ходе совместной жизни как этапы процесса создания семьи.

Восточный Кодекс предусматривает возможность и иных оснований для раздельного проживания супругов, которые могут быть установлены партикулярным правом Церкви sui juris в соответствии с обычаями соответствующего народа и обстоятельствами соответствующего места[166]. При этом Восточный Кодекс, предоставив решение данного вопроса местному иерарху, наделяет собственно невинную сторону полномочием воспользоваться правом на раздельное проживание даже без такого решения, если промедление может повлечь опасные последствия.

Нужно сказать, что по самой своей природе данное основание раздельного проживания носит временный характер (в отличие от адюльтера, служащего основанием для постоянного раздельного проживания), соответственно, предполагается, что раздельное проживание должно смениться совместным, как только обстоятельство, послужившее основанием для раздельного проживания, перестало существовать.

1.5.2. Расторжение

Как уже указывалось в ходе изложения общих положений о брачном праве Церкви, каждая из Церквей рассматривает нерасторжимость брака в качестве идеала, но ни одна из Церквей не доводит этот идеал до юридического абсолюта, допуская в своем арсенале правовые конструкции, имеющие последствием прекращение брака. О теоретических основах такого подхода речь опять же шла выше, а в данном параграфе мы рассмотрим юридико-технические аспекты прекращения брачных уз.

С этой технической стороны каждой Церкви известны две основные конструкции: расторжение брака (точнее, в терминологии Кодекса, расторжение уз брака) и признание брака недействительным. В первом случае мы имеем прекращение брака, который был именно браком – полноценным брачным союзом в смысле юридического единства, а в некоторых случаях и таинства. Во втором – речь идет о том, что в силу каких-либо обстоятельств юридического характера союз, который предполагался браком, на самом деле оказался не тем союзом, под которым Церковь понимает брак. В этом последнем смысле говорить о прекращении брачных уз даже не совсем корректно, ибо логически бессмысленно говорить о прекращении того, что и не существовало.

Расторжение брака в православной традиции. Развитие института расторжения брака в православной юридической традиции восходит к законодательству римских императоров (новеллы Юстиниана) и канонов семи Вселенских Соборов; впоследствии эти источники вошли в «Номоканон в XIV титулах». При этом византийская традиция различает два вида расторжения – «с виной» (cum damno) и «без вины» (sine damno). Суть различия сводилась к тому, что развод «с виной» являлся следствием совершения лицом какого-либо серьезного правонарушения (причем не обязательно правонарушения с точки зрения церковного права – такое последствие могло наступать и в случае светских преступлений), в то время как развод «без вины» имел место как следствие обстоятельств, хотя и являющихся основанием для развода, но при этом не являющихся по своей природе преступными.

В качестве оснований расторжения cum damno Номоканон рассматривает:

– совершение кем-либо из супругов преступления «оскорбления величия» – измены (точнее по букве законодательства Юстиниана – покушение на царя, злой умысел против него либо недонесение о подобном умысле со стороны другого лица). Если даже лицо, совершившее такое преступление, и не наказывалось смертной казнью, то это с неизбежностью влекло лишение всех прав состояния, гражданскую смерть, при которой развод являлся лишь одним из «эпизодов»;

– покушение одного из супругов на жизнь другого супруга, либо непредупреждение о подобном умысле со стороны другого лица. По логике светского права это являлось разновидностью убийства, по логике церковного – прелюбодеяния, именно данное обстоятельство и позволяет рассматривать его в качестве основания для развода, поскольку не каждое убийство является таким основанием;

– прелюбодеяние (за исключением случаев, когда обе стороны виновны в прелюбодеянии, при этом прелюбодеяние со стороны мужа не всегда влекло право потребовать развода со стороны жены);

– вытравление плода, которое по логике законодательства Юстиниана обличает нравственное развращение жены, является с ее стороны оскорблением мужа, лишением его потомства[167];

– восприятие собственного ребенка от купели крещения.

Что же касается «безвиновного» расторжения, то традиционно – в силу верности Церкви идеалу нерасторжимого брака – он не допускался по прихоти сторон, но требовал серьезных оснований. В качестве таковых в византийской традиции церковного права рассматривались:

– импотенция мужа (бесплодие жены таковым основанием не признавалось), при этом основанием для развода могла служить только импотенция, возникшая до брака, и даже при этом обстоятельстве право потребовать развода возникало не ранее истечения двух лет со дня заключения брака;

– безвестное отсутствие одного из супругов, при этом срок такового должен составлять не менее пяти лет, а если речь шла о военнослужащих, то не менее десяти лет; но даже при таких обстоятельствах церковное право исходило из необходимости не просто истечения времени и слухов, но доказательств смерти супруга;

– поступление в монашество одного или обоих супругов;

– избрание мужа епископом.

Очевидно, что ряд из этих оснований имеет смысл только в конкретно-исторической обстановке и не имеет смысла в современных условиях – сказанное справедливо, например, по отношению к цареубийству. При этом для восточной традиции по-прежнему характерна зависимость оснований для расторжения от конкретно-исторической обстановки. В связи с этим нормы об основаниях к расторжению пересматривались с наступлением синодальной эпохи, затем с учетом реалий ХХ века, нашедших отражение вначале в Определении о поводах к расторжению брака Поместного Собора Русской Православной Церкви 1917-1918 гг., а потом в «Основах социальной концепции Русской православной Церкви». В связи с этим в настоящее время список оснований для расторжения брака по этим двум документам достаточно обширен и включает в себя отпадение от православия, прелюбодеяние и противоестественные пороки, неспособность к брачному сожитию, наступившая до брака или явившаяся следствием намеренного самокалечения, заболевание проказой, сифилисом, СПИДом, хронический алкоголизм или наркомания, длительное безвестное отсутствие, посягательство на жизнь или здоровье супруги или детей, снохачество, сводничество, извлечение выгод из непотребств супруга, совершение женой аборта при несогласии мужа, неизлечимая тяжелая душевная болезнь, злонамеренное оставление одного супруга другим. Фактически этот список можно дополнить и гражданским расторжением брака как основанием для развода по церковному праву[168].

В настоящее время в каноническом праве Русской Православной Церкви появился еще один термин, относящийся к прекращению брачных отношений, – «признание церковного брака утратившим каноническую силу»[169]. Термин «утрата браком канонической силы» не безупречен, ведь основания (по сути своей[170]) и последствия утраты браком канонической силы такие же, что и отмеченные в прежних документах Русской Православной Церкви основания для развода. Напрашивается вывод, что изобретен более мягкий термин для обозначения развода, который, тем не менее, способен внести путаницу в каноническую терминологию и систему канонического права.

Расторжение в католической традиции. В параграфе об общих характеристиках брака уже прозвучала констатация римско-католического подхода, согласно которому расторжение брака, являющегося таинством, может иметь место только в отношении заключенного, но не завершенного брака. По другой терминологии нерасторжимость брака является принципом, в то время как расторжение – исключением, допускаемым только в случаях, прямо установленных в законе. Такими исключениями, помимо уже упомянутого незавершенного т аинственного брака, является признание за высшей властью Церкви – Папой права на расторжение естественных браков, не являющихся таинством: расторжение в силу Павловой привилегии, при полигамии, расторжение вследствие вынужденного разлучения, расторжение в пользу веры брака, который не является таинством.

Расторжение при незавершенном браке. Если действительный брак остается незавершенным, он может быть расторгнут, но при этом есть два императивных правила:

– развод возможен только при наличии веской причины;

– правом предоставить расторжение обладает только Римский Папа[171].

Кодекс не устанавливает перечня уважительных причин для такого развода, равно как и в других официальных документах мы не найдем исчерпывающего перечня таких причин. Очевидно, что в данном случае каноническое право мудро оставляет возможность пастырского усмотрения с целью допущения не самых желанных реалий постольку, поскольку они приемлемы с точки зрения канонических идеалов. На практике в качестве уважительных причин для расторжения незавершенного брака признавались такие, как фактический распад брака без надежды на восстановление; гражданский брак одного из супругов; гражданский развод с опасностью невоздержанности по отношению к невиновной стороне; вероятность импотенции с опасностью невоздержанного поведения другой стороны; неизлечимая болезнь, приобретенная после заключения брака; частичная доказанность дефекта брачного согласия[172].

Следует отметить и еще одно важное обстоятельство, относящееся к возможности расторжения незавершенного брака. Как уже указывалось, завершение брака презюмируется, если после заключения брака супруги сожительствовали. Например, Священная Конгрегация Таинств в одном из дел заняла позицию, согласно которой брак, в котором «завершение» произошло посредством онанизма, хотя и не является завершенным с точки зрения канонического понимания данного понятия, но расторжение здесь, тем не менее, неуместно[173].

Расторжение в силу Павловой привилегии. Это основание для расторжения связывается со следующим высказыванием св. Павла: «… если какой брат имеет жену неверующую, и она согласна жить с ним, то он не должен оставлять ее. И жена, которая имеет мужа неверующего и он согласен жить с нею, не должна оставлять его… Если же неверующий хочет развестись, пускай разводится; брат или сестра в таких случаях не связаны»[174].

В современном каноническом понимании расторжение в силу Павловой привилегии возможно при выполнении следующих условий:

– заключение брака имело место, когда обе стороны не были крещены;

– впоследствии один (и только один из супругов) принял крещение;

– некрещенная сторона не желает продолжать супружескую жизнь с крестившейся стороной.

При наличии таких условий брак может быть расторгнут «в пользу веры стороны, принявшей крещение», причем это возможно даже «самим фактом того, что эта сторона заключает новый брак»[175].

Кодекс, впрочем, устанавливает определенные процедуры, которые должны быть соблюдены. Так, необходимо уяснить позицию нехристианской стороны – намерена ли она продолжать брачные отношения с христианской стороной. Отрицательный ответ может быть как явно выраженным, так и предполагаемым – это имеет место, когда несмотря на словесные заверения в намерении продолжать отношения и не препятствовать исповеданию христианской веры, нехристианская сторона своим поведением показывает нежелание продолжать мирное сожительство с христианской стороной[176].

Расторжение при полигамии. Данный вид расторжения возможен (и даже необходим), когда мужчина, состоящий в полигамном браке, принимает христианство – в этом случае брак сохраняется с одной из его жен. Кодекс отдает предпочтение браку с той женщиной, которая стала его первой женой, но при этом предоставляет мужчине право выбора из числа имеющихся жен, если остаться с первой для него затруднительно[177]. Аналогичное правило установлено для женщины в случае полиандрии. При этом Кодекс возлагает на местного ординария обязанность позаботиться о принятии мер в интересах оставленных жен, прежде всего мер, связанных со средствами к существованию[178].

Расторжение в силу вынужденного разлучения. Данное основание относится к случаям, когда брак был заключен между некрещеными супругами, а впоследствии, приняв крещение в Католической Церкви, католическая сторона не может восстановить сожительство с некрещеным супругом по причине тюремного заключения или преследований[179].

Расторжение в силу привилегии веры. Лаконичный текст Кодекса устанавливает: «При наличии сомнений привилегия веры пользуется покровительством права»[180].

Первоначально привилегия веры рассматривалась как синоним Павловой привилегии, однако впоследствии ее понимание в каноническом праве значительно расширилось, позволяя Папе при осуществлении викариальной власти расторгнуть практически любой брак, если только он не обладает качеством таинства.

Существенными условиями возможности такого расторжения доктрина признает следующие:

– по крайней мере один из супругов должен быть не крещен к моменту заключения брака и в ходе совместной жизни;

– если некрещеная сторона приняла христианство, после этого не имело место завершение брака в соответствии с его католическим пониманием;

– если о расторжении брака ходатайствуется для того, чтобы сделать возможным брак католика с некрещеным лицом или некатоликом, эта сторона должна принять обязательство соблюдать свободу исповедания веры католической стороны и воспитания детей в католической вере.

1.6. Недействительность и исцеление брака

1.6.1. О недействительности брака

Если расторжение означает прекращение юридически полноценного брака, то недействительный брак означает союз, который претендовал на брачный статус, но на самом деле не оказался таковым, он оказался союзом, не соответствующим юридическим критериям, которые каноническое право требует от брака.

Принципиально можно говорить о трех видах оснований для признания брака недействительным.

Первое основание представляет собой дефект формы. Если говорить о католической традиции, то каноническая форма бракосочетания является императивом для браков, в которых муж или жена является католиком[181]. Соответственно, если в ходе заключения брака были нарушены требования к форме бракосочетания, то это может послужить основанием для признания брака недействительным.

Второе основание связано с наличием отменяющих препятствий. Если брак был заключен, несмотря на наличие отменяющего препятствия (о чем либо не было известно, либо не было должным образом сообщено), то создается союз, который не имеет права называться браком. Представим себе, в качестве иллюстрации, гипотетическую, хотя отнюдь не исключенную в жизни ситуацию, при которой невеста и жених не знают, что они на самом деле брат и сестра. С самого начала такой союз не имеет права называться браком, и если об этом становится известно, то признание брака недействительным – это лишь post factum признание того обстоятельства и связанных с ним последствий, о которых не было известно в момент заключения брака. В большинстве случаев суть данного дефекта можно обозначить так: союз, который по содержанию выглядит браком (возможно, при этом даже имеют место безупречные отношения), был заключен между теми лицами, между которыми брак невозможен в силу юридических непреодолимых препятствий.

Наконец, третье основание имеет место в случае дефекта брачного согласия. Суть данного дефекта в том, что хотя союз заключен между теми лицами, между которыми он принципиально возможен, но по своему содержанию он направлен на создание не брака, а какого-либо иного союза, который хотя и может быть внешне очень похож на брак, тем не менее не является таковым в силу тех дефектов в основном акте создания брака – брачном согласии, о которых речь уже шла выше.

При этом в реальности возможны ситуации, когда брак может быть признан недействительным в силу не одного, а двух или нескольких оснований, например, когда при существовании препятствий к его заключению вдобавок имел место и дефект брачного согласия, и т.п.

Приведенная выше классификация оснований характерна для католической традиции и находит свое подтверждение в Кодексе 1983 г.

В православной традиции институт недействительности брака тоже присутствует, но терминологически, без серьезной юридико-технической проработки данной правовой конструкции. Общее понятие недействительности представлено в доктрине как то, что «брак, фактически существующий, но противоречащий христианскому закону, подлежит отмене и признается недействительным»[182] – и уже в этом высказывании можно найти целый ряд юридических неточностей. В частности, «отмена» и «недействительность» юридически неравнозначны, если брак противоречит закону, то эти фактические отношения некорректно называть фактически существующим браком. Нельзя отменить то, что не существует, можно признать брак недействительным, но абсурдно говорить об отмене чего-то недействительного. При этом какой-то классификации оснований недействительности брака православная традиция не предлагает. В частности, наиболее авторитетный в настоящее время учебник канонического права Русской Православной Церкви ограничивается ссылкой по этому вопросу на курс церковного права профессора А. С. Павлова, вышедший в начале ХХ века, который указывал, что отмене подлежат все браки, совершенные по насилию или в сумасшествии, браки лиц, не свободных от другого брака, браки лиц, состоящих в запрещенных степенях родства, браки лиц, которым по расторжении брака запрещено вступать в новый брак, браки лиц, не достигших церковного совершеннолетия, браки монахов, священников и диаконов, пока они состоят в своем сане, и браки православных с нехристианами[183].

Тем не менее можно отметить, что принципиальное понимание недействительности брака в православной традиции исходит из тех же общих оснований, что и в католической – это брак, заключенный в противоречии с каноническими нормами о браке. Тот факт, что в православной традиции этот институт не получил должной разработки, тогда как в католической ему уделено очень серьезное внимание, можно объяснить следующим: практическое последствие как расторжения, так и недействительности брака состоит в том, что между сторонами прекращаются прежде существовавшие отношения. Не будем лукавить, в этом – в желании прекратить отношения – нередко состоит главный «двигатель» как развода, так и признания брака недействительным. Поскольку в православной традиции эта цель гораздо проще достигается путем развода, то отсутствовала практическая необходимость в разработке института недействительности брака. Напротив, в католической традиции, которая возвела идеал нерасторжимости брака в канонический императив, практическая возможность прекращения брачных отношений может иметь место, главным образом, в форме признания брака недействительным.

Это обстоятельство повлекло за собой как разработку теоретического содержания недействительности брака (в частности, учения о брачном согласии и его дефектах), так и процессуальных институтов, с помощью которых можно было бы признать недействительным конкретный брак. В связи с этим каноническое право католической традиции располагает нормами о брачных процессах, в том числе по делам об объявлении брака недействительным[184].

1.6.2. Исцеление брака

Католическая традиция имеет в своем правовом арсенале такой инструмент, как исцеление – конвалидация брака, которая представляет собой придание законной силы изначально недействительному браку. Естественно, это возможно в допускаемых каноническим правом пределах.

Каноническому праву католической традиции – как на Западе, так и на Востоке – известны две формы конвалидации брака: простая конвалидация и исцеление в корне. Основное различие между ними в том, что простая конвалидация придает действительность браку с момента ее совершения, в то время как исцеление в корне придает действительность с момента обмена согласием, имевшего место в прошлом, но в силу препятствий или дефекта формы не приведшего к возникновению брака.

Простая конвалидация. Как указывалось выше, существуют три группы обстоятельств, имевших место при заключении брака, принципиально влекущих его недействительность:

– наличие отменяющего препятствия;

– дефект брачного согласия;

– дефект формы бракосочетания.

В зависимости от того, какое именно основание недействительности имело место, различается содержание процедуры простой конвалидации.

Если брак недействителен вследствие того, что в момент его заключения имело место отменяющее препятствие, то непременным предварительным условием конвалидации является прекращение действия такого препятствия либо вследствие его естественного прекращения (например, достижения брачного возраста, который отсутствовал к моменту бракосочетания), либо вследствие диспенсации. После этого необходимо повторение брачного согласия, причем это не обязательно должна быть обычная каноническая процедура. Весьма распространены случаи, когда о наличии препятствия было известно только одной стороне (например, наличие брачных уз, не прекращенных к моменту бракосочетания), и распространение информации об этом могло бы повлечь как существенное осложнение отношений с супругом, так и скандальные последствия для общества. В связи с этим Кодексу известно повторение согласия одной из сторон – той, которой было известно о препятствии, при этом такое возобновление может быть совершено в тайной форме. Но в том случае, когда о препятствии известно публично, согласие должно быть выражено в канонической форме[185].

Если брак недействителен вследствие дефекта брачного согласия, то речь, строго говоря, идет не о «повторении» брачного согласия, а о его выражении впервые, поскольку невозможно повторить то, чего изначально не существовало. Кодекс не требует взаимности выражения брачного согласия, достаточно, чтобы оно было выражено той стороной, чье согласие было дефектно. Это возможно, впрочем, только при условии, что согласие другой стороны остается в силе, и к моменту нового брачного согласия отсутствуют отменяющие препятствия[186].

Наконец, если брак недействителен в силу дефекта формы бракосочетания (когда применимо требование о соблюдении такой формы), то конвалидация имеет место в форме нового заключения брака по канонической форме, что предполагает, в числе прочего, и выражение брачного согласия сторонами[187].

В любом случае, независимо от основания недействительности брака, формы возобновления согласия – публично или тайно, односторонне или взаимно, речь идет не о подтверждении прежде данного согласия, а о новом изъявлении своей воли соответствующим лицом. Речь не может идти об изменении того факта, который уже имел место, речь идет об исправлении нежелательных последствий этого факта. Но при этом речь не идет о создании нового брака, но именно об исцелении уже существующего союза, придания ему свойств полноценного брака.

Исцеление в корне. Концепция исцеления в корне зародилась из замечательного логического заключения средневекового канониста: если Церковь вправе предоставить освобождение от препятствия, то она принципиально может предоставить и освобождение от последствий препятствия на тот период времени, в течение которого препятствие, от которого предоставлено освобождение, еще существовало. Тем самым диспенсации (освобождению от препятствия) придается обратная сила, по причине чего исцеление в корне иногда называют «диспенсацией в корне».

Согласно Кодексу, «исцеление в корне недействительного брака – это его конвалидация без возобновления согласия, разрешенная полномочной властью, влекущая за собой диспенсацию от препятствия, если таковое существует, и от канонической формы, если она не была соблюдена, а также обратное действие в прошлое канонических последствий брака»[188]. Исцеление в корне возможно только, если исходно имело место взаимное брачное согласие без дефектов.

Определенные различия в содержании и последствиях (в частности, с точки зрения вступления в силу) исцеления в корне неизбежны в зависимости от причины недействительности брака.

Если причина состоит в том, что существует дефект согласия, то исцеление в корне возможно только при условии, что дефект устранен. Например, в момент заключения брака согласие было дано под воздействием страха, вследствие чего оно фактически было недействительно, но впоследствии, в процессе совместной жизни, было дано согласие, лишенное такого дефекта. В этом случае возможно исцеление в корне, вступающее в силу с момента предоставления полноценного согласия, – это логично с точки зрения того значения, которое каноническое право католической традиции придает брачному согласию, которое не может заменить никакая человеческая власть, в том числе и та церковная власть, которой предоставлено право исцеления в корне.

Если же брак недействителен в силу дефекта формы (если правила о форме применимы к соответствующему браку) или в силу препятствия, то исцеление в корне возможно при выполнении следующих условий[189]:

– в отношении препятствия должна быть принципиально возможна диспенсация либо оно должно прекратить существование;

– к моменту исцеления должно по-прежнему существовать полноценное брачное согласие сторон.

В отношении препятствия должно также соблюдаться следующее условие: это должно быть препятствие, имеющее основание в церковном, а не в Божественном праве, в противном случае (например, лигамен) исцеление в корне возможно только после прекращения препятствия естественным образом.

Если брак был недействителен в силу дефекта формы, то исцеление имплицитно содержит в себе и диспенсацию от канонической формы бракосочетания.

Нужно сказать, что Восточный кодекс не содержит таких четких правил об исцелении в корне, если брак недействителен в силу дефекта формы. Это связано с тем, что по отношению к Восточным Католическим Церквам невозможно установить как единые правила о форме бракосочетания, так и вообще определить перечень случаев, когда требования о форме применимы. Соответственно, католическое право восточной традиции устанавливает общее правило, согласно которому если недействительность брака вызвана дефектом формы, когда это требуется по закону, то патриарх или епархиальный епископ вправе предоставить исцеление[190]. Это правило, впрочем, существует не только для решения вопроса о исцелении, но и для решения вопроса о компетенции, поскольку суть его в том, что в случае дефекта формы или наличия препятствия, от которого может освободить патриарх или епархиальный епископ, они же могут предоставить и исцеление, а в остальных случаях исцеление может предоставить только Апостольский Престол.

Интересно, что, в отличие от простой конвалидации, исцеление в корне в ряде случаев может быть даже не известно супругам (это, впрочем, исключается при отсутствии брачного согласия), особенно когда речь идет не об индивидуальных исцелениях, а о исцелениях, направленных на исцеление достаточно большого количества браков, недействительных в силу, например, исторических причин – такой случай имел место при принятии в Римско-Католическую Церковь английских католиков во время правления Марии Тюдор (1553-1558).

Глава 2

СЛУЖЕНИЕ СВЯЩЕННИКА. КАНОНИЧЕСКИЕ НОРМЫ О ДУХОВЕНСТВЕ

Со времен Ветхозаветной Церкви существуют люди с особым служением – священники, когены, чья роль состояла исключительно в посредничестве между другими людьми и Богом, в принесении искупительной жертвы за других людей. Это особое служение с юридической стороны оборачивалось особым статусом, который не предполагал никакой иной работы, кроме очищения искупительной жертвой, не предполагал «ничего своего» у священника – в том смысле, что у него нет своего эгоистичного по природе человеческого интереса, его миссия состоит исключительно в служении другим людям с целью примирения их с Богом, восстановления нарушенного единства с Ним путем совершения священнодействий.

В этом русле в христианском каноническом праве также существует особый правовой статус священнослужителей как людей, наделенных особой пастырской миссией в Церкви. Терминологически такие верные Христу именуются также «клиром» или «клириками». Кодекс канонического права Римской Церкви понимает под священнослужителями тех верных Христу, которые в силу неизгладимой печати, которой они знаменуются посредством таинства рукоположения, посвящаются и предназначаются для того, чтобы «по новому и особому основанию служить народу Божию»[191]. Согласно Кодексу канонов Восточных Церквей, клирики или священнослужители – это верные Христу, которые, будучи выбранными компетентной церковной властью, в силу дара Святого Духа, полученного в священной ординации, назначены служителями Церкви, участвуя в миссии Христа Пастыря[192]. В православной традиции определения клира нет, но такие отличия носят скорее «стилистический» характер, поскольку не будет ошибкой сказать, что для всех указанных традиций сущностное, богословское понимание священнослужения обнаруживает больше сходства, чем различий.

В зависимости от контекста (прежде всего, исторического) под клириками могли пониматься разные лица, формирующие различные уровни церковной иерархии. Однако в основе иерархической структуры духовенства находится трехступенчатая иерархия священнослужителей – епископы, пресвитеры (священники) и диаконы. Собственно священство начинается с уровня пресвитера, диакон, будучи вовлеченным в священнослужение, не является священником. Это верно как для католической, так и для православной традиции.

В настоящей книге мы представим священство в процессе рассмотрения канонических аспектов иерархии священнослужителей, требований к священникам – как в позитивном смысле, так и в негативном, т.е. в смысле препятствий к получению священного сана, а также канонических норм о правовом статусе (обязанностях и правах) священнослужителей.

2.1. Канонические препятствия к священству

2.1.1. Древняя Церковь

На протяжении всей истории Церкви каноническое право устанавливало обстоятельства, которые исключали принятие лицом духовного сана. При этом перечень таких обстоятельств не всегда был одинаков, что приемлемо и объясняется следующим: конечная цель канонического регулирования в данном случае – не нахождение в конкретном человеке конкретных определенных правом изъяном, цель иная – обеспечить доступ к священству лиц, которые действительно для этого подходят. Отсутствие канонических препятствий – лишь один из аспектов, а учитывая, что пригодность к священству не может пониматься в отрыве от характеристик реального мира, то и обстоятельства, которые исключают доступ к священству, не могут оставаться абсолютно одинаковыми. Сказанное не означает, что препятствия находятся в постоянном изменении и не представляют собой ничего стабильного – напротив, существуют абсолютно неприемлемые качества, черты и в то же время существуют препятствия, которые по своей природе не являются таковыми, равно как и такие, в отношении которых возможна диспенсация.

Институт препятствий к получению духовного сана ведет свою историю из права Древней Церкви, в котором можно усмотреть принцип, согласно которому «совершение греха препятствует принятию духовного сана»[193].

Прежде всего древние каноны уделили внимание «матримониальной предыстории» кандидата в священство. В связи с этим не допускались к хиротонии второбрачные – согласно Апостольским канонам, «кто по святом крещении двумя браками обязан был… не может быть ни епископ, ни пресвитер, ни диакон»[194]. Наряду с этим не допускались в клир лица, имевшие связь с наложницей, заключившие брак с разведенной или вдовой, блудницей, рабыней, женщиной «позорищной» профессии (например, актрисой), а также уличенные в блудодействе и прелюбодействе[195]. Как видим, уже в праве Древней Церкви усматривается подход, в соответствии с которым к матримониальному статусу кандидата в клир предъявляются более высокие требования, нежели к мирянам – ряд действий, которые не являлись матримониальными преступлениями для мирян (например, второй брак, брак с вдовой), тем не менее, были неприемлемы для священства.

Другие препятствия в праве Древней Церкви были связаны с физическими недостатками и болезнями кандидата. В целом подход базировался на принципе «не телесная, но душевная скверна препятствует священству», но при этом священство было невозможно, если характер болезни (физического недостатка) был таков, что не позволял совершать священнодействие. Так, например, согласно Апостольским канонам, глухой или слепой человек не мог стать священником именно по этой причине, в то время как человек, лишенный одного глаза, либо с поврежденными ногами мог стать священником и даже епископом, если по своим душевным качествам был того достоин[196]. Но при этом физический недостаток превращался в неустранимое препятствие к священству, если был нанесен себе человеком самостоятельно, членовредительски – такие люди рассматривались как «враги творения Божьего»[197].

Наконец, право Древней Церкви рассматривает в качестве препятствия недостаточный опыт кандидата в священники. В связи с этим не допускались в клир лица, недавно принявшие крещение. Это правило закреплено в Апостольских канонах и рассматривается как имеющее новозаветное происхождение – апостол Павел в Первом послании к Тимофею указывает, что епископ «не должен быть из новообращенных, чтобы не возгордился и не подпал осуждению с диаволом»[198]. По мнению отцов Никейского Собора и толкователей древнего канонического права, подобно тому, как оглашенному необходимо время, чтобы быть наставленным в вере, прежде чем он примет крещение, так и окрещенный вначале должен дать доказательства того, каков он по вере и жизни, прежде чем может быть решен вопрос о его допуске к священническому служению. При этом данное правило не было абсолютно категоричным – Апостольские каноны допускали принятие сана новообращенными, если они окажутся того достойными после прохождения испытания, а также «если по благодати Божией все иначе устроится»[199].

Эти подходы легли впоследствии в основу католической и православной традиций канонического права, каждая из которых рассматривает определенные качества как несовместимые со статусом священника, т.е. как препятствия к получению духовного сана.

2.1.2. Католическая традиция

В католической традиции в кодификационный период препятствия к священству закрепляются в качестве закрытого перечня в кодексах канонического права, при этом в сравнении двух кодексов видна тенденция к сокращению количества препятствий. Незыблемым при этом остается положение, согласно которому не могут быть священниками некрещеные лица и женщины.

В отношении же крещеных мужчин Кодекс 1917 г. устанавливал две категории лиц, у которых имелись препятствия к священству – «иррегулярные» лица и лица с простыми препятствиями; в свою очередь иррегулярность могла иметь место либо в силу дефекта, либо в силу деликта (правонарушения). Иррегулярность понимается в канонистике как такое препятствие, которое носит постоянный характер, в отличие от простого препятствия, которое по своей природе является временным.

В качестве лиц, иррегулярных в силу дефекта, рассматривались[200]:

– незаконнорожденные (эта иррегулярность, впрочем, снималась легитимацией или клятвенным исповеданием веры);

– страдающие физическими недостатками такого рода, которые не позволяли быть служителями алтаря;

– страдающие или больные в прошлом эпилепсией, сумасшествием, одержимые дьяволом;

– второ– и многобрачные;

– лица, лишенные гражданских прав;

– судья, вынесший смертный приговор, равно как исполнители и помощники исполнителей такого приговора.

В качестве лиц, иррегулярных в силу деликта, рассматривались[201]:

– вероотступники, еретики и схизматики;

– принявшие крещение в некатолической вере, если не были вынуждены к тому силой обстоятельств;

– предпринявшие попытку заключить брак, даже гражданский, будучи связанными прежними брачными узами, либо принадлежностью к священному ордену, либо религиозной клятвой, даже простой и временной, или с женщиной, связанной такими же обетами или узами действительного брака;

– лица, совершившие убийство либо аборт, либо содействовавшие таковым;

– членовредители (в отношении себя и других), а также совершившие попытку самоубийства;

– клирики, совершившие запрещенную им медицинскую операцию или манипуляцию, повлекшую смерть пациента;

– лица, совершившие акт священнодействия, который могут совершить только члены священных орденов.

При этом лицо становилось иррегулярным в силу правонарушения при условии, что эти действия были глубоко греховны, совершены после крещения[202].

Наконец, в качестве лиц с простыми препятствиями рассматривались[203]:

– дети некатоликов, до тех пор, пока их родители остаются в своем заблуждении;

– женатые мужчины;

– лица, занимающие должности, связанные с управлением финансами;

– лица, связанные обязательством воинской службы;

– неофиты.

Кодекс 1983 г. сохранил деление препятствий на постоянные и простые, но при этом отказался от деления постоянных препятствий на иррегулярности в силу дефекта и в силу деликта. Наряду с этим количество постоянных препятствий значительно сократилось – если ранее их насчитывалось тринадцать, то в настоящее время – шесть. В частности, сегодня Кодексу не известно такое (в свое время постоянное) препятствие, как незаконнорожденность либо рождение от родителей-некатоликов[204].

Те постоянные препятствия, которые известны католическому каноническому праву в настоящее время, суть следующие[205].

Прежде всего, речь идет о душевной болезни, в силу которой (после консультаций со специалистами) компетентная церковная власть принимает решение о неспособности кандидата (или уже рукоположенного священника) осуществлять служение. Кодекс содержит два термина, относящиеся к характеру такой болезни: «умственное расстройство и иная психическая болезнь».

Следующая разновидность постоянного препятствия – совершение правонарушения вероотступничества, ереси или схизмы. Данный подход традиционен и ведет свое начало от канона 10 Первого Никейского Собора. Субъектами такого деликта могут быть только лица, совершившие подобное правонарушение после крещения, а если крещение было не в Католической Церкви – после присоединения к ней.

Препятствия, связанные с попыткой заключения запрещенного брака. Речь идет о лицах, которые попытались заключить недействительный брак, под которым понимается:

– попытка заключения брака, будучи связанным брачными узами существующего брака, либо с женщиной, связанной узами действительного брака;

– попытка заключения брака вопреки обету безбрачия либо с женщиной, связанной таким обетом. Обет безбрачия может иметь место как в силу принадлежности к священным орденам, так и в силу обета воздержания, при этом, в отличие от Кодекса 1917 г., под таковым понимается только постоянный публичный обет воздержания.

Во всех отмеченных выше случаях попытка заключения брака будет иметь канонические последствия препятствий к получению духовного сана, даже если речь идет о попытке заключения только гражданского брака.

Кодекс 1983 г. сохранил такое существующее в прежнем Кодексе препятствие, как совершение убийства либо аборта, либо активное способствование совершению такого преступления. При рассмотрении данного препятствия имели место настойчивые предложения расширить данное препятствие, включив в него и попытку совершения аборта[206], но законодатель сохранил существовавший ранее подход, в соответствии с которым препятствие возникает только в случае доведенного до результата аборта.

Членовредительство и попытка самоубийства – еще одно традиционное[207] препятствие, сохранившееся в современном Кодексе. Не вызывает сомнений квалификация подобных действий в качестве препятствия, но при этом дискутируется целесообразность выделения этих действий в отдельную разновидность постоянных препятствий, поскольку совершение таких действий предполагает психические расстройства, т.е. эти действия принципиально покрываются первым из постоянных препятствий – душевная болезнь.

Наконец, совершение оскорбительного акта сана, т.е. совершение действий, которые могут совершать только лица, обладающие священным саном. Это может иметь место как в случае, когда соответствующее действие совершается лицом, не обладающим священным саном, так и в случае, когда оно совершается лицом, хотя и обладающим саном, но при этом ему было воспрещено служение. Нужно сказать, что вторая часть препятствия – воспрещение служения – должна пониматься с учетом ряда норм для экстраординарных обстоятельств. Так, например, даже при воспрещении служения клирик вправе священнодействовать для тех, кто находится в непосредственной опасности смерти.

Итак, душевная болезнь, вероотступничество, ересь и схизма, попытка заключения воспрещенного брака, совершение убийства или аборта, членовредительство и попытка самоубийства, совершение оскорбительного акта сана – эти обстоятельства рассматриваются современным Кодексом как постоянные препятствия (иррегулярности) к принятию священного сана.

Что касается простых препятствий, то католической традиции известны препятствия, относящиеся к социальному положению, к религиозному опыту и, наконец, к брачному статусу[208].

С точки зрения социального статуса получению сана препятствует занятие каким-либо родом деятельности или исполнение какой-либо должности, несовместимой с клерикальным статусом, к числу которых Кодекс относит должности, предполагающие осуществление гражданской власти, должности в сфере финансов, наконец, предпринимательскую деятельность. Это препятствие действительно «простое» в том смысле, что оно прекращает свое действие, как только кандидат покинет соответствующую должность.

Препятствие, связанное с недостатком религиозного опыта, - это незначительное время, прошедшее со времени крещения кандидата[209]либо присоединения его к Католической Церкви. Кодекс, впрочем, сразу же оговаривается, что рукоположение все равно может иметь место, если ординарий сочтет соответствующее лицо подходящим для принятия духовного сана.

Что же касается брачного статуса, то здесь подходы западной и восточной католических традиций различаются. В западной традиции, канонически закрепившей целибат духовенства, нахождение в действительном браке имеет характер препятствия к получению священного сана. Однако данное препятствие не носит абсолютного характера. Во-первых, нахождение в браке не препятствует рукоположению в постоянного диакона. Во-вторых, это препятствие может прекратиться в случае либо прекращения брака по основаниям, допустимым каноническим правом, либо в случае признания такого брака недействительным. Более того, в ряде случаев Святой Престол может предоставить диспенсацию от такого препятствия при условии, что жена согласна с этим и при этом либо сама намерена присоединиться к религиозному институту, либо, по крайней мере, предоставляет заверения, что она не станет препятствием для осуществления мужем его священнического призвания[210].

Восточной католической традиции такое препятствие неизвестно, поскольку для христианского Востока в целом характерно отсутствие канонического требования безбрачия духовенства и на протяжении веков поддерживается древняя практика, согласно которой лица, заключившие брак до принятия сана, остаются в браке, а если сан был принят до заключения брака, то последующее заключение брака невозможно.

2.1.3. Православная традиция

В православной канонической традиции при отсутствии Кодекса перечень препятствий выводится из толкования положений канонов Древней Церкви и тех правил, которые были накоплены Православной Церковью в ходе длительной истории. Понятно, что при таком подходе мы можем встретить в различных доктринальных источниках перечни препятствий к получению духовного сана, не полностью совпадающие текстуально.

Так, например, профессор Пантелеймон Родопулос перечисляет шесть видов препятствий, из которых пять относятся к брачному статусу кандидата (второбрачие, заключение незаконного брака, брак со вдовой, разведенной женщиной, женщиной, уличенной в супружеской измене, брак, заключенный с женщиной, помолвленной другому), а шестой имеет очень широкое содержание, согласно которому кандидат в клир должен быть известен своим безупречным образом жизни и поведением[211].

Нетрудно заметить, что при таком подходе смешиваются два понятия: собственно препятствия к получению клерикального статуса, с одной стороны, и требования, которым должен соответствовать кандидат, с другой, ведь шестое «препятствие» по своему содержанию является, скорее, требованием к кандидату, указанием на качества, которыми он должен обладать, а не на обстоятельства, препятствующие рукоположению. Впрочем, в православной доктрине эти понятия нередко смешиваются: как утверждает, например, прот. В. Цыпин, «необходимо, чтобы кандидаты священства отвечали определенным требованиям. Несоответствие их этим требованиям служит препятствием к священству» (курсив наш – А. В.), т.е. под препятствием понимается несоответствие требованиям, в то время как кано-[212] ническое право все же различает два этих понятия: требования к кандидату в священство и отсутствие препятствий, в силу чего можно утверждать, что отсутствие препятствий еще не означает, что кандидат соответствует требованиям[213].

В православной доктринальной традиции известны различные классификации препятствий к священству. Прежде всего, в источниках практически всегда подчеркивается невозможность священства для некрещеных и женщин[214]. В отношении препятствий, к которым возможно применить диспенсацию, А. С. Павлов выделял препятствия, связанные с совершением кандидатом правонарушений (con culpa), и не связанные с виной или грехом (sine culpa), при этом препятствия con culpa, повлекшие публичное церковное покаяние, навсегда закрывали кандидату доступ к священству. Современный русский православный канонист В. С. Цыпин предлагает деление препятствий на препятствия физического характера, духовного характера и социального характера[215].

Среди препятствий физического характера православное каноническое право прежде всего выделяет недостижение возраста, установленного для кандидатов в священство. Исторически соответствующие возрастные цензы были установлены в 25 лет для диаконов и 30 – для пресвитеров[216], последнее обстоятельство, в частности, объяснялось тем, что Христос начал проповедовать в 30 лет; для епископа апостольскими канонами устанавливался 50-летний возрастной ценз. В настоящее время Устав Русской Православной Церкви предусматривает 18-летний возрастной ценз для диакона и пресвитера (т.е. достижение гражданского совершеннолетия) и 30-летний – для епископа.

Другой вид препятствий физического характера – это физические недостатки, но лишь те, которые затрудняют священнослужение. Право Русской Православной Церкви стоит на позициях, обозначенных в общих чертах древними канонами, которые исключали доступ к священству, например, глухим и слепым, что впоследствии получило в церковном праве расширительную трактовку, вследствие чего было распространено на безруких, безногих, страдающих эпилепсией или душевной болезнью. Русский канонист А. С. Павлов совершенно справедливо в связи с этим отмечал, что такие недостатки должны рассматриваться в качестве препятствий по смыслу этого общего правила (имея в виду 78 Апостольский канон, воспретивший священнослужение слепым и глухим).

Действительно, смысл правила именно в этом – не в ограничении доступа к священству только слепым и глухим, но в установлении общего принципа, в соответствии с которым не допускается к священству человек, физический недостаток которого такой природы, что не позволяет ему осуществлять те действия, которые вменены священнику в обязанность. В этом свете бессмысленно говорить о том, что «католическое право расширительно толкует условия рукоположения, связанные с телесными недостатками, запрещая посвящать горбатых, хромых, карликов, лишенных левого глаза… а также указательного пальца правой руки»[217]. Если иметь в виду именно этот общий принцип, справедливо подмеченный профессором А. С. Павловым, то вряд ли корректно отрицать за каждой Церковью право разумно определить те недостатки, которые оказываются несовместимыми с характером богослужения именно в этой Церкви. При таком подходе вопрос о расширительности толкования снимается – толкование с неизбежностью окажется расширительным в каждой Церкви в пределах ее понимания сути литургических и иных священнодействий.

Под препятствиями духовного характера в церковном праве Русской Православной Церкви принято понимать недостаток веры, нравственные пороки и отсутствие необходимых знаний[218].

Древние каноны понимали недостаток веры в том числе и как «отвержение» от веры – в терминологии того времени такие лица именовались «падшими»[219], при этом знаменитые комментаторы древних правил отрицали за таковыми право на рукоположение даже в случае их покаяния, настаивая на том, что священником может быть лишь тот, кто в течение всей жизни удостаивался Святых Тайн. Опять же с разумной расширительной трактовкой, основываясь на смысле нормы, В. С. Цыпин заключает, что «в наше время, естественно, было бы неразумно рассматривать как вероотступника в прошлом человека, который, будучи крещеным в детстве, религиозного воспитания не получил и до своего сознательного обращения жил вне церковного общения»[220]. Действительно, разумно толковать данное правило, исходя из обстоятельств места и времени, а не как безусловный императив для всех времен и народов.

Сказанное не исключает необходимости мудрого исследования силы веры в кандидате, равно как и оправдывает существующий в праве Русской Православной Церкви настороженный подход к кандидатам, которые присоединились к православию из иных духовных течений и организаций, в том числе христианских, а равно к тем, которые изъявили желание стать священниками после излечения от неизлечимой болезни. В последнем случае весьма вероятно, что движущей силой может быть эмоция, а не вера.

Наконец, православное церковное право всегда следовало Апостольским канонам, воспрещавшим рукоположение неофитов.

К числу препятствий духовного характера относятся и преступления, перечисленные в древних канонах, – убийство, кража, гробокопательство, святотатство, блуд, прелюбодеяние, содомия, исходя из того, что такие действия обнажают нравственные пороки, несовместимые со священством.

Что же касается такого препятствия духовного характера, как отсутствие необходимых знаний, то традиционно кандидатами в клир являлись выпускники духовных семинарий, обучение в которых как раз и преследует цель предоставить кандидатам необходимые для священнослужения познания. Опять же, подобно многим другим препятствиям, принципиально позволяющим диспенсацию, это правило не является абсолютным императивом, поскольку практика Русской Православной Церкви допускает рукоположение кандидатов без специального богословского образования, но обладающих необходимым минимумом специальных познаний.

Под препятствиями социального характера в современном праве Русской Православной Церкви понимается достаточно широкий круг обстоятельств.

Прежде всего, эти препятствия могут исходить из характера семейной, брачной жизни кандидата. В связи с этим традиционно не допускаются к священству второбрачные, в том числе совершившие т. н. «пассивное второбрачие», т.е. женившиеся на вдове или разведенной женщине, равно как и продолжающие вести совместную жизнь с женой, совершившей прелюбодеяние. Брак с родственницей в пределах определенных степеней родства, хотя и допускаемых в силу диспенсации (брак с племянницей), исключает доступ к священству, равно как и брак с нехристианкой[221].

Другие препятствия социального характера – выполнение обязанностей перед государством, либо занятия профессиями, которые традиционно рассматриваются в качестве несовместимых со священнослужением, таких как военная служба, занятие должностей в органах государственного управления. Традиционно к этой группе принято относить и ростовщиков – очевидно, что в современной терминологии это означает невозможность доступа к священству лицам, занимающимся предпринимательской деятельностью. Понятно, что такого рода препятствия перестают существовать, как только кандидат прекращает соответствующие занятия (трудовые отношения).

Такова картина препятствий к священству в католической и православной традициях. Подчеркнем, что в обеих традициях абсолютно непреодолимыми являются только два препятствия: не могут быть рукоположены женщины и некрещеные мужчины. В отношении остальных препятствий (по крайней мере, их подавляющего большинства) возможна диспенсация – сказанное, впрочем, не следует понимать таким образом, что эти препятствия не слишком серьезны, напротив, диспенсация дается при наличии веских, а в ряде случаев (например, рукоположение женатого мужчины в католическом латинском праве) – при исключительных основаниях.

Обращает на себя внимание и то обстоятельство, что круг препятствий – при всех различиях в их формальной систематизации, отнесению к одной или другой категории – обнаруживает сходство. Обе традиции не допускают к священству лиц, страдающих несовместимыми со священством физическими и психическими недугами, обе традиции содержат круг греховных действий, исключающих священство. Другими словами, для обеих традиций характерен набор препятствий физического, социального и религиозного характера, и именно в свете этого сходства следует видеть те детальные различия, которые продиктованы для каждой Церкви обстоятельствами места и времени, поскольку избрание лиц, достойных священнослужения, не может иметь место при игнорировании этих обстоятельств, а значит, и определенные различия в определении и понимании препятствий более чем оправданны и даже практически необходимы.

2.2. Канонические правила о подготовке священнослужителей

Установить правовыми средствами список препятствий к получению священного сана гораздо проще, чем правовыми же средствами установить перечень требований, качеств, которым должен отвечать священник.

Приведем такой пример. В одном из источников права Древней Церкви – Дидаскалиях – требования к епископу устанавливались следующим образом:

«Пастырь, который назначается епископом и главой священства в церковной общине, должен быть невинным (т.е. не подверженным обвинениям – А. В.), безупречным, отдаленным от зла, мужчиной не моложе пятидесяти лет, отдаленным от привычек юношества и похоти Врага и от клеветы и поношений злословных братьев…

И пусть он будет без недостатков этого мира… Пусть он будет беззлобным, ибо Господь говорит: «Зло разрушает даже мудрого». И пусть он будет милосердным и благодарным и преисполненным любви, поскольку Господь говорит: «Любовь прощает множество грехов». И пусть его рука будет открыта к подаянию, и пусть он любит сирот и вдов, и бедных, и странников. И пусть он будет бодрствовать в своем служении… И пусть он будет знающим, кто более достоин подаяния…

И пусть он будет свободен от лицеприятия, и пусть он не будет тяготеющим к богатому и оказывающим ему честь недолжную, и пусть он не обходит вниманием бедного и не будет настроен против него. И пусть он будет воздержан и беден в своей пище и питье, чтобы он мог наставить тех, кто не склонен к послушанию. И пусть он не будет хитрым и экстравагантным, любящим роскошь и разносолы. И пусть он не будет злопамятен, но будет терпелив в советах и предостережениях; и пусть он будет прилежным в своем учении и постоянно читающим божественное Писание с усердием и старанием, с тем чтобы он мог объяснить Писание. И пусть он сравнивает Закон и Пророков с Евангелием, с тем чтобы сказанное в Законе и Пророках было в согласии с Евангелием. Но прежде всего пусть он будет хорошо различающим между Законом и вторичным законодательством, чтобы он мог различить и показать, где Закон верующих, а где узы для тех, кто не верит…

И пусть он будет мудр и скромен… И пусть он будет благородного ума и равнодушен ко всем вредным излишествами этого мира… И пусть его ум будет проницательным, и чтобы он мог различить зло и грех заранее… И пусть он будет другом для всех, будучи праведным и судьей. И что хорошего может быть в человеке, пусть это будет в епископе»[222].

Обращает на себя внимание очевидно не совсем юридический стиль изложения данного фрагмента. И это не случайно, потому что при всей правильности и привлекательности такого перечня есть одна черта, исключающая правовое решение задачи: традиционными нормативно-юридическими средствами невозможно решить вопрос о пригодности или непригодности конкретного человека к священническому служению. Нормативно-правовыми средствами можно перечислить негатив, т.е. составить перечень тех обстоятельств, качеств конкретного человека, которые исключают доступ к священству, но позитивный перечень, который эффективно решался бы именно правовыми средствами, установить невозможно – он в лучшем случае останется только декларацией, но не исчерпывающим решением вопроса в каждой конкретной ситуации.

Те средства, которые в этой ситуации может предложить право, сводятся к трем составляющим: определение власти, компетентной принять решение о пригодности кандидата, правила, касающиеся подготовки священников, и, наконец, правила, в общем виде определяющие их статус после принятия сана.

Понятно, что окончательное решение о пригодности кандидата вправе принять та власть, которая вправе рукоположить кандидата, соответственно, это как минимум епископский уровень, при этом в католическом праве Римскому Папе принадлежит единоличное право принятия решений по таким вопросам.

Но каноническое право, что особенно явно просматривается в католической традиции, подходит к этому вопросу шире, чем просто указание на собственно «компетентный орган», – оно вменяет в обязанность всем верным Христу, всей христианской общине «содействовать духовным призваниям, чтобы должным образом удовлетворить потребности всей Церкви в священнослужении. Эта обязанность возлагается в первую очередь на христианские семьи, на воспитателей и особенно на священников, прежде всего приходских настоятелей. Диоцезным епископам, которые преимущественно обязаны заботиться о содействии призваниям, следует поучать вверенную им паству о важности священнослужения и о потребности Церкви в священнослужителях, а также поощрять и поддерживать начинания, способствующие призваниям, особенно через учреждения, созданные с этой целью. Кроме того, священникам, а особенно диоцезным епископам, надлежит проявлять попечение о том, чтобы мужчины, достигшие зрелого возраста и считающие себя призванными ко священнослужению, получали мудрую помощь словом и делом, а также должную подготовку»[223].

Принятию статуса клирика в любом случае предшествует специальная подготовка, обучение, направленное на получение тех знаний и качеств, без которых служение священника невозможно. Сразу следует оговориться, что это не должно пониматься узко, только как интеллектуальная подготовка – напротив, это обучение плюс воспитание, развитие тех бесценных священнических дарований, зачатки которых предполагаются у людей, призванных к священнослужению.

Не будет ошибкой утверждать, что подготовка священников – это традиционный для канонического права институт, ведущий свое начало из канонов Древней Церкви, которым было известно «испытание» кандидата на церковную должность. Комментаторы уделяют особое внимание испытанию кандидата в смысле его «безгрешности» или греховности, но обратим внимание на следующее: Квинисекст установил правило, согласно которому только клирики могли читать с амвона[224], а это означает, что клирик должен был быть грамотным. В обществе, где грамотность – отнюдь не такое распространенное явление, как сейчас, это с неизбежностью свидетельствует о наличии определенного «образовательного ценза» для кандидатов на священнические должности. Этот подход актуален и сегодня – в каждой традиции мы находим канонически закрепленные правила о подготовке священников. Так, Кодекс Римской Церкви закрепляет в качестве предварительного условия получения сана подготовку в высшей семинарии в течение полного срока или хотя бы четырех лет[225], а кандидатам на принятие постоянного диаконата следует пройти подготовку по трехлетней программе[226]; в восточной католической традиции установлено общее правило, согласно которому Синод епископов патриаршей Церкви вправе устанавливать программу подготовки клириков, но при этом для священников необходимо пройти шестилетнюю подготовку в семинарии, из которых два года отводится философским и четыре года – богословским дисциплинам[227]; в православной традиции таких жестких правил не установлено, но эта «лакуна» в определенной степени компенсируется сложившейся практикой, в силу которой «испытание ставленника для выявления наличия у него знаний, необходимых для служения, производится либо архиереем, либо специально назначенным на то экзаменатором[228].

При этом, бесспорно, основным средством получения специальных знаний кандидатами является обучение в духовных семинариях, и в связи с этим в католической традиции на уровне Кодекса закрепляются принципиальные положения об этом.

Католическая традиция рассматривает в качестве «идеальной» ситуацию, когда в каждом диоцезе существует высшая семинария, а при отсутствии таковой подготовка происходит в семинарии другого диоцеза либо учреждается междиоцезная семинария[229].

Подготовка в семинарии не ограничивается только интеллектуальными познаниями – речь идет о воспитании кандидатов в священство. Пожалуй, наилучшим образом это проиллюстрируют несколько цитат:

– «духовное воспитание и вероучительная подготовка воспитанников должны гармонично сочетаться друг с другом и направляться к тому, чтобы последние… вместе с подобающей человеческой зрелостью обрели евангельский дух и тесную связь со Христом»[230];

– «благодаря духовному воспитанию воспитанники должны стать пригодны к осуществлению пастырского служения и усвоить миссионерский дух, научаясь тому, что служение, исполняемое всегда с живой верой и любовью, способствует их собственному освящению. Им следует также учиться пестовать в себе добродетели, высоко ценимые в человеческом обществе, дабы обрести возможность достичь надлежащего соответствия между ценностями человеческими и сверхприродными. Воспитанники должны получить такую подготовку, чтобы, проникшись любовью к Церкви Христовой, они связали себя узами смиренной сыновней любви с Римским Понтификом, преемником Петра, были привержены своему епископу как его верные сотрудники и дружно трудились со своими братьями. Через совместную жизнь в семинарии и благодаря сложившимся узам дружбы и товарищества с другими воспитанникам следует готовиться к братскому единению с диоцезным пресвитерием, в рядах которого они будут служить Церкви»[231];

– «празднование Евхаристии должно быть средоточием всей жизни семинарии… Воспитанникам следует привыкать часто прибегать к таинству покаяния. Каждому из них рекомендуется иметь своего духовного наставника, избранного добровольно, которому он мог бы с полным доверием открыть свою совесть. Ежегодно воспитанникам надлежит совершать духовные упражнения»[232];

– «посредством соответствующего воспитания им нужно готовиться к соблюдению безбрачия и учиться ценить его как особый дар Божий… надлежит должным образом поведать воспитанникам об обязанностях и заботах служителя Церкви, не умалчивая ни о каких трудностях священнической жизни»[233].

В том же духе Восточный кодекс устанавливает, что будущие священнослужители должны «формироваться таким образом, чтобы они учились культивировать в Духе Святом единство со Христом и распознавать Бога во всем таким образом, чтобы будучи побуждаемыми к этому любовью Христа Пастыря, они были в состоянии привести людей к Царству Божьему даром самих своих жизней»[234]. Понятно, что эти вдохновляющие цитаты можно продолжать.

Наряду с этим Кодекс уделяет должное внимание вопросам управления семинарией. Она возглавляется ректором и изымается из ведения прихода, на территории которого находится, обладает правами самостоятельного юридического лица, для ее финансового обеспечения вводится специальный диоцезный налог, а на должности преподавателей следует назначать «лишь тех, кто, отличаясь добродетелями, снискал степень доктора или лиценциата в университете или на факультете, признанном Святым Престолом»[235], при этом необходимо обеспечить единство преподавания.

Нужно сказать, что последнее из отмеченных обстоятельств – обеспечение единства преподавания может рассматриваться в качестве одной из причин, по которой вопросы подготовки кандидатов в священство урегулированы с достаточно высокой степенью подробности на уровне Кодексов. Действительно, такое регулирование необходимо в свете того, что Римской Церкви необходимо готовить будущих священников практически по всему миру, и обеспечение единства такой подготовки требует решения на уровне универсального права Церкви.

Восточный кодекс в этой связи не устанавливает столь формализованных правил (например, касающихся степени доктора или лиценциата в признанных Святым Престолом институтах), поскольку это было бы практически вряд ли осуществимо, но тем не менее устанавливает общее правило, согласно которому преподаватели священных дисциплин, поскольку они получают право преподавания от церковных властей, должны лояльно следовать предложенным ими доктринам и смиренно подчиняться магистериуму Церкви[236].

Несколько иная ситуация в связи с этим в каноническом праве Русской Православной Церкви, Устав которой содержит ряд положений, касающихся духовных учебных заведений, но они гораздо более краткие и относятся к административным аспектам их деятельности. Так, согласно Уставу[237], духовные учебные заведения учреждаются решением Священного Синода по представлениям епархиального архиерея, находятся в юрисдикции того епархиального архиерея, на территории епархии которого они расположены (ситуация, отличная от той, которую мы видели в католическом каноническом праве), осуществляют свою деятельность на основании Устава Русской Православной Церкви и собственных уставов – как необходимых в соответствии с требованиями законодательства, так и внутренних. Принципиальным является положение, согласно которому они состоят под начальственным наблюдением Патриарха Московского и всея Руси, осуществляемым через Учебный комитет; согласно уставам академий, их единственным учредителем является религиозная организация – Русская Православная Церковь в лице Патриарха и Священного Синода. Этим объясняется тот путь, с помощью которого достигается единство в подготовке кандидатов в священники без закрепления соответствующих норм на уровне, сравнимом с католическими кодексами. Такой подход приемлем в ситуации, когда Церковь осуществляет свою деятельность, главным образом, в пределах одного государства, в условиях меньшей разницы культурно-социального и политического характера.

2.3. Правовой статус священнослужителей (клириков)

Под правовым статусом принято понимать совокупность прав и обязанностей, которыми располагает субъект права. В отношении священников данное понятие многомерно. С одной стороны, будучи священником, человек не перестает быть гражданином соответствующего государства и в качестве такового располагает «светским» правовым статусом, подобно другим гражданам. Так, принятие священного сана не лишает человека его политических прав, возможности совершать различные гражданско-правовые сделки, не лишает его защиты по нормам трудового права и т.п. С другой стороны, у священнослужителя есть канонический правовой статус, который следует из применимых норм канонического права. Эти два правовых статуса – светский и канонический – не соответствуют и даже находятся в определенном противоречии друг другу. Так, наличие у священнослужителя политических прав, например, активного и пассивного избирательного права, входит в противоречие с каноническим запрещением активно участвовать в политической деятельности, гражданско-правовая возможность заключать сделки и принимать на себя долговые обязательства входит в противоречие с каноническим запретом подписывать векселя, а для средств защиты, предоставленным трудовым правом, не имеют никакого смысла канонические прещения.

Соотношение светского и канонического правового статуса – серьезный вопрос, достойный отдельного исследования, выходящего за пределы исследования собственно канонического права.[238] Наша задача – остаться в этой книге в рамках рассмотрения каноническо-правовых аспектов, т.е. мы рассматриваем правовой статус священнослужителей в рамках исключительно канонического права.

В каноническом праве правовой статус священнослужителей опять же может пониматься двояко. С одной стороны, это права и обязанности, исходящие из той церковной должности, которую занимает клирик, из того послушания, которое естественно следует для лица, занимающего ту или иную должность. С другой же стороны, это права и обязанности, выражающие те нравственные, человеческие стандарты, которым священнослужитель должен соответствовать независимо от конкретной занимаемой им церковной должности. По словам русского канониста Н. С. Суворова, «это не суть обязанности должностные в собственном смысле, которые бы вытекали из служебного положения лица, проходящего известную должность, а суть обязанности, соединенные с самым званием духовным»[239]. Продолжая эту мысль, уместно говорить и о столь же своеобразном понимании прав священнослужителя в каноническом праве, поскольку, если можно так сказать, сама суть священнослужителя состоит в служении людям, а его права – это прежде всего право потребовать от иерарха служения послушания, посредством исполнения которого это служение становится возможным. Другими словами, канонические права священнослужителя не принимают в расчет измерение, основанное на человеческом эго, они не должны пониматься в расхожем светском смысле как безусловные права на различные блага в силу неотъемлемых человеческих прав и т.п., но должны пониматься в свете своей природы как права потребовать средства для осуществления своей обязанности.

Показательно, например, каким образом возникает термин «права клирика» в Восточном кодексе: вначале речь идет об обязанности клирика провозглашать Царство Божие и проявлять Любовь Бога в ходе священнослужения и всей своей жизни, обязанности стремиться к совершенству, предложенному Христом своим ученикам, обязанности посвящать себя всецело и каждодневно чтению и размышлению над Словом Божьим, обязанности проявлять почтение и послушание Римскому Понтифику, патриарху и епархиальному епископу, и только после этого появляется термин «право клирика» – право получить от епархиального епископа определенную должность или обязанность, чтобы осуществлять служение[240]. Соответствующая глава Кодекса прямо называется «Обязанности и права клириков», показывая вторичность их прав по отношению к исполняемым обязанностям.

Именно об этой, канонической стороне правового статуса священнослужителей мы и поговорим в этой книге. При этом мы будем отталкиваться от исторически используемого в канонистике термина «дисциплина клира» – полагаем, он удачен в свете той разницы с обычно понимаемым термином «правовой статус», о чем речь шла выше.

Каноническое право со времен Древней Церкви всегда уделяло данному вопросу серьезное внимание, и обращение к праву Древней Церкви продиктовано не исторической вежливостью, но тем, что положения древнего права применимы к священнослужителям и в наше время. Особенно это справедливо по отношению к Русской Православной Церкви, каноническое право которой и в настоящее время при определении статуса клириков основывается на канонах Древней Церкви.

Можно выделить три основных аспекта, в которых традиционно (со времен Древней Церкви) в каноническом праве раскрывается дисциплина клира: дисциплина клира в миру, дисциплина внутри Церкви, брачно-семейная дисциплина.

2.3.1. Дисциплина клира в миру

Со времен Древней Церкви каноническое право последовательно стояло на том, что клирикам воспрещено заниматься «мирскими делами». Этот подход закреплен еще в Апостольских канонах, согласно которым епископ, пресвитер и диакон «не приемлют на себя мирских попечений» под страхом лишения сана[241].

Здесь важно правильное понимание, что такое «мирские дела», ведь невозможно, живя в миру, не заниматься мирскими делами вообще. Комментаторы в связи с этим указывают, что под запретными мирскими делами понимается та деятельность, которая направлена на «приобретение постыдной прибыли себе»[242]. По этой причине не рассматривались в качестве канонически воспрещенных мирских попечений, например, забота о вдовах, детях-сиротах, больных. В то же время понимание собственно запрещенных мирских дел являлось максимально широким. Древнее право в связи с этим указывает на различные виды запретной корыстолюбивой деятельности, запрещая, например, клирикам выдавать займы под проценты, выдавать поручительства под страхом лишения сана. В понимании комментаторов древнего права (Зонара) смысл таких запретов состоит в том, чтобы клирики «не вдавались в «беспокойные дела», избегали придирок и судебных кляуз: ибо в таком случае они дают подозрение, будто принимают это на себя из-за корысти, а корыстолюбивым клирикам быть не должно»[243]. Обращает на себя внимание строгость подхода к моральным стандартам для клириков – даже не само по себе корыстолюбие, но поведение, которое может подать повод окружающим заподозрить клирика в корыстолюбии, недопустимо.

Наряду с этим древнее право содержит указание и на возможные ухищрения, направленные на обход установленных запретов. Например, в связи с запретом давать деньги в рост Первый Вселенский Собор позаботился о том, чтобы этот запрет не был обойден путем соблюдения буквы закона при нарушении его смысла. Комментаторы приводят следующий пример обхода этого запрета: формально проценты за предоставление денег не взимаются, но заключается соглашение об участии клирика-займодавца в прибыли с исключением риска его ответственности, в результате клирики, «таким образом давшие деньги, будучи на самом деле ростовщиками, прикрываются наименованием участников»[244]. В связи с этим Первый Вселенский Собор запретил как «откровенный» заем под проценты, так и «нечто иное, вымышляемое ради постыдной корысти»[245].

Под категорию запретных мирских дел в древнем праве попали не только собственно «предпринимательские» виды деятельности, но и другие, которые противоречили евангельскому запрету служить двум господам. В связи с этим клирикам со времен Древней Церкви воспрещено участвовать в государственном управлении и служить в армии[246].

Традиция запрета участия в мирских делах неоднократно повторялась в каноническом праве и в средневековье. Так, например, на Западе клирикам было воспрещено выступать адвокатами в светских судах и управлять светскими имениями[247], наряду с этим воспрещалось монахам и клирикам, «сгорающим в огне жадности», изучать гражданское право и медицину с целью получения дохода[248].

Нужно сказать, что и в настоящее время эта проблема не менее актуальна по той причине, что в ряде случаев клирики вынуждены работать на светской работе, для того чтобы обеспечить свое существование, например, когда приход не в состоянии содержать священника (а на Востоке – и его семью). Отсюда – необходимость канонического регулирования этой реальности.

В западной католической традиции Кодекс канонического права устанавливает самые общие, принципиальные положения об этом с правом местного ординария решать вопросы в конкретной ситуации. В связи с этим клирику запрещается без разрешения местного ординария или законной церковной власти:

– исполнять мирские должности, предполагающие обязанность составлять финансовые отчеты, выдавать поручительства (даже собственным имуществом), подписывать векселя[249];

– заключать сделки и заниматься коммерцией, как ради своей, так и ради чужой выгоды[250].

При этом безусловно запрещено занимать публичные должности, предполагающие участие в осуществлении гражданской власти[251].

Позиция Восточного кодекса во многом схожа – ряд занятий, такие как осуществление гражданской власти, добровольная военная служба, бизнес, рассматриваются несовместимыми со статусом клирика. В отношении бизнеса Восточный кодекс делает исключение – это допустимо с разрешения компетентной церковной власти или Апостольского Престола[252], а наряду с этим содержится общее правило, согласно которому практиковать гражданскую профессию можно только с разрешения своего иерарха[253]. Такая позиция представляется разумно взвешенной с учетом того многообразия – культурного, социального, политического, экономического, с которым «сталкивается» Кодекс канонов Восточных Церквей.

В современном каноническом праве Русской Православной Церкви данный вопрос был рассмотрен комиссией Межсоборного присутствия по вопросам церковного управления и механизма осуществления соборности в Церкви[254], которая подготовила с этой целью проект документа «Профессии, совместимые и несовместимые со священством». К числу несовместимых со священством профессий отнесены:

– воинская служба, предполагающая ношение и применение оружия (исключение составляют военные священники);

– государственная и муниципальная служба, исполнение судейских обязанностей;

– врачебная и медицинская практика;

– занятия бизнесом;

– занятия в сомнительных с моральной точки зрения учреждениях (игорные дома, казино, бары и др.);

– профессиональное занятие спортом;

– актерство, профессия танцора или сценического певца.

С юридической стороны документ оставляет, впрочем, двойственное впечатление. С одной стороны, привлекает и даже подкупает историко-каноническая и отчасти теологическая проработка вопроса: из содержания документа, апеллирующего к Священному Писанию и канонам древних Соборов, прямо следует, почему именно этот круг профессий оказался «вне закона» для священников. Но, с другой стороны, страдает юридическая техника – да, установлен перечень профессий, которые несовместимы со служением священника и диакона, но что из этого следует? Означает ли это, что они безусловно воспрещены, или же это означает, что к ним нельзя прибегать без благословения правящего архиерея? В редакции проекта этот вопрос остается открытым[255], в то время как в приведенных выше католических кодексах установлен понятный запрет на занятие соответствующими профессиями без разрешения местного ординария или иной компетентной церковной власти.

Другим аспектом жизни клириков в миру, затронутым еще древним правом, является их внешняя благопристойность. Так, Апостольские каноны воспрещали клирикам употребление спиртных напитков и азартные игры, участие в празднествах, связанных с языческими обрядами, надевание масок. В том же русле в соборном праве Средних веков с сожалением отмечалось, что не только клирик низшего ранга, но даже прелаты церквей засиживаются допоздна в развлечениях и разговорах, отнюдь не являющихся необходимыми, и оставляя для сна то, что осталось от ночи, с трудом поднимаются к утренней службе и проводят целое утро в состоянии ступора[256]. Каноны воспрещают такое поведение под страхом отстранения от церковной должности и строго приказывает в свете добродетели послушания отравлять свою должность равным образом днем и ночью ревностно и посвященно. Очевидно, лежащее в основе канона понимание невозможности культивирования особого внутреннего мира клирика без внешнего образа жизни, соответствующего призванию духовного лица.

К внешней благопристойности относятся и нормы внешнего вида, в связи с чем клирикам предписывалось носить одежду, подобающую их сану, избегать «пышной одежды», поскольку «всякая роскошь и украшение тела чужды священнического чина и состояния»[257]. Нужно сказать, что впоследствии правила об одежде клириков, в том числе о возможности носить мирскую одежду, а также об их внешнем виде, в значительной степени развивались под влиянием социальной среды, в которой клирикам приходилось осуществлять свое служение. Так, различные подходы сформировались на Западе и на Востоке относительно причесок и бороды клириков, обязанность носить соответствующую одежду установлена в качестве общего правила, но из него возможны исключения с учетом особенностей социума (например, конференции епископов вправе устанавливать на этот счет правила с учетом местных особенностей). В Русской Православной Церкви в ношении священниками светской одежды и подстригании усов и бороды каноническое право не усматривает ничего противоречащего канонам и обычаям Древней Церкви, хотя при этом поощряется следование во внешнем виде традициям ношения священнической одежды, в то время как «совершенное удаление бороды хотя и не запрещено канонами, все-таки предосудительно, ибо представляет собой вызов многовековой традиции и противоречит тому представлению о внешнем виде священника, который сложился в благочестивом народном сознании»[258]. В западной традиции в Средние века в Corpus juris canonici, напротив, прочно прижился запрет клирикам отращивать волосы и бороду и предписывалось ношение тонзуры. Как видим, каждая из традиций канонического права вырабатывала те нормы внешней благопристойности, которые соответствовали социуму, в котором жила видимая Церковь. Отметим с сожалением, что при этом ни одна из традиций не исследовала библейско-эзотерическое содержание правил об одежде и внешнем виде священников и левитов (впрочем, как и ортодоксальный иудаизм, который в данном аспекте просто догматически-религиозно следует букве Ветхого Завета).

2.3.2. Внутрицерковная дисциплина

Два аспекта дисциплины клира – дисциплина в миру и внутри Церкви – не следует представлять как две совершенно различные сферы, напротив, они всегда рассматривались каноническим правом в качестве взаимосвязанных, поскольку в целом составляют образ жизни клирика, что и является, собственно говоря, предметом регулирования норм, устанавливающих дисциплину клира.

В закреплении канонического статуса священника западная и восточная традиции в очередной раз демонстрируют разницу стилей при сходстве содержания – сходные положения закреплены стилистически различно: в виде нормативной системы в кодексах в католической и в виде традиции следования древним соборным нормам, подкрепленным в конкретно-исторических условиях еще и государственным законодательством, – в православной.

Чтобы убедиться в этом достаточно обратиться к изложению правового статуса клира в учебниках православного церковного права. В учебнике Н. С. Суворова права и обязанности клириков сгруппированы по следующим направлениям:

– воздержание от мирских профессий, занятий и дел (в том числе принятие опеки и попечительства, ведение чужих дел, управление чужими имениями, мирские должности, ремесла, промыслы, выполнение обязанностей присяжного заседателя, «народное управление»);

– воздержание от вступления в брак после посвящения в высшие степени духовного сана, а также воздержание от любого поведения, которое могло бы послужить для других поводом к соблазну;

– верность принятому званию, т.е. невозможность отречения от священного сана под страхом анафемы (Халкидонский Собор), равно как и неблагоприятных последствий, наступавших для лиц, отрекшихся от духовного сана, по гражданскому законодательству;

– необходимость соблюдения внешнего приличия в отношении одеяния и внешнего вида[259],

а подтверждением существования этих правил являются, в основном, древние соборные каноны, наряду с некоторыми последующими положениями государственного законодательства, которые либо скрепляли эти каноны силой императорской власти (Восточный Рим, Византия), либо устанавливали гражданско-правовые последствия нарушения соответствующих канонических норм.

В современном курсе церковного права подход в значительной степени тот же. Так, курс канонического права протоиерея В. С. Цыпина приводит достаточно длинный перечень обязанностей, присущих клирикам в силу самого духовного сана, в числе которых:

– воспрещение каких-либо действий, несовместимых с самыми строгими представлениями о нравственном и благопристойном поведении (пьянство, азартные игры, участие в празднествах, связанных с языческими обрядами, переодеванием мужчин в женские одежды, надеванием масок);

– посещение таверн (кроме случаев, когда это необходимо сделать в путешествии);

– воспрещение занятий мирских должностей, связанных государственным управлением, военной службой;

– воспрещение «мирских попечений»;

– воспрещение ростовщичества, выдачи поручительств, занятие доходной деятельностью;

– следование правилам внешней благопристойности в одежде, внешнем виде.

Показательно, что в качестве правового основания данных правил указываются опять же соборные правила Древней Церкви с добавлением некоторых актов византийских императоров либо государственных нормативных актов синодальной эпохи[260].

В нормативном закреплении прав и обязанностей священнослужителей в современном католическом праве несложно разглядеть не просто «перечисление требуемых добродетелей», но систему, которая затрагивает отношения клириков с церковным руководством, с другими священниками и устанавливает правила, направленные на поддержание ортодоксального образа жизни и внутреннего мира.

В этом свете каноны прежде всего возлагают на клириков обязанность почтения и послушания Верховному Понтифику и своему ординарию, что в числе прочего предполагает принятие и верное исполнение обязанностей, возложенных на них ординарием[261]. В отношении взаимоотношений клириков друг с другом канонически закреплены такие правила, как:

– соединение между собой узами братства и молитвы, сотрудничество в соответствии с правилами партикулярного права;

– ведение приемлемой разновидности совместной жизни, в том числе сохранение той, которая уже сложилась в соответствующем месте.

Эти правила суть не просто внешние предписания, но естественно следуют из самой задачи жизни клирика – стремления к созиданию Тела Христова[262]. Понятно, что весь образ жизни и мыслей клирика должен подчиняться этой задаче, и в свете этого вполне логично закрепление в Кодексе следующих обязанностей:

– направленность всей жизни на достижение святости, что предполагает верное и неустанное исполнение пастырского служения, ежедневное празднование Евхаристического Жертвоприношения, ежедневное служение Литургии часов, регулярное совершение духовных упражнений, постоянное и усердное творение мысленной молитвы;

– продолжение изучения священных наук и следование вероучению, основанном на Священном Писании, переданном предшественниками и повсеместно принятом в Церкви, прежде всего в том виде, в котором оно определяется документами Соборов и Римских Понтификов, избегая при этом нечестивых новшеств и лжеучений. Этой цели, в частности, служит обязанность клириков посещать проводимые после рукоположения пастырские занятия, участвовать в научных мероприятиях, а также знакомство с другими науками, особенно связанными со священными;[263]

– воздерживаться в жизни от всего, что, по буквальному выражению Кодекса, «отдает суетой», что не приличествует их сану или, что, даже не будучи не подобающим, все же является чуждым по своей природе духовному сану. К таким явлениям, в частности, относится занятие публичных должностей, предполагающих участие в осуществлении гражданской власти, распоряжение имуществом мирян, исполнение мирских должностей, предполагающих обязанность составлять финансовые отчеты, выдача поручительств и векселей, заключение сделок или занятие коммерцией, участие в политических партиях и профсоюзах (это, впрочем, допускается при необходимости защиты интересов Церкви или содействия всеобщему благу), участие в военной службе. Более того, даже распоряжение своими доходами предписывается осуществлять таким образом, чтобы остающееся у клириков (за исключением необходимого для обеспечения достойного содержания и выполнения присущих их статусу обязанностей) охотно расходовалось во благо Церкви и на дела христианского милосердия[264].

Эти нормы поражают своей юридической техникой, если угодно, мистически-юридической техникой, когда внутреннее содержание нормы гораздо глубже ее буквального словесного оформления и погружение в ее смысл способно дать ответ практически на любые вопросы жизни клирика, даже если конкретного ответа нет в этом ее буквальном выражении.

Я не вижу причин, по которым эти нормы «католического» права не могли бы рассматриваться в качестве схожих с теми, которые существуют для православных священников – естественно, не в смысле формальной применимости католического кодекса к Православной Церкви, а в смысле своего содержания. Да и не удивительно, ведь по своему содержанию эти нормы восходят к основополагающим традициям Древней Церкви в отношении к священникам. Менялся внешний облик священников, менялись и по-разному формировались правила об их одежде[265] и внешнем виде[266], но правила об образе жизни, образе мыслей, человеческом (не в смысле внешности) облике остаются теми же.

Показателен еще один момент, опять же общий для обеих традиций. В правовом статусе клириков в количественном отношении гораздо больше обязанностей, чем прав. Можно говорить о некоторых привилегиях для клира – в особом их статусе в каноническом праве, но в современных условиях они имеют большей частью внутрицерковный характер, поскольку в силу отделения Церкви от государства отсутствуют основания говорить о реальности каких-либо привилегий клира в жизни вообще (иная ситуация была, скажем, в Средневековье, когда, например, клирики располагали судебным иммунитетом от светского суда, подчиняясь исключительно юрисдикции церковных судов, либо когда преступление по отношению к клирику влекло за собой отлучение от Церкви с гораздо более серьезными последствиями для социального статуса человека в целом, что невозможно в современном обществе). Итак, статус клира в обеих Церквах – это прежде всего обязанности. И эта ситуация вполне согласуется со сказанным в Евангелии: «Цари господствуют над народами, и владеющие ими благодетелями называются, а вы не так: но кто из вас больше, будь как меньший, и начальствующий – как служащий»[267].

2.3.3. Брачный статус священнослужителей

Отдельно следует остановиться на вопросах брачной дисциплины клира. Этот вопрос решается по-разному в западной и восточной традициях, но характер этого различия явно не позволяет увидеть в нем какого-либо непримиримого антагонизма.

В наиболее кратком виде этот аспект может быть изложен следующим образом: западная католическая традиция категорически устанавливает необходимость целибата для священников, в то время как восточная традиция – как православная, так и католическая -разрешает заключение брака священнику до рукоположения, но исключает возможность заключения брака после него.

Правило, принятое на Востоке, восходит к обычаям Древней Церкви. Первоначально оно же существовало и на Западе, но постепенно правила ужесточались. Собор в Эльвире в начале IV века подтвердил правило (канон 33), согласно которому епископы, пресвитеры, диаконы и все клирики должны воздерживаться от жен и рождения потомства – строго говоря, речь шла не о воспрещении брака, но о воспрещении сожительства с женами. Собственно целибат как воспрещение заключения брака связывается с декретом Папы Сириция в конце IV века.

Нужно сказать, что категоричное правило о целибате на Западе послужило одним из оснований для упреков и осуждений в адрес Западной Церкви со стороны Восточной, поскольку позиция Западной Церкви рассматривалась как решительно противоречащая древним канонам, а в качестве причины введения целибата указывалось на стремление Папы к абсолютизации своей власти и увеличение богатства Церкви, ведь бездетные клирики не могли завещать находящееся в их владении церковное имущество.

Да, указанные причины могли иметь место, но мы хотели бы обратить внимание на иной аспект. Как-то Папа Бенедикт XVI сказал, что Церковь слишком занята собой, чтобы говорить о Христе, – позволим себе слегка перефразированную мысль, что политические и экономические аспекты целибата порой заслоняют его духовное содержание. Попробуем взглянуть на вопрос сквозь эту призму.

Начнем с того, что ни одна из Церквей не отрицает целибат, более того, даже в Православной Церкви он рассматривается как более высокое духовное состояние, нежели брак (без умаления добродетельной природы и предназначения брака).

Это проявилось уже в новозаветной традиции – напомним знаменитое высказывание апостола Павла: «…хорошо человеку не касаться женщины. Но, во избежание блуда, каждый имей свою жену, и каждая имей своего мужа… Безбрачным же и вдовам говорю: хорошо им оставаться, как я. Но если не могут воздержаться, пусть вступают в брак; ибо лучше вступить в брак, нежели разжигаться»[268]. Из этого высказывания можно даже заключить, что не воздержание лучше брака, а что брак хуже воздержания (т.е. он как бы «плох» по сравнению с безбрачием), но от такого заключения Церковь впоследствии не раз предостерегала, настаивая на высокой ценности брака[269].

Православная традиция богата ссылками на раннехристианские идеалы безбрачия, включая Иоанна Богослова, других апостолов и просто обычных христиан, о которых, например, раннехристианский апологет Афинагор сказал следующим образом: «Между нами найдешь многих мужчин и женщин, которые состареваются безбрачными, надеясь тоже соединиться с Богом, ибо жизнь девственная, или целомудренная, более приближает нас к Богу»[270].

Далее православная традиция рассматривает безбрачие как более высокое духовное состояние не только вообще, но и для священников, чему есть, по крайней мере, два очевидных доказательства. Во-первых, из того правила, что заключение брака для православного священника возможно только до рукоположения, следует, что принятие священного сана безбрачным с сохранением безбрачия впоследствии – это более высокий духовный «стандарт» для священника. Если это звучит неубедительно, то, возможно, убедительнее прозвучит второй аргумент – безбрачие является канонически обязательным для высшего духовенства в Православной Церкви, и естественно, что от высшего духовенства ожидается более высокий духовный уровень.

Итак, безбрачие вообще и безбрачие духовенства в частности рассматривается в православной традиции как более высокий идеал, в том числе для священников. Получается, что женатый священник – это лишь один сегмент православного духовенства, хотя в количественном отношении очень значительный. Но этот сегмент существует как остров в океане идеала безбрачия.

Теперь обратимся собственно к канонической стороне вопроса – насколько категоричный целибат противоречит древнему каноническому обычаю, согласно которому допускается рукоположение священника, вступившего в брак до принятия сана.

Действительно, такой обычай существует издревле, но столь же древней является и попытка изменить эту ситуацию. Уже на Первом Вселенском Соборе (Никея, 325 г.) всерьез обсуждался вопрос о целибате духовенства – это показательно хотя бы в том смысле, что инициатива целибата исходит отнюдь не от Западной Церкви в противовес «восточному» обычаю, истоки желательности целибата для духовенства легко усмотреть уже в Павловых посланиях: действительно, если, согласно апостолу Павлу, целибат является более совершенным состоянием для христианина вообще, но на уровне не жесткого требования, а совета для тех, кто может этого достичь, то следующим логичным шагом является требование этого более высокого статуса для тех, кто становится священником. И такую позицию занимало немало уважаемых церковных авторитетов, присутствовавших на Соборе.

Каким образом решился вопрос на Первом Вселенском Соборе? Известно, что Собор не возвел целибат духовенства в ранг канонического правила, но в данном случае аргументация, вследствие которой это не было сделано, имеет не меньшее значение, чем само каноническое решение. Собор согласился с мнением по этому вопросу епископа Пафнутия: «Не возлагайте тяжкого ига на лиц посвященных: честен брак, и ложе не скверно. Как бы от избытка строгости не произошло вреда для Церкви; ибо не все могут принять на себя подвиг бесстрастия. Довольно того, если, по древнему преданию Церкви, вступивший на служение Церкви в безбрачном состоянии – и будет оставаться таким. А кто женился до посвящения, тот отнюдь не должен оставлять жены»[271].

Итак, сопоставление «целибат – женатый священник» идет не по линии «правильно – неправильно», а «очень трудная задача – реально выполнимая задача». Целибат не отрицается, более того, всегда остается идеалом для христианского священника, а для высшего духовенства – обязательным каноническим правилом. Если же Западная Церковь возвела это в ранг обязательного требования, установив более высокий стандарт для кандидатов в клир, то вряд ли это должно рассматриваться как нарушение древнего канонического предания, но скорее как развитие и усиление требований к священству. Такая тенденция – к усилению требований к членам Церкви – вообще характерна для истории христианской Церкви. Кстати, безбрачие епископата тоже существовало не всегда – первоначально (о чем свидетельствуют Дидаскалии) одним из требований к епископу было как раз нахождение его в браке (исключая второбрачие), а его умение содержать свою семью и дом в порядке являлось одним из показателей его способности содержать в порядке и вверенную ему Церковь. Но с течением времени ситуация изменилась, и от епископов стали требовать безбрачия, при этом, однако, никому не приходит в голову обвинять Православную Церковь в том, что она отошла от древнего предания.

К сожалению, за буквально-догматическими спорами уходит на второй план истинная – духовная и священнослужительская ценность целибата, а она бесспорна. «Клирики обязаны хранить совершенное и постоянное воздержание ради Царствия небесного, и потому они должны блюсти безбрачие, являющее собой особый дар Божий, благодаря коему священнослужители легче могут нераздельным сердцем держаться Христа и свободнее посвятить себя служению Богу и людям»[272] – это то, каким образом современный Кодекс Римской Церкви закрепляет обязанность целибата в латинской традиции. Смысл его проступает тем самым не как выхолощенная догматика, но как задача полного посвящения священника служению Богу и людям. Скажем прямо – посвящение священника людям, если он женат, возможно в меньшей степени, чем в случае безбрачия духовенства. И это не упрек, но признание объективной неизбежной житейской реальности, о которой говорил еще апостол Павел: «Неженатый заботится о Господнем, как угодить Господу; а женатый заботится о мирском, как угодить жене»[273]. Не зря же и православная традиция требует безбрачия высшего духовенства – разве можно себе представить архиерейское служение без полного (без отвлечения на семейные заботы и обязанности) посвящения себя Богу и людям?

Конечно, такой высокий стандарт – непростая задача и в реальной жизни, увы, не обходится без весьма неприятных эксцессов, так что вопрос о целибате, как он был поставлен епископом Пафнутием на Первом Вселенском Соборе – как о тяжком бремени для духовенства, которое может обернуться вредом для Церкви, – это очень серьезный вопрос. Но это вопрос не о ценности целибата как такового, не о его «правильности» или «неправильности», а готовности или неготовности к нему конкретного клирика, или, другими словами, о его готовности или неготовности к священническому призванию в его наиболее последовательной форме. И это не в упрек служению женатого клирика – современный мир (как, впрочем, и всегда) требует различных видов служения, в различных условиях, различных культурах, и ни один из них не может считаться лучше или хуже другого. Как сказано в Восточном кодексе, «целибат клирика, избранный во имя Царства небесного и наиболее подходящий священству, должен высоко почитаться повсеместно, в соответствии с традицией всей Церкви; равным образом статус женатых клириков, санкционированный практикой изначальной Церкви и в течение веков в Восточных Церквах, должен почитаться»[274].

Неканоническое сожительство. В данном вопросе обе традиции совершенно схожи в том смысле, что любое неканоническое сожительство для священнослужителей запрещено, причем строгость этого правила требует от священника не просто не сожительствовать, но и вести такой образ жизни и общения, который исключал бы даже возможность подозрений такого сожительства.

Эта традиция укоренилась в каноническом праве уже со времени Первого Вселенского Собора, который постановил: «Великий Собор без изъятия положил, чтобы ни епископ, ни пресвитер, ни диакон, и вообще никому из находящихся в клире, не было позволено иметь сожительствующую в доме жену, разве матерь, или сестру, или тетку, или те токмо лица, которые чужды всякого подозрения»[275]. Последующее каноническое право расширило это правило, включив в него не просто запрет проживания «в одном доме» с какими-либо женщинами, кроме тех, в отношении которых исключаются подозрения, но и в целом на все поведение клирика. Так, в современном католическом праве это закреплено на уровне Кодекса, согласно которому клирикам «надлежит с подобающим благоразумием вести себя по отношению к тем людям, общение с которыми может поставить под угрозу их обязанность блюсти воздержание или обратить ее в соблазн для верных»[276]. В православной традиции подчеркивается незыблемость упомянутого выше правила Первого Вселенского Собора[277].

2.3.4. Прекращение статуса клирика

Выход из духовного звания – явление экстраординарное, и в обеих традициях установлены серьезные затруднения к такому прекращению либо в смысле необходимости очень серьезной причины для лишения священного сана как церковного наказания, либо в смысле канонических препятствий на пути к добровольному отречению от сана.

Что касается добровольного сложения сана, то на Востоке традиционно это рассматривалось как очень серьезное нарушение священником принятого на себя долга, и Халкидонский Собор установил в качестве последствия анафему лицу, добровольно отрекшемуся от сана[278]. В период до отделения Церкви от государства отречение от сана влекло за собой и гражданско-правовые последствия, в том числе в виде невозможности в течение определенного периода времени (по российскому законодательству шесть лет для диаконов и десять для священников) занимать должности на государственной службе, а в некоторых случаях светское законодательство заходило так далеко, что даже предписывало насильно возвращать к духовной службе лиц, добровольно от нее отрекшихся (Византия в период правления Льва Мудрого). Показательно, что неблагоприятные светско-правовые последствия наступали и в том случае, когда отречение происходило по тем основаниям, которые допускались церковным правом: например, в России в праве синодальной эпохи было установлено такое основание для прошения о сложении духовного сана, как «вдовство в молодых летах»[279].

В отношении лишения духовного сана как разновидности церковного наказания Православная Церковь в значительной степени следует соборным правилам, которые установили те канонические правонарушения, которые влекли за собой такого рода санкцию. Этот перечень достаточно обширен, можно отметить в их числе:

– клятвопреступление, блуд, воровство, пьянство[280];

– симония (получение сана за деньги) либо получение сана в результате действий светской власти («мирских начальников»)[281];

– инаковерие, ересь и раскол[282];

– невозношение за богослужением имени своего епископа[283];

– занятие мирским промыслом, принятие на себя «мирских попечений»[284].

В качестве санкции за такие канонические преступления право Древней Церкви устанавливает извержение, не раскрывая, впрочем, содержания этого термина: идет ли речь о том, что «внутри» человек все равно остается иным в силу той «неизгладимой печати», которую влечет за собой рукоположение, а извержение имеет в виду лишь воспрещение внешнего проявления последствий рукоположения, т.е. невозможность носить одежду священника, совершать богослужение и пользоваться теми каноническими (а иногда и светскими) привилегиями, которые устанавливались для клира; либо же извержение должно пониматься не только как лишение внешних проявлений духовного звания, но и «внутреннее» устранение последствий рукоположения, т.е. лицо перестает быть священником, клириком во всех смыслах.

На Востоке и на Западе это было понято по-разному, но это не повод обвинять кого-либо в неправильном понимании, поскольку, повторимся, древнее право не раскрывает внутреннего содержания термина «извержение», то нет каких-либо препятствий к его различной канонической трактовке.

Православная Церковь понимает «извержение» как полное прекращение тех качеств, черт, характеристик, которыми обладает прежде рукоположенное лицо. Как говорит Н. С. Суворов, «увольняемый из духовного звания возвращается в первобытное свое состояние, в котором он находился до посвящения в духовный сан»[285]. При этом разницы в последствиях прекращения духовного статуса в зависимости от причины – извержение за правонарушение либо добровольное отречение – не существовало.

Иной подход развивался на Западе, где рукоположение рассматривалось как налагающее «неизгладимую печать» на священника, или, выражаясь современным языком, «внутренне реструктурировала» человека таким образом, что возвращение в первоначальное – по словам профессора Н. С. Суворова, «первобытное» – состояние уже становилось «физически» невозможным по «естественному» каноническому праву.

В настоящее время католическое право по-прежнему стоит на той позиции, что рукоположение налагает на человека неизгладимую печать, и в силу этого, по прямому указанию Кодекса, «священное рукоположение, единожды принятое действительным образом, никогда не может стать несостоятельным»[286]. При этом современное католическое право различает два аспекта:

– рукоположение как собственно сакральный акт, налагающий неизгладимую печать, и

– юридический статус лица, принявшего рукоположение.

«Неустранимость последствий» относится только к первому аспекту, т.е. к рукоположению как сакральному акту. Но при этом возможна ситуация, когда при сохранении указанных последствий рукоположения прекращается юридический статус лица как клирика (священника) – именно в этом смысле в католическом праве (в отличие от православного) никогда не говорится о лишении сана, но допускается прекращение статуса клирика. При этом Восточный кодекс пользуется термином «низложение».

Положения католического права по этому поводу проникнуты духом уважения к достоинству лица, утрачивающему клерикальный статус, с одновременной заботой о «церковном мире». В связи с этим каноническое право устанавливает строго исчерпывающий перечень оснований, при наличии которых может последовать утрата клерикального статуса, а специальные нормативные акты процедурного характера по этому поводу уделяют особое внимание защите прайвеси клирика, вниманию к его ситуации, уважению к нему, а в ряде случаев, когда утрата статуса клирика влечет за собой материальные проблемы, предписывает ординарию проявить справедливую заботу и о его последующей жизни.

Современному католическому праву известны три основания, которые могут повлечь утрату статуса клирика[287].

Первое основание – недействительность самого акта рукоположения. К числу канонических критериев действительности акта рукоположения, помимо совершения ее компетентным лицом (епископом) через возложение рук и специальной молитвы, относится и согласие рукополагаемого. Именно это обстоятельство нередко выдвигалось как основание для признания рукоположения недействительным в практике ХХ столетия[288]. В связи с этим были приняты меры, направленные на неоднократное разъяснение кандидатам обязанностей, связанных со священным саном, предусмотрена процедура собственноручного письменного выражения согласия. Такие меры привели к тому, что признание недействительности акта рукоположения в настоящее время представляется практически трудноосуществимым.

Второе основание связано с совершением клириком преступлений, за которые может последовать лишение статуса. Сразу следует сделать оговорку: речь не идет об автоматическом лишении статуса, если соответствующее преступление совершено, для лишения статуса и в этом случае требуется отдельное решение. Другими словами, эти положения требуют ограничительного толкования, например, преступления, которые могут повлечь лишение статуса, перечислены в Кодексе Римской Церкви исчерпывающим образом и суть следующие:

– вероотступничество, ересь, схизма;

– выбрасывание, похищение или удержание Святых Даров со святотатственной целью;

– физическое насилие против Римского Понтифика;

– склонение кающегося ко греху против шестой заповеди Декалога;

– попытка заключить брак, хотя бы только гражданский, если только после увещевания клирик не образумится;

– незаконное сожительство с женщиной или иной грех против шестой заповеди Декалога, если преступление продолжается после суспенсии и после увещевания[289].

Наконец, третье основание – рескрипт Апостольского Престола (в Восточных Католических Церквах допустим также рескрипт патриарха) о прекращении статуса клирика, который, согласно букве Кодекса, в отношении диаконов издается по веским причинам, а в отношении священников – по крайней веским. Именно по этому основанию на практике совершается основное количество прекращений статуса клирика.

Буква канона позволяет понимать данное основание таким образом, что оно может инициироваться как по инициативе самого заинтересованного клирика, так и по инициативе соответствующей церковной власти. При этом если процесс инициируется по заявлению клирика – что чаще всего имеет место, – это не рассматривается каноническим правом как право клирика на отказ от статуса, напротив, это его просьба, удовлетворение которой зависит исключительно от воли Апостольского Престола, соответственно, сама просьба должна излагаться в смиренном и раскаивающемся стиле.

Среди веских причин, по которым может быть предоставлено освобождение от статуса клирика диакону, чаще всего имеет место вдовство в молодом возрасте с намерением заключить следующий брак.

Что же касается особо веских оснований, когда речь идет о священнике, то в их числе фигурировали, например, такие, как фактическое оставление священником своих обязанностей, заключение им гражданского брака, после чего он вознамерился примириться с Церковью, заняв в ней статус мирянина; другие причины могут быть связаны с сомнением в свободе воли кандидата либо в ошибке при оценке его качеств до рукоположения, в частности, ошибочное суждение его наставников о том, что он способен соблюдать целибат[290].

Следует отметить, что в католическом праве прекращение статуса священника не влечет за собой освобождение от обета целибата – для такого освобождения необходимо специальное решение Апостольского Престола. Если прекращение статуса священника происходит на основании рескрипта Апостольского Престола, прошение о прекращении статуса должно открыто содержать и прошение о диспенсации от целибата.

Отметим в заключение, что католическое право допускает возвращение бывшему клирику его прежнего статуса, но это возможно только по рескрипту Апостольского Престола[291].

2.4. Иерархия священнослужителей

Для христианской Церкви – как для Католической, так и для Православной – характерна организация духовенства по иерархическому принципу. При этом понятие «иерархия священнослужителей» приобрело два аспекта. Первый аспект – иерархия собственно священническая, связанная с различным уровнем сакральных полномочий духовенства. В этом аспекте в обеих традициях укоренилась трехстепенная структура: епископы, пресвитеры и диаконы, имеющая апостольское происхождение. Второй аспект – иерархия административная, в основе которой различные полномочия в сложившейся структуре церковной организации.

2.4.1. Древняя Церковь

Нужно сказать, что такая иерархия существовала в Церкви не всегда – в историческом развитии Древней Церкви можно выделить два этапа, которые оправданно назвать харизматическим и епископальным.

В харизматический период Церковь не представляла собой какую-либо стройную, взаимосвязанную во вселенском масштабе организацию. В это время Церковь была иным образованием: христианские общины, которые не только не были объединены в какой-либо прообраз современной Вселенской Церкви, но и сами по себе не могли служить прообразом – в административном смысле – современных Партикулярных Церквей. Духовенство – или его древний прообраз – в таких общинах состояло не из лиц, избранных церковной общиной, либо рукоположенных с соблюдением установленных литургических и организационно-административных процедур (как это стало происходить впоследствии при рукоположении священников), но более из лиц, самостоятельно принявших на себя религиозное призвание в силу повеления Духа Святого.

Эти лица суть апостолы, пророки и дидаскалы (учителя) – именно так именуются «служители Церкви» в самый ранний период ее существования. Об этом прямо свидетельствует апостол Павел: «И иных Бог поставил в Церкви, во-первых, апостолами, во-вторых, пророками, в-третьих, учителями»[292]. Об этом же идет речь в источнике, который существенно помог церковно-исторической науке реконструировать устройство Церкви в ее древнейший период, – Учении двенадцати апостолов, или Дидахэ.

Интересная и плодотворная попытка такой реконструкции предпринята в свое время церковным историком А. П. Лебедевым[293]. В его исследовании апостолы предстают как странствующие проповедники (миссионеры). Это именно странствующий проповедник – Дидахэ прямо указывает на обязанность общины принимать приходящего к ним апостола «как Господа», но при этом апостол не должен оставаться в общине более одного, максимум двух дней – в противном случае он рисковал быть заподозренным в лжеапостольстве. Такие же негативные последствия наступали, если апостол, отправляясь в следующую общину, брал с собой что-либо, кроме хлеба, необходимого в пути, т.е. апостол в Дидахэ – сугубо аскетический миссионер.

Пророки могли быть как странствующими, так и постоянно проживающими в общине. Их отличительная особенность состояла в другом – они проповедовали в религиозном экстазе, это люди, наделенные особым даром «говорить в духе», и проповедовали они не как священники, регулярно в установленное время осуществляющие богослужебные функции, но лишь тогда, когда на пророка нисходила потребность проповеди в духе.

Наконец, дидаскалы – это учителя, призванные удовлетворить потребности тех, кто желал более «изысканного», углубленного христианского учения. Как пишет А. П. Лебедев, «с ранних времен немало было лиц в христианском обществе, которые не хотели довольствоваться млеком и искали твердой пищи – в духовном смысле, искали премудрости, высшего знания и разумения – в религии; им-то удовлетворить и имели в виду между прочим дидаскалы»[294].

И пророки, и апостолы, и дидаскалы – это не «церковные должности», выражаясь языком современного канонического права, это не лица, удовлетворяющие каким-либо критериям, установленным церковным законодательством, и в качестве таковых избранные и рукоположенные. Это лица, которые выполняют свои функции по велению Духа Святого, по зову свыше. Естественно, что и для современной церковной должности, для священника призвание свыше не менее необходимо, но разница в том, что во времена Древней Церкви это призвание являлось не первым шагом на пути к получению сана и церковной должности, для начала процесса подготовки, но единственной причиной и основанием, по которой это служение осуществлялось. Это харизматические лидеры не просто в психологическом смысле, но и в смысле необходимого и достаточного основания для выполнения своего служения в раннехристианских общинах.

В значительной степени эта харизматическая структура основана на традициях ветхозаветной Церкви. Действительно, из Ветхого Завета нам известны как пророки, так и учителя. Моисей, которого часто называют законодателем, прежде всего учитель, он не законодательствует от себя, он учит сыновей Израиля тем правилам, которые ему открыл Творец, но не устанавливает эти правила: «Вот, я научил вас постановлениям и законам, как повелел мне Господь, Бог мой, дабы вы так поступали в той земле, в которую вступаете, чтобы овладеть ею; итак, храните и исполняйте их…»[295] В той же традиции к Христу обращаются как к Учителю, «равви». И в этом нет ничего удивительного, что первоначальная христианская община, развивающаяся в еврейской среде, наследует традиции ветхозаветной Церкви, скорее, это естественно.

Показательно и другое сходство с ветхозаветной Церковью времен раннего христианства – в этой структуре собственно священников нет. В то время в ветхозаветной Церкви священство не играло той роли, которую оно впоследствии стало играть в христианстве, по двум причинам.

Во-первых, был разрушен Храм, а согласно букве Ветхого Завета, священник священнодействует только в Храме. Нет Храма – не может быть и ортодоксального священнодействия.

Во-вторых, ветхозаветной общине священник был не нужен в том смысле, в котором он стал впоследствии нужен христианству. Нет, речь не идет о том, что не нужно священнодействовать, речь идет о том, что в ходе распространения христианства священство понадобилось не только для священнодействия, но и для создания организации, которая в организационном смысле могла бы обеспечивать единство христианства, противодействуя его распаду на множество схожих и различных духовных течений. Еврейская община – это сравнительно небольшое образование, которой достаточно учителя, равви. Этого действительно достаточно в единой по культурному и религиозному критерию общине, в условиях, когда она не имеет целью расширение себя, распространение себя на другие народы – напротив, цель состоит в сохранении себя, для чего важно не распространять свое влияние на «эрев рав» – то «смешанное множество», которое еще Творец повелел Моисею не брать с собой из Египта в Израиль, а нарушение Моисеем этого предписания привело к совершению греха золотого тельца. На этом постулате строилась организация еврейской общины.

Совсем иное дело в христианстве – «идите и проповедуйте Евангелие всей твари» означало не замыкание себя в рамках первоначальной – еврейской по своему составу и традициям – общине, но распространение на другие, порой очень другие культуры и вовлечение в свою среду представителей этих других культур, создание иной социально-культурной среды, в которой «нет иудея, нет эллина…» Но именно в этой ситуации, когда более «нет иудея, нет эллина», необходимо было что-то, что могло обеспечить схожее понимание того, что такое быть христианином. По крайней мере, историческая реальность показывала, что без схожего понимания этого Древняя Церковь себя не мыслила.

Харизматические лидеры раннехристианских общин такую роль выполнить не могли. Интересы единства в разных культурах, в разных социумах требовали организации. Харизматические личности могли найти себе место – при необходимых и благоприятных условиях – в организации, но они по природе своей не могут создать организацию. Организация не может держаться только на пророчестве и харизме, если речь идет о жизни организации в течение длительного времени.

Для этой цели – «проповеди Евангелия всей твари», причем проповеди организованной, христианству требовалось не пророчество и странствующая проповедь, но единое учение и единое священнодействие.

Единство учения приобретало особую роль в условиях распространения Евангелия среди различных народов, в различных культурах, в условиях приверженности различным философским школам. Полная свобода теологической мысли с неизбежностью обернулась бы плюрализмом учений, если даже при организованном официальном вероучении все равно возникали ереси. Единство, таким образом, становилось условием выживания Церкви.

Единство священнодействия приобретало особую роль в силу того, что лишь интеллектуального элемента было недостаточно для проповеди Евангелия: опять же, в силу указанных различий было бы утопично рассчитывать на интеллектуальное принятие учения о Христе, а тем более учения Христа – гораздо эффективнее и проще полагаться на проповедь его деяний, сотворенных им чудес, т.е. на первое место выступал элемент веры – чудеса не могут быть поняты «интеллектуально», «научно», но можно создать безупречный авторитет творца этих чудес. Каким образом? Его культом, священнодействием, поддерживающим этот культ. По-другому порой нереально доказать людям правильность этой религии.

Столь же естественно, что организацию могли создать те люди, которые выполняли организационные функции в христианской общине. Так и произошло – эту задачу выполнили епископы, которые первоначально отвечали именно за организационную сторону деятельности христианской (раннехристианской) общины, и именно они смогли стать той силой, которая была способна выполнить задачи организованного распространения и поддержания христианского вероучения. Как пишет А. Гарнак, «когда стали становиться все реже лица, по призванию являвшиеся проповедниками, пророками и учителями, и миссионерская организация превратилась в строго местную, эта сакральная должность (имеется в виду епископ – А. В.) стала также и учительскою должностью. Таким образом было достигнуто и определено монархическое положение епископа»[296].

Указанные процессы привели к возникновению и развитию епископальной церковной организации, в основе которой – трехуровневое строение клира – епископы, пресвитеры (священники), диаконы, а впоследствии эта структура получила теологическое обоснование, которое отводит епископам роль наследников апостолов.

При этом в развитии церковной организации сосуществовали «общинный» и «вселенский» элементы – существует несколько, много, все больше общин, и единство достижимо при существовании надобщинного уровня церковной организации. Таким надобщинным уровнем может быть, например, митрополия, объединяющая общины одной провинции, а в наивысшей перспективе – Вселенская Церковь. В этом зарождается укоренившееся впоследствии в христианстве понимание Церкви – в организационном смысле – как сосуществование единой Вселенской Церкви и отдельных епархий, возглавляемых епископами (в католической транскрипции – партикулярных Церквей).

Мы отметили эти процессы более чем лаконично, поскольку они не входят в предмет настоящего исследования. Задача состояла лишь в том, чтобы показать, что с точки зрения истории развитие церковной организации – это процесс, зависящий в значительной степени (а порой в первую очередь) не от вероисповедных аспектов, но от процессов организационного характера, от социально-политической и культурной сред. Впоследствии соответственно разнице этих «сред» возникает и разница в церковной организации в различных частях христианского мира – явление, разумно и необходимо обусловленное и не могущее быть основанием для взаимных обвинений друг друга в каком-либо «вероотступничестве».

2.4.2. Епископальная Церковь

Собственно об иерархии священнослужителей можно говорить, начиная с епископальной Церкви, – в рассмотренный выше харизматический период «духовенство» в лице апостолов, пророков и учителей не находилось в каком-то иерархическом соподчинении. Но не в Церкви епископальной – в основе ее устройства лежит именно иерархический принцип построения духовенства.

В ходе истории в разных Церквах существовал неодинаковый «набор» иерархических уровней духовенства[297]. Но при этом неизменно основу составляет трехзвенная иерархия «епископ – пресвитер (священник) – диакон». Эти уровни существуют от начала епископальной церковной организации и до наших дней как в католическом, так и в православном праве.

Епископы рассматриваются в качестве преемников апостолов: «Согласно учению Церкви, апостольское преемство передается от одного епископа к другому, и только епископы являются преемниками апостолов: пресвитеры и диаконы таковыми не являются… Епископ получает рукоположение по преемству от апостолов, а пресвитеры и диаконы поставляются епископами. Линия преемства епископов является единой и неразрывной, а рукоположения в сан пресвитера и диакона являются «разовыми» событиями: хиротония одного пресвитера или диакона никак не связана с хиротониями других пресвитеров и диаконов, она связана лишь с епископом, преемником апостолов, через которого благодать апостольства передается низшим клирикам. Данное экклезиологическое понимание сложилось уже во II веке и в основе своей осталось неизменным до сего дня»[298].

Такое экклезиологическое понимание лежит в основе канонического принципа взаимоотношения различных уровней иерархии и их соответствующих полномочий. Собственно канонические нормы по этому поводу, сформировавшиеся в период древнего права, следующие:

– епископу принадлежит вся полнота священной власти, он вправе совершать все священнодействия; пресвитеры вправе совершать все священнодействия, кроме рукоположения; диаконы не вправе самостоятельно священнодействовать, но помогают в священнодействии епископу и пресвитеру;

– «пресвитеры и диаконы без воли епископа ничего да не совершают, ибо ему вверены люди Господни, и он воздаст ответ о душах их»[299].

Эти основополагающие правила сохраняют свою силу и по сей день в обеих традициях.

К собственно священническому аспекту иерархии трудно что-то добавить, когда речь идет о сугубо канонических правилах, однако практическое осуществление священнодействия с самого начала показало необходимость не только священнических, но и иных – административных по своей природе – правил, относящихся к иерархическому устройству Церкви.

В древнем каноническом праве это проявилось прежде всего на епископском уровне, поскольку именно он имел первостепенное значение для структурирования Вселенской Церкви. Именно епископский уровень позволял решить две необходимые для этого задачи: упорядочить отношения между общинами, с одной стороны, и соотнести формирующуюся структуру Церкви со сложившейся структурой внешнего мира (государства), с другой. В связи с этим в древнем каноническом праве наряду со священнической иерархией начинает складываться епископальная же управленческая иерархия – при сохранении епископского служения как высшей степени священства появляются епископские должности, не прибавляющие каких-либо сакральных полномочий, но возлагающие на епископов управленческие функции. Все это в целом упорядочивало организацию Древней Церкви как союза отдельных христианских общин, возглавляемых епископами, объединяющихся во Вселенскую Церковь.

Упорядочение межцерковных (межобщинных, межепархиальных) отношений проявилось прежде всего в установлении территориальных пределов епископской власти. Епископ – глава епархии, представляющей собой местную (партикулярную) Церковь, и в качестве такового ему принадлежит вся полнота власти в епархии, но только в пределах своей епархии. «Каждый епископ имеет власть в своей епархии, и да управляет ею с приличествующей каждому осмотрительностью, и да имеет попечение о всей стране, состоящей в зависимости от его града, и да поставляет пресвитеров и диаконов, и да разбирает все дела с рассуждением»[300]. Но за пределами епархии его власть прекращается: «Областные епископы да не простирают своей власти на Церкви за пределами своей области, и да не смешивают Церквей… Не быв приглашены, епископы да не переходят за пределы своей области для рукоположения или какого-либо другого церковного распоряжения»[301]. Эти правила продиктованы стремлением решить первую из отмеченных выше двух задач – упорядочить отношения между церквами. По свидетельству комментаторов, «божественные отцы употребляли многие попечения, чтобы в церквах было благоустроение и мир»[302].

Что же касается второй задачи – соотнесения церковной структуры с внешним миром, с территориально-государственной структурой, то в этом аспекте показательно появление фигуры митрополита.

В соборных постановлениях Древней Церкви можно встретить отсылки к «древнему обычаю», согласно которому в Римской империи епископ митрополии – главного города провинции – именовался митрополитом и наделялся большим объемом полномочий, естественно, административных, не сакральных – по сравнению с другими епископами соответствующей провинции. Проявлялось это, по крайней мере, в трех аспектах.

Во-первых, в определенных пределах (и исключительно в административном аспекте) можно говорить о митрополите как своеобразной «надъепископской» инстанции. Хотя изначально в Апостольских канонах был заложен принцип «первый среди равных» (primus inter pares), согласно которому епископы не вправе что-либо делать без согласия на то первого епископа страны, но в то же время и первый епископ страны не может что-либо делать без согласия других епископов[303], впоследствии акцент смещается в ту часть формулы, согласно которой именно епископы не вправе что-либо делать без согласия митрополита, а не наоборот. Так, согласно постановлениям Антиохийского Собора, «в каждой области епископам должно ведать епископа, в митрополии начальствующего и имеющего попечение о всей области, так как в митрополию отовсюду стекаются все, имеющие дела. Посему рассуждено, чтобы они и честью преимуществовали и чтобы прочие епископы ничего особенно важного не делали без него, по издревле принятому отцами нашими правилу, кроме токмо того, что относится до епархии, принадлежащей каждому из них, и до селений, состоящих в ее пределах»[304]. Эта же тенденция просматривается и в последующих правилах – например, Первый Вселенский Собор уполномочил митрополитов утверждать поставление и рукоположение епископов[305].

Во-вторых, митрополит становится руководителем церковного Собора. Помимо организационных полномочий (например, назначение даты Собора), присутствие митрополита на Соборе меняло сам статус Собора – Собор, на котором присутствовал митрополит, рассматривался древними канонами в качестве «совершенного Собора» и имел право решать вопросы, не могущие быть предметом рассмотрения на Соборе в отсутствие митрополита (например, перемещение епископа из одной епархии в другую)[306].

В-третьих, митрополит стал каналом общения между Церковью и государством – древние правила воспрещают епископам обращаться к императору, минуя митрополита. Эти правила, впрочем, преследовали и другую цель – не допустить чрезмерного сближения Церкви и государства, в связи с чем и митрополит не имел права обращаться к царю непосредственно, но лишь направляя диакона с поручением передать царю соответствующий документ.

Впоследствии появляются и другие административные должности епископского уровня. В их числе:

– экзархи (в западной части Римской империи им соответствовали примасы), стоящие во главе более крупных, чем митрополии, церковных округов;

– патриархи, возглавляющие некоторые исторически наиболее важные крупные церковные области;

– архиепископы – предстоятели автокефальных Церквей, в определенной степени синоним митрополита.

Правительственная иерархия имеет место не только на уровне епископов, но и на уровне пресвитеров и диаконов. Так, например, в Русской Православной Церкви исторически известны сан протоиерея (священник – настоятель соборного храма) и протопресвитера, предполагавшего особо высокие церковные должности пресвитерского уровня (впоследствии, впрочем, они превратились из собственно должностей правительственной иерархии в персональные награды за личные заслуги), а в отношении диаконской степени – протодиаконы (главные диаконы кафедральных соборов) и архидиаконы.

Таким образом, в ходе развития епископальной церковной организации происходил процесс становления Церкви как иерархической структуры в двух аспектах – иерархии священнодействия и иерархии управления или, другими словами, степеней священства и правительственной иерархии клириков. Эти процессы материализовались в том числе в создании системы церковных должностей и званий, первоначально связанных с объемом определенных полномочий в правительственной иерархии, а впоследствии частично превратившихся в титулы, присваиваемые в качестве традиции или за церковные заслуги (например, в Русской Православной Церкви саны архиепископа и митрополита стали почетными званиями, присваиваемыми за церковные заслуги[307]), но не всегда соответствовавшие названию титула по своему содержанию[308].

Результатом этого процесса явилось то, что, наряду со священнической иерархией, Церковь – или Церкви – создали церковную власть. Этот процесс неизбежен в силу того, о чем мы говорили выше – в силу задачи «проповеди Евангелия всей твари», задачи распространения христианства, что требовало учета «времени и места», а также необходимости единой церковной организации, без которой христианство легко бы превратилось во множество различных духовных направлений, которые было бы сложно объединить одним наименованием.

Это привело к появлению Церкви в том числе и в таком аспекте, как церковная власть. Об этом мы поговорим в четвертой главе настоящей книги. Однако уместно сделать следующее замечание – церковная власть не должна пониматься только как что-то внешнее по отношению к отдельно взятым христианам, что-то вроде принципа «священнодействие – отдельно, власть – отдельно». Когда мы говорим о Церкви как единой организации и о церковной власти как средстве обеспечить это единство, это не следует представлять исключительно как внешнюю организацию, которая правовыми средствами заставляет поддерживать это единство. Нельзя упускать то немаловажное обстоятельство, что христианство не мыслит само богопознание вне Церкви, в этом смысле задача церковного единства – это не задача организации, навязываемая извне членам этой организации, а неизбежный путь служения. Уместно привести пространную цитату из протоиерея С. Булгакова: «Полнота правой веры и правого учения не вмещается в сознание отдельного члена, но сохраняется всей Церковью и передается ею из поколения в поколение как предание Церкви, и это Священное Предание есть самая общая форма сохранения Церковью своего учения различными способами. Предание есть живая память Церкви, которая содержит истинное учение, как оно раскрывается в ее истории. Это не есть археологический музей или научный каталог, и это не есть даже мертвый «депозит» веры; оно есть живая сила, присущая живому организму. В потоке своей жизни оно несет все свое прошлое во всех своих частях и во все времена… Как ни различна эпоха первохристианства от наших дней, однако приходится признать, что это одна и та же самотождественная Церковь, несущая в едином потоке своего Предания все времена своей истории и связующая единством жизни и общины апостола Павла, и ныне существующие Поместные Церкви… Общий принцип Предания состоит в том, что каждый отдельный член Церкви в своей жизни и сознании… должен стремиться к церковному всеединству Предания…»[309]

Вопросы иерархии, в особенности правительственной, с неизбежностью смыкаются с каноническим устройством Церкви, поэтому с целью избежать повторений мы уделим должное этим вопросам в главе об устройстве Церкви и церковной власти (глава 4).

Глава 3

СЛУЖЕНИЕ МОНАШЕСТВУЮЩЕГО. КАНОНИЧЕСКИЕ НОРМЫ О МОНАСТЫРЯХ И МОНАШЕСТВУЮЩИХ

3.1. Общие положения. Канонические нормы о монашествующих и монастырях в Древней Церкви

Пожалуй, не будет ошибкой сказать, что монашество является одной из наименее урегулированных сфер в каноническом праве – особенно если смотреть не собственно на количество норм, но на соотношение этого количества с «количеством» того духовного богатства, которое представляют собой монастыри. В известной русской поговорке «В чужой монастырь со своим уставом не ходят» уже на уровне привычного понимания выражено то положение дел, что каждый монастырь управляется своим уставом, своим, если угодно, «правом». В католическом каноническом праве можно даже указать нормативный аналог такого подхода: Кодекс оперирует понятием «наследие института», понимая под этим «замысел и намерения его основателей относительно природы, цели, духа и характера института, а также его здравые традиции»[310], а в ходе установления конкретных норм или принципов исходит из необходимости сохранения этого наследия. И такое положение дел вполне понятно и оправданно, если вспомнить, что монастырь – это особое духовное богатство, особая, внутренняя, мистическая практика, а в связи с этим задача права состоит, главным образом, вовсе не в том, чтобы детально регламентировать жизнь такого института, а в том, чтобы создать условия, при которых это духовное богатство, эти духовные традиции, наследие смогли быть сохранены, приумножены и использованы во благо. Само же духовное наследие, как и характер его действия в человеческом обществе, по самой своей природе не подлежит регулированию правом – в современном его понимании, нося более, опять же, пользуясь современным языком, мистический характер, деятельность которого подчиняется иным, не юридическим законам.

Поскольку эта книга посвящена каноническому праву, постольку изложение канонических норм о монашестве будет ограничено именно юридической сферой. Важно понимать, что в книге по каноническому праву невозможно рассмотреть многие практические аспекты монашеской жизни, они находятся за пределами юридической сферы. Кроме того, напомним, что нашей задачей является сбалансированное изложение подходов католического и православного права к различным видам служения, что оборачивается разумной краткостью.

Нам представляется возможным высказать следующий взгляд на причины появления монашеского служения. Если в человеческом теле какой-либо орган болен и не может работать в полную меру, другие органы вынуждены работать интенсивнее, компенсируя недостаточную работу больного органа. Если рассматривать Церковь как мистическое тело, то допустима следующая аналогия с человеческим телом: в силу недолжной работы органов этого мистического тела – недолжной работы человеков, отклонения их от правильного пути, одним из способов выживания общечеловеческого тела является удесятеренная работа других членов общечеловеческого тела. Когда одни члены общечеловеческого тела увязли до предела в греховной жизни, используя время своего пребывания в миру для наслаждения грехом в разнообразнейших его формах, другие члены, спасая этот мир, пребывают в ином, иноческом состоянии, отрекаясь от мира полностью, но при этом посвящая себя молитве за этот мир, благодаря которой он еще стоит.

Такого рода духовное наследие, духовное служение существует, признается и охраняется как в восточной, так и в западной традициях канонического права, которые неодинаково понимают каноническую суть статуса монаха. Так, в католической традиции утверждается, что «статус посвященной жизни по своей природе не является ни духовным, ни мирским»[311], а доктрина православного церковного права утверждает, что хотя монашество – и особое состояние в Церкви, оно при этом «не представляет собой третьего, наряду с клириками и мирянами, сословия в церковном народе, поскольку одни монахи принадлежат к чину клириков, а другие, как и простые миряне, не имеют сана»[312].

На первый взгляд при желании можно усмотреть принципиальную разницу в двух этих высказываниях, поскольку соответствующий канон Кодекса буквально подразумевает «третий статус», который не является ни духовным, ни мирским, а православная отрицает этот третий статус: из приведенной выше цитаты следует, что монах – это или клирик, или мирянин, в зависимости от того, принял ли он священнический сан.

В то же время мы не стали бы настаивать на абсолютизации такой разницы хотя бы в силу того, что содержательно монашеский (посвященный) статус и в одной, и в другой традиции формируется вокруг трех составляющих: целомудрие, послушание, бедность. Так, согласно Кодексу, посвященную жизнь принимают «те верные Христу, которые посредством обетов или других священных уз согласно собственным законам институтов исповедуют евангельские пути целомудрия, бедности и воздержания»[313]; а в православной доктрине указывается по этому поводу, что монашество – это один из путей обретения евангельского совершенства, которое «предполагает, помимо целомудрия, нестяжательство, бескорыстие, вплоть до отказа от всяких земных имений»[314].

Любопытно еще и другое обстоятельство: католическая традиция, позволяющая подразумевать в монашестве «третий статус», не рассматривает принятие монашества в качестве таинства, в то время как православная традиция, отрицая за монашеством специальный статус, рассматривает постриг как таинство. Другими словами, каждая традиция по-своему признает за монашеством (посвященной жизнью) что-то особенное, что хотя и не рассматривается в качестве особого статуса (Восток), тем не менее, не позволяет и отождествить монаха с мирянином или клириком, не являющимся монахом.

Зародившись в эпоху Древней Церкви, монашество прочно укоренилось как в восточном, так и западном (католическом) христианстве. При этом существует определенная разница в монашеской традиции на христианском Востоке и Западе, о которой протоиерей В. Цыпин утверждает следующее:

«На Западе со временем появились различия между монастырями по их целям, строю жизни, уставам – так сложились монашеские ордена. Древние монастыри, жившие по уставу св. Венедикта (лат. – Benedictus), и те обители, которые позже принимали этот устав, составили орден бенедиктинцев. В средневековье появились ордена доминиканцев, францисканцев, предикаторов, в эпоху Контрреформации – иезуитов.

Специализация» католических монастырей связана с тем, что уже в уставе преподобного Венедикта акцент сделан не на духовно-созерцательных и аскетических целях, а на церковно-практических. А цели эти многообразны. У одного ордена она церковно-просветительская, у другого – миссионерская, у третьего – собственно аскетическая, у четвертого – благотворительная»[315].

Итак, на Востоке монастыри преследуют преимущественно духовно-аскетическую цель, на Западе – церковно-практические. Это различие не следует абсолютизировать, поскольку в западных монастырях именно духовная практика рассматривается в качестве сердцевины монашеского служения (о канонических нормах речь пойдет ниже), а восточным монастырям не совсем чужда миссионерская деятельность и другая работа в миру – в тех пределах, в которых это совместимо с духовно-созерцательным деланием[316].

Кроме того, как одна, так и другая традиции исходят из того, что именно духовно-созерцательная деятельность является главной функцией монастыря. Прямое «западное» свидетельство тому следующее:

«Апостольство всех монашествующих заключается прежде всего во свидетельстве их посвященной жизни, которому они обязаны способствовать молитвами и покаянием.

Институты, целиком предназначаемые к созерцательной жизни, в мистическом Теле Христовом всегда занимают славнейшую часть, ибо они своими хвалами приносят Богу величайшую жертву, озаряют Народ Божий изобильнейшими плодами святости и подвигают его своим примером, а также приумножают его сокровенной апостольской плодотворностью. Потому, сколь бы настоятельной ни была потребность в деятельном апостольстве, членов этих институтов нельзя призывать к оказанию помощи в различных пастырских служениях»[317].

Итак, разница лежит в существовании большего количества призваний наряду с духовно-созерцательным, но не вместо него, из чего следует, что разницу монастырей на Западе и Востоке не следует абсолютизировать по данному основанию. Из дальнейшего изложения также можно усмотреть, что при различном «теоретическим» взгляде на статус (природу) монашества (посвященной жизни) содержательная структура в обеих традициях сходная. Другими словами, различное «доктринальное» понимание сути монашества не порождает канонически-правовых последствий, а значит, не имеет существенного значения и для настоящей книги. В то же время для целей каноническо-правового регулирования было бы неправильно игнорировать указанное различие, поскольку оно повлекло за собой и различную расстановку акцентов в таком регулировании в православном и католическом каноническом праве. Если на Востоке принципиально достаточно установить в самом общем виде статус монастыря в отношении епископской власти в рамках сложившейся церковно-организационной структуры, то на Западе саму структуру монашества (шире – посвященной жизни) следует привести к «общему знаменателю» с учетом разнообразия видов посвященного служения.

Каноническо-правовое регулирование монашества возникло не сразу – в течение достаточно длительного времени оно существовало без специально установленных правил, и только в V веке Халкидонский Собор установил некоторые правила относительно монахов. Не будет ошибочным утверждать, что регулирование монашества в каноническом праве Древней Церкви преследовало следующую двоякую цель: с одной стороны, не препятствовать развитию монашества как особой духовной традиции, а с другой – не допустить ситуации, при которой эта традиция представляла бы угрозу «церковному миру», т.е. каким-то образом входила в противоречие с уже сложившейся церковной организацией. Для этого было необходимо на минимально разумном уровне урегулировать два вопроса: во-первых, статус монастырей в рамках уже сложившейся епископальной церковной организации и, во-вторых, статус монахов в свете уже сложившегося канонического статуса клириков.

В отношении первого вопроса древнее каноническое право установило основной принцип, согласно которому устроение монастыря было невозможно без согласия епископа, на территории епархии которого создавался монастырь.

Смысл этого принципа легко усматривается из буквального содержания соответствующего канона:

«Созидание монастырей, дело толико важное и достохвальное, древле блаженными и Преподобными отцами нашими благорассудно изобретенное, усматривается ныне худо производимым. Ибо некоторые, дав своим имениям и усадьбам имя монастыря, и обещая посвятить оные Богу, пишут себя владельцами пожертвованного. Они ухищренно умыслили посвятить Богу единое наименование: ибо не стыдятся усвоять себе тоже власть и после пожертвования, какую не возбранялось им иметь и прежде. И такое кормчество примешалося к сему делу, что к удивлению и огорчению видящих, многое из посвященного Богу явно продается самими посвятившими. И не токмо нет в них раскаяния о том, яко попускают себе властвование над тем, что единожды уже посвятили Богу, но и другим бесстрашно передают оное»[318].

Логичным следствием такого положения дел явились следующие три правила, установленные тем же каноном:

– монастырь не может быть основан без согласия на то епископа, который при принятии соответствующего решения должен руководствоваться не в последнюю очередь имущественными соображениями, в связи с чем не допускается устроение монастыря, если это приводит к имущественному разорению епархии;

– все имущество, принадлежащее монастырю, учитывается в специальной книге, которая хранится в епископском делопроизводстве (это подразумевало и невозможность распоряжения имуществом монастыря без согласия епископа);

– лица, пожертвовавшие имущество на устроение монастыря, не вправе претендовать на игуменство.

Что же касается второго вопроса – статуса монахов, то древнее каноническое право затрагивает два аспекта данного вопроса: собственно статус монаха и правила, относящиеся к принятию монашества. Оба эти аспекта преследовали целью поставить заслон на пути, увы, имевшего иногда место притворного благочестия, псевдомонашества, о котором на том же Константинопольском (Двукратном) Соборе было сказано следующее:

«Некоторые восприемлют на себя токмо образ жития монашеского, не ради того, дабы в чистоте служить Богу, но ради того, дабы чтимого одеяния воспринять славу благочестия и тем обрести беспрепятственное наслаждение своими удовольствиями. Отринув одни свои власы, они остаются в своих домах, не исполняя никакого монашеского последования или устава»[319].

Итак, псевдомонастыри и псевдомонахи – немалая беда и угроза церковному миру – исходила от бесконтрольности как в отношении статуса монастыря, так и в отношении статуса монахов, что и потребовало принятия соответствующих канонических мер.

С целью создать юридический заслон псевдомонашеству Собор постановил, что воспрещается пострижение без пострижения в конкретный монастырь, которое должно было происходить в присутствии игумена, которому постриженный передавался для исполнения дальнейшего послушания в соответствующем монастыре[320]. Наряду с этим соборные правила воспретили самовольный переход монахов в другой монастырь, равно как и любое беспричинное оставление своего монастыря (исключением являлся перевод монаха в другую обитель по решению епископа). Как отказ монаха возвратиться в свой монастырь, так и нерадение настоятеля о возвращении монаха влекло за собой отлучение[321].

Но даже искреннее желание принять монашество не могло быть принято на веру – наряду с верой желающий принять монашество должен был пройти через испытание, по результатам которого можно было судить о его готовности к монашеской жизни: «… отречение от мира без рассуждения и испытания много вредит монашескому благочинию. Ибо некоторые опрометчиво повергают себя в монашеское житие, и пренебрегши строгость и труды подвижничества, снова бедственно обращаются к плотоугодной и сластолюбивой жизни»[322]. По этой причине соборные правила постановили обязательность трехлетнего послушания, по результатам которого можно было судить о готовности человека к монашеской жизни[323]. Авторитетный комментатор восточного канонического права Вальсамон замечает по поводу необходимости трехлетнего послушнического искуса: «… в таком случае и сам он не будет раскаиваться в своей опрометчивости, но примет монашеский образ от всей души; если же не понравится ему быть монахом, то без предосуждения может удалиться из обители и возвратиться в мирскую жизнь. И игумен, подвергнув в указанный срок строгому испытанию его жизнь, изберет одно из двух, то есть или пострижет его, как достойного, или позволит удалиться, как неспособному»[324].

Принятие монашества по итогам испытательного послушания имело своим каноническим результатом «мирскую смерть» монаха, что выражалось в двух аспектах: личном – т.е. в безбрачии, и имущественном – т.е. в воспрещении иметь какую-либо собственность.

Безбрачие монаха предполагалось уже в самом монашеском обете. Василий Великий в связи с этим называет обет монашества единственным мужским обетом, который молчаливо предполагает безбрачие, хотя он же в своем 19-м правиле рекомендует и явно испрашивать у вступающего в монашество обет безбрачия.

Если до вступления в монастырь у монаха была собственность, то он имел право распорядиться принадлежащим ему имуществом любым законным образом, но после принятия монашества все поступающее в его пользу имущество рассматривалось как собственность монастыря. Существовало и правило на частный случай: если монах что-либо зарабатывал и из любостяжания осмеливался не отдать монастырю, то епископу предписывалось раздать эти деньги нищим[325].

Древнее каноническое право также содержало ряд правил, относящихся к посвященной жизни женщин, которая была известна в трех формах: монахини, диакониссы, вдовы.

Соборное право ввело возрастные ограничения в отношении диаконисс и вдов, установив минимальный возрастной ценз для диаконисс 40 лет, для вдов, следуя предписаниям апостола Павла, – 60. Зонара объяснял данную разницу следующим образом: женщина, которая до сорокалетнего возраста соблюла себя в чистоте и пребыла не испытавшею удовольствия от сообщения с мужем и приняла служение диакониссы, по всей вероятности, нелегко может склониться к браку и прийти к пожеланию смешения, которое еще не испытала. А вдова, наслаждавшаяся ложем мужа и вкусившая удовольствие от смешения с мужем, может быть более склонна к этой страсти[326].

Естественно, что посвященная жизнь женщин предполагала безбрачие, нарушение данного правила влекло за собой лишение церковного общения. В то же время соборное право допустило широкую свободу усмотрения местного епископа в данных вопросах, который имел «полную власть в оказании таковым человеколюбия»[327]. Комментаторы указывают на применимость к таким случаям 60-го правила Василия Великого, согласно которому нарушители данного обета подлежали епитимье как за грех прелюбодеяния. Поскольку, таким образом, нарушение обета безбрачия рассматривалось как прелюбодеяние, то исключалось заключение брака с мужчиной, с которым этот грех имел место; если же нарушение обета безбрачия имело место со стороны вдовы, то она лишалась содержания от Церкви[328].

Наличие в Древней Церкви посвященной жизни женщин в немонашеских формах говорит о том, что уже в тот период проявилась возможность иных – немонашеских форм посвященной жизни. Впоследствии эти возможности реализовались в западной традиции, в которой сейчас наряду с институтами монашествующих существуют (и в тех пределах, в которых это возможно, урегулированы универсальным правом Римской Церкви) секулярные институты и общества апостольской жизни, а также индивидуальные посвящения дев, вдов и отшельниц. Поскольку в восточной традиции эти формы не получили сопоставимого развития, мы ограничиваемся только констатацией наличия таких форм на Западе без их подробного описания, исходя из сравнительно-правовой направленности данной работы.

3.2. Препятствия к монашеству

Как уже указывалось выше, выбор любого христианского служения предполагает необходимую зрелость лица и соответствующую подготовку. Эта истина находит выражение в праве в виде установления препятствий, направленных на то, чтобы отсечь от соответствующего служения лиц, явно для него непригодных. Монашество – не исключение из этого правила, в связи с чем мы имеем в каноническом праве препятствия для принятия монашеского пострига.

Этот вопрос справедливо предварить оговоркой, согласно которой от кандидата в монашеское служение не требуется такой безукоризненной – с точки зрения соответствующей христианской конфессии – жизни, предшествующей постригу, которая требуется, по общему правилу, от священника. Как справедливо замечает В. С. Цыпин, «необходимо только искреннее покаянное настроение. Даже самый порочный образ жизни в прошлом не препятствует постригу, ибо монашество суть подвиг непрестанного покаяния»[329]. Этот подход получил каноническое закрепление в Квинисексте, согласно которому никакое прежнее грехопадение не препятствует человеку оставить многомятежную бурю житейских дел и вступить в монастырь для покаянной жизни[330], что имеет евангельское основание в словах Иисуса «приходящего ко Мне не изгоню вон»[331].

В силу этого собственно каноническое право устанавливает более узкий круг препятствий к монашеству, нежели к священству и даже к браку, но при этом нельзя упускать из виду следующее важное обстоятельство, исходящее из специфики монашеского служения. Если, например, брак, как уже говорилось, – это не просто удовлетворение человеком своих потребностей, а форма служения, но при этом являющаяся еще и одним из основополагающих прав человека, то о монашестве так сказать нельзя, в том смысле, что не может быть признано за каждым человеком его «неотъемлемое право стать монахом». Напротив, для этого требуется особое призвание и расположение души, не просто уровень «нормальной» человеческой зрелости, как в случае брака. И в связи с этим давно и оправданно укоренилась традиция, согласно которой настоятелю монастыря принадлежит право определить пригодность человека к монашескому служению.

Показательно в этом смысле следующее положение Кодекса: «Проявляя бдительную заботу, настоятелям следует принимать в новициат лишь тех, кто, помимо требуемого возраста, обладает здоровьем, подходящим характером и достаточной зрелостью, чтобы усвоить присущий институту образ жизни»[332]. Вопрос о пригодности кандидата с точки зрения его характера и достаточной – с точки зрения именно конкретного монастыря – зрелости, таким образом, справедливо оставлен на усмотрение настоятеля. Аналогична ситуация в православной традиции. Как сказано, например, в проекте Положения о монастырях и монашествующих, «препятствиями к оставлению трудника при монастыре в качестве послушника могут быть душевный недуг или неуступчивый характер, который не позволяет ему безропотно принимать правила монастыря, побуждает требовать для себя особых условий и отказ утесняя самолюбие служить братии. Не полезно оставлять в монастыре тех, кто обнаруживает склонность к разногласиям и ссорам, постоянно поддается ропоту и унынию и, несмотря на советы и увещания, не показывает намерения к исправлению. Подобные люди будут нарушать внутренний строй жизни обители и могут оказывать неблагоприятное воздействие на братию»[333].

Это означает, что когда каноническое право устанавливает препятствия к монашескому служению, речь может идти только о внешних препятствиях, но это не должно пониматься так, что если внешних препятствий не существует, то человека обязаны допустить к монашескому служению. Вопрос решается исследованием состояния души человека и здесь последнее слово всегда за настоятелем, а не законом. Показательно в этом отношении и другое каноническое положение католической традиции, позволяющее соответствующему монашескому ордену (институту посвященной жизни) дополнительно устанавливать другие препятствия, наряду с теми, которые предусмотрены Кодексом. Как мы уже видели, такой подход недопустим, когда речь идет о препятствиях к браку и даже священству.

Итак, о канонических – внешних – препятствиях к монашеству.

В качестве первого препятствия следует назвать возраст, по достижении которого можно принимать решение. В ходе исторического развития канонического права он был различен в разные исторические периоды и сохраняет различие и сейчас в православной и католической традиции. Основное назначение возрастного ценза – способствовать тому, чтобы ко времени принятия решения о монашестве человек достиг достаточной духовной зрелости и избежал тех негативных последствий, который могут наступить при невыполнении этого условия (особенно с учетом того, что монашеский статус пожизнен в смысле получения монахом своеобразного аналога «неизгладимой печати», которая остается при уходе из монастыря и фактическом возвращении к мирской жизни).

Именно из этого исходил Архиерейский Собор 2000 г., который принял решение о возрастном цензе для монахов (имеется в виду пострижение в мантию – об этом чуть ниже), равном 30 годам. Исключение из этого правила установлено в отношении учащихся духовных школ и вдовых священнослужителей.

Католическое право устанавливает 17-летний возраст для новициата (об этом чуть ниже), 18-летний возрастной ценз для принесения временных монашеских обетов и 21-летний – для принесения постоянных монашеских обетов, а в восточной католической традиции минимальный возраст для новициата – 18 лет[334]. Опять же показательно, что, помимо возраста, кандидат должен располагать зрелостью – Кодекс не ставит знак равенства между этими понятиями[335].

Другие препятствия исходят из того, что у принимающего монашество не должно быть каких-либо обязательств, несовместимых с монашеским служением. Можно утверждать, что каноническое право заботится о том, чтобы уход в монастырь не был уходом от мирских проблем, но свободным выбором, сделанным человеком, уже до того освободившимся от мирских проблем.

На первом месте, в связи с этим, конечно же, стоит вопрос о брачном статусе кандидата. Католическое право в связи с этим стоит на категорической позиции, согласно которой «недействительным образом принимают новициат лица, на данный момент состоящие в браке»[336]; а поскольку в качестве условия действительности монашеских обетов Кодекс рассматривает должное прохождение новициата, то из этого логически следует, что монашество исключается для лиц, состоящих в браке.

Православная традиция подходила к данному вопросу мягче, допуская уход в монастырь женатых мужчин и замужних женщин, однако при этом было необходимо:

– взаимное согласие со стороны и мужа, и жены поступить в монастыри;

– отсутствие у таких супругов детей либо наличие у них взрослых детей, которые уже не нуждались в родительской помощи.

Помимо брачного статуса, препятствием могут стать любые другие мирские обязательства человека, которые могут воспрепятствовать ему посвятить себя всецело монашеской жизни. Понятно, что исчерпывающий перечень таких обстоятельств привести невозможно, уместно процитировать общий подход к вопросу, как он выражен в Положении о монастырях: «Перед тем, как дать благословение человеку на проживание при монастыре в качестве трудника, игумен проводит с ним собеседование, выясняет у него обстоятельства его жизни. При этом игумену следует обратить внимание на возможное наличие внешних препятствий к поступлению в монастырь. Такими препятствиями являются, в частности… наличие несовершеннолетних детей, требующих опеки (игумену должна быть представлена справка о семейном положении), нахождение под судом или следствием, обремененность долговыми обязательствами или обязательствами по выплате алиментов»[337].

В католическом праве также устанавливается запрет принимать в новициат «тех, кто обременен долгами и не может с ними расплатиться»[338]. Кроме того, католическое право запрещает принимать в новициат или допускать к монашеским обетам тех, кто уже связан таковыми с другим институтом посвященной жизни[339].

Опять же, в свете сказанного выше, не следует понимать приведенный в Положении о монастырях и в Кодексе перечень как исчерпывающий – в силу буквального смысла ст. 6.1 Положения он не носит исчерпывающего характера (на что указывает оговорка «в частности»), равным образом Кодекс предоставляет настоятелю право потребовать от кандидата иных сведений, как предусмотренных собственным правом института, так и других, даже с обязательством хранить их в тайне[340].

Отметим только еще один важнейший аспект, который традиционно рассматривается в свете препятствий, – добровольность принятия решения о монашестве (посвященной жизни). В истории было достаточно примеров насильственного, принудительного пострижения в монахи, в том числе по политическим мотивам, равно как и обещания родителей, направленные на пострижение детей в монахи. Однако эта практика не имеет канонических оснований, напротив, в каноническом праве со времени Квинисекста утвердилось правило, в соответствии с которым в монахи может быть принят только человек, дающий твердый обет, происходящий от ведения и рассуждения[341], что уже по самой природе своей предполагает добровольность принятого решения. Аналогичен подход католической традиции, которая рассматривает вступление в новициат либо принесение монашеских обетов под влиянием страха или обмана, а также принуждения в качестве оснований недействительности соответственно приема в новициат или самих обетов; причем такие последствия наступают и в том случае, когда настоятель принял эти обеты по тем же мотивам[342].

3.3. Монастырь в каноническом праве

Каноническому праву не известно монашество вне монастыря – не в смысле невозможности физического нахождения вне стен монастыря, но в смысле невозможности монашеского служения без принадлежности к канонически признанному институту такого служения. По этой причине возникает необходимость канонического регулирования статуса монастырей и иных институтов посвященной жизни. Такое регулирование носит достаточно ограниченный характер, поскольку по природе своей общество посвященной жизни выражает не волю компетентной церковной власти, но следование евангельским советам в традиции харизмы своего основателя, которая в том числе может принимать и форму преимущественно или всецело духовно-созерцательного служения, что принципиально невозможно канонически урегулировать. Отсюда и знаменитое «в чужой монастырь со своим уставом не ходят».

Указанные обстоятельства определяют тот круг предметов регулирования статуса монастырей, который принципиально достижим методами канонического права и который гораздо уже, чем регулирование иных вопросов церковно-организационного характера, таких как иерархия, церковная власть и другие. Тем самым в силу объективных причин поддерживается тот подход к регулированию канонического статуса монастырей, который проявил себя еще в древнем праве, которое уделяло этому вопросу внимание лишь постольку, поскольку это было необходимо для охранения общецерковного мира.

Логика построения данной главы обусловлена тем, что монастыри существуют как в католической, так и в православной традиции, в то время как другие институты посвященной жизни – это отличительная черта католической традиции. Соответственно этому мы вначале остановимся на каноническом статусе собственно монастырей, сравнив таковой в обеих традициях, а впоследствии отдельно скажем об институтах посвященной жизни в каноническом праве Римско-Католической Церкви.

3.3.1. Православная традиция

Канонический статус монастыря . В свете канонического статуса монастыря в православной традиции имеет значение, прежде всего, деление монастырей на епархиальные и ставропигиальные. Разница состоит в том, что епархиальный монастырь подчинен юрисдикции соответствующего епископа, на территории епархии которого он расположен, в то время как ставропигиальный монастырь подчинен юрисдикции патриарха. Название связано с тем, что термин «ставропигия» означал водружение креста при основании монастыря патриархом. Такое положение дел известно в православной традиции уже достаточно давно – с XVII века[343], до того известны были только епархиальные монастыри, что соответствовало традиции права Древней Церкви, которое, как уже указывалось, допускало воздвижение монастыря и управление его имуществом исключительно с согласия епископа[344]. В Русской Православной Церкви исторически – в синодальную эпоху – ставропигиальными назывались монастыри, находившиеся в ведении Синода, а не епархиальных архиереев.

Показательно, что в настоящее время, согласно Уставу Русской Православной Церкви, решение вопроса об открытии епархиальных монастырей также принадлежит Патриарху, а в соответствии с Положением о монастырях ему же принадлежит право общего надзора в отношении епархиальных монастырей, в то время как по Уставу Русской Православной Церкви «высшее начальственное наблюдение» остается в ведении епархиального архиерея.

Органом исполнительной власти по вопросам монастырей и монашества является Синодальный отдел по монастырям и монашеству, который в соответствии со своим уставом:

– осуществляет помощь Патриарху в управлении ставропигиальными монастырями, а в отношении епархиальных монастырей выполняет общий надзор по особым поручениям Патриарха совместно с епархиальным архиереем и Управлением делами Московской Патриархии;

– направляет своих представителей во вновь открывающиеся или представленные к упразднению монашеские общины. В случае необходимости организует ревизионные проверки;

– проводит коллегиальное собеседование с кандидатом на должность игумена и направляет его в один из благоустроенных монастырей Русской Православной Церкви или иной Поместной Православной Церкви для знакомства с устроением иноческой молитвенной жизни и распорядком трудовых послушаний в обители;

– готовит отзывы/отчеты Патриарху на обращения епархиальных архиереев об открытии или упразднении епархиальных монастырей, назначении и освобождении от должности наместников, игуменов и игумений обителей.

Кроме того, Синодальный отдел по монастырям и монашеству может (по благословению Патриарха) созывать и проводить собрания игуменов монастырей Русской Православной Церкви, а также различные форумы (чтения, конференции и пр.) монашествующих Русской Православной Церкви.

Положение также допускает создание монастырей, приписных к ставропигиальным, в этом случае ответственность за управление монастырем возлагается на игумена ставропигиального монастыря. Кроме того, монастыри могут располагать подворьями, которые являются структурным подразделением монастыря, расположенным за пределами самого монастыря; подворья могут открываться с различными целями – миссионерские, представительские, хозяйственные и др. Подворья ставропигиальных монастырей подчинены Патриарху, подворья епархиальных – соответствующему архиерею, но если подворье расположено на территории другой епархии, то общее правило состоит в том, что в церковно-иерархическом порядке они подчинены местному архиерею, а в хозяйственной деятельности – игумену своего монастыря; более подробный статус подворья определяется соглашением двух епархиальных архиереев.

Формы организации монашеской жизни . Независимо от своего ставропигиального или епархиального статуса, монастыри в восточной традиции традиционно делились на три группы в зависимости от характера организации жизни монашествующих. В связи с этим известны общежительные монастыри (киновии), скитское жительство (келиотство), отшельничество (пустынножительство, анахоретство).

Скит представляет собой небольшое монашеское поселение в уединенном месте с более строгим порядком внутренней жизни. Основным занятием скитской братии является сугубо духовное делание (богомыслие, молитва, чтение Священного Писания и святоотеческих книг), а также рукоделие. Что же касается других видов деятельности, то они допускаются в степени, не препятствующей скитскому укладу жизни.

Отшельничество представляет собой монашеское служение, предполагающее сугубое уединение ради молитвы и богомыслия.

При этом наиболее традиционной и – более того – наиболее желательной формой монашеской жизни в восточной традиции вообще и в Русской Православной Церкви в частности являются общежительные монастыри. Показательно в этом отношении Определение Священного Собора 1918 г.: «Общежитие, согласно иноческим обетам, признается по сравнению с необщежитием более высокой формой иноческой жизни, и потому общежительные монастыри должны и впредь оставаться общежительными, а необщежительные желательно обращать в монастыри общежительные там, где это возможно по местным условиям».

Данный подход, впрочем, не следует рассматривать как подавление других форм монашеского опыта – напротив, современный общежительный монастырь предоставляет возможности для реализации всех трех названных форм.

Так, согласно Положению о монастырях (п. 4.1.2.), скиты могут создаваться при монастырях, при этом скит управляется скитоначальником, подчиненным игумену монастыря. Отшельничество может быть реализовано как особая форма монашеского делания при духовно благоустроенном монастыре, в том числе в виде затворничества в пределах обители (п. 4.1.3.), более того, само монастырское общежитие рассматривается как форма подготовки к отшельничеству, поскольку к нему допускаются лишь те, кто получили необходимый духовный опыт в общежитийном монастыре, и только с благословения духовного собора во главе с игуменом.

Управление монастырем . Управление монастырем подразумевает два аспекта: «внешний», т.е. управление (руководство) монастырем в сложившейся церковной иерархической структуре, с одной стороны, и «внутренний», т.е. внутреннее управление монастырем, с другой. О внешнем аспекте речь шла выше, когда рассматривался канонический статус монастыря.

Что касается внутреннего управления монастырем, то на уровне положения о монастырях и монашествующих обозначены два органа – игумен и духовный собор.

Игумен назначается по решению Патриарха и Священного Синода по представлению епархиального архиерея. При этом, предлагая кандидата на должность игумена, епархиальный архиерей в соответствии с традицией может предложить собственного кандидата, по возможности, из числа насельников обители, либо выдвинуть в качестве кандидата преемника, подготовленного предыдущим игуменом, либо предоставить братии монастыря выбрать кандидата.

Учитывая особое монашеское духовное служение, было бы напрасным ожидать от канонических нормативных актов какого-либо перечисления полномочий данных органов, сопоставимых с перечнем компетенции представителей государственной власти. Например, Положение о монастырях определяет эти вопросы следующим образом:

«Игумен – это духовный отец всего братства вверенной его руководству обители.

Игумен монастыря, обладая духовной и административной властью в пределах, установленных уставом и традицией обители, как отец воспитывает братьев не столько словами, сколько своим примером и работой над собственным духовным состоянием. Духовное руководство братией – главнейшая обязанность игумена, ибо он будет обязан дать пред Богом ответ за каждого члена братства…

Кандидат в игумены должен иметь необходимые для этого послушания качества, обладать духовной рассудительностью, способностями к управлению, любовью к братии, иметь достаточный опыт монашеской жизни в обители и быть готов самоотверженно исполнять свое послушание ради пользы обители до конца своей жизни».

Духовный собор является совещательным органом при игумене, который созывает его для рассмотрения всех важнейших дел монастырской жизни. В состав этого органа входят основные должностные лица монастыря и другие насельники, обладающие необходимыми качествами. Положение о монастырях для определения компетенции духовного собора цитирует Паисия Величковского, согласно которому «настоятель, являя собой всему собору образ смиренномудрия и во всем согласного и единомысленного союза духовной любви, должен всякое дело начинать и творить не сам по себе, без совета, но собирая искуснейших в духовном рассуждении братьев и по совету с ними, исследуя и Писание, да не будет что-либо противно Богу, Божественным заповедям и Писанию, – так следует начинать и творить многие важнейшие дела».

3.3.2. Католическая традиция

Канонический статус монастыря . В западной католической традиции имеет место деление монастырей (шире – институтов посвященной жизни) на институты понтификального права и диоцезного права, что схоже с православной традицией деления монастырей на ставропигиальные и епархиальные, а в восточной традиции – на институты понтификального права, патриаршего права или епархиального права[345], при этом употребляется и сам термин монастырь[346], а по отношению к монастырям патриаршего права -«ставропигиальный» монастырь[347]. Институтами папского права являются те, которые учреждены Апостольским Престолом непосредственно, либо учреждены иной властью и но такое учреждение впоследствии было утверждено официальным декретом Апостольского Престола; если же институт был учрежден диоцезным епископом и не получил от Апостольского Престола декрета о своем учреждении, он является институтом диоцезного права[348]. При этом у Римского Папы есть право изъятия институтов посвященной жизни из управления местных ординариев с подчинением их своему управлению или управлению иной церковной власти[349].

Если институт является институтом папского права, то в отношении внутреннего управления и дисциплины он непосредственно и исключительно подчиняется власти Апостольского Престола[350]; если же он является институтом диоцезного права, то находится «под особым попечением диоцезного епископа», а в восточной традиции – соответственно патриарха или епархиального епископа[351]. Но при этом подчинение как в одном, так и в другом случае не должно пониматься в смысле полного подчинения и отсутствия автономии – напротив, в обоих случаях институт посвященной жизни сохраняет свою автономию во внутренней жизни и управлении[352], цель которой – следование духовной традиции института в соответствии с замыслом его духовного основателя.

Опять же, подобно православной традиции, если институт является институтом диоцезного права, это не означает отсутствие связи с Апостольским Престолом, какого-либо полного изъятия его из-под власти Апостольского Престола. Напротив, прямое указание по этому поводу гласит следующее: «Будучи особым образом преданы служению Богу и всей Церкви, институты посвященной жизни на особых основаниях подчиняются высшей власти Церкви», а все члены институтов посвященной жизни «обязаны оказывать повиновение Верховному Понтифику как высшему своему настоятелю, в том числе и в силу священных уз послушания»[353]. На уровне Кодекса даже установлены некоторые конкретные формы связи с Апостольским Престолом, такие как обязанность руководителя института направлять Апостольскому Престолу краткий обзор состояния и жизни института, заботиться о соблюдении в институте документов Святого Престола, имеющих отношение к институту[354].

Для католической традиции характерно также не свойственное православной деление монастырей на монастыри «своего права» (monasterium sui juris) и монастыри, не являющиеся таковыми. Дело в том, что в рамках одного монашеского ордена может существовать несколько монастырей, объединенных друг с другом общим руководством. Но это не обязательное правило, существуют и монастыри, которые не связаны с другими институтами (монастырями) какими-либо административными отношениями – в этом последнем случае перед нами монастырь своего права[355].

Формы организации монашеской жизни . Католическая традиция сходится с православной в предпочтении общежительного монастыря. Само каноническое понимание института посвященной жизни в католическом праве исходит из того, что это, по словам Кодекса, братская жизнь, посредством которой все члены института образуют во Христе как бы особую семью[356]; другое положение Кодекса предписывает всем монашествующим «проживать в своей монашеской обители, ведя совместную жизнь, и не покидая ее без разрешения своего настоятеля»[357].

Отшельничество (пустынножительство) признается католическим правом как иная, не институтская форма посвященной жизни. Универсальное право Римской Церкви не предписывает пустынножительство в пределах монастыря как предпочтительную форму отшельничества, ограничиваясь указанием на то, что вопрос о форме пустынножительства должен решаться соответствующим диоцезным епископом, при этом соответствующий образ жизни должен происходить под его руководством[358]. Иная ситуация в восточной католической традиции, для которой характерен восточно-христианский подход к вопросу: для монаха возможно отшельничество с разрешения настоятеля монастыря «своего права» при условии, что соответствующее лицо пробыло в монашестве не менее шести лет; отшельник подчинен настоятелю, который вправе прекратить его отшельничество, в том числе даже против воли самого отшельника[359].

В западной католической традиции сложно усмотреть точный аналог православному келиотству – определенную аналогию можно усмотреть в затворе, однако весьма условную, поскольку речь идет не об ином образе жизни в общежительном монастыре, а либо об организации специального места в монастыре, закрытого для мирян, либо в целом об организации жизни монастыря, по своей духовной традиции предназначенного к духовно-созерцательной жизни[360].

Католической традиции известны и монашеские ордена, и конгрегации (в зависимости от типа обетов, что в настоящее время утратило каноническое значение), этим термином в общем плане обозначают монастыри, «объединенные под единым руководством», при этом отдельные монастыри сохраняют свою автономию[361]. Монашеские ордена в западной традиции достаточно многочисленны и разнообразны, уместить их в какой-либо разумный анализ или просто описание в рамках настоящей книги не представляется возможным. Из числа наиболее известных в западной традиции орденов отметим:

– Общество Иисуса (иезуиты) – монашеский орден, основанный Игнатием Лойолой в XVI веке, осуществляет апостольское служение, главным образом, в форме миссионерской, просветительской и научной деятельности, действует на основе конституции[362].

– Орден проповедников (доминиканцы) – монашеский нищенствующий орден, основанный в XIII веке Домиником Гусманом для проповеди Евангелия «словом и примером», действует на основе устава св. Августина и конституции[363].

– Орден святого Бенедикта (бенедиктинцы) – монашеский орден, основанный Бенедиктом Нурсийским в VI веке, является созерцательно-деятельным орденом, уделяет особое внимание литургии, интеллектуальному и физическому труду, религиозному искусству, миссионерской и пастырской деятельности, действует на основании устава своего основателя – св. Бенедикта[364].

– Орден меньших братьев (францисканцы) – нищенствующий монашеский орден, основанный святым Франциском Ассизским в XIII веке для ведения евангельского образа жизни и подражания Иисусу Христу; орден известен выдающимся вкладом в богословие, философию, церковное искусство, действует на основании устава своего основателя и ряда других документов (действует в качестве нескольких независимых орденов)[365].

– Августинцы – монашеские ордена (в т.ч. августинцы-эремиты, третий орден св. Августина, августинцы-реколлекты, босые августинцы), деятельность которых основывается на уставе св. Августина[366].

– Кармелиты – монашеский орден, берущий свое начало в подвижничестве монахов-отшельников горы Кармель, своими духовными покровителями кармелиты признают пророков Илию и Елисея[367].

Управление монастырем . Канонические правила об управлении монастырем в католической традиции также исходят из того, что монастырь управляется настоятелем и коллегиальным органом, но при этом с особенностями, проистекающими опять же из исторического контекста развития монашества в западном обществе.

Прежде всего католическому праву известны различные уровни настоятелей – собственно настоятель, старший настоятель и верховный руководитель (supremus moderator). Как только что указывалось, в рамках одного монашеского ордена может существовать несколько монастырей, соответственно, руководитель одного монастыря является настоятелем, а руководитель провинции – объединения нескольких обителей – именуется старшим настоятелем, такой же титул носят его викарии или настоятели обители «своего права». Наконец, верховный руководитель располагает властью в отношении всех провинций, обителей и членов института[368]. Восточная католическая традиция к числу старших настоятелей относит президента монашеской конфедерации, настоятеля монастыря «своего права», генерального настоятеля ордена или конгрегации, провинциального настоятеля[369].

Исходя из духовной специфики должности настоятеля, его обязанности закреплены в Кодексе в гораздо более пастырском, нежели юридическом стиле, который сложно поддается конспективному изложению и гораздо более располагает к дословному цитированию:

«Свою власть, полученную от Бога через служение Церкви, настоятелям следует осуществлять в духе служения. Посему им надлежит, послушествуя воле Божией в исполнении своих обязанностей, править подвластными как детьми Божиими и, с уважением к человеческой личности способствуя добровольному их повиновению, охотно выслушивать их, а также содействовать их единодушию во благо института и Церкви, причем их власть решать и предписывать, что следует делать, остается незыблемой.

Настоятелям подобает усердно исполнять свою должность и вместе с порученными им членами института стремиться к созиданию братской общины во Христе, в которой прежде всего искали и любили бы Бога. Посему им следует окормлять монашествующих, часто питая их словом Божиим, и приводить их к празднованию священной Литургии. Настоятели должны подавать им пример пестования добродетелей и соблюдения законов и традиций своего института, подобающим образом приходить им на помощь в их личных нуждах, заботливо печься о больных и навещать их, порицать нарушителей спокойствия и ободрять робких, ко всем проявляя терпение…

Настоятелям следует признавать за членами институтов подобающую свободу в отношении таинства покаяния и духовного руководства, соблюдая, однако же, дисциплину института. Настоятелям надлежит по нормам собственного права заботиться о том, чтобы в распоряжении членов института были подходящие духовники, которым можно было бы часто исповедоваться… Настоятелям не следует принимать исповеди у своих подвластных, если только те сами не попросят об этом… Однако настоятелям запрещается каким бы то ни было образом склонять членов института к тому, чтобы они открывали им свою совесть»[370].

Что касается коллегиальных органов монастырского управления, то для западной католической традиции характерно наличие двух видов таких органов: совет и капитул.

Совет является коллегиальным органом, который должен быть при каждом настоятеле и функция которого состоит в оказании настоятелю помощи при исполнении им своей должности[371]. Как универсальное право, так и собственное право института может устанавливать случаи, когда согласие совета необходимо для принятия решения, в этом случае решение считается принятым, если за него высказались более половины членов совета.

Что касается капитула, то универсальному праву Церкви известны генеральный капитул института и другие капитулы, определенные правом каждого института. Генеральный капитул призван «блюсти наследие института… и содействовать надлежащему обновлению применительно к этому наследию»; при этом он располагает таким серьезным полномочием, как избрание верховного руководителя института, к его компетенции также относится рассмотрение важнейших дел института, издание общеобязательных для института норм. С учетом таких важнейших функций каноническое право установило требование, согласно которому при образовании капитула должно быть обеспечено представительство всего института[372]. Более детальная процедура деятельности капитула должна определяться конституциями, при этом универсальное право Церкви признает за каждым членом института право направить генеральному капитулу свои пожелания и предложения[373].

В восточной католической традиции настоятели монастырей избираются на совете старцев (synaxis), который является коллегиальным органом монастыря. Кроме того, настоятелям предписано назначать финансового директора монастыря. В целом Восточный кодекс в значительной степени отдает решение вопросов управления монастырями общему праву и типикону (уставу) соответствующего монастыря «своего права»[374].

3.4. Канонический статус монаха

В обеих традициях монашество (посвященная жизнь) не предстает как что-то возникающее одномоментно, но представлено как процесс постепенного восхождения в этом направлении служения. Этим обстоятельством, этим предназначением в значительной степени определяется характер норм, которые определяют канонический статус монашествующих. Само понятие статуса в применении к посвященной жизни преследует не ту же цель, что в современной светской правовой системе, которая состоит в числе прочего в определении неотъемлемых прав человека и установлении правовых средств их защиты. Канонически очерченный статус посвященной жизни преследует цель определить, насколько конкретный человек способен к такой жизни, установить такие канонические нормы, которые позволяют определить это с должной степенью определенности в разумное время – разумное как с точки зрения определения пригодности кандидата к монашеской жизни, так и с точки зрения его возможного возвращения в мир в пределах срока, который не будет слишком длителен и не повлечет за собой сложность возвращения к обычной мирской жизни.

В связи с этим обе традиции содержат канонические правила о различных этапах монашеского или предмонашеского статуса, который начинается с «испытательного срока» для лиц, изъявивших желание принять монашество, а затем проходит через ряд этапов, которые, именуясь по-разному в различных традициях, имеют общую цель постепенного восхождения по лестнице монашеского служения.

Остановимся подробнее на решении этих вопросов в различных традициях.

3.4.1. Православная традиция

В православном праве традиционно существуют три чина монашествующих – рясофор, мантия, схима, но еще до этого присутствуют этапы, направленные на подготовку к принятию монашества.

Подготовка начинается с трудничества – на этом этапе человек трудится при монастыре, но в отличие от других трудников, которые только трудятся при монастыре, он это делает с целью получить благословение на послушание. Этот период длится не менее года, в течение которого «игумен внимательно наблюдает за душевным расположением новопоступившего, заботится о его духовном окормлении, следит за тем, чтобы он имел возможность вести правильную духовную жизнь, прилежал не только к монастырским трудам, но и к чтению и молитве, имел возможность посещать богослужения, принимать участие в таинствах. Сам трудник за это время присматривается к порядкам обители, испытывает свою решимость встать на монашеский путь»[375].

По результатам трудничества игумен принимает решение о допуске кандидата в послушничество (при условии его письменного прошения). Это правило имеет исключение для студентов духовных учебных заведений, которые могут быть допущены к послушничеству без периода трудничества.

Послушничество предполагает, в числе прочего, изучение Священного Писания и основных аскетических творений Святых Отцов, наряду, естественно, с теми послушаниями, которые будут определены кандидату. Это период, в течение которого определяется готовность кандидата к монашескому аскетическому служению, формируется окончательный выбор кандидатом монашеского пути, либо проявляется его неготовность к таковому (на этом этапе еще возможен уход из монастыря, не подвергаясь каноническим прещениям, поскольку послушник канонически рассматривается в качестве мирянина). Длительность послушания определяется игуменом.

Послушник, проживший в обители не менее трех лет (срок может быть сокращен для выпускников духовных семинарий), может быть пострижен в иночество (рясофор), которое является первой степенью монашества[376] и в качестве таковой требует благословения правящего архиерея, поскольку, согласно Уставу Русской Православной Церкви, решение о принятии в монашество зарезервировано за ним. Решению правящего архиерея предшествует согласие игумена и духовного собора монастыря.

Вопрос о каноническом статусе рясофора был и продолжает оставаться дискуссионным. Дело в том, что, с одной стороны, при пострижении в рясофор монах еще не приносит монашеских обетов, но с другой – произносимое им при постриге обещание невозвратно пребывать в монастыре свидетельствует о необратимости процесса, что он уже не может вернуться в мир, уже не может рассматриваться в качестве мирянина. Возможно, с такой неоднозначностью канонического статуса рясофора связано и предписание Положения о монастырях, в соответствии с которым рясофоров не рекомендуется посвящать в сан священника, но можно только рукополагать в диакона.

Следующим этапом является уже собственно монашество, когда монах приносит обеты послушания, целомудрия и нестяжания; на устоявшемся церковном языке в православной традиции это называется пострижением в мантию, другое наименование – «малая схима». Это происходит с благословения правящего архиерея при положительном решении духовного собора во главе с игуменом. В Православной Церкви постриг в мантию рассматривается в качестве «второго крещения». Как указывается в Положении о монастырях, «помимо обетов послушания, нестяжания и целомудрия каждый монах приносит обеты отречения от мира, пребывания в монастыре и в постничестве до последнего издыхания, соблюдения монастырского устава, терпения всех скорбей «Царствия ради Небесного». Таким образом, принимая постриг, монах приуготовляется к жизни подвижнической, ко всегдашнему отсечению своей воли и смиренному приятию всего, что попускается от Бога».

Именно в отношении пострига в мантию в православном каноническом праве установлен возрастной ценз в 30 лет, имея в виду исключительную серьезность принятия человеком такого решения.

Что же касается схимонахов (великая схима), то, согласно традиции, они связаны обетом совершенного отречения от мира и человеческого общества, их послушанием является исключительно молитва.

Прекращение монашеского статуса. Каноническое право не обходит вниманием и вопрос о канонических последствиях оставления монастыря, которое может иметь место как добровольно, так и по решению компетентной церковной власти в силу нарушения монастырского устава, когда другие меры не возымели действия. Как сказано об этом в Положении о монастырях: «В случае нарушения Устава насельником монастыря игумен или уполномоченные им братия увещают и вразумляют виновного. В случае систематического нарушения монастырского порядка к виновному применяются меры прещения согласно церковным канонам и уставу обители… Исключение из монастыря применяется в качестве крайней формы наказания, когда другие меры воздействия не принесли результата и дальнейшее пребывание нарушителя монастырского устава в обители наносит значительный вред всей братии».

Принятие окончательного решения об исключении из монастыря входит в компетенцию епархиального архиерея, что выглядит логичным уже хотя бы в свете того, что и принятие в монашество относится к его же компетенции.

В каноническом праве установлены негативные последствия (канонические прещения) для монахов, оставивших монастырь.

Прежде всего необходима оговорка, что такие последствия установлены не для всех лиц, но именно для монахов, начиная с пострига в мантию. В отношении послушника оставление монастыря – как по своему решению, так и по решению игумена вследствие непригодности человека к монашескому служению – не есть каноническое преступление. Ведь послушничество – это проверка пригодности человека к такому непростому служению, а не принятие монашеских обетов. Соответственно, никакого нарушения здесь нет, а значит, нет и наказаний. Спорным является вопрос о рясофоре, поскольку, как уже упоминалось, в канонистике нет единого мнения о статусе рясофора, а значит, и последствий его несоблюдения.

Но в отношении мантийных монахов оставление монастыря рассматривается в православной традиции как каноническое преступление. Каковы его канонические последствия? Они суть следующие:

– отлучение от причастия. Срок такой епитимьи определен Василием Великим в 15 лет, хотя возможно сокращение срока по решению правящего архиерея;

– воспрещение ношения монашеской одежды. Исключительным случаем является оставление монастыря без намерения отказаться от монашества, такие случаи разрешаются правящим архиереем;

– отпевание по мирскому чину;

– с точки зрения последовательного канонического подхода, оставление монастыря не дает права на вступление в брак в силу вечности обета целомудрия, данного монахом. В современной практике вопрос решается правящим архиереем с учетом всех обстоятельств;

– оставление монастыря является косвенным препятствием к принятию священного сана. «Косвенность» означает, что само по себе оставление монастыря не рассматривается в качестве категорического запрета для принятия священства, но проявляет себя как возможное препятствие в двух аспектах: во-первых, поскольку оставивший монастырь отлучен от причастия, то бессмысленно говорить о священстве на период действия такой епитимьи (которая, как указывалось выше, может достигать значительного срока), а во-вторых, поскольку он не проявил должной твердости в самоотверженном служении, это может являться сигналом того, что у человека может не достать такой твердости и для священнического – не менее самоотверженного – служения.

3.4.2. Католическая традиция

Католической традиции также известны различные этапы монашеского восхождения, которые в терминологии западной традиции звучат как временные и вечные обеты, а принятию собственно монашеских обетов предшествует период новициата, призванный ответить на те же вопросы, которые в православной традиции поставлены перед периодом послушничества. Исторически в западной традиции необходимость периода новициата восходит к святому Бенедикту, а общие для всей Западной Церкви правила новициата изначально получили оформление на Тридентском Соборе.

Итак, первым этапом является период новициата. Согласно Кодексу, право допустить к новициату зарезервировано за старшими настоятелями[377], которые при решении вопроса должны принять во внимание все обстоятельства, которые могут свидетельствовать о наличии препятствий к монашеству[378], о которых мы говорили выше.

Подобно тому, как в православной традиции послушничество направлено на воспитание необходимых будущему монаху качеств, а также – в значительной степени и прежде всего – на проверку пригодности кандидата к монашескому служению, так же и в католической традиции предназначение новициата «состоит в том, чтобы новиции лучше познали Божественное призвание, причем свойственное институту, а также на опыте познакомились с образом жизни института, воспитали его духом свой разум и сердце, проверили прочность собственных намерений и свою пригодность»[379].

Согласно Кодексу, новициат должен продолжаться в течение двенадцати непрерывных месяцев, при этом допускается продление новициата, но так, чтобы его общий срок не составлял более двух лет[380]. В данном случае Кодекс заботится о том, чтобы, с одной стороны, новициат продолжался в течение времени, достаточного для принятия взвешенного решения – как со стороны кандидата, так и наставника – о готовности или неготовности к посвященной жизни; но, с другой стороны, он не должен продолжаться неразумно долго, поскольку в таком случае решение о непригодности кандидата будет принято по истечении очень длительного срока, что неизбежно повлечет за собой трудности для несостоявшегося монаха адаптироваться к обычной жизни в миру. В восточной католической традиции срок новициата установлен в три года при отсутствии временных обетов и один год, если после этого приносятся временные обеты.[381]

Время новициата должно быть использовано максимально полезно для решения главного вопроса – о пригодности или непригодности кандидата. Этому служат, в частности, следующие правила:

– срок новициата должен быть не только продолжительным, но и непрерывным[382]. В связи с этим, если новиций отсутствовал в обители в течение более трех месяцев – подряд или с перерывами, – то новициат признается недействительным. Если срок отсутствия составил от шестнадцати дней до трех месяцев, то такое отсутствие должно быть восполнено соответствующим продлением новициата. Принципиально возможно и сокращение срока новициата, но не более, чем на пятнадцать дней, – это выражено в конструкции досрочного принесения первых обетов[383], рациональное обоснование которой состоит в том, что, например, годичный срок новициата может приходиться на дату несколько дней позже религиозного праздника, во время которого ожидается собрание в храме большого количества прихожан, в присутствии которых произносятся обеты;

– время новициата должно быть употреблено именно на воспитание новициев, их подготовку к посвященной жизни, поэтому запрещается в течение этого периода возлагать на них те обязанности, «которые не служат прямо этому воспитанию»[384];

– новициат должен проходить в одном месте, специально приспособленном для целей новициата, - «в обители, подобающим образом к этому предназначенной»[385].

– новициат должен проходить под руководством специально подготовленного и назначенного для этих целей наставника, при этом должна обеспечиваться непрерывность наставничества: один наставник в течение всего периода новициата. Канонические требования к качествам наставника состоят в том, что он должен быть членом соответствующего института, принесшим вечные обеты и назначенным на эту должность законным образом, при этом он должен пройти тщательное обучение по данному предмету и его служение в виде подготовки новициев не должно иметь препятствий в силу необходимости выполнения иных обязанностей, но он должен быть в состоянии выполнять свое служение плодотворно и постоянным образом[386]. Сказанное не исключает участия других членов института посвященной жизни в подготовке новициев, напротив, им «надлежит заботиться о том, чтобы в меру своих возможностей примером жизни и молитвой участвовать в деле подготовки новициев»[387].

Следующим после новициата этапом является принесение временных обетов – бедности, целомудрия и послушания – на период, который не может составлять менее трех и более шести лет (конкретная продолжительность определяется правом соответствующего института посвященной жизни). Совокупное время, в течение которых монашествующий связан временными обетами, не может превышать девяти лет[388].

Принесение временных обетов означает продолжение подготовки монашествующего «ради более полного ведения жизни, свойственной институту, и для более успешного осуществления его миссии»[389]. При этом временные обеты носят своеобразный переходный характер – по окончании периода действия временных обетов монашествующий может быть допущен к возобновлению временных обетов или к принесению вечных. Если монашествующий не допущен к принесению или возобновлению обетов, ему следует покинуть соответствующий институт[390]. Срок действия временных обетов может продлеваться настоятелем, но в рамках канонически установленного предела – общий срок действия временных обетов не может превышать девяти лет[391].

Принесение вечных обетов влечет за собой возникновение статуса монашествующего в полной мере. Этот статус – в той степени, в которой это можно выразить в терминах канонического права, – включает следующее[392]:

– «первой и главной обязанностью монаха является созерцание Божественного и постоянное единение с Богом в молитве»; монаху следует по возможности ежедневно участвовать в Евхаристии, предаваться чтению Писания, служить Литургию часов; а также ежедневно испытывать свою совесть и часто приступать к таинству покаяния;

– ежегодно совершать духовные упражнения;

– постоянно проживать в своей обители, покидая ее только с разрешения настоятеля, носить одежду в соответствии с правом соответствующего института;

– использование средств массовой коммуникации допускается только при соблюдении необходимой осмотрительности, избегая всего того, что может повредить призванию и оказаться опасным для целомудрия посвященного лица;

– не принимать какие-либо обязанности за пределами института без разрешения настоятеля.

Можно усмотреть определенную аналогию между последовательностью этапов послушничества, рясофора и мантии в православной традиции и этапами новициата, временных и постоянных обетов в католической традиции. Аналогия весьма условна, далека от знака равенства, но несомненна общность в том, что в обеих традициях монашество не предстает как что-либо одномоментно возникающее, а предполагает следование через ряд этапов, необходимых для обретения состояния монашествования.

В католической традиции при желании можно также усмотреть и аналог великой схимы в виде института пустынничества или отшельничества. Суть его в том, что «верные Христу посредством более строгого удаления от мира, тишины пустыни, непрестанной молитвы и покаяния посвящают свою жизнь прославлению Бога и спасению мира» 1. Этой форме монашества подобен чин дев[393][394]. Кроме того, католическому праву известно понятие затвора, которое является многозначным. Прежде всего, затвор – это та часть монастыря, куда закрыт доступ не членам института; при этом, помимо ограничения доступа, существует понятие дисциплины затвора, т.е. тех правил самого института, которыми регулируется жизнь затвора, при этом в монастырях, предназначенных для созерцательной жизни, дисциплина затвора должна быть более строгой[395]. Наряду с этим существует институт папского затвора, под которым понимается правовой режим затвора, определенный нормами Апостольского Престола специально для монастырей монахинь, целиком предназначаемых для созерцательной жизни[396].

Не совсем просто ответить на вопрос, идет ли здесь речь об аналоге великой схимы в православии, либо же о виде монашеского жития? Например, норма об отшельничестве может пониматься и как устанавливающая форму монашеского жития (не киновию), и как монашеское служение, предполагающее только молитву, что аналогично великой схиме; равным образом затвор может пониматься как форма монашеского жития в великой схиме. Кодекс не ставит своей задачей дать исчерпывающие ответы на эти вопросы по той же причине, о которой уже упоминалось – в католической традиции исторически сложилось многообразие форм монашеского опыта, соответственно, на уровне Кодекса можно определить только основополагающие подходы, дающие возможность наполнить канонические формы конкретным духовным содержанием в зависимости от духовных традиций соответствующего института посвященной жизни.

Прекращение монашеского статуса. В католическом праве также возможно оставление монастыря, которое может иметь место вследствие добровольного решения монашествующего или в силу решения компетентной власти. При этом соответствующие нормы учитывают специфику организации монашеской жизни и статуса в Римско-Католической Церкви.

Прежде всего, добровольное оставление монастыря возможно в любое время в период новициата без каких-либо канонических последствий, для которых, естественно, нет оснований, поскольку новиций в силу самой испытательной природы этого периода не обладает монашеским статусом.

После принесения временных обетов добровольное оставление монастыря возможно по желанию монашествующего без объяснения причин только по окончании срока действия временных обетов. Но добровольный выход из института в период действия временных обетов требует индульта, утвержденного диоцезным епископом в институтах диоцезного права и верховным руководителем института (с согласия его совета) в институтах папского права[397].

Законный выход из института по окончании новициата или после принесения временных обетов не лишает вышедшего права быть вновь принятым в институт. Решение зарезервировано за верховным руководителем с согласия совета, при этом необходимо установление приемлемого испытательного срока[398].

Принесение вечных обетов, естественно, затрудняет выход из института. Католическому праву известна конструкция временного выхода из института после принесения вечных обетов – эксклаустрация. Срок ее не может превышать трех лет (продление этого срока зарезервировано за Святым Престолом) и предоставляется она верховным руководителем института с согласия своего совета, а в случае предоставления эксклаустрации клирику требуется еще и предварительное согласие ординария того места, где клирик будет проживать. В любом случае эксклаустрация может быть предоставлена только при наличии веской причины[399].

Наконец, даже принесение вечных обетов не устраняет возможность принятия монашествующим решения об окончательном оставлении института. Канонические нормы обязывают монашествующего в таком случае принимать соответствующее решение только при наличии «крайне веских причин, обдуманных перед лицом Господа», для монаха-клирика существует и дополнительное правило о необходимости предварительно заручиться согласием епископа, который инкардинирует его в своем диоцезе[400]. Соответствующий индульт предоставляется – в зависимости от канонического статуса монастыря – либо диоцезным епископом, либо Апостольским Престолом.

Наряду с добровольным оставлением монастыря каноническому праву известно и решение об оставлении монастыря, принятое компетентной властью по иным основаниям, нежели добровольное решение самого монашествующего.

Прежде всего старший настоятель с учетом мнения своего совета вправе не допустить к принесению вечных обетов лицо, срок действия временных обетов которого истек[401], – это право естественно с точки зрения самой природы монастырского уклада и далеко не во всех случаях будет показателем какой-либо провинности члена института, но показателем его недостаточной пригодности к несению монашеского служения, что само по себе не является грехом.

В случае же серьезных нарушений правил монастырской жизни членом института каноническое право допускает его принудительную эксклаустрацию, а также увольнение из института.

Принудительная эксклаустрация возможна по решению Святого Престола или диоцезного епископа (в зависимости от канонического статуса монастыря) по просьбе верховного руководителя при наличии веских причин, но с соблюдением при этом справедливости и христианской любви[402]. Вескими причинами для такого решения могут быть такие, как систематическое серьезное нарушение дисциплины института, поведение, создающее угрозу гармонии монашеского общежития[403].

В качестве оснований для увольнения члена института каноническое право устанавливает следующие:

– отречение во всеуслышание от католической веры;

– попытка вступить в брак, даже только по нормам гражданского права;

– совершение следующих канонических преступлений: убийство, похищение, удержание, искалечение или тяжелое ранение человека, аборт с воспоследовавшим результатом; в отношении клирика такие же последствия наступают от преступления сожительства или иного греха против шестой заповеди Декалога;

– другие веские причины, в числе которых Кодекс перечисляет постоянное небрежение обязанностями посвященной жизни, неоднократное нарушение священных уз, упорное непослушание законным предписаниям настоятелей в важных делах, тяжкий соблазн вследствие чреватого виной поведения члена института, упорствование в поддержке или распространении осужденных Церковью учений, открытая приверженность материалистическим идеологиям или атеизму, незаконное отсутствие в течение более шести месяцев[404].

В восточной католической традиции основанием для увольнения являются публичное отречение монахом от католической веры, а также заключение или попытка заключения брака, даже гражданского[405].

Перечисленные основания относятся к увольнению монашествующих, принесших вечные обеты, что же касается тех, кто принес временные обеты, то, согласно Кодексу, поводом для рассмотрения вопроса об увольнении могут послужить и менее серьезные основания.

Важен следующий момент: универсальное право Церкви позаботилось о том, чтобы увольнение не стало «реакцией» настоятеля на поведение монашествующего, даже если это поведение очевидно демонстрирует наличие причины для увольнения. С этой целью Кодексом установлена процедура, которой необходимо следовать при принятии решения об увольнении, ее суть в следующем:

– необходимо собрать доказательства совершения проступка;

– необходимо письменно или в присутствии двух свидетелей предупредить члена института, в том числе ясно дать понять, что если он не образумится, по последует увольнение, при этом должна быть четко указана причина увольнения;

– если такое предупреждение не возымеет действия, должно последовать второе предупреждение не ранее чем через пятнадцать дней после первого;

– если и второе предупреждение не возымеет действия, все материалы направляются верховному руководителю, который принимает решение вместе со своим советом, решение принимается тайным голосованием.

Если результатом такой процедуры станет решение об увольнении, то верховный руководитель выносит постановление об увольнении. При этом за монашествующим сохраняется право общаться непосредственно с верховным руководителем и излагать доводы в свою защиту.

Для окончательного вступления в силу решения об увольнении необходимо его утверждение Святым Престолом – если речь идет о монастырях папского права, или диоцезным епископом, если речь идет о монастыре «своего права» или диоцезного права[406].

Из такой процедуры есть одно исключение: если вследствие проступка, влекущего возбуждение процедуры увольнения, самому институт грозит «тяжкий внешний соблазн или значительный ущерб», то нарушитель может быть немедленно физически удален из монашеской обители с последующим возбуждением формальной процедуры увольнения[407].

Духовным последствием прекращения монашеского статуса по причине увольнения из института является прекращение всех обетов. Для уволенного из монастыря клирика наступает еще и невозможность осуществлять священнослужение до тех пор, пока он не найдет диоцезного епископа, который позволит ему священнослужение в своем диоцезе после прохождения испытательного срока[408]. Наряду с этим Кодекс предусматривает имущественные последствия увольнения – хотя у оставляющих монастырь нет права на получение какого-либо вознаграждения за проделанную в нем работу, «институту подобает соблюдать справедливость и евангельское милосердие по отношению к его члену, который его покидает»[409].

В сравнении с православной традицией католическое право содержит более детальную процедуру исключения из монастыря, что, впрочем, не следует рассматривать как отличие по самой своей сути – речь идет о необходимости упорядочения процедуры с учетом разнообразия духовных и административных традиций различных монастырей в Католической Церкви, в то время как для монастырей Русской Православной Церкви, значительно более сходных в своих традициях, достаточно и общих положений, дух которых весьма сходен с детальными процедурными нормами традиции католической.

Об уставах и конституциях, различиях и сходствах. Представление о монастыре традиционно связано с тем, что монастырь располагает своим уставом. С одной стороны, как-то довелось услышать от старца: «Устав, в общем-то, один, есть разница обычаев, традиций…» С другой стороны, разнообразие действительно велико, что видно даже по объему документов – от нескольких страниц до сотен.

В том более широком – сравнительно правовом контексте, который мы избрали для настоящей книги, приходится говорить не только об уставах. Устав – это документ, регулирующий жизнь монастыря. Но, кроме того, есть конституции – документы, которые регулируют жизнь членов институтов посвященной жизни в западной традиции.

Как правило, устав – документ достаточно краткий[410]. Его задача – установить распорядок жизни монаха и основные вопросы, относящиеся к управлению монастырем, а в некоторых случаях и основные наставления, касающиеся монашеской жизни вообще.

Возьмем в качестве примера Устав Свято-Пантелеймонова монастыря на Святой Горе Афон[411]. Это весьма краткий документ, который устанавливает именно правила, связанные с административным управлением монастырем. Они таковы:

– о высшем управлении монастыря в лице игумена с собором старцев (герондией) в составе 12 человек;

– об игумене как пожизненном духовном отце и начальнике киновии (общежительного монастыря);

– об избрании игумена, требованиях к кандидату, об избрании совета старцев;

– об исполнительной власти монастыря в составе игумена и эпитропии (попечительской комиссии из трех человек), избираемой советом старцев, о содержании обязанностей эпитропов;

– об антипросопосе – представителе монастыря при Священном киноте;

– о других должностях монастыря (секретаре, экономах монастырских участков, лекарях);

– о применении Устава Святой Горы к вопросам, не урегулированным уставом монастыря.

В качестве еще одного примера приведем Устав Свято-Покровского мужского монастыря Южно-Сахалинской и Курильской епархии[412]. Устав состоит из 14 глав, большинство которых, впрочем, весьма краткие и более похожи на статьи, нежели на главы. Первая глава устанавливает общий статус монастыря как общежительного и подчиненного правящему архиерею. Вторая глава содержит правила об основных должностных лицах монастыря – о наместнике, его помощнике, духовнике, казначее, благочинном, ризничем, экономе, келаре, уставщике, регенте, пономаре, письмоводителе, звонаре, библиотекаре, просфорнике, трапезнике, больничном, заведующем мастерскими, канцелярией. В последующих главах идет речь об условиях принятия в монастырь, о правилах поведения новоначальных иноков и монашествующих, о духовном руководстве и богослужении, о братской трапезе как продолжении богослужения, о колокольном звоне, о келейном пребывании, об отлучении из монастыря, наконец, об епитимьях и удалении из монастыря.

Как было сказано выше, устав православного монастыря нередко содержит не только административные положения, но и основные наставления о монашеской жизни. Так, например, в Уставе Василия Великого содержится раздел «Наставления», в котором приведены нравственные правила, пути спасения, в том числе отречение от мира и правила духовной жизни – о покаянии, ревностном богоугождении, трезвении, безмолвии, исповеди и др.[413]

В качестве аналога в католической традиции уместно обратиться к основе западной монашеской жизни – уставу Св. Бенедикта Нурсийского[414]. Этот устав также представляет собой собрание как нравственных и духовных наставлений, так и административных положений, т.е. это еще один пример стилистического сходства традиционных (и основанных на них современных) монастырских уставов.

Нужно сказать, что само появление монастырских уставов связано с увеличением количества совместно проживающих монахов. Пока речь идет об отшельнике и нескольких учениках, в уставе нет необходимости, достаточно поучений наставника. Но когда речь идет о монастыре, в котором насельников больше, более того, когда монастырь продолжает существование после ухода своего основателя, устных наставлений недостаточно – традиция требует письменного закрепления.

При этом монастырские уставы в большинстве случаев могут ограничиться достаточно кратким содержанием – поскольку речь идет о совместном проживании сравнительно небольшого количества монахов в одной обители, где существует и предание, то краткий документ выполняет свою роль. Хотя собственно его положений и недостаточно для регулирования всех вопросов, которые могут возникнуть в монастырской жизни, верность преданию и близость духовных наставников решают эти вопросы.

Когда речь идет о духовном ордене, об обществе посвященной жизни, члены которого находятся не в одном монастыре, а рассеяны по миру, небольшой документ окажется недостаточным для поддержания единообразия, могут возникнуть и более объемные конституции. Хороший пример – конституции Общества Иисуса, которые насчитывают более 500 страниц[415]. Первоначальное внимание они уделяют изначальной подготовке будущих членов ордена. Так, сначала идет речь о тех, кто может быть допущен к пробации (часть I), затем о духовном формировании новициев, т.е. тех, кто прошел пробацию и был допущен к новициату (часть III), затем о продолжении духовного формирования и допуске к инкорпорации в Общество (части IV и V). Правила, установленные для тех, кто удостоился инкорпорации в Общество, включают как общие положения об их жизни (часть VI), так и многочисленные специальные правила, относящиеся к деятельности и отношениям между братьями, когда они рассеяны по миру, и к укреплению и поддержанию единства Общества (части VII и VIII). После этого следуют части, относящиеся к управлению в Обществе, а также к продолжению его деятельности и увеличению числа братьев (части IX и X).

Конечно же, подробный анализ как монастырских уставов, так и конституций духовных орденов (обществ посвященной жизни) невозможен в рамках настоящей небольшой работы.

Мы бы решились подытожить эту главу таким образом, что при исторически сложившемся разнообразии духовных практик посвященной жизни в католической и православной традиции существует общий подход, в силу которого невозможно принятие посвященной жизни без периода специальной подготовки к ней (новициат в католичестве, послушничество – в православии), за которым следует иной переходный по своему содержанию период (временные обеты в католичестве и рясофор в православии), имеющий целью окончательное решение вопроса о готовности кандидата к монашеству, за которым уже наступает собственно «классическое» монашество – вечные обеты в католичестве и малая схима, мантия в православии. Наряду с этим как в одной, так и в другой традиции находим каноническое признание форм «особо посвященной» жизни, предполагающих полное уединение, созерцание Божественного и спасение мира через молитву как основное и единственное послушание.

В свете сравнения двух традиций показательно следующее. Устав Бенедикта Нурсийского – исторически-основополагающая «конституция» монашеской жизни на Западе, был составлен на основе опыта жизни восточных пустынников. Далее, изначальный Устав Бенедикта Нурсийского лег в основу последующих монастырских уставов на Западе, и такая же традиция просматривается на православном Востоке – например, это хорошо подмечено в Уставе Свято-Покровского мужского монастыря, по утверждению которого «Преподобный Пахомий Великий, подвижник IV века, такой общежительный Устав получил от Святого Ангела, и он лег в основу всех остальных монашеских Уставов: преподобного Антония Великого, святителя Василия Великого, преподобного Саввы Освященного и преподобного Феодора Студита (его Устав был принят впоследствии преподобным Феодосием для Киево-Печерского монастыря и стал потом образцом для всех других русских обителей)»[416]. Получается, что в своей сердцевине это единая духовная традиция! Та разница, которая обычно подчеркивается, которая сразу бросается в глаза – о созерцательности православного монастыря в противовес мирской направленности монашеского (посвященного) служения на Западе не вскрывает, а скорее затуманивает суть вещей: суть остается та же, а различны лишь внешние формы реализации этой сути.

Глава 4

КАНОНИЧЕСКОЕ УСТРОЙСТВО ЦЕРКВИ

Какой бы путь служения ни был избран, христианская традиция не знает служения вне Церкви. Настало время поговорить о ее каноническом устройстве.

В настоящее время в каноническом устройстве обеих Церквей присутствует высшая власть и власть отдельных Церквей – по выражению Кодекса, партикулярных Церквей, по терминологии канонического права Русской Православной Церкви – епархиальное управление.

Такое положение дел имеет исторические корни. Естественно, в рамках такой небольшой работы у нас нет возможности вдаваться во все перипетии этого процесса, отметим основную, глобальную тенденцию, которая проявила себя еще со времен Древней Церкви – тенденцию «укрупнения», в силу которой происходило соединение отдельных церковных общин в более крупные образования. Прежде всего таковыми стали митрополии во главе с митрополитом, затем стали появляться другие объединения (экзархаты, патриархаты, католикосаты), ставшие прообразом Поместных Церквей.

Возникновение таких «укрупненных Церквей» поставило на повестку дня вопрос об управлении в рамках таких образований, о характере взаимоотношений епископов, возглавлявших отдельные Церкви, вопрос о власти в Церкви. Идеальная каноническая ситуация была предложена еще Апостольскими канонами: «Епископам всякого народа подобает знать первого среди них, и признавать его как главу, и ничего превышающего их власть не творить без его рассуждения… Но и первый ничего не творит без рассуждения всех. Ибо так будет единомыслие и прославится Бог в Господе во Святом Духе, Отец и Сын и Святой Дух»[417].

Формула прекрасна, спору нет, но в ней есть один «земной» недостаток – она идеально работает, только если между епископами существует полное единогласие. На Земле так бывает далеко не всегда, в реальной жизни настаивать на единогласии означает создавать тупиковые ситуации. В реальной жизни Церкви для решения вопросов и для самого ее существования необходимо решить вопрос о власти.

И этот вопрос решался на протяжении всей церковной истории по-разному в зависимости, главным образом, не от вероучения, а от политической ситуации. Отсутствие императора в Западной Римской империи и позволило, и привело к необходимости усиления власти Папы. Присутствие императора на Востоке и превращение христианской организации в государственную Церковь в государстве, главой которой был не патриарх, но император, сделало невозможным единоличную власть патриарха, поскольку в противном случае император получил бы потенциального конкурента[418]. В российской истории этот процесс еще более усилился вследствие упразднения патриаршества при Петре I.

По этой причине не стоит ни удивляться, что на Западе «первый среди них» возобладал над остальными епископами, а на Востоке в церковном управлении преобладало соборное начало, ни обвинять кого-либо в отступлении от древних канонов.

4.1. Каноническое устройство Римско-Католической Церкви

Современное каноническое право Римско-Католической Церкви выделяет два уровня в каноническом устройстве Церкви или, выражаясь языком Кодекса, в иерархическом строении Церкви: верховную власть в Церкви и отдельные (или партикулярные) Церкви.

4.1.1. Верховная власть в Церкви

Верховная власть в Римско-Католической Церкви представлена Римским Понтификом и Коллегией епископов. Процитируем важнейшие основополагающие каноны по этому вопросу:

«Как по установлению Господню святой Петр и прочие Апостолы составляют одну Коллегию, так же связаны между собой Римский Понтифик, преемник Петра, и епископы, преемники Апостолов»[419].

«Епископ Римской Церкви, в коем пребывает служение, особым образом порученное Господом Петру, первому из Апостолов, и подлежащее передаче его преемникам, является главой Коллегии епископов, Наместником Христа и Пастырем всей Церкви на сей земле. Поэтому в силу своей должности он пользуется в Церкви верховной, полной, непосредственной и универсальной ординарной властью, которую он всегда может свободно осуществлять»[420].

«Коллегия епископов, главой которой является Верховный Понтифик, а членами – епископы в силу таинственного посвящения и иерархического общения с главой и членами Коллегии, в которой постоянно пребывает и собор Апостолов, тоже является (вместе со своим главой, но никогда – без своего главы) субъектом верховной и полной власти по отношению ко всей Церкви»[421].

Сразу следует сделать важную оговорку: Коллегия епископов – это не собор епископов или какой-либо иной «обычный» коллегиальный орган. Коллегия епископов – это совокупность всех епископов Католической Церкви, независимо от того, собраны ли они на Собор или рассеяны по миру. Коллегия епископов – это постоянно существующий орган, онтологически имеющий место в силу собственно факта существования епископов, это мистический corpus apostolicum, и общение Папы с Коллегией епископов – это постоянно существующее общение, предстающее как наследование Папой и епископами общения святого Петра с другими апостолами. Общение Папы и Коллегии епископов носит, таким образом, не территориальный или временной, вообще не сугубо внешний характер, а характер особого постоянного церковного общения.

Оба этих органа являются субъектами верховной власти в Церкви, но при этом власть Папы носит самостоятельный характер, в то время как Коллегия епископов не обладает самостоятельностью верховной власти, но вправе осуществлять ее только со своим главой – Верховным Понтификом, и никак иначе.

Более подробно характеристики власти Римского Папы раскрываются в процитированном выше каноне 331, из которого следует, что власть Римского Понтифика является:

– ординарной, т.е. существующей в силу самой должности[422], при этом, в отличие от других носителей ординарной власти (диоцезных епископов), Папа обладает первенством ординарной власти – власть Папы изначально присутствует во власти других ординариев, осуществляя свою ординарную власть епископы тем самым ассистируют Папе в осуществлении его служения;

– верховной и при этом самостоятельной, т.е. может осуществляться без других органов;

– полной, вследствие чего распространяется на все вопросы, все сферы церковной жизни;

– непосредственной, вследствие чего Папа не нуждается в каких-либо особых формах и процедурах для осуществления своей власти, но вправе проявить эту власть в любой форме, на всех уровнях и стадиях церковной юрисдикции;

– универсальной, т.е. распространяющейся на всю Церковь (в Средние века этот термин означал распространение власти Папы не только на духовные, но и на светские вопросы).

Каноническое право не предусматривает какой-либо апелляции в отношении решений Римского Понтифика.

В Средние века сложилась процедура избрания Римского Папы кардиналами – для избрания требовалось квалифицированное большинство в две трети голосов. В целом эта процедура сохранялась до недавнего времени. В ХХ веке некоторые акты канонического права внесли изменения в эту процедуру[423]. Вначале было закреплено правило, в соответствии с которым для избрания было необходимо две трети плюс один голос, а в настоящее время практически возможно избрание Папы абсолютным большинством голосов, невозможность избрания традиционными методами преодолевается другим методом голосования.

Подобно тому как на решения Папы нет апелляции, нет и инстанции, которая могла бы утвердить выборы Папы. Избрание Папы получает юридическую силу в акте принятия избранным кандидатом такого избрания. Равным образом отречение Папы также не нуждается в каком-либо одобрении: единственное требование, которое Кодекс устанавливает для действительности отречения, – свобода воли Папы и объявление об отречении, совершенное надлежащим образом[424].

Другой субъект верховной и полной власти в Церкви – Коллегия епископов – может действовать, согласно Кодексу, в следующих формах:

– Вселенский Собор;

– эпистолярный собор;

– в иных формах, определенных Римским Понтификом[425].

Вселенский Собор Римско-Католической Церкви созывается Римским Папой, который председательствует на Соборе, вправе переносить, приостанавливать работу или распускать Собор, а также утверждать декреты, принятые Собором. Кроме того, Римский Понтифик определяет вопросы, выносимые на Собор, и устанавливает порядок работы Собора. Участники Собора вправе выдвигать иные вопросы для обсуждения, но они включаются в повестку дня только с одобрения Римского Понтифика[426].

Идея эпистолярного собора заключена в положениях Кодекса, касающихся такого способа осуществления Коллегией епископов верховной власти в Церкви, как «совместная деятельность епископов, рассеянных по всему свету, которая должна исполняться как таковая по указанию Римского Понтифика либо свободно им приниматься, чтобы тем самым совершался подлинно коллегиальный акт»[427]. Комментаторы используют для такой формы осуществления власти Коллегией епископов термин «эпистолярный собор» и выражают следующее резонное мнение: поскольку при данной форме епископы «рассеяны по свету», наиболее вероятно, что эта форма может практически иметь место опять же только по инициативе Римского Понтифика[428].

Иные формы осуществления власти Коллегией епископов, возможность которых упомянута Кодексом, в настоящее время не определены. Но в любом случае исключается возможность издания каких-либо декретов или иных документов другого рода либо придания им юридической силы, если эти документы не одобрены Римским Понтификом, даже если изначально они явились результатом епископской коллегиальной инициативы[429].

Синод епископов. Кодекс предусматривает еще один епископский орган – Синод епископов. Синод епископов представляет собой консультативный по своей природе орган, состоящий из епископов («группа епископов», по выражению Кодекса), представляющих различные регионы мира. В качестве основополагающей цели данного органа Кодекс рассматривает укрепление союза между Римским Понтификом и епископами и оказание консультативной помощи Римскому Понтифику в сохранении и укреплении веры, церковной дисциплины и при решении других вопросов, касающихся деятельности Церкви в современном мире[430].

Синод является именно консультативным органом, который вправе только обсуждать, но не решать вопросы, кроме тех случаев, когда соответствующие полномочия были предоставлены Синоду Римским Понтификом[431]. В сферу полномочий Римского Понтифика входят и процедурные вопросы деятельности Синода: Римский Понтифик созывает Синод и председательствует на нем, назначает его участников либо утверждает участников, избранных соответствующей партикулярной Церковью, определяет повестку дня.

Каноническое право предусматривает возможность созыва генерального синода, который рассматривает вопросы, относящиеся ко всей Церкви, и специального синода, рассматривающего вопросы конкретного региона.

Кардиналы. Институт кардиналов ведет свое происхождение из Средних веков, когда Папа призывал клириков ведущих церквей к оказанию ему помощи в управлении всей Церковью. В настоящее время из канонического определения кардиналов следует, что таковыми являются клирики, объединенные в специальную коллегию, в полномочия которой входит избрание Римского Понтифика и оказание ему помощи[432].

Коллегия кардиналов избирает декана, результаты выборов утверждает Римский Понтифик. Декан рассматривается в качестве «первого среди равных», он председательствует в коллегии, но не облечен какой-либо административной властью в отношении других кардиналов.[433].

Поскольку кардиналы призваны помогать Римскому Понтифику в управлении Церковью, канонически закреплена их обязанность находиться в Риме. При этом сделано исключение для кардиналов, которые являются диоцезными епископами, – они должны находиться в своих диоцезах, но обязаны являться в Рим по требованию Римского Понтифика[434].

Традиционными формами, в которых кардиналы оказывают помощь Римскому Понтифику, являются консистории и исполнение должностей в Римской курии. Кроме того, Папа вправе поручить кардиналу любую миссию по своему усмотрению[435].

Консистория представляет собой собрание кардиналов под председательством Папы, в ходе которого он обсуждает вопросы с кардиналами в открытой беседе. Кодекс различает ординарную и экстраординарную консистории. Ординарная консистория созывается для обсуждения вопросов, естественно возникающих с определенной периодичностью, либо для совершения определенных торжественных актов (призвание к кардинальскому служению, канонизация святых), в то время как экстраординарная созывается для решения более специальных или возникших очень серьезных вопросов. Участие в ординарной консистории обязательно лишь для кардиналов, находящихся в Риме, в то время как для участия в экстраординарной консистории все кардиналы обязаны прибыть в Рим[436].

В отношении кардиналов установлены возрастные ограничения: по достижении 75 лет они обязаны подать Римскому Понтифику прошение об отставке (решение вопроса оставлено за Папой), а к участию в выборах Римского Понтифика допускаются кардиналы в возрасте до 80 лет.

Римская курия. В течение уже достаточно длительного исторического периода деятельность Римского Понтифика по управлению Церковью осуществляется при помощи Римской курии. Курия не была создана каким-либо нормативным актом, она возникала естественно, как отражение объективной необходимости помощи Римскому Понтифику при исполнении им своего служения. Впоследствии в каноническом праве стали появляться нормативные акты по куриальным вопросам, которые в немалой степени отражали ее фактически сложившуюся структуру, а в ряде случаев реформировали отдельные аспекты куриальной деятельности.

На уровне Кодекса существуют только два канона, посвященных Курии, в соответствии с которыми Римская курия осуществляет свою деятельность от имени и по поручению Верховного Понтифика во благо и для служения Церквам. Кодекс также кратко обозначает структуру Курии и указывает, что она включается в состав понятия «Апостольский Престол» или «Святой Престол», кроме тех случаев, когда из контекста следует, что эти понятия имеют в виду исключительно Римского Понтифика[437].

В своей деятельности Курия руководствуется также специальными церковными законами, среди которых особо выделяется Апостольская Конституция Иоанна Павла II Pastor bonus, которая наряду с закреплением структуры и решением процедурных вопросов содержит положения, составляющие теологическую основу существования и деятельности Римской курии. Их основной смысл состоит в том, что Курия не является исключительно понтификальным учреждением, но связана со всеми епископами, является выражением общения епископов и всей Церкви – общения, разделяемого с Понтификом и от него зависящего. Курия, таким образом, не просто понтификальный институт, технически помогающий Римскому Папе в управлении Церковью, но институт, выражающий заботу о единстве Церкви.

Структурно Курия состоит из государственного секретариата, конгрегаций, трибуналов и ряда других институтов.

Легаты Римского Понтифика. История Церкви знает многовековую практику направления Римским Понтификом своих представителей для участия в различных форумах со специальными миссиями. Так обстояло с представителями Папы на Вселенских Соборах в Древней Церкви, впоследствии возникла практика представительства Папы перед главами государств, которое перерастало и в постоянное представительство.

В настоящее время канонические вопросы, связанные с легатами Римского Понтифика, закреплены в Кодексе и в моту проприо Solicitudo omnium Ecclesiarum. Кроме того, если речь идет о легатах для представительства перед государствами, они подчиняются соответствующим нормам международного права.

Кодекс рассматривает назначение легатов как неотъемлемое право Римского Понтифика и определяет их функции как во внутрицерковных отношениях, так и их функции как дипломатических представителей[438].

4.1.2. Отдельные (партикулярные) Церкви

В каноническом понимании Католическая Церковь состоит из отдельных Церквей[439], однако не стоит представлять дело таким образом, что отдельные Церкви являются «подразделениями» всей Церкви – речь идет о понимании Церкви как общения (communio) Церквей партикулярных, в ходе которого и создается Церковь Вселенская, и это общение, в ходе которого епископы продолжают единую Церковь Христа, основанную на вере и служении апостолов, и есть дар Божий.

Основной формой отдельной Церкви является диоцез[440], каноническое определение которого гласит: «Диоцез – это часть Народа Божия, вверяемая пастырскому попечению епископа в сотрудничестве с пресвитерием, дабы она, держась своего пастыря и будучи собрана им во Святом Духе посредством Евангелия и Евхаристии, составила отдельную Церковь, в коей воистину пребывает и действует единая святая Католическая и апостольская Церковь Христова»[441].

Главой партикулярной Церкви является епископ, канонический статус которого включает следующее:

– епископ является наследником апостолов;

– епископ является пастырем Церкви и в качестве такового наследует троякое служение – учительство, освящение, управление;

– епископское служение может быть осуществлено только в иерархическом общении с главой и членами Коллегии епископов.[442]

Каноническое право различает епископов диоцезных, т.е. тех, которым вверен диоцез, и титулярных, т.е. тех, которые, имея титул епископа, не возглавляют диоцез, но осуществляют свое епископское служение в Церкви иным образом.

Католическому праву известны два способа определения кандидатов в епископский сан – назначение и утверждение законно избранного кандидата. Назначение епископа осуществляется Верховным Понтификом, который вправе это делать по своему усмотрению без каких-либо ограничений[443]. Избрание кандидатов осуществляется конференциями епископов: каноническое право предписывает таковым по крайней мере раз в три года втайне составлять списки священников, достойных, с их точки зрения, епископского сана, и сообщать о таковых Апостольскому Престолу; наряду с этим каждый епископ вправе сообщить Апостольскому Престолу имена священников, которых он считает достойными епископского сана. Каноническое право устанавливает также необходимость исследования мнения о кандидате апостольским легатом, который может при этом не ограничиваться мнением только священнослужителей, но также и мирян, «отличающихся здравомыслием»[444].

Со времен Древней Церкви каноническое право формулировало – в той степени, в которой это вообще возможно – требования к кандидатам в епископы. В современном Кодексе эти требования включают:

– хорошую репутацию, обладание такими качествами, как глубина веры, добропорядочность, благочестие, ревность в спасении душ, мудрость, честность, человеческие достоинства, а также другие качества, которые позволяют рассматривать его в качестве достойного кандидата;

– возраст не моложе 35 лет, при этом нахождение в священстве не менее 5 лет;

– обладание докторской степенью или степенью лиценциата Писания, теологии или канонического права, полученной в высшем учебном заведении, одобренном для этой цели Апостольским Престолом; допускается и ситуация, когда кандидат является специалистом в этих областях, даже не имея соответствующей степени.

Наибольшее количество правил на уровне Кодекса установлено в отношении диоцезного епископа, что естественно, поскольку диоцезы составляют основную часть отдельных Церквей.

Каноническое право признает за диоцезным епископом всю ординарную, собственную и непосредственную власть, необходимую для осуществления им пастырских функций[445]. Осуществление диоцезным епископом своих функций регулируется Кодексом по следующим основным направлениям:

– епископ как пастырь, учитель, священник;

– забота о клире и поощрение духовного призвания;

– епископ как лицо, осуществляющее церковную власть.

В качестве пастыря Кодекс предписывает ему заботу обо всех вверенных его попечению верных Христу, независимо от возраста, национальности, каких-либо других качеств. Особо отмечается его обязанность заботиться о духовных нуждах представителей других христианских вероисповеданий и некрещеных[446]. В качестве учителя задача епископа – не просто объяснение веры, но и забота о ее сохранении и целостности с одновременным признанием свободы дальнейшего познания истины[447]. В качестве священника епископу необходимо поддерживать святость вверенной ему паствы, доказывая это прежде всего самой своей жизнью. Кодекс признает необходимым совершение месс диоцезным епископом по воскресеньям и в некоторые другие дни, а также предстоятельство при совершении таинства Евхаристии.

В отношении клира диоцезному епископу вверено заботиться как о существующем клире, так и о достойных кандидатах в клир. Епископ обязан заботиться о клире и прислушиваться к священникам как своим помощникам и советникам, защищать их права, заботиться о практической возможности осуществления ими своих функций, в том числе о возможности поддержания духовной и интеллектуальной жизни, равно как и о материальных условиях их существования в соответствии с каноническим правом. В отношении достойных кандидатов Кодекс предписывает епископу в максимально возможной степени поощрять призвание к различным видам посвященной жизни, особенно к священническому и миссионерскому служению[448].

В качестве лица, которому вверена ординарная власть в Церкви, диоцезный епископ обязан управлять вверенной ему Церковью средствами законодательной, исполнительной и судебной власти в соответствии с каноническим правом. Законодательную власть диоцезный епископ осуществляет непосредственно, в то время как исполнительную и судебную – как непосредственно, так и посредством назначенных им викариев и судей. Епископ является представителем диоцеза во всех канонических процедурах. Специальной миссией епископа является обеспечение соблюдения церковных законов, что рассматривается Кодексом в качестве средства сохранения единства Католической Церкви[449].

Каноническое право требует от епископа постоянно находиться в своем диоцезе (при этом не обязательно именно в месте, где находится кафедральный собор, поскольку в его обязанности входит визитация территорий диоцеза), допуская отъезды на период более месяца только по уважительным причинам, такие как визиты ad limina, участие в Соборах, синодах, конференциях епископов, хотя существуют периоды времени (например, Страстная неделя), когда нахождение вне диоцеза считается недопустимым[450].

Каноническое право обязывает епископа предоставлять Апостольскому Престолу пятилетние отчеты с подробным изложением состояния дел в диоцезе (по форме, установленной Святым Престолом) и совершать визит ad limina («к порогам апостолов») в год, в который должен быть предоставлен отчет. Визит предполагает почитание могил апостолов Петра и Павла, встречу с Римским Понтификом и сотрудниками Римской курии. Pastor bonus рассматривает визиты ad limina как средство осуществления неотъемлемого права и обязанности епископа встретиться с преемником апостола Петра[451].

Каноническое право предусматривает ряд других органов, посредством которых во взаимодействии с епископом осуществляется внутреннее управление отдельной Церковью, в числе которых:

– синод диоцеза – группа священников и мирян отдельной Церкви, оказывающая епископу помощь в общих делах диоцеза[452]; деятельность синода имеет консультативный характер, его созыв происходит по инициативе епископа; в состав синода входят епископы-коадъюторы, викарии, каноники кафедральной церкви, члены пресвитерского совета, ректор диоцезной семинарии, и также лица, которых епископ сочтет целесообразным пригласить на синод;

– курия диоцеза – институты и лица, помогающие епископу управлять диоцезом; в состав курии в обязательном порядке входят генеральный викарий и канцлер, экономический совет и эконом, а также другие лица в зависимости от потребностей диоцеза;

– пресвитерский совет – орган, представляющий священство диоцеза, являющийся, по словам Кодекса, «как бы сенатом» епископа, который, располагая консультативными полномочиями, помогает епископу управлять диоцезом с целью распространения пастырского блага среди верных Христу, вверенных пастырскому попечению епископа[453], из числа членов пресвитерского совета епископ назначает коллегию консультантов, участвующую в решении ряда предусмотренных Кодексом вопросов, таких как консультации при назначении епископов, непосредственное управление диоцезом при некоторых чрезвычайных обстоятельствах, участие в назначении эконома и некоторые другие. В некоторых вопросах епископ нуждается в согласии коллегии консультантов;

– капитул каноников – коллегия священников, управленческие функции которой в настоящее время незначительны и в большинстве диоцезов перешли к коллегии консультантов, одно из исключений – назначение каноника-пенитенциария, в полномочия которого входит освобождение от церковных наказаний; наряду с этим капитул каноников выполняет наиболее торжественные литургические функции;

– пастырский совет, в состав которого могут входить как клирики, так и миряне, находящиеся в полном общении с Католической Церковью, в качестве консультативного органа изучает и вырабатывает практические рекомендации по поводу пастырской деятельности в диоцезе[454].

Очень важное значение в структуре отдельных Церквей отводится приходу, который канонически определяется как община верных Христу, постоянным образом учрежденную в отдельной Церкви, пастырское попечение о которой под руководством диоцезного епископа поручается приходскому настоятелю как ее собственному пастырю[455]. Официальные документы Католической Церкви придают огромное значение приходу как институту, который сообщает Церкви конкретную жизнь, вследствие чего Церковь открыта каждому, будучи домом, где могут собраться вместе члены Тела Христова[456].

Учреждение прихода входит в полномочия диоцезного епископа. Кодекс закрепляет основные положения, касающиеся приходского пастыря как служителя Слова, таинств и приходского управления: «… пусть он посещает семьи, разделяя заботы… верных, утешая их в Господе, а также благоразумно поправляя их, если они в чем-то прегрешили. Пусть он поддерживает больных, особенно находящихся при смерти, щедрой христианской любовью, заботливо укрепляя их таинствами и препоручая их души Богу. Особое внимание ему надлежит уделять бедным, страждущим, одиноким, изгнанным из отечества, а также обремененным особыми тяготами. Пусть он также трудится ради того, чтобы родителям и супругам оказывалась помощь в исполнении их обязанностей, и содействует возрастанию христианской жизни в семье»[457].

В приходе может создаваться приходской пастырский совет, обладающий консультативными полномочиями, допускается наличие приходских викариев.

Каноническое право исходит из целесообразности соединения «соседствующих друг с другом» отдельных Церквей в церковные провинции в пределах определенных территорий, с тем чтобы облегчить сотрудничество и общение пастырей отдельных Церквей (конкретные вопросы решаются высшей церковной властью)[458]. Церковная провинция возглавляется митрополитом, который одновременно является архиепископом вверенного ему диоцеза.

В каноническом устройстве Римско-Католической Церкви серьезное место отведено конференциям епископов, которые представляют собой группу епископов «определенной нации или территории», в состав которой, по общему правилу, входят все главы отдельных Церквей соответствующей нации или региона и другие епископы[459]. Конференция епископов обладает законодательной властью в случаях, предусмотренных универсальным правом Церкви или специальными постановлениями Апостольского Престола.

Каноническое право также предусматривает возможность созыва соборов отдельных Церквей, среди которых различаются пленарные соборы – соборы Церквей, относящихся к одной конференции епископов, и провинциальные соборы – соборы Церквей, входящих в одну церковную провинцию. Соборы отдельных Церквей обладают законодательной властью, но без ущерба для универсального права Церкви, в связи с чем декреты таких соборов не могут быть обнародованы без их предварительной проверки Апостольским Престолом[460].

4.2. Вопросы канонического устройства Восточных Католических Церквей

Для канонического устройства Восточных Церквей также характерно наличие верховной власти в Церкви и отдельных Церквей, однако на Востоке эта двуединость осложнена исторически сложившимся многообразием.

Что касается верховной власти в Церкви, то нормы Восточного кодекса практически идентичны нормам Кодекса канонического права, при этом в Восточном кодексе по само собой разумеющимся причинам отсутствуют положения о Синоде епископов, кардиналах Святой Римской Церкви, Римской курии и легатах Римского Понтифика. Другими словами, Восточный кодекс воспроизводит уже известные нам нормы о Римском Понтифике и Коллегии епископов. Поскольку это те же нормы, мы не будем останавливаться на их анализе, с тем чтобы избежать ненужного дублирования.

Что касается отдельных (партикулярных) Церквей, то Восточный кодекс не сводит их к диоцезам (епархиям) и ряду иных прелатур, как это сделано в Кодексе Римской Церкви, поскольку для Востока такая «генерализация» не соответствовала бы сложившейся канонической структуре. Дело в том, что хотя епархии и могут рассматриваться как основа канонической структуры Церкви на Востоке[461], канонической статус епархий различен, в зависимости от того, являются ли они «просто» епархиями или же входят в состав патриаршей Церкви либо иной Церкви «своего права».

Последуем логике Восточного кодекса в изложении канонического статуса Восточных Церквей.

Наиболее общее понятие и одновременно с этим основание, на котором возможно привести к общему знаменателю разнообразные исторически сложившиеся формы церковной организации на Востоке, это понятие Церковь «своего права» (sui juris). Восточный кодекс определяет Церковь «своего права» как сообщество верных Христу, соединенное воедино иерархией в соответствии с нормами права, и которое явно выражено или молчаливо признано верховной властью в Церкви[462]. Как уточняют комментаторы Восточного кодекса, Церковь является Церковью своего права постольку, поскольку признано право соответствующей Церкви «управлять собой в соответствии со своим собственным правом, т.е. правом, которое либо она сама создала, либо которое было дано ей более высокой властью, либо добровольно воспринято от другой Церкви»[463].

В качестве таковых Восточный кодекс выделяет:

– патриаршие Церкви;

– верховные архиепископские Церкви;

– митрополичьи Церкви;

– другие Церкви «своего права».

Патриаршие Церкви. Признавая институт патриаршества, «расцветший», по терминологии Восточного кодекса, в традиции Древней Церкви, Восточный кодекс дипломатично перечисляет древние патриаршие кафедры (Константинополь, Александрия, Антиохия, Иерусалим[464]), но собственно предметом его правового регулирования являются исключительно католические Восточные патриаршие Церкви, к числу которых относятся Коптская Католическая Церковь, Маронитская Католическая Церковь, Сирийская Католическая Церковь, Мелькитская Католическая Церковь, Халдейская Католическая Церковь, Армянская Католическая Церковь, Иерусалимский (латинский) Патриархат[465].

В качестве патриарха Восточный кодекс понимает епископа, власть которого распространяется на всех других епископов, включая митрополитов, и всех верных Христу, Церкви, предстоятелем которой он является в соответствии с нормами права, одобренными высшей церковной властью. Создание патриарших Церквей (как и их прекращение, изменения) зарезервировано также за высшей церковной властью[466].

Патриархи избираются синодом епископов соответствующей патриаршей Церкви, при этом квалификации для кандидата устанавливаются правом соответствующей Церкви (показательно, что для кандидата не обязательно обладать саном епископа, но в случае избрания такого кандидата его интронизации предшествует рукоположение во епископа)[467]. Для избрания необходимо две трети голосов епископов, присутствующих на синоде[468]. Показательно, что избрание нельзя «навязать» кандидату – от избранного кандидата требуется принятие такого избрания, которое должно быть сделано в течение двух дней после избрания, при этом неполучение от него ответа в течение этих двух дней рассматривается как прекращение всех его прав, возникших в результате избрания[469].

Патриарх вправе осуществлять свое служение после интронизации, однако созывать синод епископов соответствующей патриаршей Церкви, равно как рукополагать ее епископов он может только после получения церковного общения от Римского Понтифика, которое патриарх обязан испросить как можно скорее после своего избрания в виде письма, написанного собственноручно[470].

Власть патриарха является ординарной, но при этом строго личной, что означает, что она не может быть делегирована[471]. В состав патриаршей власти (в пределах соответствующей патриаршей Церкви) включены такие полномочия, как издание декретов и энциклик, направление поучений всем верным Христу, право визитаций и другие. Самое главное, пожалуй, в том, что «власть» патриарха – это прежде всего его служение, в связи с чем ему предписано заботиться о единстве Церквей своего права, иметь попечение о клире, быть открытым к голосу своего епископата, служить литургию по праздничным дням и др. В ходе осуществления своего служения патриарху предписано постоянно взаимодействовать с Римским Понтификом как с верховным пастырем Церкви[472].

В качестве других органов патриарших Церквей Восточный Кодекс отмечает:

– Синод епископов – собрание всех епископов соответствующей патриаршей Церкви, который является ее каноническим законодателем и верховным трибуналом[473].

– Курию патриархата, в состав которой входят постоянный синод (состоящий из патриарха и четырех епископов, один из которых назначается патриархом, а остальные избираются синодом епископов), ординарный трибунал, эконом, канцлер, литургическая и другие комиссии[474].

– Патриаршую ассамблею, являющуюся консультативным, периодически созываемым органом патриаршей Церкви[475].

Верховные архиепископские Церкви – это Церкви, предстоятелями которых являются митрополиты кафедр, имеющие титул Верховного архиепископа, стоящие во главе Восточной Церкви своего права, но при этом такие архиепископы не отмечены титулом патриарха (например, Сиро-Малабарская, Сиро-Маланкарская Католические Церкви). Исходя из такого понимания, к Верховным архиепископским Церквам применяются рассмотренные выше правила о патриарших Церквах, кроме случаев, когда из сложившейся практики или из сути вещей следует иное[476].

Митрополичьи Церкви – это Церкви, возглавляемые митрополитом определенной кафедры, назначенным Римским Понтификом, которому ассистирует совет иерархов в соответствии с нормами права[477]. Власть митрополита ординарная и личная, соответственно, не может быть делегирована. В епархии, в которой митрополит является епископом, он имеет власть «обычного» епископа, а в отношении митрополичьей Церкви в целом он вправе рукополагать епископов, созывать совет иерархов, создавать трибунал, следить за состоянием веры и церковной дисциплины и ряд других[478].

Совет иерархов митрополичьей Церкви является ее законодательным органом, принятые нормы могут быть промульгированы только после одобрения Святым Престолом[479]. Совет иерархов должен созываться, по крайней мере, один раз в год[480].

Другие церкви «своего права» - это Церкви «своего права», которые не являются ни патриаршими, ни верховными архиепископскими, ни митрополичьими, но непосредственно подчинены Апостольскому Престолу. Предстоятелем таких Церквей является иерарх в соответствии с нормами общего права и специальными нормами, изданными Римским Понтификом[481].

И, наконец, епархии и епископы – так же, как и в западной католической традиции, на католическом Востоке они понимаются как часть верных Христу, вверенных пастырству епископа в сотрудничестве со священниками, таким образом, что епархия составляет отдельную Церковь, в которой пребывает и через которую действует Единая Святая Католическая и Апостольская Церковь[482].

При этом в отношении Восточных Церквей существует специальное правило, согласно которому, если епархия находится на канонической территории патриаршей Церкви, то создание, изменение и прекращение епархий находится в компетенции соответствующего патриарха; в остальных случаях эти вопросы находятся в компетенции Святого Престола[483].

Восточный кодекс устанавливает схожие с Кодексом Римской Церкви правила о епископах, в том числе коадъюторах. Что касается органов, ассистирующих епископу в управлении епархией, то на Востоке к ним относятся:

– Епархиальная ассамблея, состоящая из епископов-коадъюторов, протосинкелла, синкеллов, епархиальных консультантов, судебного викария, епархиального эконома, протопресвитеров, ректора семинарии, настоятелей монастырей, мирян (не более одной трети участников) и ряда других лиц. Епархиальная ассамблея призвана ассистировать епископу в вопросах, имеющих первостепенное значение для епархии с правом принятия нормативных документов[484].

–  Епархиальная курия, состоящая из протосинкелла, синкеллов, судебного викария, экономического совета и эконома, епархиальных судей и ряда других лиц. Епархиальная курия оказывает содействие епископу в текущем управлении епархией[485].

– Пресвитерский совет, состоящий из священников (избранных пресвитератом епархии, входящих в совет по должности и назначенных епископом), которые ассистируют епископу в форме советов в тех вопросах, которые относятся к потребностям пастырской деятельности и благу епархии[486].

– Коллегия консультантов, назначенных епископом из числа членов пресвитерского совета, в количестве от шести до двенадцати человек[487], мнения или согласия которой епископ должен спрашивать в случаях, определенных правилами соответствующей Церкви.

–  Пастырский совет – консультативный орган, состоящий из клириков, монашествующих и мирян, который может создаваться в случаях, когда требуют пастырские заботы епархии[488].

–  Протосинкелл – викарий, помогающий епископу в управлении епархией в целом, и синкеллы, располагающие такими же полномочиями, что и протосинкелл, но в отношении либо части епархии, либо определенных вопросов. Протосинкелл и синкеллы назначаются епархиальным епископом из числа духовенства, принявшего целибат (исключения могут быть установлены партикулярным правом Церкви «своего права»), не моложе 30 лет и не состоящие с епископом в родстве вплоть до четвертой степени[489].

– Ряд должностных лиц (канцлер, нотариусы, эконом и др.).

Наконец, Восточным кодексом установлены правила о приходах, приходских пастырях и викариях, принципиально схожие с Кодексом Римской Церкви[490].

Восточный кодекс также содержит положения об экзархатах – части народа Божия, которые в силу особых обстоятельств не могут быть организованы как епархия и вверены экзарху как своему пастырю. Кроме случаев, когда установлены иные правила, к экзархам и экзархатам применимы правила о епархиях[491]. В целом в конструкцию экзархата заложена идея апостольской администратуры Кодекса Римской Церкви.

4.3. Каноническое устройство Русской Православной Церкви

В каноническом устройстве Русской Православной Церкви выделяются три уровня: высшее управление, епархиальное управление и приходское управление. Основные правила, относящиеся к церковному управлению, изложены в Уставе Русской Православной Церкви, принятом Архиерейским Собором в 2000 г.[492]

4.3.1. Высшее церковное управление

Высшее управление осуществляется Поместным Собором, Архиерейским Собором, Патриархом, Священным Синодом и синодальными учреждениями – эти органы перечислены в той последовательности, в которой это сделано в Уставе Русской Православной Церкви. Ни один из этих органов не может считаться «самым высшим» органом управления в Церкви, они структурированы как система органов, в совокупности осуществляющих высшее управление в Церкви.

Соотношение их полномочий следующее:

– Поместному Собору принадлежит высшая власть в области вероучения и канонического устроения;

– Архиерейский Собор является высшим органом иерархического управления;

– Патриарх Московский и всея Руси «имеет попечение о внутреннем и внешнем благосостоянии Русской Православной Церкви и управляет ею совместно со Священным Синодом, являясь его Председателем», при этом он подотчетен Поместному и Архиерейскому Соборам;

– Священный Синод, возглавляемый Патриархом, является органом управления Русской Православной Церкви в период между Архиерейскими Соборами. При этом синодальные учреждения являются специализированными учреждениями, ведающими определенными направлениями деятельности, входящими в их компетенцию.

Немного подробнее об этих органах.

Поместный Собор созывается, по общему правилу, в сроки, определенные Архиерейским Собором (в порядке исключения он может также созываться Патриархом и Священным Синодом), и состоит из архиереев, представителей клира, монашествующих и мирян, в количестве и порядке, определяемых Архиерейским Собором, при этом епархиальные и викарные архиереи являются членами Собора ex officio. Архиерейскому Собору принадлежит важная роль в подготовке Поместного Собора – помимо определения количества его членов, разрабатывает, предварительно одобряет и вносит на утверждение Поместного Собора программу, повестку дня, регламент заседаний и структуру этого Собора, а также принимает иные решения, относящиеся к проведению Поместного Собора.

В компетенцию Поместного Собора входит истолкование учения Православной Церкви, решение канонических, богослужебных, пастырских вопросов, утверждение постановлений Архиерейского Собора, относящихся к вероучению и каноническому устройству, избрание Патриарха Московского и всея Руси, определение принципов отношений между Церковью и государством и выражение в необходимых случаях озабоченности проблемами современности.

Решения Собора принимаются простым большинством голосов (кроме отдельных случаев, когда устанавливается иной порядок), при равенстве голосов решающее значение имеет голос председателя.

Председателем Собора является Патриарх.

В составе Поместного Собора выделяется Архиерейское совещание, уполномоченное обсуждать те вопросы, которые, по словам Устава, «имеют особую важность и которые вызывают сомнения с точки зрения соответствия Священному Писанию, Священному Преданию, догматам и канонам, а также поддержания церковного мира и единства». Дело в том, что в состав Поместного Собора входят не только высшие иерархи, но и миряне, и клирики, не являющиеся архиереями, а при этом Собору принадлежит высшая власть в области вероучения. Вряд ли было бы правильным безоговорочно отдать такие вопросы на усмотрение в том числе мирян и клириков, не обладающих специальными познаниями и не имеющими видения интересов всей Церкви. По этой причине существует механизм, в силу которого решение таких вопросов не может осуществляться без согласия архиереев: соответствующий вопрос поступает на рассмотрение Архиерейского совещания и если он отвергается большинством архиереев, то поступает на повторное рассмотрение Поместного Собора, если же при повторном обсуждении он отвергается большинством присутствующих на нем иерархов, то теряет силу соборного постановления.

Архиерейский Собор созывается Патриархом не реже одного раза в четыре года и состоит из епархиальных архиереев, а также викарных архиереев, возглавляющих синодальные учреждения и духовные академии или имеющих каноническую юрисдикцию над подведомственными им приходами.

К компетенции Архиерейского Собора Устав Русской Православной Церкви относит, в числе прочего, такие вопросы, как хранение чистоты и неповрежденности православного учения, принятие Устава Русской Православной Церкви, хранение догматического и канонического единства Русской Православной Церкви, решение принципиальных богословских, канонических, богослужебных и пастырских вопросов, канонизация святых, компетентное истолкование канонов, создание, реорганизация и ликвидация самоуправляемых Церквей, экзархатов, епархий, создание и упразднение органов церковного управления, суждение о деятельности Священного Синода, рассмотрение финансовых отчетов, утверждение общецерковных наград, определение характера отношений с государственными органами, выражение пастырской озабоченности проблемами современности.

Кроме этого Архиерейский Собор является высшей судебной инстанцией Русской Православной Церкви, в качестве таковой он утверждает процедуры для всех церковных судов.

Решения Собора принимаются простым большинством голосов (за рядом исключений), при равенстве голосов решающее значение имеет голос председателя.

Председателем Собора является Патриарх.

Патриарх Московский и всея Руси. Место Патриарха в системе высшего церковного управления определяется следующими принципиальными положениями:

– Патриарх имеет первенство чести среди епископата Русской Православной Церкви;

– Патриарх подотчетен Поместному и Архиерейскому Соборам (в том числе подсуден Архиерейскому Собору по вопросам догматического и канонического отступления);

– Патриарх управляет Русской Православной Церковью совместно со Священным Синодом, отношения с которым строятся по правилам 34-го Апостольского канона.

Итак, Патриарх не имеет канонической юрисдикции в отношении других епископов, речь идет о «первенстве чести» среди них. Это логично и в свете последующего правила о подотчетности Патриарха Поместному и Архиерейскому Соборам – при наличии канонической юрисдикции в отношении всех других епископов такое положение дел представлялось бы весьма противоречивым. Наконец, что касается взаимоотношений со Священным Синодом, они строятся по принципу, в соответствии с которым Патриарх «ничего не творит» без рассуждения всех, при этом и все другие епископы – члены Священного Синода – «не творят ничего» без его рассуждения.

При этом Патриарх не лишен канонической юрисдикции в отношении клира вообще, но таковая существует только по отношению к клиру вверенной ему епархии, каковой является Московская епархия, т.е. он располагает канонической юрисдикцией как епархиальный архиерей.

В свете сказанного выше Устав Русской Православной Церкви закрепляет за Патриархом достаточно широкий круг полномочий, в числе которых отметим:

– представление Соборам отчетов о состоянии Церкви, ответственность за исполнение решений Соборов;

– начальственное наблюдение за всеми синодальными учреждениями;

– поддержание единства иерархии, попечение о своевременном замещении архиерейских кафедр, наблюдение за выполнением архиереями их архипастырского долга по окормлению епархий, преподание архиереям братских советов как относительно их личной жизни, так и относительно исполнения ими архипастырского долга с правом предложения Священному Синоду вынести надлежащее постановление в случае невнимания к его советам;

– издание указов об избрании и назначении епархиальных архиереев, руководителей синодальных учреждений, викарных архиереев, ректоров духовных школ и иных должностных лиц, назначаемых Священным Синодом;

– утверждение уставов самоуправляемых Церквей, экзархатов и епархий, принятие апелляций от архиереев самоуправляемых Церквей, принятие к рассмотрению дел, связанных с недоразумениями между архиереями, если архиереи добровольно обращаются к его посредничеству без формального судопроизводства (в этих случаях решение Патриарха окончательно), принятие жалоб от архиереев и придание им надлежащего хода;

– награждение церковными наградами, утверждение присуждения ученых степеней и званий;

– попечение о своевременном изготовлении священного мира.

Устав Русской Православной Церкви перечисляет также критерии, которым должен отвечать кандидат в Патриархи, а именно: быть архиереем Русской Православной Церкви, обладать высшим богословским образованием, достаточным опытом епархиального управления, отличаться приверженностью к каноническому правопорядку, пользоваться доброй репутацией и доверием иерархов, клира и народа, «иметь доброе свидетельство от внешних» (1 Тим 3, 7), иметь возраст не моложе 40 лет.

Священный Синод является органом управления Русской Православной Церкви в период между Архиерейскими Соборами.

Этот орган управления коллегиальный, он состоит из председателя – Патриарха Московского и всея Руси, семи постоянных и пяти временных членов. Среди семи постоянных – пять членов по кафедре (митрополиты Киевский и всея Украины; Санкт-Петербургский и Ладожский; Крутицкий и Коломенский; Минский и Слуцкий, Патриарший экзарх всея Белоруссии; Кишиневский и всея Молдовы) и два члена по должности – председатель Отдела внешних церковных связей и управляющий делами Московской Патриархии. Что касается пяти временных членов, то они вызываются для присутствия на одной сессии, по старшинству архиерейской хиротонии, по одному из каждой группы, на которые разделяются епархии, при этом вызов в Священный Синод не может последовать ранее истечения двухлетнего срока управления епархией.

Порядок работы Синода – сессионный (летняя сессия продолжается с марта по август, зимняя – с сентября по февраль), заседания, как правило, закрытые.

Устав Русской Православной Церкви вменяет в обязанности Священного Синода следующие вопросы:

– попечение о неповрежденном хранении и истолковании православной веры, норм христианской нравственности и благочестия;

– служение внутреннему единству Русской Православной Церкви;

– поддержание единства с другими Православными Церквами;

– организация внутренней и внешней деятельности Церкви и решение возникающих в связи с этим вопросов общецерковного значения;

– толкование канонических постановлений и разрешение затруднений, связанных с их применением;

– регулирование богослужебных вопросов;

– издание дисциплинарных постановлений, касающихся клира, монашествующих и церковных работников;

– оценка важнейших событий в области межцерковных, межконфессиональных и межрелигиозных отношений;

– поддержание межконфессиональных и межрелигиозных связей как на канонической территории Московского Патриархата, так и за его пределами;

– координация действий всей полноты Русской Православной Церкви в ее усилиях по достижению мира и справедливости;

– выражение пастырской озабоченности общественными проблемами;

– обращение со специальными посланиями ко всем чадам Русской Православной Церкви;

– поддержание должных отношений между Церковью и государством в соответствии с настоящим Уставом и действующим законодательством;

– одобрение уставов самоуправляемых Церквей и экзархатов;

– принятие гражданских уставов Русской Православной Церкви и ее канонических подразделений, а также внесение в них изменений и дополнений;

– утверждение журналов Синодов экзархатов;

– решение вопросов, связанных с учреждением или упразднением подотчетных Священному Синоду канонических подразделений Русской Православной Церкви с последующим утверждением на Архиерейском Соборе;

– установление порядка владения, пользования и распоряжения зданиями и имуществом Русской Православной Церкви;

– утверждение постановлений общецерковного суда;

– вынесение заключений по спорным вопросам в связи с толкованием Устава Русской Православной Церкви.

Кроме этого Священный Синод образует и упраздняет епархии, изменяет их границы, избирает, назначает, перемещает архиереев и увольняет их на покой, рассматривает отчеты архиереев о состоянии епархий и выносит по ним постановления, вправе инспектировать деятельность архиереев и определяет их содержание.

К компетенции Священного Синода относится и решение финансовых вопросов.

Как уже указывалось, отношения Патриарха со Священным Синодом строятся по принципам, определенным в 34-м Апостольском каноне: епископы «ничего не творят без рассуждения старшего среди них», а он, в свою очередь, без совета с епископами, в связи с этим Устав Русской Православной Церкви устанавливает, что дела в Синоде решаются общим согласием всех участвующих в заседании членов. Но при этом предусмотрены правила на те случаи, когда такого единогласия не получается.

Первое правило очень простое, оно устанавливает, что при отсутствии единогласия вопрос решается большинством голосов, а в случае равенства голос председателя является решающим.

Второе правило предоставляет Патриарху возможность заявить протест в отношении решения Синода, если он считает, что принятое решение не принесет пользы и блага Церкви. Протест должен быть сделан на том же заседании и затем изложен в письменном виде в семидневный срок. По истечении этого срока дело вновь рассматривается Священным Синодом. Если Патриарх не найдет возможным согласиться и с новым решением дела, то оно приостанавливается и передается на рассмотрение Архиерейского Собора. Если отложить дело невозможно и решение должно быть принято незамедлительно, Патриарх действует по своему усмотрению. Принятое таким образом решение выносится на рассмотрение чрезвычайного Архиерейского Собора, от которого и зависит окончательное разрешение вопроса.

Священный Синод для решения поставленных перед ним вопросов вправе создавать комиссии и иные рабочие органы и учреждения, деятельность которых регулируется соответствующими положениями или уставами.

4.3.2. Епархиальное управление

Под епархией в настоящее время понимается часть Вселенской и Поместной Церкви, управляемая епископом (аналог партикулярной Церкви в католическом праве). Устав Русской Православной Церкви определяет епархию как местную Церковь, возглавляемую архиереем и объединяющую епархиальные учреждения, благочиния, приходы, монастыри, подворья, духовные образовательные учреждения, братства, сестричества, миссии. Устав закрепляет понимание епископа как преемника апостольской власти.

Как указывалось выше, епархии учреждаются и упраздняются по решению Священного Синода, ему же принадлежит право поставлять епархиальных архиереев.

Устав Русской Православной Церкви устанавливает следующие цензы для кандидата в правящие епископы: возраст не моложе 30 лет, из монашествующих или не состоящих в браке лиц белого духовенства с обязательным пострижением в монашество, соответствие высокому званию епископа по нравственным качествам, богословское образование.

В границах епархии правящий архиерей пользуется всею полнотой иерархической власти в делах вероучения, священнодействия и пастырства. В связи с этим ни одно решение не может быть исполнено без его согласия, а его полномочия весьма обширны и включают в себя:

– рукоположение клириков, назначение всех сотрудников епархиальных учреждений, благословение монашеских постригов;

– забота о хранении веры, христианской нравственности и благочестия;

– наблюдение за правильным отправлением богослужения и соблюдением церковного благолепия;

– утверждение гражданских уставов приходов, монастырей, подворий и иных канонических подразделений, входящих в епархию;

– посещение приходов своей епархии и осуществление контроля за их деятельностью непосредственно или через своих полномочных представителей;

– высшее начальственное наблюдение за епархиальными учреждениями и входящими в его епархию монастырями;

– наблюдение за деятельностью епархиального клира;

– назначение настоятелей, приходских священников и иных клириков;

– представление на утверждение Священного Синода ректоров духовных учебных заведений, настоятелей (настоятельниц) и наместников монастырей епархиального подчинения;

– утверждение состава приходских собраний;

– частичное или полное изменение состава приходского собрания при отступлении членов приходского собрания от канонических правил и установлений Русской Православной Церкви;

– принятие решений о созыве приходского собрания;

– утверждение кандидатур председателей приходских советов и ревизионных комиссий;

– вывод из состава приходских советов членов приходских советов, нарушающих канонические нормы и уставы приходов;

– утверждение финансовых и прочих отчетов приходских советов и докладов ревизионных комиссий приходов;

– утверждение избранных приходскими собраниями председателей приходских советов и отстранение их от должности в случае нарушения ими канонических норм и устава прихода;

– утверждение протоколов приходских собраний;

– предоставление отпусков духовенству;

– забота о совершенствовании духовного и нравственного состояния духовенства и о повышении его образовательного уровня;

– попечение о подготовке священно– и церковнослужителей, направление достойных кандидатов для поступления в духовные учебные заведения;

– наблюдение за состоянием церковной проповеди;

– благословение на учреждение новых приходов, на постройку и ремонт храмов, молитвенных домов и часовен, забота о том, чтобы их внешний вид и внутреннее убранство соответствовали православной церковной традиции;

– освящение храмов;

– попечение о состоянии церковного пения, иконописи и прикладных церковных искусств;

– решение имущественных и финансовых вопросов епархии, в том числе ходатайство перед органами государственной власти и управления о возврате епархии храмов и других зданий и сооружений, предназначенных для церковных целей;

– забота о делах милосердия и благотворительности, об обеспечении приходов всем необходимым для совершения богослужения, об удовлетворении прочих церковных нужд;

– в ходе наблюдения за каноническим порядком и церковной дисциплиной право отеческого воздействия и взыскания по отношению к клирикам, включая наказания выговором, отстранением от занимаемой должности и временным запрещением в священнослужении; увещевание мирян, в случае необходимости в соответствии с канонами наложение на них прещения или временное отлучение от церковного общения, передача тяжких проступков на рассмотрение церковного суда; утверждение взыскания церковного суда и право смягчать их; в соответствии с канонами решение вопросов, возникающих при заключении церковных браков и разводов.

Правящий епископ возглавляет два коллегиальных органа управления епархией – Епархиальный совет и Епархиальное собрание, помогающие епархиальному архиерею осуществлять руководство епархией, наряду с этим существует епархиальное управление в качестве исполнительно-распорядительного органа епархии.

В территориальном аспекте епархия делится на благочиния (благочиннические округа), которые возглавляются благочинными, назначаемыми епархиальным архиереем. Обязанности благочинного включают решение таких вопросов, как:

– забота о чистоте православной веры и достойном церковно-нравственном воспитании верующих;

– наблюдение за правильным и регулярным отправлением богослужений, за благолепием и благочинием в храмах, за состоянием церковной проповеди;

– забота об исполнении постановлений и указаний епархиальной власти, попечение о своевременном поступлении в епархию приходских взносов;

– преподание советов священнослужителям как относительно выполнения ими своих обязанностей, так и относительно их личной жизни;

– устранение недоразумений между духовенством, а также между духовенством и мирянами без формального судопроизводства и с докладом о наиболее значительных инцидентах правящему архиерею;

– предварительное расследование церковных правонарушений по указанию епархиального архиерея;

– ходатайство перед архиереем о награждении заслуживающих поощрения клириков и мирян;

– внесение предложений правящему архиерею по заполнению вакантных должностей священников, диаконов, псаломщиков и регентов;

– забота об удовлетворении религиозных потребностей верующих в приходах, временно не имеющих священнослужителей;

– наблюдение за строительством и ремонтом церковных зданий в пределах благочиния, забота о наличии при храмах всего необходимого для правильного совершения богослужений и нормального приходского делопроизводства;

– регулярное посещение приходов своего округа.

4.3.3. Приходское управление

Приход определяется в Уставе Русской Православной Церкви как община православных христиан, состоящая из клира и мирян, объединенных при храме.

Во главе каждого прихода стоит настоятель храма, назначаемый епархиальным архиереем для духовного руководства верующими и управления причтом и приходом. В своей деятельности настоятель подотчетен епархиальному архиерею. Настоятель призван нести ответственность за исправное, согласное с церковным Уставом совершение богослужений, за церковную проповедь, религиозно-нравственное состояние и соответствующее воспитание членов прихода, выполнять все богослужебные, пастырские и административные обязанности, определяемые его должностью.

В число обязанностей настоятеля храма входит:

– руководство причтом в исполнении им богослужебных и пастырских обязанностей;

– наблюдение за состоянием храма, его убранством и наличием всего необходимого для совершения богослужений в соответствии с требованием богослужебного Устава и указаниями священноначалия;

– забота о правильном и благоговейном чтении и пении в храме;

– забота о точном выполнении указаний епархиального архиерея;

– организация катехизаторской, благотворительной, церковно-общественной, образовательной и просветительной деятельности прихода;

– созыв и председательствование на заседаниях приходского собрания; при наличии к тому оснований, приостановление исполнения решений приходского собрания и приходского совета по вопросам вероучительного, канонического, богослужебного или административнохозяйственного характера, с последующей передачей этого вопроса на рассмотрение епархиального архиерея;

– наблюдение за осуществлением решений приходского собрания и работой приходского совета;

– представление интересов прихода в органах государственной власти и местного самоуправления;

– подача непосредственно епархиальному архиерею или через благочинного ежегодных отчетов о состоянии прихода, о проводимой в приходе деятельности и о его работе;

– выдача свидетельств о крещении и браке.

Причт прихода состоит, по общему правилу, из священника, диакона и псаломщика, но число членов причта может быть увеличено или сокращено епархиальной властью в соответствии с нуждами прихода. Причт прихода ответственен за духовно-нравственное состояние прихода и за выполнение своего богослужебного и пастырского долга.

Формально высшим органом управления прихода является приходское собрание, в состав которого входят священнослужители прихода, его учредители, а также прихожане, регулярно участвующие в литургической жизни прихода, достойные по своей приверженности православию, нравственному облику и жизненному опыту участвовать в решении приходских дел, достигшие 18-летнего возраста и не состоящие под запрещением, а также под церковным или светским судом.

В обязанности приходского собрания входит сохранение внутреннего единства прихода и содействие его духовно-нравственному возрастанию, решение организационных и имущественных, в том числе финансовых вопросов.

Исполнительно-распорядительным органом приходского собрания является приходской совет, подотчетный настоятелю и приходскому собранию.

Кроме того, в приходе должна действовать ревизионная комиссия, которая избирается на три года из членов приходского собрания (члены ревизионной комиссии не могут состоять в близком родстве с членами приходского собрания) и подотчетна ему. Ревизионная комиссия осуществляет регулярную проверку финансово-хозяйственной деятельности прихода и инвентаризацию. При обнаружении злоупотреблений об этом должно быть незамедлительно сообщено епархиальной власти.

* * *

Начнем с очевидного сходства. Каждая из Церквей унаследовала структуру своей организации, зародившуюся в первоначальном христианстве, – структуру христианских общин, объединяющихся в более крупные образования. Наследники этих раннехристианских общин суть епархии или диоцезы, возглавляемые епископами, они традиционно рассматриваются в христианстве в качестве местных или отдельных Церквей. Опять же в обеих Церквах эти локальные Церкви разделены на приходы, которые в обеих же традициях рассматриваются как духовное пространство, где собственно и происходит христианская жизнь в лоне Церкви.

Другое очевидное сходство – иерархическое строение священнослужения, сохранившее в обеих традициях трехступенчатую структуру, сформировавшуюся в Древней Церкви: епископы, пресвитеры (священники), диаконы. Низшие уровни клира возникали и изменялись в ходе исторического развития соответственно обстоятельствам места и времени, и разница в этом аспекте не имеет какого-либо принципиального значения.

Очевидное сходство начинает уменьшаться, когда мы «двигаемся вверх», т.е. пытаемся сравнить высшую церковную власть. Действительно, на первый взгляд в каноническом статусе Патриарха и Папы больше различий, чем сходств. И это действительно так, но эти различия не абсолютные, а всего лишь различные проявления одной и той же властно-учительской парадигмы, проявление которой мы уже наблюдали, когда речь шла об источниках канонического права, и она же проявляет себя и в вопросах канонического устройства христианских Церквей.

Вернемся к только что прозвучавшей фразе: первоначальное христианство структурировалось по принципу отдельных общин, объединяющихся в более крупные церковно-территориальные образования. Почему так происходило, почему нельзя было остановиться на изначальной общинной форме организации, не создавая более крупных объединений? По одной простой причине: из-за необходимости «проповедовать Евангелие всей твари». Евангелие в действительности не было чем-то единым – в действительности были евангелия, свидетельство чему находим уже у самих евангелистов: «Как уже многие начали составлять повествования о совершенно известных между нами событиях, как передали нам то бывшие с самого начала очевидцами и служителями Слова, то рассудилось и мне, по тщательном исследовании всего сначала, по порядку описать тебе, достопочтенный Феофил, чтобы ты узнал твердое основание того учения, в котором был наставлен»[493]. В этих словах Луки легко слышится, что «многие повествования» суть различные повествования об одном и том же, повествования различающиеся, что подтверждается и историей раннехристианских текстов, и что, впрочем, естественно, когда «очевидцы» по-разному описывают происходящее либо услышанное.

В изначальном единстве апостольского корпуса была заложена идея проповеди единого Евангелия, представлять задачу по-другому было бы просто бессмысленно[494]. Нужно было обеспечить единую проповедь единого Евангелия и сделать это в ситуации, когда существовали различные описания и интерпретации евангельских событий, различные культуры, к которым эта проповедь обращалась. Эта задача могла быть решена только при создании единой структуры, основанной на централизованной власти.

В ветхозаветной среде эта задача не была столь актуальна – единство культурной среды ветхозаветного учения, отсутствие задачи распространять это учение (в Ветхом Завете не ставится задача проповеди его всей твари) делало достаточным существование учителя – равви, авторитет и власть которого исходила исключительно из знания и не требовала в условиях такой среды создания административного аспекта. Собственно властно-учительская парадигма в этих условиях не проявляет себя с какой-либо остротой, поскольку и учительство, и власть соединяются в одном лице, авторитет которого в условиях единой религиозно-культурной среды не оспаривается.

Иная ситуация, когда проповедуется новое учение и ставится задача его единой проповеди в различных культурах – здесь без поддержки административного аппарата не обойтись. Здесь-то и возникают более крупные христианские территориальные образования – митрополии, формы общения епископов на надъепархиальном уровне – Соборы, преследующие цель создания и распространения единого христианства.

Именно таким образом распространяется христианство, но этот образ распространения приобретает различные внешние очертания в зависимости от особенностей – в первую очередь, политических особенностей, поскольку вопрос идет о власти – той среды, в которой распространение христианства происходило. На Востоке с этой задачей в значительной степени справлялся император, на Западе в отсутствие императора вся сложность этой задачи легла на Преемника Петра. На Востоке христианские Церкви в ходе истории «национализировались», формируя Поместные Автокефальные Церкви в национально-политических границах, в то время как на Западе Римско-Католическая Церковь вышла за пределы национально-политических границ не только на европейском, но и мировом уровне. Как на Западе, так и на Востоке властно-учительская парадигма отныне предстает в большем обособлении учительского и властного полюсов, роль властного полюса возрастает, глава Церкви уже не может выполнить свою задачу, полагаясь только на учительский авторитет, ему необходима и власть в административном, а не только в духовном смысле.

В свою очередь усиление этой властно-учительской парадигмы на Востоке и Западе проявляет себя по-разному. На Востоке властный полюс «делился» между главой Церкви и светским владыкой сообразно политической обстановке в конкретном государстве (которая большей частью способствовала тому, чтобы при светском владыке глава Церкви осуществлял свою власть совместно с коллегиальным епископским органом, а не единолично), в то время как на Западе властный полюс Папе делить было не с кем, а необходимость создания единой Церкви в условиях куда более различных социально-культурных общностей, чем на Востоке, еще более способствовала возрастанию властного элемента в каноническом статусе Епископа Рима.

В этих, т.е. прежде всего политических обстоятельствах, мы усматриваем причину формирования различного канонического статуса главы Церкви на Западе и на Востоке, в католической и в православной традициях. Разница обусловлена социальнополитической реальностью, в которой нужно было обеспечить существование и развитие, а порой выживание Церкви. В различных условиях это не могло быть сделано одинаковыми каноническо-правовыми средствами. По этой причине разница в содержании канонических норм является, по сути и природе своей, не отступлением от древних канонов, а средством решения одной и той же задачи в различных социально-политических условиях.

Несколько заключительных слов…

Во введении мы обозначили свою задачу – как подготовить небольшую, написанную простым языком книгу по сравнительному каноническому праву, которая познакомила бы интересующегося читателя с каноническими правилами о путях служения, открытых для христиан в католической и русской православной традициях.

Возможно, прочитав нашу работу, читатель будет удивлен, что, оказывается, в этих двух традициях, которые обычно принято противопоставлять, автор находит больше общего, чем это можно было ожидать. Впрочем, возможно, кто-то таким подходом будет расстроен или даже возмущен.

Наше изучение канонического права подвело нас к простому пониманию, что каноны – это не вечные истины, но выражение вечных истин применительно к обстоятельствам места и времени, применительно к поставленным церковным законодателем задачам. В зависимости от поставленных задач внутренний смысл канонов предстает по-разному: иногда он вскрывает те вечные истины, что за ними стоят, а иногда наоборот. И в зависимости от того, что мы захотим в них увидеть, будущий мир предстанет по-разному – как земное воплощение этих вечных истин или как их земное разрушение.

Ну, а дальше – вопрос человеческого выбора… В том числе и в выборе цели – нравственной цели изучении канонического права – останемся ли мы в плену религиозных или идеологических предубеждений, «защищая свое единственно правильное», построив из них очередные стены, нас разделяющие, или же увидим общее за внешними различиями и станем друг к другу ближе.

Canon Law: ThE Ways Of ThE Ministry

A comparative law surveys

Summary

This book provides a general picture of the canonical rules applicable to the different ways of ministry in the Christian Church – the ministry of the laity (in this case marriage), the ministry of the clergy, the ministry of the monks and religious, as well as the ways the two main Christian Churches – Roman Catholic and Russian Orthodox – are canonically organized.

The primary audience of the book are lay people, including the lay Christians, who are not, as a general rule, very much sophisticated in canon law. This is the reason the book is written in a simple language, understandable for non-professionals.

Another remarkable feature of the book is that it is a comparative law survey. It should be put very clear from the very beginning that the approach of the author – the approach of a secular scholar, free from ideological and religious perceptions – is leading to an understanding of the canon law of different Christian denominations (in our case, Roman Catholicism and Russian Orthodoxy) as different ways of expression of the same primordial values of Christianity, which are rooted even deeper than in the Ancient Church but go as deep as to the basic values of the Torah, to say the least.

The Foreword provides a brief overview of the history of Canon law in the Western and in the Eastern traditions, mostly the history and logic of its main sources. Though the sources of canon law in the East and in the West are looking different, in substance there is a common feature of the sources of the law of the Church which just reveals itself different on the surface of the matter. This common feature is presented in the book as “teaching-authority paradigm”. Indeed, this is a remarkable characteristic of the sources of canon law – they not just command, they explain. This tradition goes back to the Old Testament times, when the legislation of the Torah was enacted as Revelation explained by Moses to the sons of Israel, not as a statebased legislation in a conventional understanding. In substance of the matter Moses could be the legislator up to the extent he was able to teach the people.

A similar approach is visible in the canon law of the Early Church – as far as modern historical science allows us to consider as the very initial “law” of the Church such sources like the Didache, the Didascalia: the sources are very didactive, teaching by its nature and content. And though later the canons of the Church councils are more authoritative in style, they still contain brief references to the teaching seeds upon which they are based, but even more than that – the canons of the Councils are accompanied in the course of the historical development of Canon law by the Rules of the Holy Fathers, which is actually a canonical expression of their teaching as the Church scholars, both in substance and in style.

After the end of the “Councils’ era” the teaching authority paradigm continues:

– as a “symphony” of the Emperors’ legislation on Church matters (“authority” aspect) and the Rules of the Holy Fathers (“teaching” aspect) in the East, and

– as the Popes’ decretals in the West – indeed, the decretals are the source of canon law combining in one the teaching and authority elements due to the mere fact that the popes themselves were combining these two elements in the political history of Western Europe.

In other words, if viewed through the prism of the teaching-authority paradigm the “difference” in the sources of Canon law is but different ways of expressing the same common feature of the Canon law as a religious legal system in a different social and political environment. Thus, there is no reason for the Eastern Church to blame the West for “papal dictatorship”, as well as there is no reason for the Western Church to blame the East for caesaropapism – both Churches were doing a similar job using different tools available in different historical circumstances.

Chapter one deals with the laity, which reflects the growing recognition by the Church authorities of the role of the lay Christian faithful in the Church (unlike it was, e. g., in the Code of Canon law of 1917). In substance the first chapter of this book is the discourse on the canon law of marriage, but it is presented as the most essential lay ministry in the Church.

The reason for such an approach is that oftentimes in our modern world marriage is seen as one of the basic human rights. But the core of the matter is that in the human society the human right makes sense only in so far as it is at the same time the obligation, the possibility to serve the other person and the society as a whole. Thus, this basic human right is not to marry to satisfy one’s own needs, but to make a choice: in which way the human being is going to serve the purpose of his or her life in this world.

Marriage – and thus creation of the mystical body of Jesus in the home church is viewed as one of such choices for a Christian faithful. In this sense marriage is presented as a way of the ministry of a lay Christian faithful, not as just a satisfaction of a basic human right (oftentimes understood, to tell the truth, as physiological basic right).

With this understanding the book explains the canons on marriage in the Catholic tradition – i. e. in the Code of Canon Law of the Roman Catholic Church, in the Code of Canons of the Eastern Churches, and in the Orthodox tradition presented by the canon law of the Russian Orthodox Church.

While presenting such a sensitive issue as possibility to terminate the marriage bond the book is not stressing the difference between the Catholic and Orthodox approaches to the question of divorce but explains this difference as different tools used to protect the same values in different social and psychological realities. Indeed, though on the first approach the positions of the Roman Catholic and Russian Orthodox Churches on the possibility of divorce seem completely different, the basic values of marriage as partnership of the whole life remain the same for both traditions.

Chapter two is devoted to the ministry of the clergy. The number of topics is rather traditional and includes such themes as impediments to the priesthood, the rules on formation of the clergy, the canonical status of the clergy.

This chapter also deals with the sacred orders and hierarchy of the clergy, describing the traditional three-level structure (deacons, presbyters, bishops) in a historical and modern canonical context.

The philosophy of the chapter is based on understanding the clergy as the people who selected such a way of ministry, which means complete devotion to the service of the people. The differences in legal status, discipline, and even in such an extreme (under a traditional approach) difference as celibacy versus possibility of a married clergy appears not so contradictory to each other if viewed in the light of different ways to be completely devoted to the service of the people which is, again, the main earthly feature of the priesthood from the Old Testament tradition.

Chapter three is devoted to the ministry of the monks or religious. It describes the canonical regulation of such a special ministry in a rather brief way. The two main reasons for that brevity are: (i) a broad variety of monastic traditions in the Christian West does not allow detailed description in a book of such a size, and (ii) the mystic core of the monastic life is hardly subject to a canonical regulation comparable to the regulation of, e. g., the life of the clergy.

As a result, the book deals with those aspects of the monastic (religious) ministry which by their very nature are more subject to canonical regulation, namely canonical status of the monasteries and canonical status of the monks (religious).

Oftentimes monastic traditions of the East and of the West are presented as opposing to each other in the sense that in the East monastic tradition is of mystic, contemplative nature, while in the West monasticism is of practical nature, and this is presented as a reason of the variety of monastic traditions in the West – due to the variety of the practical tasks to be solved.

Though there are serious grounds for such a conclusion, the difference is not to be overestimated for the sake of losing the sight of similarities. First, even acknowledging the contemplative nature of the Eastern monasticism it will not be correct to deny the input of the Eastern monasteries into solving practical issues in the secular world. On the other hand, the very “canonical fundament” of the monastic tradition of the West – the Charter of Benedict of Nursia has been compiled based on the monastic experience of the Eastern hermits. Besides, Western monasteries also possess such a treasure as “seclusion”, which serves to keep the silent retreat, contemplation, prayer as the only ministry. In other words, the very core of monasticism is similar in the West and in the East, the difference lays in the practical ways of serving the people by bringing the mystical treasures to the benefits of the particular society, the ways which depend on the nature of the society itself, because the spiritual treasures being created in the monasteries can be transferred to the lay world only to the extent and in the manner the world is able to accept.

Chapter four appears in the book as a recognition of the obvious truth that any Christian ministry, whether lay, clerical or monastic is not possible without the Church, and the chapter describes the canonical dimension of the three ecclesiastical traditions: Roman Catholic, Eastern Catholic and Russian Orthodox.

With regard to the Roman Catholic Church the book provides a brief explanation of the Supreme Authority of the Church and the governing structures of the particular churches; the Eastern Catholic ecclesiastical tradition is presented in accordance with the Eastern Code, thus the book describes in general the Patriarchal Churches, Major Archbishop Churches, Metropolitan Churches and other churches sui iuris; and the Russian Orthodox Church is presented in the unity of the Supreme, Eparchial and Parish Church governance.

Though the Church structures is the item traditionally presented as different in the various traditions, one should not overlook the similarities such as:

– the fundament of the Church structure is the local community of the faithful – the Church history has started from the local communities of the faithful, which later unified into the bigger structures. The common heirs of such a process are parishes – those small local units where the very main life of the Church takes place, and the parishes are embodied into the bigger structures, like dioceses and eparchies;

– the same basic structure of the sacred ranks – deacons, presbyters and bishops, common to the Catholic and Orthodox Churches.

The similarities are vanishing at the upper levels – indeed, the canonical status of, for example, the Patriarch of Moscow and All Russia is substantially different from that of the Pope of Rome. But, on the other hand, these differences can be viewed as different manifestations of the same process, the same task to be achieved in a different environment.

The task in question is the famous “preaching of the Gospel to all the creatures”. Given the difference in political, social, cultural realities this task could not be achieved with completely similar structures. Cultural multiplicity combined with the political fragmentation in the West has facilitated the growth of the monarchic structure of the Church of Rome, while in the East strong secular powers made the expansion of Christianity possible without a strong monarchic ecclesiastical structure. Therefore, the structural differences in different Christian ecclesiastical structures are not a deviation from the ancient canons, but the consequence of the necessity to solve similar tasks in different historical, social, cultural, political realities.

Therefore, the question whether the different Churches are viewed as opposing each other, blaming each other for deviation from the initial rules, etc. is to a very large extent the question of the choice of the observer, and to a lesser extent of the “objective content” of the canons. But the time has come when this “subjective” choice will influence the objective reality either in peaceful or dramatic way.

Примечания

1

Kevin E. McKenna. A Concise Guide to Canon Law: A Practical Handbook for Pastoral Ministers. Indiana, Ave Maria Press, 2000. P.: 14.

2

Pete Vere, J.C.L., and Michael Trueman, J.C.L. Surprised by Canon Law: 150 Questions Catholics Ask about Canon Law. Cincinnati, 2004.

3

Католическая энциклопедия. М.: Издательство Францисканцев, 2005. С. 761.

4

В этом смысле показательно, что учебники современного православного канониста протоиерея Вл. Цыпина по одному и тому же предмету вначале назывались «Церковное право» (Изд-во МФТИ, 1994 г.), а впоследствии – «Каноническое право» (Изд-во Сретенского монастыря, 2009).

5

Суворов Н.С. Учебник церковного права. М.: Издательство «Зерцало», 2004. С. 6.

6

К числу источников этого периода относятся Дидахэ (полное название: «Учение Господа, преподанное народам через Двенадцать Апостолов»), датируется рубежом I-II вв., содержит нравственные заповеди, изложенные в виде учения о пути жизни и пути смерти, а также наставления по жизни церковных общин в доепископальный период; Дидаскалии – трактат о церковной дисциплине в отношении как клира, так и, прежде всего, мирян; Апостольские постановления, датируемые IV в., в которых наряду с правилами, схожими с Дидаскалиями, содержатся и т. н. Апостольские каноны.

7

Мы не касаемся дискуссионных научных вопросов подлинности тех или иных источников канонического права Древней Церкви (в том числе и некоторых соборных постановлений), для нас имеет значение тот факт, что эти документы фактически сыграли роль источников канонического права Древней Церкви, и это достаточное основание для того, чтобы рассматривать их в качестве таковых.

8

Католическая энциклопедия. – Том I. – М.: Издательство Францисканцев, 2002. – С. 1582.

9

См., напр.: Jasper D., Fuhrmann H. Papal Letters in the Early Middle Ages. – The Catholic University of America Press. – Washington, D.C., 2001. – P.: 18.

10

Ibid. – P.: 19.

11

Вишневский А.А. Властно-учительская парадигма в источниках канонического права // История государства и права. 2016, № 16. С. 3-8.

12

Decretum, D. XX.

13

Decretum, prima pars, D. III, c. ii.

14

Вишневский А.А. Системность канонического права в свете его природы // Вопросы правоведения. 2014 № 4. С. 274-287.

15

Мф 16, 9.

16

1 Кор 6, 1-7.

17

В католической доктрине брак рассматривается как таинство, совершаемое самими брачующимися путем взаимного обмена брачным согласием, в отличие от православной традиции, в которой брак рассматривается как таинство, совершаемое священником.

18

Католическая энциклопедия. – Том I. – М.: Издательство Францисканцев, 2002. – С. 1103-1106.

19

Буквальное значение латинского термина motu proprio – «по своей инициативе», этим термином обозначаются документы Римского Папы, издаваемые им по своей инициативе.

20

Т.е. предшествующий Второму Ватиканскому Собору.

21

Католическая энциклопедия. – Том 2. – М.: Издательство Францисканцев, 2005. – С. 1143.

22

См., напр.: Цыпин В.С. Каноническое право. – М.: Изд-во Сретенского монастыря, 2009. – С. 259.

23

По ходу изложения мы будет обращаться к комментариям выдающихся знатоков права Церкви в восточно-христианской канонической традиции -Аристина, Зонары и Вальсамона. Алексий Аристин был в XI – XII веках великим экономом Константинопольской Церкви, его современник Иоанн Зонара – выдающимся византийским историком, монахом, Теодор Вальсамон – Патриархом Антиохийской Церкви в 1193-1199 гг. В настоящее время корпус права Древней Церкви с их комментариями доступен в трехтомном собрании правил Вселенских Соборов, Поместных Соборов, святых отцов и апостолов, изданном в 2000 г. в издательстве «Паломникъ».

24

Цит. по: Правила Святых Поместных Соборов с толкованиями. М.: «Паломник», 2000. С. 105.

25

Кан. 1 Поместного Собора в Гангре.

26

Кан. 4 Поместного Собора в Гангре.

27

Кан. 13 Поместного Собора в Гангре.

28

Кан. 10 Поместного Собора в Гангре.

29

Евр 13, 4.

30

1 Тим 4, 1-5.

31

Правила Святых Апостолов с толкованиями. М.: «Паломникъ», 2000. С. 103.

32

A Guide to the Eastern Code: A Commentary on the Code of Canons of the Eastern Churches. – Rome.: Pontificio Instituto Orientate, 2002. – P. 546.

33

A Guide to the Eastern Code: A Commentary on the Code of Canons of the Eastern Churches. – Rome.: Pontificio Instituto Orientate, 2002. – P. 543.

34

Кодекс, кан. 1055; аналогично Восточный Кодекс, кан. 776.

35

Канон 1013 Кодекса канонического права 1917 г.

36

См.: Цыпин В.С. Каноническое право. М.: Издательство Сретенского монастыря, 2009. С. 656, 692-699.

37

Кодекс, кан. 1056; аналогично Восточный Кодекс, кан. 776.

38

Основы социальной концепции, Х. 3.

39

New Commentary on the Code of Canon Law. N.Y., Paulist Press, 2000. P. 1249. При этом, если муж именно таким образом представлял себе семейные отношения, то можно поставить вопрос и об отсутствии полноценного брачного согласия.

40

Мф 19, 9.

41

См., напр.: Clarence Gallagher. Church Law and Church Order in Rome and Byzantium: A Comparative Study. University of Birmingham. 2002. P.33.

42

Основы социальной концепции, Х. 3.

43

Цыпин В. Развод: взгляд церковного канониста. URL: http://www.

pravoslavie.ru/65220.html

44

Кан. 48 Трулльского собора.

45

Кодекс, кан. 1142.

46

Кодекс, кан. 1141.

47

1 Кор 7, 3.

48

Кодекс, кан. 1061.

49

Кодекс, кан. 1061.

50

Абате А. Положение о браке в новом каноническом законодательстве. М.: Паолине, 2000. С. 114.

51

Процитируем ответ Конгрегации на поставленные вопросы: «Священная Конгрегация вероучения всегда придерживалась того мнения, что не следует препятствовать браку лиц, перенесших вазорезекцию, равно как и других, находящихся в сходных обстоятельствах, поскольку их импотенция не установлена наверняка. И вот, рассмотрев такую практику и после неоднократных исследований… решили, что следует ответить на… следующие вопросы. 1. Состоит ли импотенция, отменяющая брак, в неспособности… совершить супружеское соитие? 2. Если да, то непременно ли для супружеского соития требуется извержение семени, произведенного в яичках? Ответ: на первый вопрос: утвердительно; на второй вопрос: отрицательно». Цит. по: АбатеА. Положение о браке в новом каноническом законодательстве. М.: Паолине, 2000. С. 114.

52

Конституция Gaudium et Spes, 48.

53

Абате А. Положение о браке в новом каноническом законодательстве. М.: Паолине, 2000. С. 325.

54

См., напр.: Brundage J. Law, Sex, and Christian Society in Medieval Europe. Chicago, 1987. P. 238-239.

55

The Zohar. The First Ever Unabridged English Translation and Commentary. – N.Y., 2003. – Vol. 3. – Lech Lecha. 22:204, 206, 207.

56

Абате А. Положение о браке в новом каноническом законодательстве. М.: 2000. С. 106.

57

Например, в западной традиции доктрина различает абсолютные препятствия, вследствие которых брак невозможен ни с каким лицом, относительные, которые действуют только в отношении брака с определенным кругом лиц, постоянные, поскольку обстоятельства, являющиеся препятствиями, не могут быть устранены, и временные, когда препятствующие браку обстоятельства могут прекратиться с течением времени. На Востоке встречаются классификации, разделяющие абсолютные и условные препятствия, либо разделяющие отменяющие и препятствующие препятствия, в свою очередь, разделяя отменяющие на абсолютные и относительные.

58

Каноны 1058-1066 Кодекса канонического права 1917 г.

59

Каноны 1067 и 1080 Кодекса канонического права 1917 г.

60

Кодекс, кан. 1075, 1076.

61

О понятии церкви sui juris – церкви «своего права» см. главу 4 настоящей книги.

62

Восточный кодекс, кан. 792.

63

Никодимъ, Епископ Далматинский. Православное церковное право. СПб, 1897. С. 589-626.

64

New Commentary on the Code of Canon Law. N.Y., Paulist Press, 2000. P. 1274.

65

Цыпин В. C. Каноническое право. М.: Изд-во Сретенского монастыря, 2009. С. 688.

66

Восточный кодекс, кан. 796.

67

Кодекс, кан. 1083; Восточный кодекс, кан. 800.

68

Кодекс, кан. 1072.

69

New Commentary on the Code of Canon Law. N.Y., Paulist Press, 2000. P. 1271.

70

Цыпин B.C. Каноническое право. М.: Изд-во Сретенского монастыря, 2009. С. 676.

71

Абате А. Положение о браке в новом каноническом законодательстве. М.: 2000. С. 118.

72

Кодекс, кан. 1084; Восточный кодекс, кан. 801.

73

Абате А. Положение о браке в новом каноническом законодательстве. М.: 2000. С. 114.

74

Кодекс, кан. 1084; Восточный кодекс, кан. 801.

75

Кодекс, кан. 1085; Восточный кодекс кан. 802.

76

Цыпин В.С. Каноническое право. М.: Изд-во Сретенского монастыря, 2009. С. 675.

77

50-е правило Василия Великого.

78

См.: Суворов Н.С. Учебник церковного права. М.: Зерцало, 2004. С. 325.

79

Кодекс, кан. 1086.

80

Восточный кодекс, кан. 803.

81

Цит. по: MielzinerM. The Jewish Law of Marriage and Divorce. Educa Books, 1884.P.48.

82

Цит. по: Mielziner M. The Jewish Law of Marriage and Divorce. Educa Books, 1884. P 51.

83

Кодекс, кан. 1086, 1125, 1126; Восточный кодекс, кан.803, 813, 814.

84

Основы социальной концепции, Х. 2.

85

Кодекс, кан. 1087; Восточный кодекс, кан. 804.

86

Кодекс, кан. 1088, Восточный кодекс, кан. 805.

87

Кодекс, кан. 1091.

88

Кодекс, кан. 1078.

89

Аналогична позиция Восточного кодекса – кан. 808.

90

Кодекс, кан. 1091.

91

Кодекс, кан. 1094; Восточный кодекс, кан. 809.

92

Цыпин В.С. Каноническое право. М.: Изд-во Сретенского монастыря, 2009. С. 686.

93

Правила Святых Вселенских Соборов с толкованиями. М.: Паломникъ, 2000. С. 457.

94

Указ Святейшего Синода от 19 января 1810 г.

95

Восточный кодекс, кан. 811.

96

Кодекс, кан. 1092.

97

Восточный кодекс, кан. 809.

98

A Guide to the Eastern Code. P. 556.

99

Суворов Н.С. Учебник церковного права. М.: «Зерцало», 2004. С. 331.

100

Кодекс, кан. 1093.

101

Восточный кодекс, кан. 810.

102

New Commentary. P. 1294.

103

В истории канонического права существовали и иные преступления, которые хотя и не были связаны с посягательствами на основы брака, но влекли за собой невозможность его заключения: например, в Российской империи осуждение на каторжные работы лишало человека всех прав состояния, в том числе и возможности заключения брака.

104

25-е правило Василия Великого.

105

Правила Святыхъ Вселенскихъ Соборовъ с толкованиями. М.: Паломникъ, 2000. С. 895.

106

Канон 98 Квинисекста.

107

Основы социальной концепции. Х. 3.

108

Кодекс, кан. 1090; Восточный кодекс, кан. 807.

109

Канон 27 Четвертого Вселенского Собора, канон 92 Квинисекста, канон II Собора в Анкире.

110

22-е правило Василия Великого.

111

Кодекс, кан. 1089; Восточный кодекс, кан. 806.

112

Одна из декреталий Папы Александра III суммирует данный вопрос следующим образом: «Несовершеннолетние, в отношении которых была совершена помолвка, не могут быть разлучены до достижения ими совершеннолетия, но могут быть разлучены по достижении ими совершеннолетия, если они отказываются заключить брак и если этому не предшествовало их плотское соитие». Decretales, Lib. IV, tit. II, c. viii.

113

Кодекс, кан. 1062; Восточный кодекс, кан. 782.

114

Цыпин Вл., протоиерей. Каноническое право. М.: Изд-во Сретенского монастыря, 2009. С. 666.

115

Кодекс, кан. 1066.

116

Каноны 1019, 1022-1027 Кодекса канонического права 1917 г.

117

Кодекс, кан. 1067.

118

Восточный кодекс, кан. 784.

119

Цыпин В.С. Каноническое право. М.: Издательство Сретенского монастыря, 2009. С. 666-667.

120

Восточный кодекс, кан. 831.

121

Кодекс, кан. 1130; Восточный кодекс кан. 840.

122

Кодекс, кан. 1132; Восточный кодекс, кан. 840. Примером таких ситуаций может быть недобросовестная попытка одного из супругов заключить другой брак, пользуясь тем, что никому не известно о тайном браке, соответственно, он полагается на то, что сведения о наличии препятствия ligamen не вскроются в ходе предбрачного расследования.

123

Восточный кодекс, кан. 837.

124

Кодекс, кан. 1108.

125

Восточный кодекс, кан. 828.

126

Кодекс, кан. 1116; Восточный кодекс, кан. 832.

127

Восточный кодекс, кан. 832.

128

Никодимъ (Милаш), Епископъ Далматинский. Православное церковное право. СПб, 1897. С. 578.

129

Проиллюстрируем следующим примером. Если человек хочет стать католическим священником, но при этом он женат, брак является каноническим препятствием к священству. Но если он не хочет стать священником, то бессмысленно называть его брак препятствием к священству.

130

Кодекс, кан. 1057.

131

Кодекс, кан. 1057.

132

Показательно, что Кодекс 1917 г. понимал брачное согласие гораздо уже – в качестве объекта брачного согласия рассматривалось постоянное право на тело для производства потомства (кан. 1081).

133

Кодекс, кан. 1062.

134

Кодекс, кан. 1062.

135

Кодекс, кан. 1058.

136

Кодекс, кан. 1060.

137

Кодекс, кан. 1095.

138

Commentary. P. 775.

139

Gasparri P. Tractatus Canonicus de Matrimonio. Vol. 2. Rome, 1932. P. 14-15.

140

Commentary. P. 775-776.

141

См.: Zwack Joseph P Annulment: Your Chance to Remarry within the Catholic Church. San Francisco, 1983. P. 42.

142

Zwack Joseph P Annulment: Your Chance to Remarry within the Catholic Church. San Francisco, 1983. P. 43.

143

Кодекс, кан. 1096.

144

Commentary. P. 779.

145

Кодекс, кан. 1096.

146

Кодекс, кан. 1097.

147

Цит. по: Аббате А. Положение о браке в новом каноническом законодательстве. М.: 2000. С. 63.

148

New Commentary. P. 1305.

149

Wrenn L. The Invalid Marriage. Washington, D.C.: CLSA, 1998. P. 97.

150

Кодекс, кан. 1098.

151

Commentary. P. 781.

152

См.: New Commentary. P. 1308.

153

Кодекс, кан. 1099.

154

Commentary. P. 783.

155

Commentary. P. 783.

156

Т.е. днями, когда в силу природных циклов женщины зачатие невозможно – А. В.

157

Цит. по: Абате А. Положение о браке в новом каноническом законодательстве. М.: 2000. С. 79.

158

Кодекс, кан. 1101.

159

Кодекс, кан. 1102.

160

Кодекс, кан. 1102.

161

Кодекс, кан. 1103.

162

Commentary. P. 789.

163

Кодекс, кан. 1151.

164

Кодекс, кан. 1152; Восточный кодекс, кан. 863.

165

Кодекс, кан. 1153; Восточный кодекс, кан. 864.

166

Восточный Кодекс, кан. 864.

167

См.: Цыпин В.С. Каноническое право. М.: Издательство Сретенского монастыря, 2009. С. 703.

168

Об этом и попытке его доктринального обоснования речь шла выше в параграфе о существенных свойствах брака.

169

Документ под названием «О канонических аспектах церковного брака» принят 1 декабря 2017 г. на Архиерейском Соборе 2017 г. Электронный ресурс: http://www.patriarchia.ru/db/text/5075384.html

170

В отношении оснований следует отметить, что при терминологической разнице суть остается прежней. Например, если в Основах социальной концепции в качестве оснований для развода фигурируют заболевания сифилисом, СПИДом, то в рассматриваемом документе используется более общий термин – «заболевание одного из супругов, которое при продолжении супружеского сожительства может нанести непоправимый вред другому супругу или детям».

171

Кодекс, кан. 1142; Восточный кодекс, кан. 862.

172

New Commentary. P. 1363.

173

Абате А. Положения о браке в новом каноническом законодательстве. М.: 2000. С. 332.

174

1 Кор 7, 12-13, 15.

175

Кодекс, кан. 1143; Восточный кодекс, кан. 854.

176

Кодекс, кан. 1144; Восточный кодекс, кан. 855.

177

Кодекс, кан. 1148; Восточный кодекс, кан. 859.

178

Кодекс, кан. 1148; Восточный кодекс, кан. 859.

179

Кодекс, кан. 1149; Восточный кодекс, кан. 860.

180

Кодекс, кан. 1150; Восточный кодекс, кан. 861.

181

Кодекс, кан. 1117.

182

Цыпин В.С. Каноническое право. М.: Издательство Сретенского монастыря, 2009. С. 700.

183

Цыпин В.С. Каноническое право. М.: Издательство Сретенского монастыря, 2009. С. 700-701.

184

Глава I Титула I Части III Книги VII Кодекса канонического права; Глава I Титула XXVI Восточного кодекса. Сравнительно недавно эти вопросы получили существенное развитие в моту проприо Папы Франциска Mitis Judex Dominus Jesus (Господь Иисус Милосердный Судья), в котором предоставлены более широкие полномочия по рассмотрению дел о признании брака недействительным диоцезным епископам.

185

Кодекс, кан. 1156-1158; Восточный кодекс, кан. 843-845.

186

Кодекс, кан. 1159; Восточный кодекс, кан. 846.

187

Кодекс, кан. 1160; Восточный кодекс, кан. 847.

188

Кодекс, кан. 1161; Восточный кодекс, кан. 848.

189

Кодекс, кан. 1163.

190

Восточный кодекс, кан. 852.

191

Кодекс, кан. 1008.

192

Восточный кодекс, кан. 323.

193

Эту историю, впрочем, можно продлить и далее вглубь веков – в ветхозаветной традиции от священника требовалось и духовная, и телесная безупречность, в смысле недопущения к священству лиц, которые были не абсолютно здоровы. Но христианская традиция заняла другой подход, когда душевная, а не телесная скверна служит препятствием к духовному сану.

194

Апостольский канон 7.

195

Апостольские каноны 17, 18, 19, 61.

196

Апостольские каноны 77, 78.

197

Апостольский канон 93. Показательно, что 93-й Апостольский канон имеет в виду скопцов, оскопивших себя добровольно, при этом канон 1 Первого Вселенского Собора постановил, что если тот же физический недостаток имел место не вследствие добровольного оскопления, но в результате насилия, то таковые могут быть приняты в клир.

198

1 Тим 3, 6.

199

Апостольский канон 80.

200

Кодекс 1917 г., кан. 984.

201

Кодекс 1917 г., кан. 985.

202

Кодекс 1917 г., кан. 986.

203

Кодекс 1917 г., кан. 987.

204

К сожалению, «Каноническое право» протоиерея В. Цыпина, опубликованное в 2009 г., т.е. через 26 лет после вступления в силу Кодекса 1983 г., продолжает утверждать, что незаконнорожденность является препятствием для кандидатов в католический клир – Цыпин В.С. Каноническое право. М.: Издательство Сретенского монастыря, 2009. С. 292. Это замечание справедливо и в отношении изложения им препятствий физического характера в католическом каноническом праве.

205

Кодекс, кан. 1041; Восточный кодекс, кан. 762.

206

The Code of Canon Law: A Text and Commentary. N/Y/, 1985. P.: 730.

207

Кан. 1 Первого Никейского Собора.

208

Кодекс, кан. 1042; Восточный кодекс, кан. 323.

209

Как отмечают комментаторы, в США, например, сложилась практика, согласно которой после крещения взрослого должно пройти не менее трех лет, прежде чем он может быть допущен в семинарию: Commentary. P.: 731; такая же практика принята и в России.

210

Commentary. P.: 731.

211

Rodopoulos P: An Overview of Orthodox Canon Law. Orthodox Research Institute, Rollinsford, NH. 2007. – P.: 127.

212

Цыпин В.С. Каноническое право. М.: Издательство Сретенского монастыря, 2009. С. 284.

213

Этому можно найти подтверждение даже в современном Уставе Русской Православной Церкви. Согласно ст. 24 Устава, чтобы быть рукоположенным во священника или диакона, необходимо быть членом Русской Православной Церкви, быть совершеннолетним, иметь необходимые нравственные качества, достаточную богословскую подготовку, иметь свидетельство духовника об отсутствии канонических препятствий к руко положению, не состоять под церковным или гражданским судом, принять церковную присягу.

214

Цыпин В.С. Каноническое право. М.: Издательство Сретенского монастыря, 2009. С. 284; Суворов Н.С. Учебник церковного права. М.: Зерцало, 2004. С. 308.

215

Цыпин В.С. Каноническое право. М.: Издательство Сретенского монастыря, 2009. С. 286.

216

Кан. 14 Квинисекста.

217

Цыпин В.С. Каноническое право. М.: Издательство Сретенского монастыря, 2009. С. 288.

218

Цыпин В.С. Каноническое право. М.: Издательство Сретенского монастыря, 2009. С. 288.

219

Кан. 10 Первого Вселенского Собора.

220

Цыпин В.С. Каноническое право. М.: Издательство Сретенского монастыря, 2009. С. 288.

221

Апостольский канон 19, кан. 36 Карфагенского Собора.

222

Дидаскалии, IV.

223

Кодекс, кан. 233; Восточный кодекс, кан. 329.

224

Канон 33 Квинисекста.

225

Кодекс, кан. 235.

226

Кодекс, кан. 236.

227

Восточный кодекс, кан. 330, 348.

228

Цыпин В.С. Каноническое право. М.: Издательство Сретенского монастыря, 2009. С. 295.

229

Кодекс, кан. 237; Восточный кодекс, кан. 332.

230

Кодекс, кан. 244.

231

Кодекс, кан. 245.

232

Кодекс, кан. 246.

233

Кодекс, кан. 247.

234

Восточный кодекс, кан. 346.

235

Кодекс, кан. 253.

236

Восточный кодекс, кан. 351.

237

Устав Русской Православной Церкви, XII.

238

Попытка подойти к этим вопросам представлена в одной из недавних работ: Пибаев И. А. Правовой статус священников Русской Православной Церкви и Римско-Католической Церкви: исторические и современные аспекты. М.: Проспект, 2019.

239

СуворовН.С. Учебник церковного права. М.: Зерцало, 2004. С. 316.

240

Восточный кодекс, кан. 367-371.

241

Апостольский канон 6.

242

Правила Святыхъ Апостолъ и Святыхъ Отецъ с толкованиями. М.: «Паломникъ», 2000. С. 22.

243

Правила Святыхъ Апостолъ и Святыхъ Отецъ с толкованиями. М.: «Паломникъ», 2000. С. 48.

244

Правила Святыхъ Апостолъ и Святыхъ Отецъ с толкованиями. М.: «Паломникъ», 2000. С. 61.

245

Канон 17 Первого Вселенского Собора.

246

Апостольский канон 81.

247

Канон 12 Третьего Латеранского Собора.

248

Канон 2 Второго Латеранского Собора.

249

Кодекс, кан. 285.

250

Кодекс, кан. 286.

251

Кодекс, кан. 285.

252

Восточный кодекс, кан. 385.

253

Восточный кодекс, кан. 371.

254

Официальный сайт Межсоборного присутствия Русской Православной Церкви: https://msobor.ru/projects

255

С учетом того, что пункт о запрете врачебной деятельности содержит исключение – она может быть разрешена архиереем, можно сделать вывод, что остальные виды деятельности безусловно воспрещены, поскольку таковой оговорки не содержат. Однако это не снимает упрек в недостаточной юридико-технической проработке, а наряду с этим позволяет поставить вопрос о том, насколько уместна столь категоричная позиция – не стоит ли предоставить вопрос на усмотрение архиерея с учетом обстоятельств конкретного случая? Ведь эти обстоятельства могут быть очень стеснительны, и нам представляется канонически более взвешенным подход, закрепленный в католической традиции.

256

Канон 17 Четвертого Латеранского Собора.

257

Седьмой Вселенский Собор, кан. 16.

258

Цыпин В.С. Каноническое право. М.: Издательство Сретенского монастыря, 2009. С. 325.

259

Суворов Н.С. Учебник церковного права. М.: Зерцало, 2004. С. 316-318.

260

Цыпин В.С. Каноническое право. М.: Издательство Сретенского монастыря, 2009. С. 319-326.

261

Кодекс, кан. 273-274.

262

Кодекс, кан. 275, 280.

263

Кодекс, кан. 279.

264

Кодекс, кан. 276, 279, 285-286, 289.

265

Заметим вскользь, что обе традиции не уделяют того внимания мистическому содержанию подробного описания одежды и внешнего вида первосвященников в Ветхом Завете, которое стало предметом детального исследования в мистическом иудаизме.

266

Любопытно замечание Н.С. Суворова о том, что стрижение волос на голове было для священников общим обычаем Древней Церкви, существовавшем не только на Западе, но и на Востоке. См.: Суворов Н.С. Учебник церковного права. М.: Зерцало, 2004. С. 318.

267

Лк 22, 25-26.

268

1 Кор 7, 1-2, 8-9.

269

Например, «Основы социальной концепции Русской Православной Церкви» подчеркивают: «Высоко оценивая подвиг добровольного целомудренного безбрачия, принимаемого ради Христа и Евангелия… Церковь никогда не относилась к браку пренебрежительно и осуждала тех, кто из ложно понятого стремления к чистоте уничижал брачные отношения» (Х, 1).

270

Цит. по: ЦыпинВ.С. Каноническое право. М.: Издательство Сретенского монастыря, 2009. С. 334.

271

Цит. по: Лебедев А.П. Духовенство древней Вселенской Церкви. СПб., 2003. С. 127.

272

Кодекс, кан. 277.

273

1 Кор 7, 32.

274

Восточный кодекс, кан. 373.

275

Кан. 3 Первого Вселенского Собора.

276

Кодекс, кан. 277.

277

Цыпин В.С. Каноническое право. М.: Издательство Сретенского монастыря, 2009. С. 323.

278

Канон 7 Халкидонского Собора.

279

Указ Синода 1831 г.

280

Апостольский канон 25, 42.

281

Апостольский канон 29-30.

282

73 правило Василия Великого.

283

Каноны 13-15 Двукратного Собора.

284

Апостольские каноны 6, 81, каноны 9-10 Квинисекста.

285

СуворовН.С. Учебник церковного права. М.: Зерцало, 2004. С. 317.

286

Кодекс, кан. 290; Восточный кодекс, кан. 394.

287

Кодекс, кан. 290; Восточный кодекс, кан. 394.

288

Например, приводились такие аргументы, как поступление в семинарию по воле родителей в силу бедности семьи, при этом серьезного желания быть священником и принять на себя связанные с таким статусом обязанности не было и т.п.

289

Кодекс, кан. 1364, 1367, 1370, 1387, 1394-1395.

290

New Commentary. P.: 387.

291

Кодекс, кан. 293; Восточный кодекс, кан. 398.

292

1 Кор 12,28.

293

См.: Лебедев А.П. Духовенство древней Вселенской Церкви от времен апостольских до Х века. СПб.: «Издательство Олега Абышко», 2003.

294

Лебедев А.П. Духовенство древней Вселенской Церкви от времен апостольских до Х века. СПб.: «Издательство Олега Абышко», 2003. С. 32.

295

Втор 4, 5.

296

Гарнак А. Церковь и государство вплоть до установления государственной церкви // Раннее христианство: В 2 т. – М.: ООО «Издательство АСТ», 2001. – Т.1 – С. 317.

297

Например, в Римско-Католической Церкви в течение длительного времени были известны т.н. «низшие саны» (свое название они получили вследствие того, что вступление в них предшествовало вступлению в высшие саны), к числу которых относились остиарии, чтецы, экзорцисты, аколиты. Низшие саны были пересмотрены в 1973 г.

298

Архиепископ Иларион (Алфеев). Православие. Том I. М.: Издательство Сретенского монастыря, 2009. С. 693-694.

299

Апостольский канон 39.

300

Кан. 9 Поместного Собора в Антиохии.

301

Кан. 2 Второго Вселенского Собора.

302

Правила Святыхъ Вселенскихъ Соборовъ съ толкованiями. М.: «Паломникъ», 2000. С. 64.

303

Апостольский канон 34.

304

Кан. 9 Поместного Собора в Антиохии.

305

Кан. 4 Первого Вселенского Собора.

306

Кан. 16 Поместного Собора в Антиохии.

307

Архиепископ Иларион (Алфеев). Православие. Том I. М.: Издательство Сретенского монастыря, 2009. С. 319.

308

Например, в Римско-Католической Церкви кардиналы традиционно носят титул клириков какой-либо из церквей Рима, хотя не имеют в них инкардинации, что является следствием традиции, по которой в Средние века к кардинальскому служению призывались клирики церквей Рима и его окрестностей – поскольку задачей кардиналов было способствовать Папе в управлении Церковью, то такая задача могла быть возложена прежде всего на тех клириков, которых Папа достаточно хорошо знал по их личным и деловым качествам. В Русской Православной Церкви титул епархиального архиерея во Франции включает наименование «Корсунский», в Великобритании – «Сурожский».

309

Цит. по: Архиепископ Иларион (Алфеев). Православие. Том I. М.: Издательство Сретенского монастыря, 2009. С. 247-248.

310

Кодекс, кан. 578.

311

Кодекс, кан. 588.

312

Цыпин В.С. Каноническое право. М.: Издательство Сретенского монастыря, 2009. С. 333.

313

Кодекс, кан. 573.

314

Цыпин В.С. Каноническое право. М.: Издательство Сретенского монастыря, 2009. С. 333.

315

Цыпин В.С. Каноническое право. М.: Издательство Сретенского монастыря, 2009. С. 336.

316

Как сказано об этом в Положении о монастырях и монашествующих, «основное служение монашества миру – это молитва… Все остальные виды внешней деятельности – миссионерская, социальная, духовно-просветительская и иные – осуществляются монастырями и монашествующими в той форме, которая не противоречит молитвенному служению монашествующих» (раздел Х).

317

Кодекс, кан. 673-674.

318

Кан. 1 Константинопольского (Двукратного) Собора.

319

Кан. 2 Константинопольского (Двукратного) Собора.

320

Кан. 2 Константинопольского (Двукратного) Собора.

321

Кан. 3-4 Константинопольского (Двукратного) Собора.

322

Кан. 5 Константинопольского (Двукратного) Собора.

323

Кан. 5 Константинопольского (Двукратного) Собора.

324

Правила Святыхъ Поместныхъ Соборовъ с толкован1ями. М.: Паломник, 2000. С. 811-812.

325

Кан. 6 Константинопольского (Двукратного) Собора.

326

Правила Святыхъ Поместныхъ Соборовъ с толкованiями. М.: Паломник, 2000. С. 206.

327

Кан. 16 Четвертого Вселенского Собора.

328

24 правило Василия Великого.

329

Цыпин В.С. Каноническое право. М.: Издательство Сретенского монастыря, 2009. С. 339.

330

Кан. 43 Квинисекста.

331

Ин 6, 37.

332

Кодекс, кан. 642.

333

П. 6.1 проекта Положения о монастырях.

334

Кодекс, кан. 643, кан. 656, 658; Восточный кодекс, кан. 450.

335

Кодекс, кан. 642.

336

Кодекс, кан. 643; Восточный кодекс, кан. 450.

337

П. 6.1 проекта Положения о монастырях.

338

Кодекс, кан. 644.

339

Восточный кодекс, кан. 450.

340

Кодекс, кан. 645.

341

Кан. 40 Квинисекста.

342

Кодекс, кан. 643, 656, 658; Восточный кодекс, кан. 450.

343

Никодимъ (Милаш), Епископ Далматинский. Православное церковное право. СПб, 1897. С. 654.

344

Кан. 1 Константинопольского (Двукратного) Собора.

345

Восточный кодекс, кан. 413, 434, 486.

346

Кодекс, кан. 614-616; Восточный кодекс, кан. 433, 434.

347

Восточный кодекс, кан. 434.

348

Кодекс, кан. 589.

349

Кодекс, кан. 591; Восточный кодекс, кан. 412.

350

Кодекс, кан. 593.

351

Кодекс, кан. 594; Восточный кодекс, кан. 414.

352

Кодекс, кан. 593-594.

353

Кодекс, кан. 590; Восточный кодекс, кан. 412.

354

Кодекс, кан. 592.

355

Кодекс, кан. 615; Восточный кодекс, кан. 433.

356

Кодекс, кан. 602.

357

Кодекс, кан. 665.

358

Кодекс, кан. 603.

359

Восточный кодекс, кан. 481-485.

360

Кодекс, кан. 667.

361

A Catholic Dictionary. Illinois, 1997. P.: 115.

362

См. подр.: Католическая энциклопедия. Т. 2. М.: Издательство францисканцев, 2005. С. 54-70.

363

См. подр.: Католическая энциклопедия. Т. 1. М.: Издательство францисканцев, 2001. С. 1681-1900.

364

См. подр.: Католическая энциклопедия. Т. 1. М.: Издательство францисканцев, 2001. С. 542-546.

365

См. подр.: Католическая энциклопедия. Т. 4. М.: Издательство францисканцев,2011. С. 1867-1883.

366

См. подр.: Католическая энциклопедия. Т. 1. М.: Издательство францисканцев, 2001. С. 32-35.

367

См. подр.: Католическая энциклопедия. Т. 2. М.: Издательство францисканцев, 2005. С. 832-842.

368

Кодекс, кан. 620-621.

369

Восточный кодекс, кан. 418.

370

Кодекс, кан. 618-619, 630; Восточный кодекс, кан. 421.

371

Кодекс, кан. 627.

372

Кодекс, кан. 631.

373

Кодекс, кан. 631.

374

Восточный кодекс, кан. 441-447.

375

П. 6.1. Положения о монастырях.

376

Эта традиция – не повсеместная, в некоторых монастырях постриг в рясофор отсутствует.

377

Кодекс, кан. 641.

378

Кодекс, кан. 642; Восточный кодекс, кан. 453.

379

Кодекс, кан. 646; Восточный кодекс, кан. 459.

380

Кодекс, кан. 648.

381

Восточный кодекс, кан. 457.

382

Кодекс, кан. 649; Восточный кодекс, кан. 457.

383

Кодекс, кан. 649.

384

Кодекс, кан. 649.

385

Кодекс, кан. 647.

386

Кодекс, кан. 651.

387

Кодекс, кан. 652. См. также: Восточный кодекс, кан. 471-480.

388

Кодекс, кан. 655, 657.

389

Кодекс, кан. 659.

390

Кодекс, кан. 657.

391

Кодекс, кан. 657.

392

Кодекс, кан. 662-672; Восточный кодекс, кан. 473.

393

Кодекс, кан. 603.

394

Кодекс, кан. 604; Восточный кодекс, кан. 481.

395

Кодекс, кан. 667.

396

Кодекс, кан. 667.

397

Кодекс, кан. 668.

398

Кодекс, кан. 690.

399

Кодекс, кан. 686. В качестве примера «веской причины» комментаторы указывают на «кризис призвания». См.: The Code of Canon Law: A Text and Commentary. N.Y., 1985. P.: 514; Восточный кодекс, кан. 489-496.

400

Кодекс, кан. 691, 693.

401

Кодекс, кан. 689.

402

Кодекс, кан. 686.

403

Commentary. P.: 515.

404

Кодекс, кан. 694-696.

405

Восточный кодекс. Кан. 497.

406

Кодекс, кан. 697-700.

407

Кодекс, кан. 703.

408

Кодекс, кан. 701.

409

Кодекс, кан. 702.

410

Показательно, что далеко не всегда на официальном сайте монастырей можно найти их уставы.

411

Текст доступен на электронном ресурсе: http://www.hrono.info/religia/ pravoslav/afon_ustav.html Дата последнего обращения: 09.07.2019 г.

412

Текст доступен на электронном ресурсе: http://pokrovkorsakov.mrezha.ru/ index.php?option=com_content&view=article&id=68:ustav&catid=47:2009-10-25-11-51-09&Itemid=83. Дата последнего обращения: 09.07.2019 г.

413

Текст доступен на электронном ресурсе: https://pravoslavie.ru/31580. html. Дата последнего обращения: 09.07.2019 г.

414

Текст доступен на электронном ресурсе: https://predanie.ru/book/68040-ustav/#/toc2. Дата последнего обращения: 09.07.2019 г.

415

The Constitutions of the Society of Jesus and Their Complementary Norm: A Complete English Translation of the Official Latin Texts. The Institute of Jesuit Sources. Saint Louis, 1996. По-русски: Конституции Общества Иисуса и их Дополнительные нормы. М.: Институт св. Фомы, 2019.

416

Электронный ресурс: http://pokrovkorsakov.mrezha.ru/index.php?option= com_content&view=article&id=68:ustav&catid=47:2009-10-25-11-51-09&Itemid=83. Дата последнего обращения: 09.07.2019 г.

417

Апостольский канон 34.

418

Любопытен поэтому пассаж «Духовного регламента», регулировавший статус Церкви в синодальную эпоху: «…от соборного правительства государству нечего опасаться мятежей и смут, которые могут произойти от одного духовного правителя, ибо «простой народ не видит, како разнствует власть духовная от самодержавной, но великого высочайшего пастыря честию и славой удивляемый, помышляет, что таковый правитель есть вторый государь, самодержцу равносильный и больший его, и что духовный чин есть другое и лучшее государство». Цит. по: Цыпин В.С. Каноническое право. М.: Изд-во Сретенского монастыря. 2009. С. 435-436.

419

Кодекс, кан. 330.

420

Кодекс, кан. 331.

421

Кодекс, кан. 336.

422

Католическое право различает власть ординарную и делегированную: ординарная присуща церковной должности как таковой, в то время как делегированная не присуща должности, но вверяется соответствующему лицу путем делегации от лица, обладающего ординарной властью.

423

Среди таких следует отметить апостольские конституции Vacantis Apostolicae Sedis (1945), Romano Pontifici eligendo (1975), Universi Dominici gregis (1996).

424

Кодекс, кан. 332.

425

Кодекс, кан. 337.

426

Кодекс, кан. 338.

427

Кодекс, кан. 337.

428

New Commentary. P.: 448.

429

Кодекс, кан. 341.

430

Кодекс, кан. 342.

431

Кодекс, кан. 343.

432

Кодекс, кан. 349.

433

Кодекс, кан. 352.

434

Кодекс, кан. 356.

435

Кодекс, кан. 358.

436

Кодекс, кан. 353.

437

Кодекс, кан. 360, 361.

438

Кодекс, кан. 364-365.

439

Кодекс, кан. 368.

440

Другими формами отдельных Церквей являются территориальная прелатура, территориальное аббатство, апостольский викариат, апостольская префектура, постоянная апостольская администрация.

441

Кодекс, кан. 369.

442

Кодекс, кан. 375.

443

Кодекс, кан. 377.

444

Кодекс, кан. 377.

445

Кодекс, кан. 381.

446

Кодекс, кан. 383.

447

Кодекс, кан. 386.

448

Кодекс, кан. 384-385.

449

Кодекс, кан. 391-393.

450

Кодекс, кан. 395.

451

Кодекс, кан. 400, Pastor bonus, Intro, 10.

452

Кодекс, кан. 460.

453

Кодекс, кан. 495.

454

Кодекс, кан. 511-514.

455

Кодекс, кан. 515.

456

Иоанн Павел II. «Призвание прихода». Речь на встрече с группой французских епископов во время визита ad limina 25.01.1997 // L’Osservatore Romano, № 1477.

457

Кодекс, кан. 529.

458

Кодекс, кан. 431.

459

Кодекс, кан. 447-448, 450.

460

Кодекс, кан. 445-446.

461

Напомним издревле установившуюся традицию, по которой христианская Церковь строилась как находящиеся в каноническом единстве церковные общины – епархии.

462

Восточный кодекс, кан. 27.

463

A Guide to the Eastern Code… p. 99.

464

Восточный кодекс, кан. 60.

465

См. подр.: Роберсон Р. Восточные христианские Церкви: церковно-исторический справочник. СПб.: Высшая религиозно-философская школа, 1999.

466

Восточный кодекс, кан. 56-57.

467

Восточный кодекс, кан. 73.

468

Восточный кодекс, кан. 63-64, 67. Кодекс также резервирует за правом соответствующей патриаршей Церкви возможность установить, что, если после определенного количества голосований (как минимум трех) никто не набрал две трети голосов, избранным считается кандидат, набравший абсолютное большинство голосов.

469

Восточный кодекс, кан. 74.

470

Восточный кодекс, кан. 76.

471

Восточный кодекс, кан. 78.

472

Восточный кодекс, кан. 92.

473

Восточный кодекс, кан 110.

474

Восточный кодекс, кан. 114-125.

475

Восточный кодекс, кан. 140-145.

476

Восточный кодекс, кан. 151-152.

477

Восточный кодекс, кан. 155.

478

Восточный кодекс, кан. 159.

479

Восточный кодекс, кан. 167.

480

Восточный кодекс, кан. 169.

481

Восточный кодекс, кан. 174.

482

Восточный кодекс, кан. 177.

483

Восточный кодекс. Кан. 177.

484

Восточный кодекс, кан. 235-242.

485

Восточный кодекс, кан. 243.

486

Восточный кодекс, кан. 264-270.

487

Восточный кодекс, кан. 271.

488

Восточный кодекс, 272-275.

489

Восточный кодекс, кан. 245-251.

490

Восточный кодекс, кан. 279-303.

491

Восточный кодекс, кан. 311-321.

492

Все положения настоящего параграфа об управлении в Русской Православной Церкви приведены на основании текста данного Устава.

493

Лк 1, 1-4.

494

Раннему христианству еще «помнился» урок из ветхозаветной истории – урок создания золотого тельца, создания идола для поклонения вместо Бога. Древние эзотерические учителя (см.: The Zohar. The First Ever Unabridged English Translation with Commentary. Vol. 22. P.: 206) подчеркивали, что его создали «обращенные» (эрев рав), соответственно, апостолам была понятна важность задачи проповедовать именно «правильное» Евангелие, чтобы избежать превращения благой вести в вариант идолопоклонства.

Content

Александр Вишневский
Каноническое право: пути служения

От ИЗДАТЕЛЯ

Введение

Список СОКРАЩЕНИЙ

Предисловие: краткий обзор развития КАНОНИЧЕСКОГО ПРАВА

Глава 1 СЛУЖЕНИЕ МИРЯНИНА. КАНОНИЧЕСКОЕ ПРАВО БРАКА

1.1. Канонические ценности брака

1.1.1. Брак как таинство – канонические последствия

1.1.2. Каноническое право о предназначении брака

1.1.3. Существенные свойства брака

1.2. Брачная дееспособность. Препятствия к браку

1.2.1. Общие положения

1.2.2. Отдельные виды препятствий

1.3. Заключение брака

1.3.1. Предбрачное расследование

1.3.2. Форма бракосочетания

1.4. Брачное согласие (католическая традиция)

1.4.1. Дефекты брачного согласия

1.5. Прекращение брачных отношений

1.5.1. Развод

1.5.2. Расторжение

1.6. Недействительность и исцеление брака

1.6.1. О недействительности брака

1.6.2. Исцеление брака

Глава 2 СЛУЖЕНИЕ СВЯЩЕННИКА. КАНОНИЧЕСКИЕ НОРМЫ О ДУХОВЕНСТВЕ

2.1. Канонические препятствия к священству

2.1.1. Древняя Церковь

2.1.2. Католическая традиция

2.1.3. Православная традиция

2.2. Канонические правила о подготовке священнослужителей

2.3. Правовой статус священнослужителей (клириков)

2.3.1. Дисциплина клира в миру

2.3.2. Внутрицерковная дисциплина

2.3.3. Брачный статус священнослужителей

2.3.4. Прекращение статуса клирика

2.4. Иерархия священнослужителей

2.4.1. Древняя Церковь

2.4.2. Епископальная Церковь

Глава 3 СЛУЖЕНИЕ МОНАШЕСТВУЮЩЕГО. КАНОНИЧЕСКИЕ НОРМЫ О МОНАСТЫРЯХ И МОНАШЕСТВУЮЩИХ

3.1. Общие положения. Канонические нормы о монашествующих и монастырях в Древней Церкви

3.2. Препятствия к монашеству

3.3. Монастырь в каноническом праве

3.3.1. Православная традиция

3.3.2. Католическая традиция

3.4. Канонический статус монаха

3.4.1. Православная традиция

3.4.2. Католическая традиция

Глава 4 КАНОНИЧЕСКОЕ УСТРОЙСТВО ЦЕРКВИ

4.1. Каноническое устройство Римско-Католической Церкви

4.1.1. Верховная власть в Церкви

4.1.2. Отдельные (партикулярные) Церкви

4.2. Вопросы канонического устройства Восточных Католических Церквей

4.3. Каноническое устройство Русской Православной Церкви

4.3.1. Высшее церковное управление

4.3.2. Епархиальное управление

4.3.3. Приходское управление

Несколько заключительных слов…

Canon Law: ThE Ways Of ThE Ministry A comparative law surveys Summary

Примечания