Дженнифер Сэйнт

Ариадна

Jennifer Saint

Ariadne

© Jennifer Saint, 2021

© Л. Тронина, перевод на русский язык, 2023

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2023

© ООО «Издательство Аст», 2023

Издательство CORPUS ®

* * *

Теду и Джозефу.

Надеюсь, вы понимаете, что ваши мечты непременно сбудутся.

Скоро ты в гавань войдешь родного Кекропова края,

И, среди внемлющих толп на возвышение встав,

Будешь рассказывать им о быке-человеке сраженном

И о пробитых в скале путаных ходах дворца[1]…

Овидий, Героиды, Письмо десятое. Ариадна – Тесею

Пролог

Позвольте рассказать вам об одном праведнике.

Праведник этот, царь Крита Минос, пошел войной на Афины. Хотел покарать город за смерть своего сына Андрогея. Сей могучий атлет одержал победу на Панафинейских играх, вот только после в пустынных пригородных холмах был растерзан взбесившимся быком. Потеряв сына-триумфатора, всю вину Минос возложил на афинян – не уберегли, дескать, юношу от свирепого зверя – и возжаждал наказать их, искупав в крови.

Но по пути, прежде чем обрушить свой гнев на Афины, Минос решил уничтожить другое царство – Мегару. Нис, мегарский царь, славился своей непобедимостью, но, хоть и легендарный, все равно не годился в подметки могучему Миносу, срезавшему прядь алых волос, от которой и зависело бессмертие царя. Лишившись кроваво-красного завитка, несчастный был повержен моим торжествующим отцом.

Откуда же он узнал, что нужно отстричь этот самый завиток? Царская дочь, красавица Скилла, весело рассказывал мне Минос, влюбилась в него без памяти и без надежды, и однажды, сладким шепотом обещая моему отцу, подставившему чуткое ухо, что с радостью променяет дом и родню на его любовь, проговорилась заодно, в чем заключена погибель ее отца.

Разумеется, такое отсутствие дочерней преданности внушило Миносу справедливое отвращение, и, едва царство пало под ударами его окровавленного топора, отец мой привязал безумно влюбленную девушку к кораблю и благочестиво поволок в водяную могилу, а она громко кричала, оплакивая свою нежную веру в любовь.

Она предала и своего отца, и царство, говорил он мне, еще сияя и упиваясь победой, когда вернулся из поверженных Афин. А зачем, скажите на милость, моему отцу Миносу, царю Крита, вероломная дочь?

Часть первая

Глава 1

Я Ариадна, критская царевна, однако история эта увела нас далеко от скалистых берегов моей родины. Отцу нравилось рассказывать мне, как благодаря своей образцовой добродетели он победил Мегару, подчинил Афины и всем показал блестящий пример безупречного правосудия.

По легенде, тонущая Скилла превращена была в морскую птицу. Только жестокой участи отнюдь не избежала, ведь за ней тут же пустился в погоню орел с алым пером, движимый вечной жаждой мести, и нет этой погоне конца. Легенда казалась мне вполне правдоподобной, богам ведь доставляет такое наслаждение созерцать долгие муки.

Но я, размышляя о Скилле, представляла отнюдь не птицу, а глупую и самую что ни на есть земную девчонку, задыхавшуюся в пене волн, бурливших за кормой отцовского корабля. Видела, что не только железные цепи, которыми сковал ее Минос, затягивают Скиллу в бушующие воды, но и бремя невыносимой правды: все родное и знакомое принесла она в жертву любви, такой же призрачной и мимолетной, как радуга, мерцавшая в облаках брызг, когда отец мой горделиво шел на всех парусах под золотистым солнцем.

Знаю, Скиллой и Нисом кровавые труды отца не завершились. За мир он потребовал с Афин страшную плату. Всемогущий Зевс, беспощадный правитель богов, благоволил Миносу, потому что любил силу в смертных, и оказал ему милость, наслав на Афины страшный мор, шквалом болезней, мук, смертей и горя пронесшийся по городу. Вопль матерей, должно быть, стоял повсюду, ведь дети чахли и гибли у них на глазах, а воины полегли на полях сражений, и великий город, узнавший вдруг, что, подобно всем городам, крепок был лишь слабой человеческой плотью, вяз уже в громоздившихся друг на друга телах собственных жителей, ставших жертвами принесенной Миносом чумы. Афиняне уступили его требованиям – ничего другого им не оставалось.

Однако не власть и богатства нужны были Миносу. А дань – семь афинских юношей и семь девушек, которых каждый год доставляли морем на Крит, чтобы хоть ненадолго насытить чудовище, грозившее опозорить и сокрушить мою семью, но вместо этого возвысившее и прославившее нас. От рева этого существа, почуявшего приближение того единственного дня в году, когда его кормили, пол в нашем дворце гудел и сотрясался, хоть оно было упрятано глубоко под землю, в сердце сумрачного лабиринта, до того поражавшего воображение, что вошедший не мог уже выйти обратно на белый свет.

Лабиринта, ключом от которого владела только я.

Лабиринта, заключившего в себе величайшее унижение Миноса и одновременно – величайшую драгоценность.

Моего брата Минотавра.

В детстве я как завороженная без конца бродила по углам и закоулкам кносского дворца. Кружила по бесчисленным комнатам, в которых ничего не стоило заблудиться, плутала змеистыми проходами, водя ладонью по гладким красным стенам. Пальцы нащупывали рельефный лабрис, обоюдоострый топор, высеченный на каждом камне. Уже потом я узнала, что для Миноса лабрис был символом могущества Зевса, вызывавшего громы и молнии, то есть свидетельством неодолимого превосходства. А мне, бежавшей по лабиринтам родного дома, этот топор напоминал бабочку. И именно бабочку я представляла себе, выбираясь из полутемного кокона дворцовых покоев на великолепный внутренний двор, просторный, залитый солнцем. На огромном выглаженном до блеска кругу, располагавшемся посередине, я провела счастливейшие минуты юности. Вращаясь в головокружительной пляске, ткала невидимый ковер, легкими прыжками пересекая танцевальную площадку – диво дивное, выточенное из дерева бесподобное творение прославленного мастера Дедала, хоть и не самое известное, конечно.

Я наблюдала, как он сооружал эту площадку – вертелась рядом, нетерпеливая девчонка, дождаться не могла, когда же он закончит, не понимая, что вижу за работой изобретателя, который во всей Греции славится. А может, и в других, далеких землях, но о мире за стенами нашего дворца я почти ничего не знала. С тех пор больше десятка лет прошло, однако мне всегда вспоминается именно тот Дедал – молодой, полный сил и творческого пыла. Я наблюдала за его работой, а он рассказывал мне, как, путешествуя, обучался своему мастерству, пока наконец не привлек выдающимися умениями внимание моего отца, пообещавшего щедро наградить Дедала, если тот останется. Казалось, он везде побывал – описывал знойные пески пустынь Египта, Иллирию и Нубию, непредставимо далекие, а я ловила каждое слово. Я видела отплывающие от критского берега корабли – под руководством умелого Дедала возводились их мачты, а на мачтах крепились паруса, – но только воображать могла, каково же пересекать моря на таком корабле, когда под ногой скрипит дощатая палуба и волны с шипением разбиваются о борта.

Наш дворец был полон творений Дедала. Изваянные им статуи, казалось, вот-вот оживут – их даже к стенам приковывали длинными цепями, чтобы не вздумали уйти. Изготовленные им изящные ожерелья из тонких золотых цепочек блестели на шее и запястьях Пасифаи. Однажды, заметив мой завистливый взгляд, Дедал и мне преподнес маленькую золотую подвеску – две пчелы на кусочке сот. Она сверкала на солнце, такая яркая, лощеная, что казалось – сейчас растает от жары, истечет медовыми капельками.

– Это тебе, Ариадна.

Он всегда говорил со мной серьезно, и мне это нравилось.

С ним я не чувствовала себя надоедливым ребенком, девчонкой, которая никогда не сможет возглавить флот или завоевать царство, то есть для отца своего Миноса почти бесполезна и потому неинтересна ему. Если Дедал и шутил надо мной, я этого не замечала – всегда считала, что мы общаемся на равных.

Я изумленно приняла подвеску, повертела в пальцах, дивясь ее красоте. И спросила:

– А почему пчелы?

Он развел руками, обратив ладони к небу, пожал плечами и улыбнулся.

– А почему бы и нет? Пчелы всеми богами любимы. Они выкармливали младенца Зевса медом в укромной пещере, пока он не набрал достаточно сил, чтобы свергнуть могучих титанов. Дионис подслащивает пчелиным медом свое вино, оттого оно так соблазнительно. Говорят, даже ужасного Цербера можно приручить, если накормить медовым пирогом! С таким украшением ты всякую волю смягчишь и всякого к себе расположишь.

Я не спросила, чью волю мне, возможно, понадобится смягчить, – знала и так. Все мы на Крите были заложниками сурового Миносова суда. Моего отца и гигантский пчелиный рой не поколебал бы, а все же этот очаровательный подарок я с тех пор носила всегда. Подвеска горделиво поблескивала у меня на шее и на празднике в честь женитьбы Дедала. Мой отец устроил грандиозный пир – очень был доволен, что Дедал заключил союз с дочерью Крита. Теперь узы, связывавшие мастера с нашим островом, стали еще прочней, и Минос мог похваляться своим собственным великим изобретателем. Жена Дедала умерла во время родов – они и года вместе не прожили, – но мастер нашел утешение в новорожденном сыне Икаре и умилял меня, гуляя с младенцем на руках и показывая ему, ничего еще не смыслившему, цветы, птиц и разные диковины нашего дворца. Моя младшая сестренка Федра, только выучившись ходить, в восторге ковыляла за ними, и когда мне надоедало уводить ее подальше от всяких опасностей, встречавшихся на каждом шагу, я оставляла Дедала с ними обоими и втихомолку возвращалась на свою просторную площадку для танцев.

В первое время и мать танцевала со мной – она-то меня и научила. Не просто показала порядок шагов, скорее передала мне умение создавать из беспорядочных, полубезумных движений текучие, волнообразные фигуры. Я наблюдала, как мать отдается музыке, необъяснимым способом преобразуя ее в некое изящное неистовство, и делала так же. Она превращала нашу пляску в игру – выкрикивала названия созвездий, а мне нужно было, перемещаясь по площадке, очертить эти небесные фигуры, которые мать выписывала и в рассказах тоже, не только в танце. “Орион!” – крикнет она например, и я перепрыгиваю, как безумная, с места на место, представляя огоньки в ночном небе – изображение злосчастного охотника.

– Девственная богиня Артемида яростно оберегала свою невинность, объяснила Пасифая. – Но благоволила Ориону – смертному, с которым охотилась, а он был в этом деле почти так же искусен, как она сама.

То есть находился в опасном для человека положении. Боги могут восхищаться искусностью смертного – охотника, ткача, музыканта, – но если тот возгордится, заметят сразу, и горе несчастному, чьи умения близки к божественным. Ни от кого бессмертный не потерпит хоть какого-то превосходства над собой.

– Движимый стремлением сравняться с обладавшей невероятным мастерством Артемидой, Орион захотел во что бы то ни стало поразить ее, – продолжила мать.

Она глянула на Федру и Икара, игравших у края площадки. В последнее время они были неразлучны, Федра упивалась старшинством: наконец нашелся кто-то помладше и можно им повелевать. Убедившись, что дети увлечены игрой и нас не слушают, Пасифая принялась рассказывать дальше.

– Может, надеялся, убив достаточно живых тварей, заслужить ее восхищение и заставить тем самым нарушить обет безбрачия. И они вдвоем отправились сюда, на Крит, чтобы устроить великую охоту. День за днем Артемида с Орионом вырезали здешних зверей, и доказательством их мастерства служили горы мертвых тел. Но пропитав землю кровью, они пробудили от мирного сна Гею, прародительницу всего сущего, и та ужаснулась побоищу, которое одержимый Орион учинил вместе со своей обожаемой богиней. Гея испугалась, что он и впрямь уничтожит все живое, как и говорил, в опьяненном исступлении похваляясь перед Артемидой. Поэтому призвала из тайных подземных обиталищ одно свое создание – Гигантского скорпиона – и натравила на хвастуна Ориона. Такого существа свет еще не видывал. Панцирь его блестел, словно вырезанный из гладкого обсидиана. Огромные клешни были размером с человека, а ужасающий изогнутый хвост вздымался до безоблачных небес, затмевая Гелиосов свет и отбрасывая жуткую тень.

Я содрогалась, слушая описание легендарного чудовища, и зажмуривалась от страха, представляя, как оно вырастает передо мной, невообразимо жуткое и свирепое.

– Но Орион не испугался, – продолжила Пасифая. – Или виду не подал. Может, думал, что возлюбленная Артемида спасет его от этой твари, а может, считал, что и без нее способен победить чудовище, посланное самой Геей. Как бы там ни было, Орион не справился, и Артемида не вмешалась, не вытащила его из могучих клешней скорпиона.

Тут мать прервалась, и ее молчание изобразило жалкие попытки Ориона сражаться ярче, чем могли бы слова. Затем она снова подхватила рассказ, но прежде я увидела, как Орион испустил дух, как обнажилась наконец его человеческая слабость, когда он сдался, обессилев – уж очень долго, пребывая в смертном теле, пробовал угнаться за богами.

– Артемида, горевавшая по своему спутнику, собрала его останки, разбросанные по всему Криту, и поместила на небо – пусть Орион светит во мраке, чтобы она глядела на него каждую ночь, отправляясь на охоту с серебряным луком в одиночестве, и превосходство свое сохранившая непререкаемым, и целомудрие.

Таких историй было много. Ночные небеса, казалось, усеяны смертными, повстречавшимися с богами и теперь являвшими земле яркий пример того, на что способны бессмертные.

Тогда мать, помню, отдавалась повествованию, как и танцу, бурно и самозабвенно, не зная еще, что эти невинные развлечения сочтут потом доказательством ее неудержимой склонности к излишествам. В то время никто и не думал говорить, будто она не может зваться женщиной, или обвинять ее в распутстве и каких-то неестественных склонностях, и мать танцевала со мной без оглядки, пока Федра с Икаром играли, увлекаясь все новыми забавами, все новыми мирами, которые сами же и придумывали. Одного лишь судьи нам стоило бояться – хладнокровного Миноса с его бесстрастной и последовательной расчетливостью. И мы, мать и дочь, танцевали вместе, отгоняя страх.

Девушкой я танцевала уже одна. На блестящем деревянном полу выстукивала ногами ритм и растворялась в нем, уходила с головой в кружение танца. И даже без музыки мне удавалось заглушить отдаленный грохот, от которого стонала земля под нашими ногами, топот огромных копыт в глубине, в сердцевине сооружения, которое и вправду упрочило славу Дедала и сделало его пленником высившейся поодаль башни, что попадалась мне на глаза, когда я обращала лицо к солнцу. Простирала руки к его золотистому теплу, тянулась к безмятежному небу, в танце забывая об ужасе, обитавшем под нами.

И здесь мы подходим к истории, которую Минос не очень-то любил рассказывать. О временах, когда он только стал наследником престола – вместе с двумя братьями, своими соперниками, и отчаянно хотел доказать, чего стоит. Минос попросил Посейдона послать ему из моря великолепного быка и твердо поклялся принести животное в жертву, чтобы оказать великий почет морскому богу и таким образом заполучить и его благосклонность, и критский трон разом.

Посейдон послал быка, которого Минос предъявил как неотразимое подтверждение своего права царствовать на Крите, посланное свыше, но Критский бык был так прекрасен, что мой отец поверил, будто сможет обмануть бога, принести ему в жертву другое животное, похуже, а это оставить себе. И Посейдон, оскорбленный и разгневанный таким коварством и дерзостью, замыслил месть.

Моя мать Пасифая – дочь Гелиоса, великого бога солнца. Но не обжигающий блеск исходил от нее, как от деда, а легкое мерцание, золотое свечение. Я помню, как мягко лучились ее удивительные глаза с бронзовым оттенком, как согревали летним теплом ее объятия, как вспыхивал и разливался солнечным светом ее смех. В дни моего детства, когда она смотрела на меня, а не сквозь. Когда несла свое сияние миру, не превратившись пока в мутное стекло, через которое еще проходит искаженный свет, но уже не льется драгоценным ярким потоком. Прежде чем ей пришлось поплатиться за мужнин обман.

Просоленный, облепленный ракушками, восстал Посейдон из океанской пучины, объятый гневом и громадным облаком брызг. Но серебристую, изворотливую месть нацелил не прямо на Миноса, пытавшегося обмануть его и оскорбить, а обратил на мою мать, дочь солнца и царицу Крита – довел ее до сумасшествия страстью к быку. Животная похоть распалила Пасифаю, а необузданное желание сделало хитрой и коварной, и она уговорила мастера Дедала изготовить деревянную корову, до того неотличимую от настоящей, что одураченный бык взобрался на нее – а заодно и на безумную царицу, спрятавшуюся внутри.

Эта невообразимая связь стала на Крите предметом непристойных сплетен – хоть и запретные, они достигали моих ушей, вились вокруг злобными, ехидными усиками. Всем будто подарок преподнесли: злопамятным аристократам, веселым купцам, угрюмым рабам, девушкам, которых раздирали противоречия – какая ужасная и притягательная мерзость! – юношам, завороженным извращенной дерзостью царицыного каприза, – бормотание, ропот, осуждающий шепоток и глумливые смешки носились повсюду и даже долетали в каждый уголок дворца. Посейдон вроде бы в цель не попал, однако поразил ее с убийственной точностью. Не тронув Миноса, но осрамив его супругу столь нелепым способом, он унизил отца как мужчину, которому жена, обезумевшая от неестественных желаний, изменила со скотиной.

Красавица Пасифая, происходившая от бога, была для Миноса не просто женой, а бесценным призом. Именно изяществом, утонченностью, очарованием моей матери и гордился отец, поэтому разъяренный Посейдон, наверное, получил особое удовольствие, низведя ее. Боги с наслаждением разбивают в пух и прах любой предмет нашей гордости, то самое, что выделяет нас среди прочих смертных и возвышает над ними. Размышляя об этом, однажды я расчесывала шелковистые, отливавшие золотом волосы младшей сестренки – подарок от сияющей матери, и заплакала, с ужасом разглядывая прелестные завитки, ведь каждый из них мог стать приманкой для небесных колоссов, шагающих по облакам, способных отобрать нашу крошечную удачу и растереть в пыль своими бессмертными пальцами.

Моя служанка Эйрена увидела, что я плачу, уткнувшись в волосы Федры.

– Ариадна… – проворковала она.

Наверное, ей было жаль меня, моей детской чистоты, нарушенной столь нелепым и чудовищным образом.

– Что такое?

Она, конечно, думала, что я оплакиваю материнский позор, но, как всякий ребенок, я поглощена была собой и именно за себя тревожилась на этот раз.

– А что если боги, – отвечала я, глотая слезы, – что если они лишат меня волос и я останусь лысой уродиной?

Может, Эйрена сдержала улыбку, но если и так, то виду, что смеется надо мной, не подала. А вместо этого, легонько меня отодвинув, сама взяла гребень и стала расчесывать Федру.

– С чего бы?

– Вдруг отец опять их рассердит? – воскликнула я. – И они лишат меня волос, чтобы он стыдился потом безобразной дочери.

Федра наморщила нас и решительно заявила:

– Не может царевна быть лысой.

И правда, кому нужна такая? Минос любил говорить, как однажды выдаст меня замуж и этот блестящий брачный союз покроет Крит славой. Зря, зря он так хвастал! Осознание подползало ко мне, и кровь стыла в жилах. Как мне защититься от его преступлений? Если оскорбленные отцом боги решили сразить его жену, так почему не дочь?

Я почувствовала перемену в Эйрене, присевшей рядом. Мои слова ее удивили. Она-то наверняка думала, что царевна убивается по пустякам, что это просто облачко набежало и можно смахнуть его как легкий туман, тающий в розовых ладонях зари. Я и не знала, что натолкнулась случайно на правду женского бытия: сколь безупречную жизнь ни веди, мужские страсти и алчность легко тебя погубят, и тут ничего не поделаешь.

Этого Эйрена не могла отрицать. И рассказала нам одну историю. О Персее, благородном герое, сыне Зевса, явившегося в виде золотого дождя к одинокой и прекрасной Данае, заточенной в бронзовую башню без крыши, откуда только небо и видно было. Сын вырос достойным своего блистательного отца и, как и полагается герою, победил страшное чудовище – Медузу Горгону, избавив мир от ее злодейств. Я уже знала, что Персей отрубил ей голову, уже слушала с трепетом, как змеи, выросшие вместо волос на ее безобразной голове, извивались, шипели и брызгали ядом, когда герой взмахнул чудесным мечом. Известие об этом подвиге только недавно пришло к нам во дворец, и все мы удивлялись отваге Персея и содрогались, представляя его щит, на котором висела теперь голова Горгоны, а всякий, кто смотрел на него, тут же обращался в камень.

Но сегодня Эйрена не стала говорить о Персее. Вместо этого рассказала, как Медузе достался венец из змей и способность все превращать в камень одним только взглядом. Такую историю я в последнее время и ожидала услышать. Поскольку не жила уже в мире отважных героев, слишком скоро узнала о женском страдании – неназванное, пробивалось оно в легендах об их подвигах.

– Медуза была красавицей, – начала Эйрена. Она уже отложила гребень, а Федра, забравшись к ней колени, приготовилась слушать. Обычно сестра не могла усидеть на месте, но сказаниям внимала как зачарованная. – Моя мать видела ее однажды, на большом празднике в честь Афины, видела издалека, но все равно узнала – по великолепным волосам. Они стекали с ее плеч сияющей рекой чистого золота, поэтому юную деву ни с кем нельзя было спутать. А повзрослев, Медуза превратилась в восхитительную молодую женщину, но поклялась самой себе хранить невинность и лишь смеялась над женихами, требовавшими ее руки.

Эйрена помолчала, будто бы тщательно взвешивая слова. И даже наверняка взвешивая, ведь историю эту юным царевнам рассказывать не следовало. Однако Эйрена рассказала, и ей одной было ведомо почему.

– Но однажды в святилище Афины перед ней предстал жених, от которого не убежишь и насмехаться над ним не станешь. Могущественный Посейдон, заставивший твою мать пылать страстью к быку, возжелал прекрасную деву и ни криков, ни мольб ее слушать не стал и даже перед осквернением священного храма не остановился.

Эйрена медленно и аккуратно вздохнула. Я перестала всхлипывать и слушала внимательно. Я ведь знала лишь о Медузе-чудовище. И не думала, что она стала такой не сразу. В легендах о Персее Медузе иметь свою собственную историю не дозволялось.

– Афина пришла в ярость, – продолжала Эйрена. – Она, богиня-девственница, не могла стерпеть столь возмутительного преступления в собственном храме. И должна была наказать бесстыдницу, позволившую Посейдону одолеть себя и оскорбить взор богини гнусным своим падением.

Итак, за поступок Посейдона должна была расплатиться Медуза. Не увидев тут сначала никакого смысла, я, склонив голову, взглянула на это под другим углом – как смотрят боги. И тогда картина сложилась – ужасная, с точки зрения смертного, и красивая, как паутина, так пугающая, наверное, муху.

– Афина лишила Медузу волос и увенчала голову девушки живыми змеями. Забрала ее красоту, так обезобразив лицо, что всякий взглянувший на Медузу обращался в камень. И та бесчинствовала, оставляя после себя только статуи, на лицах которых застыли ужас и отвращение. Когда-то мужчины желали Медузу неистово, а теперь так же неистово боялись и бежали от нее со всех ног. Она сто раз успела отомстить, прежде чем Персей отсек ей голову.

Я слова не могла вымолвить от ужаса. А потом отважилась спросить:

– Почему ты рассказала нам эту историю, Эйрена, а не те, что обычно?

Она погладила меня по голове, но смотрела при этом, не отрываясь, куда-то вдаль. А потом проговорила ровным голосом, донесшимся из той самой дали:

– Решила, что пора вам послушать и о другом.

Долго еще я носила в себе эту историю, крутила так и сяк, словно косточку спелого персика – такая вдруг ошеломляющая жесткость в самой сердцевине. Я заметила, конечно, сходство в судьбах Медузы и Пасифаи. Обе расплачивались за чужое преступление. Но Пасифая будто умалялась каждый день, хоть живот ее округлялся и растягивался, превращаясь в нечто бесформенное. Она не поднимала глаз, не открывала рта. Совсем не как выставлявшая напоказ муку Медуза, на голове которой яростно извивались, разевая пасть, змеи, а сверкавшая в глазах ненависть обращала в камень. Моя мать, напротив, заперлась в каком-то недоступном уголке своего существа, и осталась от нее одна лишь тонкая, полупрозрачная оболочка – будто раковина на песке, истертая почти в ничто сокрушительными волнами.

Стану Медузой, если уж до этого дойдет, – так я решила. Если однажды боги доберутся до меня и заставят отвечать за чужие проступки, если накажут за содеянное мужчиной, я не спрячусь внутри себя, как Пасифая. А надену корону из змей, и пусть от меня прячутся.

Глава 2

Мне было десять, когда родился мой устрашающий брат, и случилось это вскоре после той истории, рассказанной Эйреной. Я и раньше ухаживала за матерью после родов – когда появились на свет мой брат Девкалион и сестра Федра – и думала, что знаю уже, к чему готовиться. Но с Астерием все вышло иначе. Мать страдала несоизмеримо глубже, страдала всем существом. В ее жилах текла божественная кровь Гелиоса и не давала ей умереть в муках, но от боли не защищала – боли, которую я страшилась и вообразить, но глубокой ночью мои блуждающие мысли невольно возвращались к ней. Царапались копыта и рожки, пробивавшиеся на уродливой голове, покрытой скользкой шерстью, суматошно молотили конечности – я содрогалась, представляя в подробностях, как он прорывался на волю из утробы матери – зыбкого солнечного луча. Отлитый в горниле страдания, он сокрушил нежную Пасифаю, и моя мать, которая и так уже была далеко, а теперь прошла через огонь и муки, больше ко мне не вернулась.

Я думала, что он внушит мне лишь ненависть и страх – этот зверь, само существование которого нарушало все законы. Пробираясь в покои, откуда вышли, пошатываясь, бледные трясущиеся повитухи, я вдыхала солоноватый запах разделанного мяса и еле ноги переставляла – ужас приковывал их к полу.

Но мать сидела, опершись на подоконник, как и с другими своими новорожденными, все у того же окна, облитая уже знакомым мне усталым сиянием. И хоть глаза ее теперь были стеклянны и пусты, а лицо – истерзано, она баюкала ворох покрывал и прижимала к груди, нежно касаясь носом головки младенца. Он засопел, икнул и, открыв черный глаз, пристально посмотрел на меня, осторожно подходившую ближе. Я заметила, что глаз этот окаймляют длинные черные ресницы. У материнской груди трепыхался пухлый кулачок с безупречными розовыми ноготками на всех пяти пальцах. А под покрывалом, у лодыжек, нежно-розовые ножки младенца переходили в твердокаменные копыта, сверху заросшие темной шерстью, но этого я еще не видела.

Младенец этот был чудовищем, а мать – выпотрошенной оболочкой, но я-то оставалась ребенком и потянулась к слабому, затеплившемуся огоньку нежности. Неуверенно приблизилась и молча попросила разрешения – вытянув палец, всмотрелась в материнское лицо: одобрит ли? Мать кивнула.

Я сделала еще шаг. Мать вздохнула, шевельнулась, сменила положение. Тяжелый воздух вяз в горле – не сглотнуть. Круглый черный глаз не отпускал меня по-прежнему, глядел неумолимо.

Не отводя взгляда, я вытянула руку, еще совсем чуть-чуть, и наконец преодолела зиявшую меж нами пропасть. Мой палец коснулся его лба, покрытого скользкой шерстью, пониже того места, где у висков бугрились каменные выступы рогов. Я осторожно погладила мягкую переносицу. Рот его едва заметно приоткрылся и испустил легкий вздох, обдавший теплом мое лицо. Я посмотрела на мать, но взгляд ее, хоть и обращенный к нам, был пуст.

Я снова поглядела на младенца. И он пристально глядел на меня.

Я чуть не подпрыгнула, когда мать заговорила. Скрипучим голосом незнакомки, не своим.

– Астерий, – сказала она. – Это значит: звезда.

Астерий. Далекий свет в бесконечной тьме. А если приблизиться – бушующее пламя. Проводник в бессмертие для моей семьи. Пример божественного отмщения нам всем. Тогда я не знала еще, чем он станет. Но мать держала его на руках, кормила грудью, дала ему имя, и теперь он знал нас обеих. Он не был еще Минотавром. Был просто младенцем. Моим братом.

Федра о нем и слышать не хотела. Затыкала уши, стоило мне начать рассказывать, как быстро он растет, еще родиться не успел, а уже пробует ходить – копыта скользят по полу, нелепая голова, слишком большая и тяжелая, перевешивает, тянет его вперед, он опрокидывается снова и снова, но упрям и не отступается. И уж точно не хотела она знать, чем мы его кормим, ведь Астерий отвернулся от материнской груди, перестал сосать молоко уже через несколько недель, и теперь Пасифая, по-прежнему мрачная и молчаливая, раскладывала перед ним скользкое окровавленное мясо, которое он поглощал с горячей благодарностью, а после терся гладкой головой и об нее, и об меня. Я избавила Федру от этих подробностей.

Девкалион, притворившись, что это диковинное и нелепое существо, появившееся в нашей семье, совсем его не пугает и даже вызывает любопытство, пожелал увидеть Астерия, но хоть и выдвинул челюсть вперед, подражая мужественной повадке отца, и даже проронил несколько прохладных слов, выразив интерес, на самом-то деле трясся от страха, я видела.

А Минос к нему и близко не подходил. Что он думал, я не знала.

Словом, ухаживать за младенцем Пасифае помогала я одна. Не позволяя себе забредать мысленно в будущее и задаваться вопросом: к чему мы его готовим? Я надеялась – и Пасифая, скорее всего, тоже – взлелеять в нем человека. Хотя она-то, может, так далеко и не заглядывала, а просто поступала, как велит матери природа, – не знаю. Я твердо решила сосредоточиться на насущных делах: как научить его ходить на двух ногах, вести себя прилично за едой, спокойно отзываться на чужие слова и прикосновения. Для чего? Не знаю, о чем я думала. Представляла, что удастся воспитать его хотя бы отчасти и он будет, появляясь при дворе, принужденно расшаркиваться и, склоняя огромную бычью голову, учтиво приветствовать собравшуюся знать? Всеми уважаемый и чтимый критский царевич? Не так я была глупа, чтобы об этом мечтать. Может, я вообразила, что наши старания впечатлят Посейдона и он, восхитившись собственным божественным творением, потребует его себе.

И может, так оно и случилось. Вот только я не учла, что боги ценят на самом деле. Не нужен был Посейдону неуклюжий человекобык, шатающийся под достойной людской личиной. Свирепая дикость, звериный рык, острые зубы и страх – вот что нравилось богам. Страх, всегда страх, его обнаженное лезвие за дымом, курящимся над алтарями, его резкие нотки в невнятных молитвах и хвалах, которые мы посылаем небесам, его насыщенный, первобытный вкус, когда мы заносим нож над жертвой.

Наш страх. Через него боги обретали величие. И мой брат к концу первого года жизни быстро превращался в воплощение ужаса. Рабы не приближались к его жилищу даже под угрозой смерти. Он так пронзительно визжал, когда приносили еду, что по спине моей скребла ледяными когтями жуть. И стыли внутренности от рыка, который он издавал, увидев куски сырого окровавленного мяса, уже ему не нужные. Теперь Пасифая, отрешенная и бестрепетная, подходила и, не дрогнув, бросала сыну крыс, хоть те извивались и пищали в ее твердой руке. А тот с наслаждением наблюдал, как крысы эти, обезумев от страха, мечутся и бегают кругами по стойлу, где мы теперь его держали, скрывался в тени, готовясь наброситься и разорвать на части живое тельце, попавшееся к нему в логово.

Он вырос гораздо быстрее человеческого детеныша, и, когда охотился на своих крыс, я замечала, как по туловищу его перекатываются мускулы. Бедра его розовели, поблескивая под темной шерстью, грудь вылепилась, как у мраморных статуй, украшавших внутренний двор царского дворца, мускулы на плечах поигрывали, крепкие кулаки сжимались, и все это венчала тяжелая косматая голова с рогами и измазанная кровью морда.

Я боялась его, ведь лишь глупец не боялся бы. Или безумец вроде Пасифаи. Но не только ужас внушал он мне. Я, конечно, с омерзением, гадливостью наблюдала, как он фыркает, пыхтит и бьет копытом, предвкушая корчившееся от ужаса угощение, но в глубине саднила жалость, такая мучительная, что у меня порой дыхание перехватывало и слезы наворачивались от неизъяснимой боли, когда он визжал, требуя новой крови, зрелища новых страданий. Он не виноват, не по своей воле стал таким, думала я с яростью и жалела несчастное, безумное существо с бычьими мозгами, втиснутыми кое-как в не то тело. Так жестоко и унизительно пошутил Посейдон, вознамерившись опозорить человека, который и взглянуть не соизволил на это создание. Астерий не должен был появиться на свет, но появился, и заботиться о его благополучии выпало нам с Пасифаей. И хоть ужас мой становился все сильней, он так неразрывно свивался с жалостью – а в глубине шевелился, медленно закипая, гнев, – что я не решалась покончить со всем этим, пока могла. Размозжить его тупую голову камнем, когда он ест, воткнуть копье в бок, в беззащитную человеческую плоть даже у девчонки вроде меня наверняка хватило бы сил, пока он еще не вырос. Но я не могла заставить себя, а когда со временем вполне осознала, кто он такой и как его задумал использовать Минос, осознавший это тоже, мне с Астерием было уже не справиться.

Астерий рос, сдерживать его становилось все трудней. Месяц шел за месяцем, и теперь лишь Пасифая осмеливалась заходить в конюшни, двери которых укрепили тяжелыми железными засовами. Я оставалась снаружи и беспокойно слонялась вокруг, не зная, куда деваться. С тех пор как он родился, я больше не танцевала. В яме нутра шевелился клубок тревоги, и я, хоть двигалась беспрестанно, не могла отыскать внутри себя свободного места. Я ждала и уверяла себя, что и не понимаю, чего жду. А на самом-то деле понимала.

Уверена, что Эйрена и близко бы не подошла к тем конюшням по собственной воле. Об Астерии она со мной не говорила, а с тех пор, как я стала ближайшей помощницей матери в заботах о проклятом звере, и вовсе говорила со мной мало. Расчесывала мне волосы, застегивала одежду, но историй больше не рассказывала. Я никогда не узнаю, что заставило ее возвращаться в свою комнату именно этой дорогой в тот вечер – тот самый, когда он, нагнув голову, бросился на запертые двери, как делал уже много раз, но прежде доски не поддавались. Он таранил их устрашающими рогами, и все скорей спешили мимо, съежившись от страха, однако мы думали, что Астерий заперт надежно. Я запрещала себе представлять, как он все же выломал двери и как бежала от него Эйрена, хоть и была обречена. С застывшим лицом и застрявшими в горле слезами я подбирала лоскутья одежды, порхавшие по двору в порыве беспокойного ветра, который поднялся, когда мы подошли к разломанным дверям конюшни, уже поспешно загороженным конюхами – именно им не посчастливилось в то раннее осеннее утро застать картину кровавой расправы.

Федра уткнулась в мой подол, я погладила ее по голове и пробормотала, еле шевеля онемевшими губами:

– Не смотри.

Помню, какой злостью полыхали глаза, в которые мы посмотрели обернувшись, – глаза собравшихся слуг, ставших свидетелями произошедшего. Помню, как перед лицом молчаливых обвинителей, стоявших полукругом, неподвижность сковала меня, а за спиной раздавалось однообразное – бум, бум, бум! – это рога моего кровожадного брата бились о железные листы, еле державшие двери.

Сколько длилась эта вечность, не знаю, но внезапно оглушительную тишину нарушило появление Миноса. Шелестя шелковыми одеждами, он прошествовал сквозь толпу собравшихся, и те подались в стороны, как стайка рыб перед акулой, а за его спиной бросились врассыпную.

Мать рядом со мной вся сжалась.

Однако удара не последовало, как и резких слов или нотаций. Отважившись быстро глянуть вверх, я увидела, что лицо отца безмятежно и тучи на горизонте не сгущаются. А когда подхваченный прохладным ветерком клочок одежды закружил у его ног, на губах Миноса заиграла улыбка, стала расползаться по лицу.

– Жена! – воскликнул он.

И я почувствовала, как содрогнулась мать, хоть глаза ее и оставались пустыми стеклами.

Он размашисто повел рукой, заговорил восторженно и ласково.

– День за днем я слышу рассказы о том, как силен наш сын, как растет его сила. Он прекрасная особь, хоть и молод еще, и молва о мощи его расходится далеко, повсюду вселяя в сердца трепет и благоговение.

Он покивал одобрительно, рассматривая окровавленные лоскутки ткани и прислушиваясь к глухим ударам – бум! бум! бум! – раздававшимся снова и снова.

Наш сын? Я удивилась, не понимая еще, о чем он говорит. Но до меня постепенно доходило, хоть и трудно было в это поверить, что суровые черты отцовского лица оживляет гордость. Минос гордился чудовищем, выращенным нами в недрах дворца, ведь чудовище это его прославило. Вместо того чтобы сделать рогатого Миноса предметом насмешек, Посейдон вручил ему грозное оружие – зверя, посланного свыше, который, и отец осознал это, лишь укрепит его положение.

– Нужно дать ему имя, – заявил Минос, но я не открыла рот, не сказала “Астерий”, ведь отцу, конечно, было все равно, как мы с Пасифаей звали моего брата.

Минос подошел к дверям, и от звука его близких шагов удары – бум! бум! бум! – усилились: брата переполняло возбуждение. Отец приложил ладонь к деревянной створке, и когда та запрыгала под его ладонью, едва выдерживая натиск хищной силы, улыбнулся только шире.

– Минотавр, – сказал отец, заявив свои права на моего брата. – Вот подходящее имя для зверя.

Так Астерий превратился в Минотавра. Он не был больше принадлежностью моей матери, средоточием разнообразных чувств – стыда, перемешанного с любовью и отчаянием, а стал свидетельством превосходства отца перед всем миром. Я поняла, почему Минос провозгласил брата Минотавром: заклеймив посланное богами чудовище своим именем, отец признал его рождение и сам стал легендарным вместе с ним. Понимая, что ни в одной конюшне на свете Минотавра уже не запрешь, Минос вынудил Дедала создать самое грандиозное и впечатляющее его творение. Огромный лабиринт в подземельях дворца – такой только в кошмарном сне и увидишь: извилистые проходы, тупики, петлистые ответвления вели неминуемо, все до одного, к мрачной сердцевине. Логову Минотавра.

После того как дитя Пасифаи заточили в зловонной тьме запутанных подземных ходов, где на рев его откликалось лишь одинокое эхо да гремели под копытами истлевающие кости, я вновь начала замечать на ее лице проблески каких-то чувств. Раньше она сияла от радости, любви и веселья, а теперь помрачнела от горечи и затаенного, тлеющего гнева. Некогда излучавшая золотой свет, дочь солнца потускнела – проступавшая наружу угрюмая обида замарала ее.

Я лишилась матери в тот день, когда проклятие Посейдона загнало Пасифаю на пастбище, где поджидал священный зверь, но все еще искала ее, хоть и знала, что поиски эти бесплодны. Раз за разом встречая отпор, я вновь, беспомощно и безнадежно, стремилась в покои матери, чтобы попытаться вывести ее опять на белый свет. Чаще всего двери были замкнуты и Пасифая, хоть находилась совсем рядом, никак не откликалась на мой зов.

Но однажды я пришла и хотела уже приналечь – как всегда, безуспешно – на запертую дверь, а она вдруг подалась, распахнулась беззвучно и плавно – так открывались все двери работы Дедала.

Мать не заградила вход в свое убежище и не слышала, как я зашла. В комнате царил полумрак; куски плотной ткани, кое-как развешанные на окнах, не давали проникнуть сюда золотистому, теплому свету дня. От едкого запаха трав заслезились глаза. Я растерянно огляделась, силясь рассмотреть Пасифаю в темноте.

Безмолвная и неподвижная, она сидела на полу, прямо посреди просторной комнаты. В статуях Дедала было больше жизни, чем в ней. За прядями волос, упавших Пасифае на лицо, я видела ее глаза – вернее, белки глаз.

– Мама? – шепнула я.

Она не показала, что слышит меня. В комнате было нечем дышать, и я попятилась, нащупывая дверь. Необъяснимый ужас стал разрастаться в моей груди в этом замкнутом пространстве, я не могла понять, почему происходящее до того мне не нравится, что дрожь пробирает даже в духоте знойного дня. Понимала только одно: надо выбраться отсюда, вернуться на свежий воздух, где пахнет лавандой и пчелы гудят вокруг танцевальной площадки, где все обыкновенно, невинно и приятно.

Отпрянув, я успела, однако, заметить фигурку, распластанную на полу перед матерью. Не поняла, восковая она или глиняная. Не поняла даже, человеческая ли – так перекручены и изломаны были ее конечности. Вялая рука матери застыла над фигуркой, на ее бледном запястье висело незнакомое украшение – обломок кости, кажется, – раньше она такого не носила.

Ужасов с меня хватало – наелась досыта после рождения брата. И ни минуты не хотела здесь задерживаться. Может, это просто кукла, просто браслет и ничего больше. Оставаться и выяснять я не стала. Развернулась, выбежала прочь и никогда ничего у матери не спрашивала. Старалась даже не вспоминать об этом, но не властна была над чужими мыслями и языками.

По Кноссу, вздуваясь и нарастая, ходили волнами слухи. Обрывки сплетен доносились до меня со всех сторон. Богиня-колдунья замыслила отомстить мужу – так говорили друг другу прачки, топча грязное белье у реки, торговцы, встречаясь на рынках, служанки, хихикая по дворцовым покоям, аристократы, попивая вино из огромных бронзовых чаш, – и хохот их раскатывался по парадному залу нашего же дворца. Они давились смехом, слушая рассказы о том, как девушек, которых Минос укладывал в свою постель, вдруг, в самый миг его наслаждения, пронзала сильнейшая боль, будто их жгло и жалило изнутри, они кричали и в конце концов умирали в муках, а когда Минос обратился за советом к лекарю и тот вскрыл одну из них, наружу поползли скорпионы. Это Пасифая наложила проклятье, уверяли они, а что царица на такое способна, никто не сомневался. Всюду звучало одно и то же, не было никакого спасения от змеиного шипа, стелившегося по воздуху: она сама хотела – и быка, и чудовище, визжала от удовольствия, спору нет, а этот ублюдок, которого она принесла, такой же урод, как матушка.

Ужасные слова обтекали нас густым, липким маслом. Мерзкая скверна пристала к нашей семье, легла на гладкий мрамор и позолоту, испачкала роскошные гобелены на стенах, от нее кисли сливки, горчил мед, все гнило, отравляло, портилось. Девкалиона, которому повезло родиться мужчиной, отправили в Ликию, где ему предстояло возмужать, имея перед собой не такой жестокий пример: дядя Сарпедон, царствовавший там, был подобрей своего брата Миноса. А мы с Федрой остались – таков удел дочерей. И Дедал, если хотел от всех нас сбежать, утратил такую возможность. Минос заключил его в башне вместе с Икаром и выходить разрешал только под надзором стражников – не мог допустить, чтобы слухи о тайнах Лабиринта просачивались за пределы Крита, способствуя, может быть, укреплению других царств.

Критяне презирали нас. Заискивали перед нами, наперебой добиваясь благосклонности, а наедине рассказывали друг другу о наших извращенных, противоестественных повадках. Они кланялись Миносу при дворе, но, склоняя перед ним голову в знак покорности, насмешливо поглядывали исподлобья. Я их не осуждала. Они знали, куда теперь бросают критских узников и какое наказание за любой проступок ждет их в жутком лабиринте, вырубленном в скале, на которой блистал кносский дворец. Не сомневаюсь, Минос чувствовал этот гнев, смешанный с досадой и презрением, но наслаждался страхом критян, державшим их в узде. Злые слова не впивались в отца градом кинжалов. Напротив, он облачился в чужую ненависть, будто в сияющую броню.

А я танцевала. Выплетала сложный узор на большом деревянном кругу, обвитая красными лентами. Мои босые ноги выстукивали на гладких досках безумный, яростный ритм, а длинные красные полосы перевивались, рассекая воздух, устремляясь вниз и колеблясь вместе со мной. Я двигалась быстрей, еще быстрей, и мой собственный топот все громче звучал в голове, начисто заглушая жестокий смех, повсюду звеневший за спиной. Заглушая даже гортанный рев моего братца и громкие мольбы несчастных, которых затолкали в тяжелые двери на железных засовах под каменной притолокой с высеченным на ней лабрисом. Я танцевала, и вместо тихо закипавшей злобы во мне уже бурлил гнев, гнал меня вперед еще быстрей, еще неистовей, и в конце концов, безнадежно запутавшись в алом мотке, я падала чуть дыша прямо посреди площадки и ждала, пока густой туман, застилавший глаза и мысли, рассеется.

Время шло. Мой старший брат Андрогей, много лет оттачивавший атлетическое мастерство вдали от дома, навестил нас. Ужаснулся, конечно, увидев, что творится в Кноссе, и поспешил уехать снова – на Панафинеи, где завоевал все награды, за что и удостоился смерти в пустынных афинских холмах – его пронзил рогами дикий бык. Мой отец не горевал по-настоящему, но, снарядив флот, отправился воевать – и учинил разгром, оставив после себя отчаяние, скорбь и груды трупов и не забыв, что среди них лежало тело девушки, которая его полюбила, а он ее утопил.

Отец принес критянам радостную весть: больше провинившихся не будут приносить в жертву прожорливому Минотавру, ведь Минос подчинил Афины и принудил их отдавать нам по четырнадцать детей каждый год – в уплату за жизнь моего старшего брата и на прокорм младшему.

Я отказывалась думать о семерых юношах и семерых девушках, которых привозили связанными из-за моря на кораблях под черными парусами. Отказывалась воображать ужасы Лабиринта, сырой, затхлый дух смерти и безысходности, треск разрываемой зубами плоти. Одна жатва минула, за ней другая. Я обращала лицо к сумеречному небосводу и высматривала созвездия, врезанные богами в его огромный купол, – фигуры смертных, ставших для этих богов игрушками, выхваченные из тьмы красивыми огоньками.

Я отказывалась думать. Вместо этого танцевала.

Глава 3

Была я между тем девушкой восемнадцати лет и радовалась, что все еще могу так называться. Вела уединенную жизнь – спрятанная под покрывалом да за высокими стенами. Мне повезло – отец хранил меня будто ценный приз, который еще только предстояло вручить, не отдал в чужую страну, дабы скрепить с ней союз, не отослал на корабле к дальним берегам, дабы распространить свое влияние, не продал как бессловесное животное на рынке. Но долго так продолжаться не могло.

Минос слыл человеком хладнокровным, обо всем судившим бесстрастно. Ни разу я не слышала, как он кричит, охваченный гневом. Но и как смеется, кажется, тоже ни разу не слышала. Достоинство не позволяло ему испытывать чувства – пусть другие, не такие важные смертные испытывают, пусть эти чувства отражаются на их лицах, искажают их черты, делают их слабыми, – тем легче Миносу вертеть этими смертными, склонять куда угодно, он ведь скульптор, а мы глина, и нас можно поставить в нужное положение или просто измять, если вдруг не угодим. Поэтому не следовало опасаться, что какая-то там любовь или доброта затуманят его взор, когда настанет время выбрать мне мужа. Холодный рассудок примет решение.

– Лишь бы не старик какой-нибудь, – сказала Федра однажды с отвращением, сквозившим в каждом звуке. Мы сидели во дворике, выходившем на море. – Вроде Радаманта.

Она поморщилась. Федре было тринадцать, она считала, что знает все обо всем и обо всех, и по большей части все и всех высмеивала.

Я невольно расхохоталась. Радамант был критским старейшиной. Минос ничьих советов не слушал, но этому почтенному древнему аристократу позволял выносить решения по мелким тяжбам и жалобам, с которыми приходили во дворец ежедневно. Глаз Радаманта слезился, однако впивался в виновного, представавшего перед ним, с прежней остротой, сморщенные, как старый пергамент, руки тряслись, когда он тыкал в виновного пальцем, однако даже самые вздорные и разобиженные истцы замолкали, в страхе ожидая веских, громоздких слов старика.

Я представила его жидкие седины, слезящиеся глаза, наплывающие одна на другую складки обвисшей кожи. Но тут вспомнила, как однажды Амальтея, жена земледельца Йоргоса, пришла в суд и умоляла Радаманта вступиться за нее перед жестоким мужем. Самодовольный Йоргос вышагивал по залу и заявлял, хорохорясь, что имеет право наказывать собственных домочадцев, а зрители, рассерженные наглостью жалобщицы, одобрительно кивали, все до единого. Радамант же, прищурившись, долго смотрел на заносчивого мужчину, расхаживавшего туда-сюда, на его крепкие мускулы, стянутые пучками у плеч, и сжатые кулаки, огромные, увесистые, которыми Йоргос размахивал в подтверждение своих слов. Потом посмотрел на хрупкую плачущую женщину, сжавшуюся в комок, – на шее у нее призраками цветов распускались синяки. И заговорил.

– Йоргос, осел не станет крепче, если будешь его колотить. А совсем наоборот – ослабеет и не сможет таскать тяжести. Захочешь его покормить – отпрянет в страхе и станет со временем тощим, забитым. Захочешь нагрузить его товаром и поехать на рынок – рухнет под ношей, которую когда-то с легкостью возил. И не будет тебе от этого осла никакого толку.

Все видели, что Йоргос прислушивается. Проникновенные мольбы собственной жены – сжалься, помилосердствуй! – не трогали его ничуть, а вот слова Радаманта заставили внимать.

Радамант откинулся в высоком кресле.

– Эта женщина может выносить твоих сыновей. Когда состаришься, они возьмут на себя бремя забот о твоем хозяйстве. Но крепкого сына женщине выносить очень трудно, и если будешь дальше так с ней обращаться, она ослабнет, как тот осел, и не преподнесет тебе такого подарка.

Немногие женщины, наверное, воспрянули бы духом, начни их сравнивать с ослами, но я увидела, как в глазах Амальтеи забрезжил слабый луч надежды. Йоргос хмыкал и что-то бормотал, ворочая сказанное Радамантом в своей тупой голове.

– Я понял тебя, благородный господин, – ответил он наконец. – И обдумаю твои слова.

Повернувшись к жене, Йоргос не дернул ее грубо за плечо, а протянул ей руку в неуклюжей попытке проявить заботу.

Едва различимый вздох неудовольствия будто бы всколыхнул зал суда – собравшиеся мужчины ожидали зрелища поинтересней. Я и сейчас помнила их алчные взгляды, прикованные к отчаявшейся женщине.

– Может, Радамант и не самый плохой, хоть и очень старый, – такое предположение я высказала Федре.

– Фу! – ответила она и, дабы выразить свое отвращение, издала много других, самых разнообразных звуков, царевне не приличествующих.

– А ты-то на кого надеешься? – усмехнулась я.

Она вздохнула, печально перебирая в голове часто бывавших при дворе аристократов. Упершись локтями в низкую каменную ограду, Федра положила голову на руки и посмотрела в даль за скалистым берегом.

– На нездешнего.

Каких, интересно, кораблей ждет она из-за моря, так пристально в него вглядываясь, подумала я. В нашем порту кипела жизнь, через него текли нескончаемым потоком торговцы из Микен, Египта, Финикии и других земель, за пределами нашего воображения. Не только покрытые морским загаром капитаны и купцы с загрубевшими на солнце лицами прибывали сюда, щурясь в ослепительном сиянии критского полдня, но и гладкоречивые царевичи, и лощеные аристократы в шелках и сверкающих драгоценностях. Привозили свертки тонких тканей, груды блестящих оливок, амфоры с ценным маслом, отжатым из этих оливок, мешки, набитые зерном, выводили с палуб напуганных быстроногих животных, и наверняка кто-нибудь из владельцев этих сокровищ хотел бы обменять их на дочь царя Миноса, то есть на почтенную и благородную родословную с будоражащим семейным позором в придачу. Страх и восхищение многих влекли ко двору Миноса, и некоторые, наверное, не прочь были привезти домой частицу этой славы, перемешанной с ужасом, и породниться с силой, всем этим повелевавшей. Но если кто и сватался до сих пор ко мне или к Федре, пусть и совсем еще юной, Минос отказывал. Отец мог себе позволить не торопясь подыскивать женихов, наиболее выгодных для него самого.

– Вообрази, Ариадна, – Федра повернулась ко мне. – Сядешь ты на корабль и уплывешь отсюда. Будешь жить за морями в мраморном дворце, полном несметных богатств.

– Мы и так живем в богатом дворце, – возразила я, – и окружены роскошью. Какую еще можешь ты вообразить?

Федра быстро опустила глаза. Я понимала, что она имеет в виду. Роскошь – жить во дворце, где в подвалах хранилища с зерном да винные погреба, и больше ничего. Роскошь – засыпать, зная, что тебя не разбудит яростный голодный рев, отдающийся эхом в глубине под ногами. И земля не загудит, не содрогнется от бешенства зверя, заточенного в темнице ее недр.

– Хочу сбежать от всех этих любопытных взглядов, – сказала она с досадой. – От всех этих грязных сплетен и болтливых глупцов. Хочу быть царицей, которую подданные уважают, и не прислушиваться, выходя за порог, какую чушь обо мне, посмеиваясь, говорят.

Посуровев лицом и сжав челюсти, она отвела взгляд.

Я вспомнила, как она, в младенчестве еще, испытав хоть малейшее неудобство, сразу принималась возмущенно орать. Она не хотела сидеть на месте и, едва наловчившись кое-как переставлять ноги, решительно плелась за мной. А когда выучилась лепетать, ее пронзительный, тонкий голосок то и дело попискивал в переходах дворца, чего-нибудь требуя. Пасифая глядела на младшую дочь, такую неугомонную, полную жизни, и добродушно смеялась, а потом Посейдон послал быка – Федре тогда исполнилось пять, – и детство ее скоропостижно закончилось, а чистота была осквернена и задушена самым непристойным, постыдным, чудовищным образом.

Я обняла сестру одной рукой, нащупав тонкие косточки ее плеча, хрупкие, словно у птички. Какая она еще юная! От моего прикосновения Федра сжалась, а потом с протяжным, размеренным вздохом обмякла.

И сказала, уже теплее:

– Надеюсь только, что, куда бы мы ни отправились – и лучше как можно дальше отсюда, – отправимся вместе. – Федра подняла руку к плечу, сплела свои тонкие пальцы с моими. – Представить не могу, что ты оставишь меня здесь одну.

Но наши надежды значения не имели, только воля Миноса имела значение. И когда однажды хмурым днем отец вызвал меня к себе, я заподозрила, что он подобрал наконец подходящего зятя, и совсем не удивилась, обнаружив в парадном зале, перед алым троном Миноса, незнакомого мужчину.

Лишь слабый серый свет проникал снаружи, сочился между колонн, отделявших зал от внутреннего двора, а мужчина стоял в тени. Я нерешительно помедлила у входа, силясь разглядеть что-нибудь еще сквозь тонкое покрывало, трепетавшее у лица.

– Моя дочь Ариадна.

Голос Миноса был холоден и бесстрастен. Я смотрела в пол. На мозаичных плитах под моими ногами скачущий бык вскидывал рога, не сводя безумных черных глаз с человека, который, сделав прыжок, изогнулся в воздухе.

– В ее жилах течет кровь солнца – с материнской стороны, кровь Зевса – с моей.

– Просто поразительно, – откликнулся мужчина.

Незнакомец говорил не как уроженцы Крита, но по произношению мое неопытное ухо не могло распознать, откуда он родом.

– Однако меня интересует не кровь.

Ступая по мозаичным плитам, он направился ко мне.

– Покажешь мне лицо, царевна?

Я подняла глаза на отца. Тот кивнул. Сердце мое колотилось. Непослушными, будто бы распухшими пальцами я потянулась к застежке, но слишком долго возилась. Мужчина, которого интересовала не моя кровь, уже откинул покрывало сам. Ощутив прикосновение его влажной ладони к виску, я отшатнулась и ждала, что отец упрекнет незнакомца за такую дерзость, но Минос лишь улыбнулся.

– Ариадна, это Кинир, царь Кипра, – сказал он вкрадчиво.

Царь Кипра Кинир стоял так близко, что я ощутила его дыхание на лице. И решительно отвела глаза, но он взял меня за подбородок и опять повернул к себе. Его черные глаза поблескивали в сумраке. Голову облепляли гроздья темных кудрей. Губы лоснились – совсем рядом с моими.

– Очень рад с тобой познакомиться, – промурлыкал Кинир.

Хотелось отойти, устраниться от его тяжелого, несвежего дыхания, проникшего в мой рот, подобрать подол и бежать прочь. Но Минос одобрительно улыбался, и я не могла двинуться, пригвоздила себя к полу и невидящим взглядом смотрела вперед.

К моему облегчению, он сделал два шага назад.

– Ты верно говорил, она мила, – заметил Кинир.

Слова его текли как масло, липли ко мне. Теперь, когда он отошел, я чувствовала его взгляд, блуждавший по моему телу, медля то там, то здесь. Он влажно сглотнул. И нутро мое всколыхнулось.

– Разумеется, – отрезал Минос. – Можешь идти, Ариадна.

Я старалась не нарушать приличий и идти не спеша, но так рвалась наружу, так жаждала вдохнуть соленый чистый воздух, что слегка запнулась у порога, где мозаичный пол сменялся гладким камнем. И, выбираясь в благословенную прохладу двора, услышала за спиной раскатистый хохот мужчин.

Ослепшая и оглушенная, я бросилась в покои матери. Знала она что-нибудь? А если знала, тревожилась ли? Встретивший меня стеклянный взгляд, ровный и безучастный, говорил об обратном, но я должна была попробовать.

– Мама, там у отца человек – Кинир, он с Кипра… – выпалила я смущенно.

– Он царь Кипра, – ответила мать. Слова ее плыли по воздуху, как дым, в голосе – полное безразличие. – Правит в Пафосе. Там все цари – жрецы Афродиты.

Афродита – богиня любви – давным-давно, в тумане далеких времен, явилась из пены морской, изящно выступила на скалистый берег из вод Пафосской бухты, нагая, сияющая, совершенная. Ее могущественные братья и сестры правили небесами и подземным царством, а Афродита владычествовала над сердцами – не только людей, но и бессмертных.

Я схватила Пасифаю за руку, чтобы она наконец меня заметила. Опять с отвращением подумала о Кинире, отвернулась, уронила руки. И стала допытываться:

– И что отец хочет от этого царя, жреца этого? Зачем он здесь?

– Миносу нужна медь, на Кипре ее много. Крит станет еще богаче, и Кипр будет на нашей стороне, если афиняне вдруг взбунтуются.

Мать, похоже, повторяла чужие слова. Я даже не знала, понимает ли она, о чем говорит, тон ее был равнодушен, ничего не выражал, как и глаза.

– А что Кинир хочет взамен? Жениться на мне?

– Да. И тогда Минос получит медь.

Она как будто о пасмурном небе говорила или об ужине, который готовят сегодня слуги.

Я тяжело опустилась на ложе рядом с ней.

– Но я не хочу за него замуж.

– Корабль Кинира отплывает после жатвы. Свадьба будет на Кипре, – мать продолжала бездумно повторять за кем-то, будто и не слыша меня.

– Я не хочу туда, – сказала я опять.

Но она не отвечала. А подняв глаза, я увидела Федру в раме дверного проема – рот ее округлился в непритворном ужасе, отражавшем мой собственный, исполненный муки взгляд застыл на мне, а в нем смешались сострадание и смертельный страх.

Я встала, хоть ноги тряслись, и сделала еще попытку.

– Он мне противен!

Но Пасифая сгинула – унеслась в далекое море своих бессвязных мыслей. А Федра с немым сочувствием смотрела на меня, не зная, что сказать.

– Если не поможешь мне, сама пойду к Миносу, – заявила я.

И Федра вытаращила глаза. Даже Пасифая, пусть лишь на миг, но изумилась и глянула на меня. Я понимала, что идти к Миносу, скорее всего, без толку – только гнев на себя навлечешь, но попробовать надо было.

К выходу направилась без всякой смелости. Какая там смелость, когда выбор невелик – или идти, или принять свою участь, которая намного страшней, даже не попытавшись избежать ее.

Федра вложила ладошку мне в руку. Сказала:

– Я пойду с тобой.

И сердце мое переполнилось. Она великодушно рисковала ради меня навлечь на себя отцовское неудовольствие. Но я ей, разумеется, не позволила.

– Я пойду одна. Но благодарю тебя.

Она раздосадованно тряхнула головой.

– Не надо меня защищать.

– Не надо, – согласилась я. – Но, если мы явимся обе, он еще больше рассердится.

Словом, в тронный зал я пришла одна. Минос восседал в своем алом кресле, возвышаясь надо всеми. На росписи за его спиной застыли в прыжке дельфины – выскакивали из воды и ныряли обратно, и так без конца. Советники, аристократы и прихлебатели всех мастей толпились вокруг, но Кинира среди них, к счастью, не было видно.

– Дочь, – сказал он неприветливо, без всякого выражения.

Я сжала кулаки в складках юбки. Ногти врезались в ладонь.

– Отец.

Склонила голову. Мысленно поблагодарив остальных, пока не обращавших на меня внимания.

Он смотрел на меня холодными серыми глазами. Блуждающий взгляд Пасифаи нельзя было поймать, зато бесстрастный взор Миноса ввинчивался прямо в лоб и словно видел мои мысли – разумеется, ничем не примечательные. Отец не любезничал попусту, он ждал в непоколебимом молчании, и мне пришлось начать кое-как – слова, задавленные в гортани, медленно умирали перед ним от удушья.

Я набрала воздуха в грудь.

– Мама сказала, что я должна выйти за Кинира.

Минос кивнул. Стоявшие рядом придворные уже посматривали на нас, их разговоры постепенно смолкали.

– Отец, прошу… – начала было я.

Но он меня осек – словами и пренебрежительным взмахом руки, разрезавшим воздух.

– Кинир – полезный союзник. Этот брак всему Криту во благо.

Терпение Миноса кончилось. Еще мгновение – и он перестанет слушать.

– Но я не хочу за него замуж!

Все стихло разом, будто от слов моих, как от камушка, брошенного в стоячий пруд, рябью разошлось потрясенное молчание.

Минос усмехнулся.

– Ты уплывешь с ним послезавтра.

Тогда я снова открыла рот. Щеки мои потеплели. Потом загорелись. Слова уже обретали форму – их нельзя было говорить, но и удержать нельзя.

Но прежде чем с моих губ сорвалось непоправимое, кто-то потянул меня за рукав.

Отважная малышка Федра все-таки пошла за мной. Наши глаза встретились, она слегка мотнула головой, и несказанные слова растаяли.

Да и какими словами могла я заставить его слушать? Заставить его повернуться, оторваться вдруг от важных забот – что делается при дворе да как крестьян держать в узде, – от бесконечно роившихся в его холодной голове подсчетов, что выбрать, что принесет ему наибольшую пользу – медь, золото, а то и чей-нибудь страх, такой прекрасный, безысходный, удушающий, – оторваться и посмотреть наконец на меня, разглядеть как следует, может быть, впервые? Я вспомнила его улыбку в то леденящее, жуткое утро у конюшен, разливавшуюся по лицу, как сливки, и содрогнулась.

Корабль Кинира скоро уплывет – подальше отсюда, подальше от Лабиринта. И от Миноса.

Вскипевшая, клокочущая ненависть уже опалила горло, но я проглотила ее. Представила свое лицо бесстрастным, гладким, как у мраморного изваяния, глаза – стеклянными, пустыми, как у Пасифаи. Посмотрела на Миноса без всякого выражения. В ответ получила суровый кивок.

Федра вывела меня из зала, я послушно шла за ней, не разбирая дороги, пока мы не остановились и ее теплая ладонь не выскользнула из моей. Тогда я тоскливо огляделась. Мы вышли в тот самый дворик, где так беспечно болтали однажды о мужьях и не представляя, что старый или некрасивый супруг – еще не самое страшное. Федра молчала. Может, понимала, что нечего тут сказать, но догадывалась, надеюсь, как утешает ее присутствие. Не в последний ли раз стоим мы тут вот так, вдвоем?

Мы смотрели на море. Поглощенная своими мыслями, я далеко не сразу поняла, что Федра настойчиво сжимает мою руку и зовет меня.

– Смотри, Ариадна, корабль из Афин!

Глянув вниз, где раскинулась под обрывом просторная бухта, я поняла, что завладело вниманием Федры и вывело ее из нашего общего уныния. К пристани подошел огромный корабль под черными парусами. И сестра не ошиблась – похоже, и правда прибыли заложники, присланные в этом году.

– Никогда их толком не видела, – сказала я.

– Потому что убегаешь все время, – ответила она.

Так и было. Уже две жатвы минуло, дважды корабль с четырнадцатью заплаканными детьми Афин на борту причаливал к нашим берегам – и оба раза я пряталась в самых дальних покоях дворца. Лишь мельком видела бледные лица, искаженные ужасом. Заслышав издалека, как заложники грохочут цепями, убегала как можно дальше. А когда отец все же заставлял меня выйти, желая выставить своих дочерей напоказ, похвастать собственной удачей, – смотрела в одну точку, прямо перед собой. Не позволяла себе заглянуть заложникам в глаза – вообразить не могла, что там увижу.

Но теперь я смотрела на них. Потому, наверное, что понимала: это последняя моя жатва на Крите. Или потому, что бремя трусости, отчаянного нежелания видеть правду свалилось наконец с моих плеч. Завтра я уплыву отсюда – вместе с омерзительным Киниром. Долгие муки – вот моя участь, а юных афинян, которых выводили с палубы на критский берег при свете солнца, согревавшего их в последний раз, ожидала совсем другая. Губы задрожали, но я, превратив лицо в маску, наблюдала за ними дальше.

Заложники жались друг к другу. Спотыкавшихся критские стражники грубо дергали за плечи, ставили на ноги. И посмеивались, отчего во мне закипала бессильная ярость. Разве мало, что они ведут юношей и девушек на смерть? Зачем же обращаться с ними так немилосердно, упиваясь собственной властью и жестокостью?

Девушка, шедшая позади, поскользнулась – то ли оступилась, то ли попробовала повернуть назад в отчаянии, будто могла опять взойти на корабль и вернуться домой, к родителям, – но оказавшийся рядом мужчина подхватил ее. Он был выше других заложников и шире в плечах, и я подумала сначала, что человек этот, наверное, из корабельной команды или послан надзирать за жертвами. Он бережно поднял девушку на ноги, заботливо обнял ее одной рукой, и я обрадовалась – среди жестокости нашлось место и доброте. Кто-то их сопровождает – как хорошо! – хоть одно дружелюбное лицо увидят напоследок. Однако тут я заметила, что и этот человек прикован к цепи, связывавшей всех заложников, и растерялась.

А потом он коротко глянул наверх.

Видеть нас он мог только смутно – солнце уж очень слепило. Но мне показалось, что на мгновение глаза наши встретились. И я вдруг ощутила мимолетное спокойствие, зеленую прохладу – внезапную невозмутимость посреди всеобщего волнения.

А потом афиняне исчезли, скрылись за стенами порта. Я глянула на Федру: заметила ли она его? Лицо сестры исказилось таким же отвращением, какое испытывала я, наблюдая за происходящим.

– Идем!

Я уже хотела ее увести.

– Стой! – Голос Федры звенел, чистый, резкий. – Ариадна, не убегай опять! Третий год уже! – Она схватилась за голову. – Да как мы можем снова это допустить?

Солнце палило, обжигая спину, и перед глазами у меня замельтешили черные пятна.

– Да как мы можем помешать? – возразила я.

– Должен же быть выход.

Смириться с тем, что не все устроено так, как ей хочется, Федра не могла. Но даже ее непреклонная решимость была бессильна перед волей нашего отца.

– Какой? – Слезы подступили к горлу, но я проглотила их, заставила себя успокоиться. – Как помешать тому, чего хочет Минос?

– Должен быть выход, – повторила она, однако я слышала, что и ее уверенность пошатнулась.

– Пойдем, Федра. Третий год пошел, и до сих пор никто не придумал способа это предотвратить. Не в наших силах изменить их судьбу, как и свою собственную.

Она мотнула головой, но ничего не сказала. Дернув плечом, сбросила мою руку и зашагала прочь одна. Устало вздохнув, я собралась уже идти за ней.

Но напоследок еще раз глянула за край обрыва. Понимала, что они ушли, но все равно не удержалась и посмотрела.

Его холодный зеленый взгляд. Как внезапный толчок ледяной волны, которая выбивает из-под ног морское дно, и ты вдруг понимаешь, что далеко уже заплыл, на большую глубину.

Глава 4

Время жатвы настало в третий раз, и теперь просто забыть об этом я не могла. Отец хотел показать Киниру, своему предполагаемому зятю, дочь-царевну во всей красе. Каждый год, когда привозили заложников, на Крите проводились поминальные игры в честь Андрогея, и в этот раз мне предстояло на них присутствовать. Прятаться в укромном уголке больше не дозволялось. Федра, хоть была меня намного младше, уговорила отца пустить и ее тоже. Служанка водрузила мне на голову сверкающую корону, лодыжки обмотала ремешками серебристых сандалий и облачила меня в ярко-синюю ткань, водой струившуюся меж пальцев. Но этот красивый наряд, казалось, мне совсем не подходил, и представляя, сколько взглядов он привлечет, я заранее поеживалась. На меня и без того столько уже глазели, столько судачили обо мне – на всю жизнь хватило. Словом, к своему месту у самой арены я не плыла, а шла спотыкаясь – без изящества, подобающего царевне, без величавости, с какой держалась, бывало, Пасифая, являясь на торжества.

Кинир, разумеется, уже ждал меня, полулежал на кипе подушек, приготовленных ради его удобства. Рядом стоял кувшин с вином, откуда он, наверное, не раз успел отхлебнуть, оттого и лицо побагровело. Я замялась, посмотрела в сторону Миноса, который стоял на возвышении в самом центре, собираясь объявить начало игр. И засиял от удовольствия, как начищенная монета, заметив, что мне неловко. Тогда ноги мои пошли сами. Нет уж, не порадую его, оступившись, не дам насладиться, увидев, насколько все это мне противно. Кинир сладострастно ухмыльнулся, когда я, одеревенелая, села рядом.

Свирепое полуденное солнце полыхало над землей, и я возблагодарила защищавший меня навес. Я с трудом различала, что происходит, – так слепил его золотой блеск, но тут гул голосов на зрительских трибунах смолк, послышался испуганный храп и мычание – это вывели украшенного гирляндами быка. Сначала он в ужасе вращал большими круглыми глазами и порывался бежать, но, когда приблизился к алтарю, на него снизошло кроткое умиротворение. Я наблюдала такое не раз – как животное смиренно тупеет и спокойно встречает погибель. Бык не видел еще спрятанного лезвия, но будто знал, что кровь его прольется во славу богов, и, может, такая достойная смерть казалась ему наградой. А может, и нет. Как бы там ни было, он покорно и безмятежно шагнул вперед, и обряд совершился – в гладкую белую шею вонзился нож. Кровь, хлынув на алтарь, блеснула на солнце. Мы почтили богов, и теперь они благосклонно взирали на наше празднество. Бык уронил величавую голову. Густой ручей рубиновой крови стекал по камням, а над ним алели ленты, обвивавшие бычьи рога.

На мгновение мне представилось, как Минотавр расхаживает по своей темнице, не видя солнечного света, всегда один, кроме единственного дня в году, и день этот – завтра, потом представился Андрогей – его статная фигура помнилась смутно – моя плоть и кровь, а на самом-то деле незнакомец, поднятый на рога другим быком. Братья. Их трагические судьбы привели сюда нас всех – и толпу зрителей, и безропотную жертву, убитую на наших глазах. И несчастных, которые примут смерть завтра, во тьме – их разорвет на куски свирепый, бесчувственный зверь – когда-то я надеялась его приручить.

Игры начались. Мужчины состязались в скорости – бегом и на колесницах, метали копья и диски, боролись на кулаках. А солнце все палило. По вискам состязавшихся струился пот. И по моей спине скатилась капля. Я пошевелилась: как неудобно, скорей бы все это кончилось! Кинир, сидевший сбоку от меня, пил вино и издавал одобрительные возгласы, положив тяжелую влажную руку мне на бедро. Я скрежетала зубами, глотая оскорбление, пробовала отодвинуться, но его пальцы сжимались лишь крепче. Сидевшая с другой стороны Федра была в полном восторге.

– И долго это будет продолжаться? – пробормотала я.

Федра в мое равнодушие поверить не могла.

– Ариадна, да мы в жизни ничего увлекательней не видели!

Она укоризненно тряхнула белокурой головкой.

А мне так хотелось побыть одной на танцевальной площадке, втоптать все свои печали в ее деревянную гладь. Только это стерло бы мысль о завтрашнем дне, когда пустынный Лабиринт оживят совсем ненадолго погоня, крики, треск плоти, сдираемой с костей. О корабле, на который мне предстоит взойти потом, о жизни, что ждет меня за морем, на Кипре. Я сглотнула и заставила себя смотреть на арену – хоть так отвлекусь от этих мрачных картин.

На солнце набежало облачко, и я, все наконец разглядев, спросила:

– А кто это?

До сих пор среди состязавшихся я узнавала только критян – по большей части цвет нашей молодежи, – каждый стремился к первенству, расталкивая других. Но юноша, вышедший на площадку для кулачного боя теперь, был мне неизвестен. Хотя… Я подалась вперед, вгляделась в лицо незнакомца. И поняла, что видела его уже, но где – никак не могла уразуметь.

Высокий, плечистый и сильный, без сомнения, – недаром держится непринужденно, да и мускулы у него такие, что вспоминаются красивейшие мраморные статуи нашего дворца. Шагал он весьма уверенно и твердо – я растерялась даже: вроде бы чужак, а чувствует себя как дома.

– Тесей, царевич из Афин, – шепнула Федра.

Такого быть не могло – в Афинах нас ненавидели, горько и справедливо, так зачем их царевичу соревноваться в наших играх? Но не только поэтому я посмотрела на Федру испытующе – что-то такое прозвучало в ее голосе. Не сводя с царевича глаз, сестра продолжила:

– Он у самого Миноса попросил разрешения участвовать в играх и ради этого на сегодня был освобожден.

Афины. Был освобожден.

– Он что же, данник? – пискнула я, ушам не веря. – Самого царевича доставили в цепях, чтобы мы его тут в жертву принесли? Зачем Афины отправили нам царского сына?

– Он сам вызвался. – На этот раз мечтательность в голосе Федры мне точно не померещилась. – Не допущу, сказал, чтобы дети моих сородичей отправились туда одни, и занял среди них место.

– Глупец! – фыркнул Кинир.

Я подпрыгнула. Почти удалось забыть, что он здесь.

Мгновение мы молча наблюдали за Тесеем, а я постигала сказанное сестрой. И думала: как на такое пойти, где взять смелость? Отвергнуть богатство, желания, власть и в самом расцвете юности отдать жизнь за свой народ. Отправиться сознательно и добровольно в змеиные извивы наших подземелий, стать живым мясом для нашего чудовища. Я уставилась на этого Тесея, будто надеялась, вглядевшись поусерднее, разобрать, какие думы скрывает его невозмутимое лицо. Это маска, разумеется, показное спокойствие, а под ним – бешеная гонка мыслей. Как тут не сходить с ума, понимая, что тебе предстоит, и всего через несколько часов?

А вот, пожалуй, и ответ, решила я, когда появился противник Тесея. Великан Тавр, отцовский военачальник, не человек – глыба. Его ухмыляющееся лицо с приплюснутым жабьим носом было столь же уродливо, сколь прекрасно Тесеево. А по вздутым мускулам, жутковато поблескивавшим от масла, ветвились жилы с веревку толщиной. Весь Крит знал, что Тавр безжалостен, заносчив и не ведает сострадания. Зверь, почти такой же дикий, как мой младший брат, яростно ревевший там, под каменистой землей. Однако же не такой дикий, надо признать, и может быть, Тесей, все взвесив, рассудил, что лучше задохнуться в смертельных объятиях Тавра, здесь, при свете дня, чем отправиться на съедение в угольную черноту подземелья.

Жестокость этой схватки поразила меня. Тавр намного крупней Тесея и, конечно, победит – так мне казалось, но я не учла одного: мало быть просто большим, гораздо важнее ловкость. Только увидев, как Федра сосредоточенно застыла, всем телом подавшись вперед и крепко ухватившись за край деревянной скамьи, я поняла, что и сама сижу в такой же позе, и взяла себя в руки. Сжимая друг друга в страшных объятиях, сцепившись люто, борцы крутились так и сяк, стремясь опрокинуть один другого. По спинам их струился пот, и в каждом мускуле проступала мучительная натуга. Да, Тавр был огромен, но глаза у него уже полезли из орбит, и вид от этого сделался безумный и обескураженный, ведь Тесей медленно, но неотвратимо брал верх и все ниже пригибал противника к земле. В восторженном предвкушении, затаив дыхание, мы наблюдали за ними – тишина стояла такая, что я прямо-таки слышала, как кости трещат.

Наконец Тавр ударился спиной о землю, и зрители оглушительно завопили от радости. Они явно были в восторге от храброго царевича и рассказов о нем. Но я-то знала, что это ничуть не умаляет их алчного желания увидеть, как завтра вечером его скормят заживо прожорливому Минотавру. Лучше уж его, чем их, и как восхитителен этот трепет, приправленный кровожадным волнением: тут тебе и царская кровь, и отвага, и победа – такая смесь, что устоять невозможно!

Игры кончились, и началось вручение наград. Но меня все это не волновало до тех пор, пока на помост не вывели чествовать одержавшего триумфальную победу над Тавром Тесея. Минос был в наилучшем расположении духа, широко улыбался и в порыве великодушия даже обнял царевича за плечо.

– Обычно наивысшая награда в этот день – оливковый венок, – изрек он. – Но сегодняшнее необычайное зрелище и награды заслуживает необычайной. Тесей, царевич афинский, за твое великое мастерство, проявленное сегодня, дарую тебе свободу. Завтра ты взойдешь на корабль и отправишься домой вместе с богатствами, которые привез в дар нам.

Я вздохнула с глубоким облегчением. И Федра тоже, она даже руку прижала к груди, желая, видно, унять колотившееся сердце.

А Тесей оставался серьезен.

– Благодарю тебя за доброту, царь Минос. Ты оказал мне великую честь, но согласиться я не могу. Я поклялся отправиться завтра во тьму и неизвестность вместе с моими братьями и сестрами, афинянами, и отступаться не должен. Я сдержу слово.

Кинир как раз сделал хороший глоток вина, и теперь оно брызнуло у него изо рта. Красные капли оросили дорогую одежду, впитались в пурпур, оставив россыпь темных пятен. Вид у него был глупый и ошарашенный. После цветистых речей, которые Минос произносил весь день, краткий отказ Тесея прозвучал резко и совершенно неожиданно. Отец стер оторопь с лица почти мгновенно, и я заметила тлеющую на дне его глаз ярость.

– Воистину ты очень смел и благороден, правду говорят, – ответил он. – Крит принимает твою жертву с благодарностью.

Он резко повернулся ко мне. Сказал повелительно:

– Ариадна!

Я подскочила. Что я сделала? Неужели холодный взгляд Миноса проник даже в мои мысли? Неужели он понял, что в моем мятежном сердце растет восхищение этим человеком, который только что прилюдно смутил отца?

– Моя старшая дочь, – продолжил Минос. И сделал мне знак подняться.

Я робко встала, чувствуя сотни вдруг устремившихся на меня взглядов.

– Царевна Крита возложит на тебя венок победителя игр.

Этого я никак не ожидала. Раньше от меня такого не требовали. То ли отец хотел произвести впечатление на Кинира, то ли опасался, что, не совладав с собой, в пылу недостойного гнева растопчет венок, вместо того чтобы возложить на голову Тесея.

Под пронзительным взором Миноса мне оставалось только, пересилив себя, двинуться к помосту. Сначала я поеживалась под гнетом прикованных ко мне взглядов, но потом посмотрела на Тесея и увидела, как он внимательно смотрит на меня. Спокойно и твердо. Толпа вдруг размылась, стала просто фоном – теперь я видела только его.

И вот уже стояла перед ним, не в силах больше выдерживать его взгляд. Я не заметила, кто вручил мне венок – сам Минос или какой-нибудь слуга, – так остро ощущала близость Тесея. Он склонил голову, я неловкими руками уронила на нее венок и отступила, едва не запутавшись в длинном подоле. На трибунах, кажется, рукоплескали. Вернувшись на место, я увидела, как в пьяных глазах Кинира, нетвердой рукой державшего кувшин с вином, промелькнул упрек.

После этого праздничное воодушевление слегка угасло. Своим сдержанным достоинством Тесей всех нас смутил. Наверняка одни обрадовались бы, выйди он на свободу, живой и невредимый, а другим нежелание принять столь щедрый дар казалось подозрительным: уж не хочет ли этот Тесей таким образом нанести обиду Миносу, а стало быть, и всему Криту?

В легком смятении день близился к концу, и мы с Федрой встали, собравшись уходить. Кинир, бесцеремонно оттеснив нас, вышел первым – спешил сменить испачканные одежды. Федра явно была раздавлена, непролитые слезы стояли, поблескивая, в ее глазах. У моей маленькой сестры было мягкое сердце, в котором она не носила любви или привязанности к Минотавру. Поступок Тесея тронул чувствительную душу Федры, но ее прекрасные мечты разбились вдребезги, и это огорчило меня.

Однако я должна была признаться себе, что не только из печального сочувствия к сестре оглянулась на помост, где недавно стоял Тесей. Нечто иное притягивало меня. Но я заставила отяжелевшие ноги идти в другую сторону.

Над горами пламенело, закатываясь, красно-желтое солнце. Гелиос направлял свою громадную колесницу за горизонт, оставляя землю ночи. Я думала, что Тесея не увижу больше никогда.

После в парадном зале начался пир: чеканные бронзовые блюда, украшенные каменьями, расписанные фигурками людей и зверей, были наполнены доверху мясом, рыбой, фруктами и медом, блестящими оливками и ломкими кусками соленого белого сыра. Вино текло рекой, музыканты играли и пели нам о богах и героях, сокровищах и чудовищах.

Минос выставлял напоказ свое богатство и могущество, и, увидев афинских пленников, которых он велел привести на праздник, я содрогнулась.

Они стояли в ряд, а я переводила потрясенный взгляд с одного на другого. Семь юношей, семь девушек. Все так еще молоды. Лицо мальчишки посередине исказилось – он силился вытянуть дрожавшие губы в прямую, угрюмую складку. Я заставила себя не отводить глаз, всматриваться в лица афинских сыновей и дочерей, которых мы распорядились доставить сюда и собирались убить. Во все четырнадцать. Тринадцать пленников были напуганы до смерти, глаза их покраснели, руки тряслись. Я удивлялась, как они вообще на ногах держатся. А четырнадцатому удивляться уже не приходилось.

Здесь я видела Тесея гораздо ближе, чем на арене, и испытывала смешанные чувства. Что проку смотреть на него теперь, если завтра он умрет? Отец выставил перед нами несчастных данников с неприкрытой жестокостью. Сам Минос так объяснил: они же виновники торжества. В зале слышались возбужденная болтовня и смех, а данники стояли и смотрели. Окруженные стражниками, держа связанные руки перед собой, они плакали, дрожали и молились.

Но не только афинян Минос выставил напоказ. На самом видном месте, прямо у главного стола, за которым разместилась моя семья, скромно сидел Дедал. Годы отпечатались на его лице – гораздо больше прожитых им, а волосы побелели, хоть был он еще не стар. Творения Дедала, рассеянные по Кноссу, утверждали господство Миноса: искусностью Дедал превосходил всех мастеров мира, а принадлежал он Криту. Но самое известное его творение мало кто видел – афинским заложникам представится редкий случай не только увидеть, но и обежать его запутанные ходы, и, может быть, они почтут это за честь. А может, и нет. Там так темно, что вряд ли можно как следует разглядеть все его чудеса, а когда поблизости яростно ревет взбесившееся чудовище, готовое разорвать тебя на куски, тут уж не до восхищения, какое мог бы, наверное, вызвать Лабиринт при иных обстоятельствах. Бремя этого знания давило Дедалу на плечи, отчего он и ходил теперь всегда сутулый. Совсем не тот статный и по-отечески добрый изобретатель, что прибыл в моем детстве на Крит совершенствовать свое мастерство. И теперь овладел им вполне, но покинуть остров не мог, хоть и не был закован в цепи, ведь Минос желал держать при себе тайны Лабиринта.

Но не за Дедалом наблюдала я на том пиру. Глаз не могла оторвать от афинян, от одного в особенности.

Интересно, знали герои, о которых в тот вечер пел сказитель, кем станут, еще до своих побед? Ощущали в то поворотное мгновение, когда одним решением меняется грядущее, как сама судьба рассекает воздух крыльями, озаряя все вокруг? Или вслепую шли вперед, не ведая, что близится переломный миг, когда общая судьба совершает поворот и куются отдельные судьбы? Не знаю, что я почувствовала, впервые встретившись глазами с Тесеем. Любопытство, пожалуй. Он единственный из заложников держал спину прямо, выдвинув нижнюю челюсть вперед, и не дрожал предательски, и не плакал. Мой взгляд он удерживал с невозмутимой дерзостью, будто я и не царевна вовсе, а он – не жертвоприношение. Я не придала этому особого значения, но, оторвав глаза от Тесея, обнаружила, что мир вокруг иной – казалось, он распался на части, сместился, а потом вновь обрел форму – прежнюю, да не совсем. Будто я, наблюдая за водопадом, вдруг очнулась и поняла, что вода, омывающая скалу, меняется все время и той же самой не будет уже никогда.

Глава 5

– Думаешь, он сражаться решил? – лениво протянул Кинир, голос его погустел от вина и предвкушения.

Я метнула в него испепеляющий взгляд. Может, надеялась отпугнуть, заставить призадуматься, не зря ли он договорился с Миносом, что погрузит меня на корабль, а взамен оставит гору медных слитков? Глупа я была, если так, – подобных Киниру равнодушие лишь раззадоривает, а неприкрытое отвращение распаляет.

– Кто? – сказала я как можно ледянее.

– Царевич. Герой! – рассмеялся Кинир, но веселье его сочилось злобным ядом. – Не хнычет, как остальные. Может, думает Минотавра голыми руками побороть?

После этих слов по длинным скамьям прокатилось веселое оживление.

Этот великий афинянин, герой, о котором сложат столько легенд, и правда выделялся среди прочих мужчин, Он был выше, шире в плечах, красивей, конечно, и не просто царской осанкой отличался, но уверенной силой леопарда, готового к прыжку. Он вдохновит певцов и сказителей, его имя и на краю света услышат. В самом ли деле я видела это уже тогда? Или меня просто восхитили мускулистая грудь, густые волосы, сверкающие глаза, и я засмотрелась на него, ведь и любая засмотрелась бы? Слышала ли я, как вращаются зубчатые колеса судьбы, как скользит челнок в руках мойры или это просто колотилось мое взволнованное сердце? И не только мое, конечно: оторвав наконец взгляд от Тесея, я увидела, что младшая сестренка тоже смотрит на него зачарованно. Федра сидела, упершись локтями в стол, мечтательно склонив головку набок, в ее огромных голубых глазах светились страсть и нежность.

Но, кажется, царевич смотрел не на нее. Не желая выглядеть, подобно Федре, безнадежно влюбленной дурочкой, я приказала себе не глазеть на Тесея, но была уверена, что чувствую спиной тепло его взгляда, и чувство это происходит не от тщеславия или веры в лучшее.

Однако не только Тесей не сводил с меня глаз. Подняв голову, я перехватила проницательный взгляд Дедала, поняла, что он заметил пробежавшую между мной и царевичем искру, и залилась румянцем. Поежилась – хоть смотрел он по-доброму, мне вдруг стало неуютно. Теперь уж я не знала, куда глаза девать на этом бесконечном пиру. И чтобы защититься хоть как-то, зашипела на младшую сестру.

– Федра! Закрой рот, а то муха влетит.

Сказала слишком уж покровительственно и властно, но сестра только глаза закатила и быстро, пока никто не видел, показала мне язык. Я рассмеялась. Однако улыбка моя лишь скрывала неистовство мыслей – испуганно и оттого сумбурно метались они по лабиринтам сознания, из одного тупика в другой. Неужели семерых юношей и семерых девушек, почти детей еще, и правда бросят в подземелье через каких-нибудь несколько часов? Бросят, я знала, но в голове это не укладывалось. Неодолимый ужас захлестывал, стоило только вообразить вопли во мраке пустынных, узких и кривых проходов, гнилостный дух безысходности и жуткий, сотрясающий землю топот копыт чудовища, рыщущего в поисках нежной, уязвимой плоти. Невыносимо, но может ли быть иначе?

Пасифая сидела, как всегда, безучастная, еды в тарелке не замечала, к чаше с вином не притронулась. Повинуясь порыву, я поднялась, тронула ее за плечо.

– Мама, на минутку.

Я без труда увела ее от пирующих, и никто на нас не оглянулся. Кинир был увлечен беседой с моим отцом. И громко хохотал – без сомнения, над собственными остротами, а Минос зловеще улыбался. Трепещущий отсвет факелов падал на его резко очерченное лицо, и на суровых щеках отца залегали глубокие тени. Смотрел он на Кинира, а видел, наверное, лишь красноватый блеск меди, которую получит скоро в обмен на меня. На наш с Пасифаей уход отец явно не обратил внимания.

Вне зала, в сумрачных проходах, дышалось намного легче. Мне не удалось достучаться до нее прежде, но, может, удастся теперь?

– Прошу тебя, мама, – взмолилась я, и на мгновение она как будто посмотрела на меня осмысленно – видно, мой голос, взвившийся почти до крика, подействовал. – Скажи, что мы не бессильны! Что можем как-то остановить это зверство!

Пасифая молчала. Но в кои веки мне показалось, что она здесь, не отрешена, как обычно.

– Ты моя мать, мать Федры, мать Девкалиона. – Я сглотнула через силу. – Мать Астерия. – Тут глаза ее и впрямь блеснули. – А теперь подумай об афинских матерях, – сказала я тихо и неожиданно твердо. – Они знают, что ждет их сыновей и дочерей завтра. Только подумай, мама. А если бы мы были на их месте? Если бы это меня собирались бросить в Лабиринт? Ты знаешь, в кого превратился Астерий, знаешь, что он с ними сделает. Прошу тебя, мама, прошу, скажи, что нам не придется отобрать детей еще у четырнадцати матерей, чтобы Минос наконец насытился властью!

Я говорила все громче, пылко, исступленно.

Она ответила нескоро. Ей, видно, стоило немалых усилий заставить свое раздробленное сознание вернуться в настоящее, в то место, где мы находились сейчас, ведь оно было разорвано на куски ужасными событиями прошлого и вечно уносилось куда-то, подхваченное ветрами отчаяния.

– Что тут поделаешь? – выговорила она наконец. – Ему никто не может противостоять.

Я ощутила связь. Что-то между нами вспыхнуло и ожило. Я стиснула ее худенькую руку.

– А если кое-кто может?

– Твоего отца никому не побороть.

Она уже разжимала ладонь, снова уносилась куда-то мыслями. Но слова ее кое-что расставили по местам.

Отца никому не побороть. У него и власть, и войско, и непоколебимая вера в себя, и разъяренное чудовище в подземельях дворца. Могучая охрана, лучшая в мире, против которой грубая сила и крепкие мускулы – ничто.

А если бороться с ним и не нужно? Если можно обхитрить его, хоть здесь, конечно, потребуется ум ловкий и изобретательный? Минос деспот явный, прямолинейный, и власть его зиждется на обыкновенном страхе. Покуситься на нее никто не посмеет, так к чему уловки?

Я глубоко вдохнула. Здесь, за стенами пиршественного зала, воздух был свеж и пах камнем. Он остудил мои мысли, умерил и разогнавшуюся было панику, и жалость – на смену им пришло внезапно прозрение. С Пасифаей дальше говорить бесполезно. Говорить надо с другим, и я знала с кем.

Пир длился еще не один час, критская знать наслаждалась сполна – и угощаясь отцовским вином и едой, и возбужденно, хоть и вполголоса, делая предположения, сколько каждый из заложников продержится в Лабиринте будущей ночью, – но наконец он завершился, и, увидев, что Дедал уходит, как всегда, сопровождаемый стражником, который следовал за ним повсюду, я поспешила вдогонку. Слегка запыхавшись, поприветствовала его:

– Доброго вечера!

Он учтиво кивнул.

– И тебе, Ариадна.

Он был насторожен, я видела, чуял что-то неладное, но, обладая терпением искусного мастера, не торопился выяснять, чего мне надо.

– На моей танцевальной площадке дощечка расшаталась, – сказала я громко, для бдительного стражника. – Не мог бы ты взглянуть? Здесь я другим не доверяю, ведь это твое творение.

– Разумеется, царевна, – он почтительно склонил голову. – Завтра утром сразу этим займусь.

– Не завтра, а прямо сейчас! – Голос мой зазвенел повелительно, будто и не мой вовсе, и, кажется, напугал Дедала, хоть он почти не подал виду. – Прошу, пойдем, там работы всего ничего. На рассвете я должна танцевать, ведь завтра священный день и мне нужно к нему подготовиться – почтить богов, как умею лучше всего. К тому же вновь танцевать на твоей площадке мне придется нескоро, а может, и вовсе не придется. Это ведь произведение искусства, на Кипре такого не будет.

От таких слов взгляд Дедала смягчился, но предназначались они для внимательного стражника. Куда бы Дедал ни шел, с кем бы ни говорил – за ним всегда присматривали, и я опасалась вызвать подозрения, но завтра будет уже поздно. Он один мог мне помочь и к тому же всегда вел себя со мной как родной дядя, хоть и был в плену у моего отца. А кроме того, я знала, всегда носил с собой чувство вины за то, что невольно приложил руку к рождению Минотавра, – носил как сверкающий кристалл на шее, лелеял как хрупкий груз, чтобы случайно не разбить.

Я шла впереди, стуча подошвами сандалий по гладким каменным полам – запутанными петлями дворцовых ходов мы направлялись в мой внутренний дворик. Как я и ожидала, стражник замер в дверях, а Дедал последовал за мной к противоположному краю обширной площадки. Ночной воздух холодил мои горячие руки, остужал румянец, пятнами проступавший на щеках.

Дедал глянул под ноги, на деревянные дощечки без единого изъяна, потом на меня – вопросительно. Я встала на колени, он, помедлив, встал рядом со мной и сделал вид, что рассматривает безупречную поверхность пола. Тихо звенел фонтан, изливая холодную чистую воду в мраморную чашу – я понадеялась, что он укроет наши слова от ушей стражника. И поспешно прошептала:

– Дедал, мне нужно знать, как выйти из Лабиринта.

Он не удивился, похоже. Быть может, талант Дедала – разгадывать, как все на земле устроено, – помогал ему понимать и людские сердца. Или он просто хорошо меня знал.

– Хочешь спасти заложников, – пробормотал он. – Тесея хочешь спасти.

Я кивнула – не было времени стыдливо отрицать и что-то строить из себя.

– Хочу. Не могу допустить, чтобы это зверство совершилось опять.

– Это совершалось уже не раз, Ариадна. Не с красавцем-царевичем из Афин, но со множеством других юношей и девушек. Не знаю точно, сколько жизней отнял твой брат. Так почему жизнь Тесея настолько ценней?

Боровшиеся в моей гортани ответы слепились в твердый ком, преградив словам путь наружу. В самом ли деле лишь красота Тесея заставила меня действовать? Предоставила бы я заложников судьбе без возражений, не будь у одного из них глаза цвета морской волны и шелковистые волосы, к которым так хотелось прикоснуться?

Время было на исходе, и я спросила напрямую:

– Ты поможешь мне? Или помочь здесь нельзя?

– По-моему, нельзя.

Я с удивлением расслышала усталость в его словах. Мне казалось, для Дедала нет невозможного, не считая разве что побега с нашего острова.

– Неужели из Лабиринта и вправду не выйти, даже его создателю?

Я не могла в это поверить.

Он глубоко вздохнул.

– Вывести Тесея из Лабиринта можно, я дам тебе для этого кое-что.

Говорил он поспешно и тихо, но с крайним изнеможением в голосе. Сердце подскочило от его слов, вот только тон меня отрезвил.

– Но думаешь, он этого хочет, Ариадна?

Дедал увидел, что я растерялась. И, оглянувшись на стражника, заговорил еще быстрей – слова сыпались на меня, как камни, и били больно.

– По-твоему, жаждущий прославиться афинский царевич хочет, чтобы его спасла от чудовища красивая девушка? Удастся, думаешь, взять его за руку и тайно увезти с Крита под покрывалом, как мешок с зерном?

Он говорил и глядел в упор, а до меня постепенно доходило.

– Но Тесей так смотрел на меня… – Я подыскивала слова, силясь описать тот миг, когда между нами возникла некая связь, прошелестело невысказанное. – Убеждена, он хочет моей помощи.

Дедал печально улыбнулся, покачав головой.

– В этом я не сомневаюсь, Ариадна, – сказал он ласково. – Умирать будущей ночью царевич не намерен, но знает, что живым из Лабиринта не выбраться. Даже не будь Минотавра, по его проходам можно блуждать годами, и так и не выйти на белый свет. Об этом я позаботился, заточив твоего брата в сердце Лабиринта.

Слово “брат” он выделил особо, это точно. Хотел напомнить мне кое о чем, как видно, – о долге, семье и верности, надо полагать.

– Без тебя Тесею не обойтись, царевна, и он это знает, никто другой ему не посодействует. Молва о тебе дошла до Афин, до края света донеслась. Что зверя этого ты помогала растить с младенчества, что сердце у тебя мягкое – наверняка ты знаешь больше других, знаешь секреты, и можно уговорить тебя их выдать. Тесею нужна твоя помощь, уж поверь, но не для того, чтобы скрыться от боя. Завтра он намерен сокрушить могучего Минотавра. Он покинет Крит, похитив его главное сокровище, оставив Лабиринт пустым, развеяв мифы. И воспевать будут отвагу Тесея, а не могущество твоего отца.

Стражник за нашими спинами пошевелился. Дедал был человеком аккуратным, и все же починка одной-единственной дощечки подозрительно затянулась. Он вынул из складок одежды тряпицу, протер пол рядом с нами для виду, как бы завершая сделанное.

– Я помогу тебе, Ариадна, – шепнул Дедал, так тихо, что я едва расслышала. – Он встал и учтиво подал мне руку, помогая подняться. Ухватившись за нее, я ощутила, как в ладонь вжался шершавый клубок. – Ношу это с собой с тех пор, как запер чудовище. Я помог ему появиться на свет и все ждал случая исправить содеянное. Ждал сильного и отважного данника, который справится с этой задачей.

Лицо Дедала было мрачно – раньше времени избороздилось морщинами от вида здешних суровых скал, освещенных теперь луной.

– Но я, царевна, не хочу добавить к своему позору еще и твою жизнь. Вспомни Скиллу, Ариадна. Если сделаешь это, не миновать тебе отцовского гнева, а значит, оставаться нельзя. Тебе придется навсегда покинуть Крит.

С этими словами он поспешно отошел и, не оглядываясь, направился обратно к стражнику.

А я осталась. Подставила лицо ночному ветерку – пусть омоет горячие щеки. Лягушки квакали, густой аромат оплетавших колонны цветов плыл по двору, будто ничего и не случилось и мир все тот же. Слова Дедала звучали снова и снова, тихие и такие веские – не отмахнешься. Я подождала, пока стихнут шаги, потом еще сто раз подождала, прежде чем разжать руку и посмотреть, что там. А когда разжала, свет хлынул наружу, затопил тьму, стер так страшившее меня будущее, и впереди заблистал путь к победе, о котором я и не подозревала.

В моей ладони лежал клубок красной веревки. Намотанной на тяжелый железный ключ.

Глава 6

Захочется ли после сказать, что мной тогда овладело безумие и я не понимала, что делаю? Что мойры направляли меня, а я просто двигалась, куда предначертано, и не в ответе за это?

Может, меня и впрямь послали мойры, как знать, но, выбегая со двора, я ничуть не сомневалась, куда держу путь, видела цель с кристальной ясностью, так редко наступающей. Я не останавливалась, не медлила даже, пока не замерла наконец, еле дыша, на краю обширной открытой площадки в самом центре дворца.

Небесная колесница Селены поднялась высоко и заливала камни серебристым светом. Я прислонилась к колонне, выкрашенной в густую охру, и, превозмогая себя, глядела на растопыренные пальцы – такие бледные на фоне темно-красного клубка, пока сердце не унялось и дыхание не успокоилось. Царило безмолвие, лишь откуда-то из глубин дворца доносилось чуть слышное пение и хохот мужчин – там еще пировали, но здесь, в сердце Кносса, все было тихо и все предоставлено мне.

Темницы располагались к северо-западу от внутреннего двора. Их не охраняли, хоть нынче ночью и поместили туда таких важных пленников, к тому же до того несчастных, что терять им было нечего. Эти четырнадцать бедняг ведь не матерые преступники, а значит, в искусстве побега не сильны, да и как наши узники сбегут, когда замки сам Дедал изготовил?

Их держали порознь: юношей отдельно от девушек, а царевича отдельно от остальных – пусть он всего лишь смиренный узник и добыча Минотавра, еще большему унижению – делить темницу со спутниками, а значит, с их мольбами и страхами (ведь в темноте, конечно, и плачут громче, и ведут себя недостойнее) его не подвергли. Одиночная темница Тесея располагалась в стороне от других и была вырублена в скале давным-давно, до того еще как Дедал оказался на нашем каменистом берегу. Ключ от этой самой двери, обмотанный алой веревкой, он и сунул тайком мне в руку, и вот теперь передо мной простиралось обширное пустое пространство, мы остались один на один с запертой дверью – и никаких свидетелей того, что я сделаю дальше, кроме звезд, забрызгавших полуночную небесную ширь. Осталось ли в этих далеких холодных огнях, наблюдавших теперь за мной, хоть что-то от людей, которыми они когда-то были – особенных, избранных, удостоившихся любви, но слишком приблизившихся к богам? Как они воспримут мой одинокий акт неповиновения, предательства, становления? Возопиют против такого безрассудства, неописуемой дерзости? Или они просто плавают, бессмысленные и бесстрастные, в темной чаше неба, и все былое в них выгорело давно?

Не было нигде никакого движения. Только лягушки всё квакали, да ветерок обтекал меня прохладной влагой, когда я крадучись выскользнула из тени и бросилась стремглав через двор – перепуганная до смерти, как ребенок, который не смеет ноги спустить с кровати – вдруг выскочат из темноты зубы и когти да примутся терзать? Какой беззащитной я чувствовала себя, порхая по каменным плитам, – поверила в победу и храбрость свою, а теперь трусливо сжималась от страха.

Если бы кто расспросил с пристрастием, я призналась бы, что трепетало во мне и какое-то другое чувство – родственное страху и в то же время возбуждающее и живительное, оно вспыхнуло нынче вечером на пиру и теперь играло в крови, как вино. За этой дверью я увижу Тесея – его взъерошенные волосы, серебристо-серые глаза, его могучее тело – все до мелочей, и не только из боязни, что попадусь отцу, меня бросало в жар. Мужчин я знала мало – Минос да Минотавр и теперь еще Кинир, а они не прибавляли желания узнать больше. По крайней мере так я думала, пока не встретилась взглядом с красавцем заложником и, лишь на этом взгляде основываясь, не позволила пламени, которое он распалил во мне, разбушеваться, разъяриться и сжечь дотла всю мою прежнюю жизнь.

Я подкралась к двери неслышно, словно в обуви из пуха, тихонько вложила ключ в замок, но когда, нажав, повернула его что было силы и качнула громадную дверь, не успев еще понять, что она подалась, Тесей уже стоял у входа, спокойный, собранный, и не выказывал ни малейшего удивления. Будто все это время ждал меня.

– Царевна, – сказал он тихо, упал на одно колено, но уже через кратчайший миг поднялся и взял меня за руку. Пальцы его жгли, как раскаленное клеймо. – Нам надо где-то поговорить, без помех и лишних глаз, – вкрадчиво шепнул он мне на ухо. – Тебе наверняка известны все тайны Кносса. Отведешь меня в такое место?

Я колебалась. Думала ведь, вручу ему нить прямо здесь, в сумраке темницы, и уйду, после того как… После чего, я не знала в точности. Не таким уж безнадежно наивным ребенком я была, чтобы не знать, как опасно уходить тайком в укромный уголок со столь своевольным мужчиной, да сверх того уже осужденным на смерть. Однако Тесей мягко, но решительно подталкивал меня, к тому же вспомнились слова Дедала: тебе придется навсегда покинуть Крит. Я ведь знала, стоит взять этот ключ, и мне на острове не место, и теперь подумала: а что еще терять?

– Есть один уголок, над морем, за каменной грядой, – шепнула я и, плохо понимая, что делаю и как смею, взяла его за руку и заперла за нами дверь пустой темницы. Повела Тесея по проходу, прорубленному в скале, да так хитро – если не знать о нем, то и не заметишь. Выбравшись наружу, мы вдохнули свежий соленый воздух побережья, в котором, однако, явственно ощущался легкий запах гари.

Мы десять раз могли попасться. Когда теперь оглядываюсь назад, голова идет кругом от ужаса, который в тот день поглотило пламеневшее во мне возбуждение. В дрожь бросает, как представлю, сколь жуткое наказание изобрел бы для нас Минос, столкнись мы с мимохожим стражником, служанкой или заплутавшим гулякой. Но сомнения меня не мучили, а самоуверенное легкомыслие юности и безрассудная страсть окрыляли, и я тайком отвела своего едва обретенного возлюбленного на край утеса, скрытого от глаз обломками скалы. Не знала еще, что крылья могут растаять и отпасть, а воспаривший и вырвавшийся вроде бы на волю – внезапно низвергнуться с высоты и стать добычей жадных волн.

Оказавшись среди камней, мы возбужденно рассмеялись, и я посмотрела ему в глаза при свете луны, уже не краснея от собственной дерзости.

– Вернуться надо, пока мое отсутствие не заметили, – сказал он, глядя на меня сверху, а несказанное я и так поняла.

Мы выиграли немного мимолетного времени, и творить свою судьбу мне нужно в эти драгоценные мгновения.

– Ты хочешь вернуться? Знаешь ведь, что ожидает тебя завтра вечером.

Он только плечами пожал – так красиво, текуче. И жажда вспыхнула в моей крови – могучее первобытное желание оказаться в объятиях этих сильных рук. Подальше от жуткого сладострастия Кинира.

– Бежать не собираюсь, – сказал он просто, и я поняла, что Дедал не ошибся, конечно. Герой не прячется от судьбы, не ускользает тайком из темницы, не избегает боя. Иначе имя его не будет звучать в веках.

– Ты знаешь Лабиринт, госпожа, – продолжил Тесей. – Знаешь чудовище, что там бродит. Если сможешь намекнуть, подсказать, где у того или другого слабые места, навечно буду у тебя в долгу.

Навечно. Тесей будет моим навечно. Именно об этом он говорил, я не сомневалась. Но по-прежнему изображала скромность, притворяясь, что не приняла окончательного решения еще несколько часов назад, увидев его там, на пиру, вроде бы бессильного, но блещущего отвагой, какая Миносу, надежно защищенному облачением тирана, и не снилась.

– Чудовище это – мой брат, – ответила я с легким укором. – Нет слабых мест ни у Минотавра, ни у Лабиринта. Любому вошедшему – верная смерть.

Тесей чуть слышно хохотнул. Он смотрел на меня с ласковой веселостью, а в глазах поигрывали диковинные серебристые блики, будто лунная рябь на темной морской воде. Я вспомнила, что Тесей, как говорили, не знал в точности, кто его отец – то ли Эгей, могущественный царь Афин, то ли Посейдон, серебряный царь морской. Так или иначе, а легендой ему надлежало стать по праву рождения. И если отец его Посейдон, подумала я, может, он и послал сына, чтобы исправить зло, которое причинил нам, сотворив Астерия. Я представила Посейдона в божественном гневе, приготовившегося наслать безумие на мою ни в чем не повинную мать, и представила Тесея, приготовившегося тоже – сразить уродливое отцовское творение. А может, я и сама орудие богов и, добывая Тесею славу, помогаю исполниться намерению Посейдона, искупая тем самым вероломство и алчность собственного отца.

– Я не боюсь, – уверил Тесей. – Но, кажется, за меня боишься ты, Ариадна.

Мое имя слетело с его уст. Подарив утонченное, невыносимое почти наслаждение. Царевич не ошибся: теперь меня страшило лишь одно – что потеряю его, не успев найти. Я разжала пальцы, сжимавшие клубок красной веревки, и глаза Тесея расширились.

Он улыбнулся с затаенным удовлетворением во взгляде и посмотрел на меня пристально.

– Объясню-ка тебе, царевна, почему я явился на Крит в оковах и как собираюсь справиться со здешним бедствием.

Так я и услышала историю Тесея.

Имя его отзовется в веках – вместе с именем Геракла, раньше проложившего этот путь, и Ахилла, который явится позже, – эти могучие герои мифов боролись со львами, стирали города с лица земли, и все вокруг них горело синим пламенем, но той ночью рядом со мной стоял человек из плоти и крови. Подвиги свои Тесей описывал, будто сущий пустяк, будто зарубить злодея или деспота какого-нибудь не сложней, чем корку срезать с сыра или косточку выдавить из оливки. Слова отскакивали друг от друга, как игральные кости, он кидал их, не взвешивая, не обдумывая. Ничего не приукрашивал, не дорисовывал, дабы меня поразить. Для этого и правды было вполне достаточно.

Он рос в Трезене с матерью Эфрой и знать не знал, кто его могущественный отец, пока не отвалил однажды громадный камень, под которым лежали Эгеев меч и сандалии. Афинский царь спрятал их там, а Эфре, ожидавшей ребенка, так сказал: когда рожденный тобою сын сдвинет эту глыбу, приму его в Афинах как настоящего царевича.

Но в самом ли деле из-за Эгея раздулся ее живот – в ответ на этот вопрос многие вскидывали бровь. Говорили, что после того, как Эфра ложилась с Эгеем, ей явилась во сне великая Афина, олимпийская богиня, и отправила одурманенную сном девушку на берег моря, где та окропила воду вином и ступила в прибрежные волны, в которых уже купался гладким дельфином ожидавший ее Посейдон. Не знаю, зачем Афина устроила своему дяде, сотрясателю земли и тирану вод, это любовное приключение. Она ведь богиня мудрости и одна ведает, как работает ее стремительная мысль. Может, она искала примирения с Посейдоном, после того как победила его в отчаянном соперничестве за покровительство над Афинами: изобильное оливковое дерево богини афиняне предпочли дару Посейдона – соленому источнику. Богиня опасалась, наверное, что обиженный поражением Посейдон от злости замыслит месть ее любимым Афинам, поэтому, может, и обставила рождение Тесея именно так, чтобы связать отца с историей предполагаемого сына, который в свою очередь будет так замысловато и неразрывно связан с городом. Ход хитроумный, ведь благосклонность олимпийцев – ценнейший дар для всякого смертного – пока она сохраняется, конечно.

Держался Тесей как истинный царь, и я, не замечая в нем непредсказуемости вечно текучего моря, яростно избивающего скалы и глотающего целые корабли, больше склонялась к тому, что он – кровь от крови земных властителей, а не божеств. Но присматриваясь – а я, уж поверьте, впивала его, как высохший от жажды зверь речную воду, – замечала в нем и холодную невозмутимость стылых зеленых глубин. Не дельфина он напоминал, что выпрыгивает из вздымающихся волн, поблескивая на солнце, скорее акулу, бесшумно скользящую в сумрачной тишине. Могучий, неумолимый, сосредоточенный. И сейчас он был неуклонно сосредоточен на мне. Внимание такого мужчины опьяняло, конечно, и его спокойная уверенность расходилась по моим жилам зелеными волнами, холодными и тяжкими, замедляя участившееся сердцебиение.

Даже стражники Миноса, накинься они сейчас со всех сторон, кажется, не устояли бы против этой сдержанной, но неумолимой силы. Постепенно я перестала прислушиваться к малейшему отдаленному шуму, готовая бежать, падать на колени, молить о пощаде в любую минуту. Оперлась на каменную стену за спиной и погрузилась в его историю.

Глава 7

– Ты рожден от великого отца, всегда говорила мать, но кто он – скрывала. А я, мальчишка, воображал его героем, совершающим где-то там изнурительные, многотрудные подвиги, и надеялся, что он находит утешение в мыслях о подрастающем сыне, который пойдет по его стопам – завоевывать мир. Я хотел сражаться с чудовищами, спасать царевен и карать злодеев, ведь именно этим, казалось мне, и занят отец.

Когда мне было пятнадцать, у нас однажды гостил Геракл. Отца своего я представлял именно таким и с жадностью слушал Геракловы рассказы. Моих ожиданий он не обманул. Во-первых, и впрямь был силач и великан, как говорили, выше всех во дворце, а на плечах носил львиную шкуру, такую страшную, что служанки наши при встрече с ним лишались чувств. Шкура и в самом деле походила на настоящего льва – я даже бросился на нее, впервые увидев распростертой на ложе, хотел укротить лютого зверя, неведомо как проникшего внутрь, чтобы разорить наш дом.

Геракл от души смеялся над моей глупостью, но за смелую попытку побороть могучего льва голыми руками – хвалил, так что мы, можно сказать, подружились. Конечно, мы не общались на равных – я слишком восхищался Гераклом, однако жаждал перенять у него что смогу, прежде чем он снова пустится в странствия.

Геракл рассказал мне о своих подвигах – как зашиб дубиной Немейского льва, избавив жителей города от этого бедствия, и сделал из шкуры зверя себе накидку, как поборол многоголовую Гидру, и про Стимфалийских птиц-людоедок, и про плотоядных кобылиц Диомеда, пожиравших людей живьем, и про Авгиевы конюшни, вычищенные с таким трудом, – эти и прочие истории, которым внимают с восхищением, передавая из уст в уста, и будут внимать, не сомневаюсь, еще много поколений, восхищали и меня. Но находили в моей душе и иной отклик: слушая, как Геракл прижег головы чудовищного змея, как поймал Критского быка на здешних скалистых берегах – слишком поздно, увы, ведь его жуткий потомок прижился уже в утробе твоей матери, – я представлял, как сам беру дубину, пылающий факел и лук со стрелами и уничтожаю этих чудовищ или хватаю быка за шею и сам выдавливаю из него жизнь. Слова Геракла не просто живописали его деяния, они указывали мне путь.

А однажды, изрядно захмелев от нашего лучшего вина, он рассказал мне со слезами на глазах, как в припадке безумия, насланного завистливой Герой, убил собственную жену и ребенка. Я понял, что жизнь героя не обходится без жертв и боли, но жаждал этой жизни все равно.

Голос Тесея, вспоминавшего о мучениях друга, упал, охрип, надломился, глаза заблестели, а прежде чем продолжить свой рассказ, он почтительно помолчал – словом, тронул мое сердце.

– Днем Геракл учил меня хитростям рукопашного боя, приемам, которые сегодня на твоих глазах я показал тому головорезу на арене. Учил обращаться с оружием, даже дубину дал подержать, размозжившую голову Немейскому льву. Много давал прикладных советов, но еще объяснял, как нужно мыслить. Он рассказал, что однажды, в самом начале его трудов, когда он пас отцовские стада на горе Киферон, к нему пришли две девы. Одна, суровая красавица в длинных синих одеждах, предложила ему идти по жизни тропой Добродетели. Это как тяжкий подъем по скалистым кручам, сказала она, зато дошедший до вершины обретет вечную славу. Другая дева, лениво устроившись рядом, сладострастно мурлыкала о жизни, ожидающей Геракла, если тот предпочтет Удовольствие и станет до конца дней своих предаваться всевозможным земным наслаждениям. Это легкий и ровный путь, уверяла она, он расстилается перед тобой, свободный от трудов и страданий.

Тесей помолчал, вглядываясь в даль за моей спиной, и я поняла, что он представляет самого себя на склоне той горы, стоящего перед выбором. Готовность к жертве и жажда славы, смешиваясь, очевидно, воспламеняли в нем желание преодолеть каменистый путь к вершине Добродетели.

– Геракл, конечно, выбрал путь девы в синем и в свое время отправился на подвиги, а как тяжелы и опасны будут они, никто не мог представить. И завоевал невообразимую славу ужасной ценой – но за такую не жаль и тысячу раз поплатиться.

И вот настал день, когда я, сдвинув огромный камень, обнаружил под ним меч и сандалии – подтверждение, что отец мой – Эгей. Об этом благородном и мудром правителе я слышал не раз и теперь обрадовался, ведь у моего отца – человека, способного возглавить город, которому суждена бессмертная слава, и к этой славе его повести, – величие и впрямь было в крови. Теперь мне предстояло доказать, что я достойный потомок афинского царя, – отправиться в путь и заявить свои сыновьи права. Я мог плыть морем – дорогой легкой и безопасной – или идти сушей и повстречаться с разбойниками, злодеями да дикими зверями. И, подобно Гераклу, знал, какую дорогу предпочесть.

Тесей рассказал о полном опасностей переходе через Коринфский перешеек. Об одноглазом Перифете, безобразном великане, который, хоть и орудовал большой железной палицей, с Тесеем, вооруженным лишь кулаками, тягаться на смог. О подлом Скироне, который заставлял прохожих мыть ему ноги и пинком сталкивал их с обрыва на острые камни или в воду, где ждала, притаившись, огромная морская черепаха – привыкшая уже лакомиться этими несчастными, она и хозяина сожрала, когда Тесей его самого сбросил в море. О мерзком Синисе, который любил привязать свою жертву – случайного путника – к вершинам двух сосен, пригнув их к земле, потом отпускал деревья, и беднягу разрывало надвое, а лоскутья плоти продолжали висеть на деревьях жуткими украшениями.

Услышав про последнего, я ахнула от ужаса, а Тесей ухмыльнулся с мрачным удовлетворением и продолжал.

– Как он завопил, взметнувшись в небо вместе с верхушками сосен, но вопль оборвался, плоть чавкнула, и злодея разорвало точно пополам! Кровавая гибель, на которую он обрек столь многих, постигла его самого. Так я и шел дальше к Афинам. Расчищая дорогу от чудищ и душегубов, обложивших ее со всех сторон.

– Все путешествующие там, наверное, так тебя благодарили, – сказала я. – Столько жизней могло быть отнято, а ты их сохранил.

Я знала, что герой должен быть отважным, справедливым, благородным и честным. Но не думала, что увижу такого своими глазами, даже если всю землю обыщу. Тесей глядел на меня пристально, и я не отводила глаз, слушая дальше.

– Я пришел домой, в мои Афины, где никогда еще не был, и поверил, что все трудности позади, ведь я, несомненно, показал и достоинства свои, и храбрость. Но не знал, что Афины пригрели ядовитую змею, отравившую нашу землю скверной своих прошлых преступлений. Тварь гораздо более опасную и вероломную, чем дикари, встававшие на моем пути и охотившиеся на одиноких путников. Она не таилась, подстерегая кого-то на бесплодных обрывистых скалах или в пустынных местах, а красовалась перед целым городом. Потому что была женой моего отца, царицей Афин – колдунья Медея. И самые суровые испытания мне только предстояли.

Тесей заговорил о Медее, и тон его изменился – спокойное, ровное достоинство, разливавшееся в голосе, когда он рассказывал о своих выдающихся подвигах, приправила вязкая, горькая желчь презрения, сочившегося сквозь каждый слог.

– Я слишком долго шел, стараясь стереть с лица земли всю эту грязь – разбойников, душегубов, чудовищ, которые кишмя кишели на каждом повороте, как муравьи в муравейнике. Меня все не было, и отец начал терять надежду, что обретет когда-нибудь наследника, которому сможет передать трон. Вера в сына, вроде бы оставленного в Трезене, в утробе моей матери столько лет назад, померкла, и Эгея снедало мрачное отчаяние. Отец тревожился, ведь умри он без наследника, и афинский трон, чего доброго, захватят сыновья Палланта, его злейшего соперника. Пребывавший в таком унынии, Эгей не смог противостоять злому колдовству Медеи.

Тесей заметил, как я изменилась в лице, услышав это имя.

– Ты знаешь о ней?

Я вздрогнула.

– Ее отец мне дядя, хоть ни его, ни дочь его я никогда не видела. Он брат моей матери, сын Гелиоса, но живет далеко, в Колхиде – земле колдовства и чародейства.

Опустив голову, я рассматривала свои руки, переплетенные пальцы. И этот позор лег на нас, и это пятно замарало наше имя. Все ведь знали, что Медея сбежала с героем Ясоном. Все слышали, как она украла у своего отца золотое руно, которым тот очень дорожил, и вручила возлюбленному, а много позже, когда Ясон отверг ее ради другой царевны, достойной женщины, Медея заживо сожгла несчастную соперницу с помощью отравленной накидки и зарезала родных сыновей, рожденных от Ясона, будто поросят, после чего ускользнула в Афины в колеснице самого Гелиоса.

Тесей кивнул.

– Я не знал еще, когда прибыл в город, как велики злодеяния Медеи, не то убил бы ее прямо во дворце Эгея, где она восседала, будто хозяйка. Явившись к воротам в надежде на гостеприимство, я не назвался – хотел дождаться удобного случая, а тогда уж с гордостью заявить о себе и увидеть объятого радостью отца.

– Медея приняла меня. – Тесей вязко сглотнул. – Я смотрел, как она приближается, надменная, плавная. Дивился на узорчатую мозаику, затейливо украшенные фризы, пышную позолоту, нефритовые колонны, мрамор с алеющими прожилками, ониксовые плиты под ногами – но вся эта роскошь, все ослепительные богатства меркли на пути Медеи, будто дымом застланные. Она передвигалась, слегка покачиваясь, со змеиным изяществом. И была красива, отрицать не стану, но миазмы ужаса ползли за ней повсюду, роились вокруг, как мухи, гудящие над трупом. Драгоценная кровь ее родных, милых сыновей, убитых теми самыми бледными, словно кости, руками, что протягивались теперь ко мне с притворным радушием, пятнала сам воздух, которым дышала Медея.

На запястьях ее позвякивали бронзовые браслеты, и та же бронза смягчала взгляд Медеи, скрывала ярко-красную злобу в глубине ее глаз – потом я увижу, как она вспыхивает. Та же бронза оттеняет и твои глаза, Ариадна, прекрасная внучка солнца. Как две столь разные ветви могли произрасти на одном древе – для меня загадка. Твоя прелестная чистота противится всему, что есть в Медее.

Внутри что-то вдруг сжалось, когда он описывал красавицу Медею, но теперь меня слегка отпустило. Тесей говорил о ней, и каждый звук дышал презрением, и все же я невольно задавалась вопросом, не бурлит ли под ним восхищение, пусть небольшое, подобно ручейку, впадающему в могучую реку. Да, злодеяния Медеи вызывали у него отвращение, но ведь о ее пленительных чарах тоже ходили легенды.

– Тем вечером я познакомился с отцом. Он оказался человеком сердечным и приветливым, с виду был сухощав и бодр, а по его спокойной настороженности я, будучи воином тоже, понял: он готов ко всему. Я не знал, что отчасти причиной замеченной мной настороженности была ложь, которую состряпала и наплела ему кровожадная колдунья. Будто я злодей, захватчик, подлый убийца, который проник во дворец и хочет захватить его, жестоко расправившись с обитателями. Подольстившись, Медея выпросила у отца позволения подать мне чашу с отравленным вином – и тогда я, подняв тост за царя и осушив кубок, умру, не успев осуществить своих дурных замыслов.

Медея устроила прием во дворце, смеялась, развлекала нас оживленной беседой. Щеки ее алели от удовольствия, глаза поблескивали. На руках Медея качала сына, которого родила Эгею, как обещала, отчего отец мой только глубже увяз в ее чарах. Младенец был хилый и худенький. Может, знал о судьбе своих безвинных братьев и боялся питаться материнским молоком – вдруг оно обернется ядом, а то и живыми скорпионами и сожжет его изнутри. Наконец она обратила ко мне свой странный бронзовый взгляд и улыбнулась. И меня вдруг потянуло к ней неодолимо, как безрассудного мотылька, летящего навстречу гибели. Я потянулся к кубку, но Медея ловко его подхватила. “Добрый Тесей, – прозвенела она лукаво, – твой кубок пуст! Дай наполню его немедля!” Наливая вино, она посверкивала на меня глазами исподлобья и улыбалась, как голодная волчица.

Я натянулась, как струна. Да, Тесей стоял передо мной, а значит, та давняя опасность ему уже не угрожала, но как же близко она была – страшно подумать! Повеяло ночным холодком, и я растерла руки, покрывшиеся гусиной кожей от колючего озноба.

– Кое-как встав на ноги, я хотел поднять тост, но ощутил внезапно, что сил больше нет, рассудок мой не выдерживает натиска, я не могу говорить и мыслить ясно, как привык. Меня бросило в жар, я еле двигался, еле соображал и подумал, какое же крепкое здесь вино и сколько уже выпито. Меч, пристегнутый у бедра, сделался вдруг неописуемо тяжелым, и я ослабил толстый ремень, державший ножны.

В этот миг – Медея как раз влила последние сверкающие капли в кованую чашу из бронзы и подняла ко мне лицо, сияющее от предвкушения, – мой меч качнулся вперед, обнажив золоченую рукоять, и не успел я потянуться к кубку, как отцовский громогласный окрик в клочья разнес клубившийся в моей голове туман, резко вернув меня к действительности, прозрачной и острой, как стекло.

Эгей не дал мне взять чашу со стола – выбил из рук. Налитая Медеей жидкость злобно зашипела, вскипая и брызгаясь, и стала разъедать тяжелую столешницу из темного дерева. Я смотрел на нее, еще не вполне понимая, что произошло, и тут отцовский рев, словно клич боевой, отозвался в ушах: “Сын!”

Я смотрел на отца, а Эгей не сводил глаз с меча, висевшего у меня на бедре. Меча, который он оставил под камнем в Трезене и которым мог владеть только его сын.

Медея отшатнулась от нас обоих. Ярость исказила ее лицо. “Самозванец!” – прокричала она диким голосом. А потом схватила мужа за руку, умоляя взглянуть на нее, но отец теперь видел только меня. “Эгей, он не сын тебе!” Отчаянные слова сыпались с ее лживого языка уж очень поспешно. “Я заглянула в его душу, прямо в темную, мерзкую сердцевину. Поверь, от этого человека нам только вред – услышь меня, Эгей! Я увидела твою смерть, едва он переступил наш порог! Увидела, как ты, прыгнув со скалы, задыхаешься в ледяной глубине океана, и все из-за него!” Голос Медеи взвился до испуганного визга. Она поняла уже, что осталась ни с чем.

– Значит, Эгей и вправду признал тебя, – сказала я.

Тесей предстал перед отцом – отважный герой, достойный сын, о каком Эгей всегда мечтал, и чары Медеи, конечно, рассыпались в прах.

Царевич сурово кивнул.

– Медея родила ему сына, но не Тесея. В правители Афин он не годился. Отец это ясно осознал, я видел – мы поняли друг друга мгновенно и без слов. Он прогнал Медею. Она бросилась бежать, всхлипывая и путаясь в подоле. Не впала в чудовищный гнев. Не попыталась нас заколдовать. Не стала искать в душе своей свирепости, с какой уничтожила сыновей Ясона – плоды собственного чрева. А просто сбежала – испугалась, похоже. Оставив после себя удивительную тишину и будто бы даже всколыхнув мимолетную зыбь жалости. Могущественная колдунья была повержена, оказавшись на самом деле маленькой и слабой.

– И куда она отправилась? – спросила я. Где, интересно, согласились принять ту, которая успела уже предать отца, лишить мужа сыновей и хитростью почти заставила царя согласиться на убийство собственного законного наследника?

Тесей беспечно пожал плечами.

– Как знать? Главное, что Афины очистились, избавились от ее пугающего присутствия, а я сразу начал обучаться у Эгея искусству управления. Я готовился стать достойным государем, подобно отцу, – поддерживать законы, блюсти справедливость и царивший в городе мир.

Я вдруг поняла, как близко склонилась к нему. Тесей все больше увлекал меня рассказом, восхищал простотой повествования. Столкнувшись со злом, царевич разил его, а не обдумывал, как бы обратить себе на пользу. Столкнувшись с мраком и ужасом, одолевал их и впускал жгучий свет в мир, а не утягивал его дальше во тьму. Он служил бы своему городу как справедливый правитель. Не сидел бы на троне, холодный и неумолимый, господствуя над жаркой, клокочущей ненавистью и страхом, державшим граждан Крита в узде, и радуясь тому. Рядом с ним я впервые в жизни ни в чем не сомневалась, ничего не боялась. Тесей, как якорь, закрепил меня на твердой земле, залитой чистым светом.

В этот самый миг темная фигура перемахнула через окружавшие нас камни и приземлилась перед нами с грохотом, неумело сжимая в руках тяжелую железную палицу.

Глава 8

Пока надсадно колотилось сердце, я поняла, что все еще способна изведать настоящий страх. На один мучительный миг я застыла, приросла к земле, а потом, отлепив язык от неба, выдавила, не веря своим глазам:

– Федра?

Она ответила: “Ариадна!” – стараясь говорить уверенно, однако нотки легкого безумия, болезненного веселья выдавали ее возбуждение.

– Как ты… Где?.. Ты видела?.. Кто-нибудь?..

Я силилась задать десяток вопросов, смешавшихся в гортани, но не вышло ни одного.

Пока я с трудом подыскивала слова, Тесей забрал у Федры палицу – мягко и неторопливо. Насторожившись, изготовившись, он обводил взглядом темную даль и прислушивался, хоть до меня доносился только грохот прибоя, разбивавшегося о скалы внизу, да учащенное дыхание Федры.

– Никто не придет, – высокомерно заявила она ему. – Дворец спит. Все напились и храпят теперь, как свиньи. Даже стражники, как один, спят, уж поверьте. Проснутся только с рассветом, у нас еще несколько часов.

У нас еще несколько часов. У нас?

Крадучись, царевич обогнул скрывавшие нас камни и, почти сливаясь с тенью, гладкий, как тигр, стал осматриваться вокруг. А пока он ходил дозором, я, схватив Федру за руку, прошипела:

– Что, Зевса ради, ты тут делаешь? С ума сошла?

– Не больше твоего! – ответила она раздраженно, отчего колкость эта прозвучала лишь острее.

– Откуда ты узнала, где мы? – допытывалась я.

– Я пошла за тобой, – заявила сестра строптиво, хоть и не без гордости, ведь ей удалось так меня удивить! – Пошла за вами с Дедалом, а потом за тобой в тюрьму. Я поняла, чего ты хочешь, поняла, что ты, едва взглянув на Тесея, решила помочь ему бежать. Но не волнуйся, – добавила Федра, – тебя видела только я, а меня не видел никто. Ты вот не догадалась даже.

– Пошла, значит, за мной? Тогда где ты была столько времени?

Она вскинула брови.

– Слушала.

Я и рассердилась, и испугалась, и немало смутилась – как легко младшая сестра обхитрила меня! А она стояла под луной, выпрямив спину, маленькая и хрупкая, но такая яростная. Я вздохнула. Все бы отдала, лишь бы Федра в этом не участвовала. Если она попадет в беду, то по моей вине.

– А где палицу взяла?

Хватило ей безрассудства забраться в оружейную? Пожалуй, я уже ничему не удивилась бы.

– Это моя, – вмешался Тесей.

Я подскочила. И не заметила, что он вернулся, так неуловимы были его движения.

– Никого, она правду сказала. Дворец и в самом деле спит? – спросил он уже у Федры.

Стоило Тесею к ней обратиться, как свирепость сошла с лица сестры, и голосом нежным, как сливки, она уверила:

– О да, спит мертвым сном после вечерней пирушки. А палицу твою я забрала в кладовой, куда поместили дары из Афин.

Нутро мое сжалось. А если обнаружат, что она пропала? Но Тесей, кажется, не беспокоился, а палица казалась естественным продолжением его руки, и я опять почувствовала себя защищенной.

– Эта палица и сделала меня афинским царевичем, – сказал он, и голос его напомнил мне прохладный поток, омывающий камни, стремительный, обладающий независимой силой. – Без нее меня бы тут и не было. Спасибо, что возвратила ее мне, – добавил он, обращаясь к Федре, и я даже в сумраке увидела, каким густым румянцем она залилась.

– А дальше расскажешь? – спросила она почти застенчиво.

Сестру разрывали противоречивые чувства, я видела, – она и торжествовала, гордясь собственным бесстрашием, и робела против обыкновения, предлагая Тесею продолжить рассказ, который подслушала, не известив нас о своем присутствии.

Он улыбнулся.

– Конечно. В Афинах я зажил счастливо – подвиги мои остались позади, а впереди ждало блестящее будущее. Но только я взялся за дела царевича – начал заниматься скотом, споры разрешать, да и просто наблюдать за Эгеем, стремясь стать таким же великим царем, – как до нас докатился рокот близкой войны. Паллантиды собирались идти на Афины – они и так досадовали, что Эгей занимает трон, а теперь у него еще и сильный наследник появился. Эти пятьдесят сыновей Палланта, которому мало было своей части Аттики, надеялись заполучить Афины после смерти Эгея. А теперь, раз их надежды растаяли, решили взять город силой.

Паллантиды и убили вашего брата. Всегда эти завистники злились на чужой успех и пришли в ярость, когда Андрогей победил на играх. Заманили его в горы, где разгуливал буйный бык, и там ваш брат встретил одинокую смерть. Так знайте, я перебил Паллантидов одного за другим, всю полусотню. На глазах у отца их Палланта, а потом сразил и его самого. Смерть вашего брата отомщена – моими руками.

Я холодела, слушая о Медее. А теперь во мне пылала гордость, странным образом смешанная со стыдом. Гордость – оттого что герой, который стоял передо мной и так буднично повествовал о своих удивительных подвигах, уничтожил убийц брата. Стыд – оттого что по воле моего отца героя этого доставили сюда в цепях расплачиваться за смерть, уже им возмещенную.

– Словом, я избавил Афины от новой угрозы, дал людям надежду и веру, что на смену Эгею придет такой же честный правитель. И все-таки город, как туманом, объят был страшным унынием. Куда ни глянь – на лицах тоска и безысходность. Куда ни поверни – слышен женский плач. Я спросил отца: “Что так тревожит наших граждан? Что заставляет плакать, стенать и скрежетать зубами? Город процветает, живет по справедливым законам и под нашей защитой. С чего им предаваться отчаянию?”

Глубокие морщины, изглаженные в последнее время беспечной радостью, врезались теперь в постаревшее лицо отца сильнее прежнего. Заговорил он, не глядя мне в глаза. “Тесей… Окажись ты здесь, может, мы бы и справились. Без малого три года назад Минос, царь Крита, послал на Афины свой могучий флот, и устоять мы не могли. Критские корабли растянулись по всему горизонту, паруса победоносно раздувались, воины держали наготове ясеневые копья и крепкие щиты, стрелы сыпались градом, блистали на солнце устрашающие мечи. Грозное оружие он нацелил на нас, слишком грозное. Мы сражались. Сражались храбро и могли бы Миноса прогнать, ведь отвага афинян могущественней всех критских богатств. Но Зевс помог своему сыну Миносу и по его просьбе наслал мор на Афины”.

Воспоминание об этом заставило Эгея ненадолго умолкнуть. А потом он заговорил так тихо – лишь напрягая слух, я слышал его ужасные слова.

“Сильнейшие наши воины умирали как мухи. Мы не успевали сжигать их, и серые тела громоздились на берегу, издавая зловоние, будто рыба, гниющая на солнце, которой наловили слишком много – не съесть. Болезнь разила афинян за считаные часы, и так было повсюду. Сотни мертвых превосходили числом живых, мы не успевали совершать погребальные обряды – так быстро умирали люди, и стон неупокоенных душ смешивался с воем убитых горем живых”. Эгей рассказал, запинаясь, что город не выстоял – пришлось уступить, иначе погибли бы все афиняне.

Тесей описывал жуткие бедствия, которые моя семья причинила его народу, а я в эту минуту всей душой ненавидела Миноса, отвращение билось и ворочалось внутри, словно чудовищный зародыш, кошмарное дитя – гораздо страшней рожденного моей матерью. Минотавр за год пожирал несколько человек, а мой гнев, казалось, способен разом обращать в пепел целые города.

Но сколько Миноса ни ненавидь, я все же его дочь, и Тесей воспринимал меня именно так. Полагая, что я предана и Криту, и Миносу, а значит, только рада страданиям Афин. Заплачу – он сочтет меня лгуньей. И я, стиснув зубы, слушала дальше.

– Отцу больно было даже говорить об этом, но он объяснил и почему сдался, и на каких ужасных условиях твой отец согласился заключить мир.

Тесей покачал головой.

– Я знал уже, сколь гнусны бывают обыкновенные воры и разбойники. Но даже не представлял, на какую жестокость способен царь, когда богатства его неисчислимы, власть неограниченна, а значит, он может дать волю воображению и учинить из мести самые безумные и отвратительные издевательства. Описанное Эгеем зло превосходило всякое, встречавшееся мне до сих пор.

Четырнадцать юношей и девушек, совсем еще детей, только начавших жить, отнимали у родителей. Везли сюда, выставляли перед Миносом, дабы утолить его жажду власти, а потом, вопящих, скармливали живьем моему брату.

Он сразу понял, что делать, я это видела. Кого-то удержали бы страх и сомнения, но не этого человека, до сих пор без колебаний искоренявшего на своем пути всякий ужас, всякую несправедливость.

– Настал день, когда бросали жребий. В зале, где мы собрались, висела зловещая тишина; она давила на меня тяжким гнетом, как давит небо на могучие плечи Атланта. Однажды и Гераклу довелось выдержать этот груз. А я понимал, что таков долг царя – подпирать небо, дабы оно не раздавило подданных, даже если прогнулась спина, даже если мускулы вопят о пощаде.

Но Минос никогда не говорил такого – о страшной привилегии правителя и ее цене. Ни разу я не слышала, что царь обязан жизнь отдать за свое царство, пока Тесей не заявил это как очевидную, неоспоримую истину.

– И вот, когда был вытянут тринадцатый жребий и вязкое напряжение стало чуть-чуть ослабевать – один остался, а после этот зал и смрадный стыд можно забыть еще на год, – я вышел вперед. Не мог позволить еще одному сыну или дочери Афин испытать этот кошмар. Должен был занять его место.

Федра была восхищена, ошеломлена решительной, безоговорочной отвагой Тесея. Тесей, без сомнения, пожертвовал бы жизнью ради собственного царства, я видела ровный путь, расстилавшийся перед ним, – без развилок, колебаний, растерянности, без усталости и внутреннего сопротивления. Он шагал вперед, ни минуты не сомневаясь, какой дорогой надлежит идти мужчине, не опасаясь изгибов, поворотов или преград. Он прорубил бы колючие заросли, в которых я запуталась – сплетавшуюся с отвращением жалость к маленькому чудовищу, мрачные тени страха и преданности, связывавшие меня с Миносом, непроходимые дебри любви и злости, не позволявшие оторваться от Пасифаи, – отсек бы все это одним взмахом меча. Мне так хотелось усвоить эти простые истины, эту веру, с которой легко идти вперед.

Он и шел напролом, уверенный в своей правоте, однако я готова была биться об заклад, что с этим соглашались не все. И спросила:

– А твой отец? Не мог же он тебе такое позволить?

Тесей глянул на меня мельком, едва ли не с презрением.

– Позволить мне? – Он пожал плечами. – А как бы он мне воспрепятствовал? Он, да и кто угодно? Конечно, отец отговаривал, убеждал, что полезней остаться в Афинах, помочь ему построить флот, чтобы потом уже воевать с Критом. Но на это ушли бы годы, и сколько еще десятков афинских детей отправились бы на погибель, к Миносу в Лабиринт? Нет, я больше никем жертвовать не хотел.

Он обратил ко мне взгляд, исполненный ледяного блеска. Уклоняться от этого зябкого света я не хотела. Пусть он выстудит обжигающий стыд за мою родину, братьев, отца, принесших столько боли и страданий его родине, его отцу. Пусть изгладит горячий озноб, всползающий по спине от малодушного страха при мысли об афинском флоте, который идет громить нас, а на носу ведущего корабля стоит гордый Тесей, высматривая добычу. Как бы я тогда поступила – кинулась на берег, пала ниц, взмолилась: сожги мой дом, славный капитан, разори мою землю, но забери меня с собой? В жар бросало от одной мысли об уже случившемся, возможном и предстоящем, и так хотелось окунуться в его уверенность, словно в чистую прохладную воду.

– Но… Эгей ведь прав! – Голос Федры, серьезный, настойчивый, прорвался сквозь нечто, владевшее мной и Тесеем в этот миг. – Тебе нужно армию собрать! Куда лучше дождаться, пока сможешь победить и всех спасти, чем умирать сейчас вместо одного-единственного!

Она не поняла. Не уяснила, зачем он здесь, сочла его поступок благородным, но бесполезным. Я чуть не рассмеялась. Выслушав рассказ Тесея, Федра все еще верила, что он пойдет в Лабиринт и не вернется.

– Федра! – С ней Тесей заговорил тепло и шутливо. Сестра моя, как видно, ледяного взгляда не заслуживала. – Твое бесстрашие поражает меня. Ты уже совершила подвиги, каких от девушки, да еще такой юной, нельзя ожидать. – Он кивком указал на возвращенную Федрой палицу. – Но мне, маленькая царевна, предстоит кое-что очень опасное, даже для тебя. Благодарю за сделанное сегодня ночью. Не передать, в каком я долгу перед тобой, и слово даю, что отплачу тысячу раз. Но сейчас, милая Федра, окажи мне еще одну любезность – возвращайся в свою постель и никому не говори ни слова.

Я видела, что от ласковых слов Тесея Федра затрепетала, и все же он неверно повел себя с моей пылкой младшей сестрой.

– В постель? – фыркнула она недоверчиво. – Я пошла за вами, чтобы помочь тебе сбежать! Мы с Ариадной проведем тебя обратно к кораблю, ты отправишься обратно в Афины и вернешься с армией! Вы ведь так и задумали? Затем Ариадна тебя сюда привела?

– Ты, царевна, не знаешь, видно, что делают армии, – возразил Тесей. – Знала бы – не захотела увидеть эту самую армию у своих берегов. Воевать с Критом я не собираюсь. Я здесь, чтобы вместе со своими братьями и сестрами отправиться в логово Минотавра – так велит долг наследнику афинского трона.

– И кто сядет на трон, обломки твоих костей, разбросанные по Лабиринту? – вопросила она. Я вздрогнула, представив эту картину, но Федра не боялась ничего. – Какой прок от тебя и твоих спутников, если вас сожрет это чудовище?

Астерий, хотела я поправить. Но сестра назвала его верно – не был он сияющей звездой. А был чудовищем, зверем, и Федра правильно делала, не позволяя затуманить свой взор воспоминаниям – о матери, качавшей его, спящего, на руках, о шершавом прикосновении его детского язычка. Ничто не мешало Федре решительно идти вперед, не барахтаясь в грязном болоте сомнений, сдерживавших меня. Я будто и сама оказалась в Лабиринте – столько путей впереди, и все темны и неясны. Но Федра с Тесеем дорогу видели, хоть двигаться стремились в разных направлениях.

Он по-прежнему улыбался. Кажется, вовсе не обижаясь на дерзость Федры.

– Уверяю, царевна, до такого не дойдет. Но большего не скажу, чтобы не подвергать тебя опасности. Не нужно тебе быть к этому причастной.

– А как же Ариадна? – вскрикнула Федра. – Она не умеет лгать отцу. Это я сохраню тайну, даже если дикие кони станут рвать меня на части, как эти твои сосны. А Ариадну спросят только – сразу сломается! Почему ты ее не отошлешь?

– Ариадну не спросят – ее не будет здесь, – ответил Тесей.

Федра замерла.

– Это почему?

Тесей глянул на меня. Я отчетливо услышала слова Дедала и поняла, что царевич думает о том же.

– Ариадна отправится со мной, – сказал он ровно. – Освободив меня этой ночью, она поставила себя под удар. И не может здесь оставаться.

Федра даже ахнула.

– А я, значит, могу? Без Ариадны? Ты ведь… она ведь… – Перепуганная сестра переводила взгляд с меня на Тесея. – Не могу я тут остаться без нее!

Такая нужда звучала в ее голосе – не поспоришь.

Тесей открыл было рот, но осекся, когда я тронула его за предплечье. И тихо сказала:

– Федра права. Ей, как и мне, нельзя здесь оставаться. – А потом с тяжелым вздохом добавила: – Завтра ты убьешь Минотавра, и тогда…

Федра ахнула снова. А я продолжала, понимая, что во мне говорит кто-то другой, неведомый мне до этой ночи:

– После моего исчезновения Минос заподозрит, что ей о чем-то известно. Нам нужно взять Федру с собой.

Я не могла сказать, а куда, собственно говоря, всем нам предлагаю отправиться. Наши замыслы мы с Тесеем не обсудили. До этой минуты я не знала наверняка о его намерении взять меня с собой, хотя и понимала, что оставаться мне нельзя. И в какой, интересно, роли я с ним поеду? Как заложница? Сообщница? Жена? Я предпочла его. Предпочла собственному брату, отцу и всему Криту. Но не понимала пока, что получу взамен. Холодное свечение его глаз? Его гладкие мускулы, напрягшиеся теперь под моей ладонью? И всё?

Тесей вздохнул.

– Не могу отказать тебе в просьбе, Ариадна. Но Федре нельзя подходить к Лабиринту. Ты будешь снаружи, у выхода, и, когда я покончу со зверем, то выведу пленников, и мы все вместе побежим к моему кораблю. Федра уже должна ждать нас там.

Посуровев, сестра победоносно сжала кулачок, сверкнула глазами.

– Я буду там.

– Моя команда ушла от берега, но недалеко, – сказал нам Тесей. – Черные паруса скрылись, и с Крита их не видно, но мои люди готовы грести назад, когда опустится ночь. Они будут ждать меня в маленькой бухте к востоку отсюда и доставят нас на спрятанный корабль. Мы уйдем раньше, чем забьют тревогу. Когда утром дворец проснется и все поймут, что случилось, мы уже будем вне досягаемости.

Тесей стал объяснять Федре, как добраться до бухты, она внимательно слушала, а мои мысли увлекало прочь винноцветное море, которое завтра унесет отсюда и меня. Вздрогнув, я опомнилась – это Федра крепко стиснула мне руку.

– Увидимся утром, сестра, – шепнула она, сверкая яркими, как звезды, глазами, и побежала ко дворцу, а подол трепетал позади на ветру.

Она исчезла так же внезапно, как появилась, и мы с Тесеем вновь остались наедине.

– Прости! Не знала, что она пойдет за нами, подумать не могла…

Тесей улыбнулся опять, легко и беззаботно, как всегда.

– Так даже лучше – будет у тебя спутница.

Я сглотнула, не вполне понимая, о чем это он. Федру и правда не хотелось здесь оставлять, ведь после предстоящей ночи обитателям Миносова дворца придется нелегко, но почему, интересно, Тесей считал, что мне нужна спутница? Чтобы не остаться одной, когда мы прибудем в Афины? А он куда собирается?

Царевич подошел ближе, ухватил пальцами прядь моих волос. Заполнил все пространство передо мной, и мне вдруг не хватило воздуха.

– Порадуешься, – продолжил он, – когда сестра твоя будет танцевать на нашей свадьбе.

И поцеловал меня. Молния грянула, раскололось небо, земля пошатнулась вместе со всем, на ней стоящим. А когда Тесей отодвинулся, обнял ладонями мое лицо и устремил на меня свой непоколебимый взгляд, мир опять застыл, только вот на свои места ничего не встало – все было перевернуто, разбросано. Но в этом хаосе и последующем смятении свой путь я видела ясно.

Я проведу Тесея по Лабиринту. А после он возьмет меня за руку и поведет в будущее. Я стану его женой, афинской царевной и, хоть не ведаю, какой будет наша жизнь, но точно знаю: совсем не похожей ни на прожитую мной в мраморных стенах Миносова дворца, ни на другую, уготованную мне на Кипре.

Я отдала Тесею увесистый клубок веревки, который все время нашего разговора, не первый час уже, сжимала так сильно, что он впечатался в ладонь.

– Когда завтра войдешь в Лабиринт, привяжи один конец к дверям, после того как их закроют. И крепко держи веревку – без нее тебе обратно не выйти. Поверь, это и правда невозможно. Там будет темно, так темно, что и перед самым носом ничего не видно. Завтра я зайду туда и оставлю твою палицу у дверей. Внутрь стражники вас провожать не станут – критяне в Лабиринт ни ногой, так что ее не найдут. Если заложники, твои сотоварищи, вздумают спасаться бегством в Лабиринте, там и погибнут. Скажи, пусть остаются на месте, а сам двигайся вперед. Иди прямо. Не сворачивай.

Я представила, как он неостановимо шагает во тьму. Зловоние гнилого мяса и грохот костей его не напугают. Топот копыт моего брата не встревожит тоже. Тесей и представить не способен, что может умереть. Но мне эта живая плоть, чье мерное биение я осязала кончиками пальцев, привиделась растерзанной, разорванной в клочья, торчащие из пасти моего брата. Как поймет Тесей во мраке Лабиринта, откуда нападет чудовище? Из беспросветного сумрака Астерий бросится на царевича и страшными рогами пронзит его вмиг, тот и палицей замахнуться не успеет.

– Ты много раз вступал в бой, знаю. Но Минотавра не видел. Не знаешь, как он силен.

Я сморгнула слезы, туманившие взгляд, и всмотрелась в его лицо, яростно заучивая каждую подробность, чтобы сохранить в памяти. Не забыть ни одного мгновенья.

– Я вернусь к тебе, – сказал Тесей.

Его ласковый голос меня и сокрушил. До сих пор он был непререкаем, могуществен и тверд. И ко внезапной нежности я оказалась не готова. Буря слез поднималась в горле, и мне захотелось прилепиться к нему, непоколебимому, как лепится ракушка к скале.

– Жди у входа, – сказал Тесей. – Я вернусь, а когда вернусь, действовать надо быстро. Медлить нельзя. Без Минотавра Криту против нас не выстоять, и я должен оказаться в Афинах как можно скорее, чтобы армию собрать, пока он слаб. Но главное – тебя отсюда увезти, раньше чем им попадешься.

Мы все решили. Сомнения должны бы сокрушить меня, я это понимала, но понимала и другое: я так и сделаю. Предам отца. Подошлю к собственному брату смерть, обмотанную красной веревкой, которая потом приведет его убийцу ко мне. Брошу мать. И оставлю Крит – разумеется, навсегда.

Не скажу, что решение это легко далось, но другого я принять не могла. Мир полыхал, а Тесей в нем был прохладной заводью, зеленой, тенистой. Где еще мне искать убежища, когда все вокруг объято пламенем, и теперь уж неважно, что оно разгорелось из искры, которую я-то и высекла?

– А теперь посадишь меня опять под замок? – спросил Тесей.

Я рассмеялась.

– Придется, как видно.

Не знаю, сколько времени мы провели у скал. Немного вроде бы, но достаточно, чтобы все изменить. Хотелось побыть с Тесеем еще, однако медля, я рисковала и вовсе его потерять. После завтрашней ночи перед нами раскинется будущее, и меня ожидают долгие годы рядом с ним. Я стану частью его истории, возлюбленной, обретенной на Крите, которая принесла ему победу.

Мы крались обратно к темнице, и тайное ликование играло в моей крови.

– Ты ведь не выронишь нить? – прошептала я, когда Тесей толкнул тяжелую, обитую железом дверь.

Он потянул меня за собой в темноту. Пообещал:

– Буду крепко держать. Ни за что не отпущу.

А потом прижал меня к стене – шершавый камень царапал спину, а я словно и не замечала. Теперь он целовал иначе – напористо, а не ласково, как там, на берегу. Как будто выжигал на мне клеймо.

– Завтра! – хрипло пробормотал он мне в волосы. – Завтра мы вырвемся отсюда, и море унесет нас прочь.

Вот бы прямо сейчас оказаться с ним на этом корабле! Я замыслила предать свою семью, а мне изменяло собственное тело. Ноги не слушались, не желали выводить меня из угрюмой темницы.

– Иди, Ариадна, – говорил Тесей, лишь крепче сжимая железные оковы объятий.

Страх нарастал, в голове так оглушительно звенело, что сил не было сдвинуться с места. Надо было уходить, но я не знала, как от него оторваться.

Наконец Тесей отпустил меня, и я, сама не знаю как, преодолев сопротивление собственной природы, всего своего тела до последней жилки, жаждавшего его ласк, отстранилась и вышла за порог, во двор. Дверь закрылась, воздвигла меж нами преграду, и мне взвыть захотелось от такой несправедливости, но рука вставила ключ в скважину, повернула его, хоть металл скользил в блестящей от пота ладони, и замок с лязгом закрылся.

На мгновение я приникла лбом к бревнам, дожидаясь, когда перестанут плясать в глазах черные точки, когда шум в голове уляжется. Может, и Тесей с другой стороны прижался к двери – крепкой плите из старой древесины и железа, разделившей наши тела.

Осталось недолго.

Глава 9

Я проснулась, когда в небе стали распускаться первые ростки зари. Не знаю, сколько проспала, но недолго. Усталости я не чувствовала, напротив, была взбудоражена, заряжена лихорадочной бодростью, словно впервые пробудившись по-настоящему.

Быстро одевшись в утренних сумерках, я вышла и под светлеющим небом крадучись пересекла двор. Мир будто держал неустойчивое равновесие, зависнув точно посередине между днем и ночью, а я была прямо на острие перелома. В провозглашенный этим солнцем день закончится жизнь, которую я вела до сих пор. А какая начнется, я не представляла. Не могла ухватить порхающие, кружившие надо мной в прохладном воздухе мечты. Волнующая и совсем другая – вот и все, что я могла сказать.

Солнце полыхало у самого горизонта, а над ним вихрились, полосуя небо, янтарно-розовые лучи. Мой дед тянул этот огненный шар за своей колесницей, взбираясь все выше и выше, стирая тьму и возвращая землю к жизни, как каждое утро. Не зря по жилам моим бежит его кровь, и я рождена совершить нечто особенное. Пасифая изменила мир, но из-за злобного Посейдона от силы ее проистекла вязкая, темная мерзость, сгустилась под каменистой критской землей и осквернила нас всех. Теперь я сотру эту грязь, смету лучом света, уподобившись Гелиосу в колеснице.

Когда я вышла к танцевальной площадке, земля уже купалась в золоте. Безмолвие зари нарушилось движением жизни – посвистывали певчие птицы, накатывали волны тепла, сулившие дневную жару. Ноги мои отбивали на гладком полу быстрый ритм. Если кто слышал во дворце, то думал, наверное, что это символ барабанного боя, который нынче вечером сопроводит узников к Лабиринту, что я танцую, предвосхищая смертельный ритуал. Но во мрачный контур танца я вплетала и другой рисунок – стремительный, легкий, он вился по полу, как те самые прожилки света, окрасившие небо. Я, внучка солнца, рождена для великих дел и сегодня возьму судьбу в свои руки. Я достойна стать женой славного героя и докажу это. Путь жертв, страданий и смерти не для меня. Я займу свое место в песнях о Тесее: царевна, которая спасла его и покончила с чудовищем – заразой, поразившей Крит.

Танец знаменовал конец всего известного мне и начало неведомого. За стенами дворца протяжно и громко мычали быки – их выводили за ворота, чтобы принести в жертву. В храмах жгли благовония, и сладкий дым поднимался к небесам, возвещая скорое кровопролитие во славу богов. А глубоко под моими пляшущими ногами, в извилистых проходах Лабиринта, звучал нетерпеливый топот копыт, и когда солнце в небесной вышине достигло триумфального зенита, Минотавр во мраке земных недр взревел.

Время тянулось мучительно. Не терпелось поговорить с Федрой, но остаться наедине нам не дали. Отправившись к сестре в надежде застать ее одну – меня просто разрывало от желания обсудить прошедшую ночь, держать слова при себе было невыносимо, – я наткнулась на внезапное препятствие в лице Пасифаи – она расчесывала золотистые кудри Федры и заплетала их в длинные косы.

Когда-то она часто делала нам прически. И сейчас еще звучал в ушах ее золотистый смех, а затылок чувствовал прикосновение теплых материнских пальцев, быстрых, проворных рук, придававших моим волосам замысловатые формы. Сколько времени прошло! А теперь Федра сидела смирно, и Пасифая плела ей косы молча.

Афины умоются сегодня слезами, а взбудораженный Крит будет упиваться своей темной властью, и причиной всему она, Пасифая. Значило это для матери что-нибудь? Достаточно, чтобы она вышла из молчаливой задумчивости, испытала какую-то гордость и, вспомнив о важности внешнего вида, захотела показать людям и дочь свою тоже? Федра невинна, нетронута и прямо светится, столько в ней жизни. Мученик-герой, страшное чудовище, красавицы дочери и наследник престола Девкалион – вот дети Пасифаи. Может, она и правда считала, что вправе гордиться своими отпрысками, в то время как четырнадцать чужих ожидает смерть.

Мать увидела, что я топчусь у двери, и пригласила:

– Заходи.

Сказала тихо, но вскинула глаза, и на миг мы встретились взглядом. Я села на край ложа.

– Как красиво, – проговорила она.

То ли ко мне обращаясь, то ли к Федре, то ли в пустоту.

Мать закручивала косы в венок вокруг сестриной головы и уже заканчивала. Все молчали, но молчание я только приветствовала. Чувствуя, что, открой Федра рот, она может сболтнуть всякое. Она едва не потрескивала от возбуждения, почти осязаемого, и кто-нибудь понаблюдательнее Пасифаи уже наверняка спросил бы, в чем дело. Не пристало юной царевне выглядеть такой взбудораженной накануне человеческих жертвоприношений, предстоявших тем вечером.

Федра соскользнула с табурета, и Пасифая повернулась ко мне. Улыбнулась ласково, хоть глаза при этом не выражали ничего.

– Теперь ты, – и указала на сиденье.

Пасифая водила гребнем по моим волосам, обтекавшим ее руки. Мягко давила пальцами на голову. Такое это было знакомое и такое забытое чувство, что глаза мои тут же наполнились слезами. Федра из другого угла комнаты метнула в меня яростный предостерегающий взгляд. Я понимала, почему она сердится, да и сама была собой недовольна. До сих пор сестренка, хоть и младшая, держалась гораздо хладнокровней моего. Она явно беспокоилась, что я вот-вот все испорчу, но Пасифая казалась умиротворенной, и я отдалась рукам матери, заплетавшей мне волосы, будто вернулась в детство, будто и не собиралась помочь человеку, открыто заявившему о намерении убить ее младшего сына, совершить это преступление, не собиралась ограбить Крит, в одну ночь лишив его и чудовища, и царевен.

От зноя, опалявшего каменные стены снаружи, комната погрузилась в теплое, дурманящее марево, и я почувствовала, как уплываю куда-то. Мягкие, заботливые прикосновения Пасифаи, которая сворачивала и переплетала густые пряди, не иначе как задумав украсить и мою голову таким же золотым венцом, как у Федры, убаюкивали, веки мои отяжелели, и я вспомнила объятия Тесея. Прохладная зеленоватая вода подхватила меня, повлекла куда-то. Покачиваясь на волнах, я плыла в бескрайнем океане, с головокружительной легкостью неслась по гребням волн с белопенными шапками. Сон наяву выбросил меня в безбрежную, пустую океаническую ширь. Я знала, что где-то там, в изукрашенных, золоченых покоях, сидит Ариадна и Пасифая вплетает ей в волосы тяжелые украшения с драгоценными камнями, но сама была далеко-далеко, теченья кружили меня, тянули в разные стороны, но только не домой. И вот я внезапно ощутила под собой колючие песчинки, то есть оказалась на берегу, но не знала каком, знала только, что я одна и это безмерное одиночество отверзает во мне рваную рану, а вокруг один лишь песок.

Вдруг испугавшись, я открыла глаза. В комнате стояла страшная духота, руки Пасифаи не двигались больше, а обвивавшие мою голову косы тяготили. На миг мне сделалось жутко – этот необитаемый берег, пригрезившийся мельком, казался таким удушающе правдоподобным. Подняв голову, я встретила сияющий бронзой взгляд Пасифаи – впервые с тех пор, как Минотавра заточили в Лабиринт, – устремленный прямо на меня. И одно долгое мгновение не могла оторвать от нее глаз. В замешательстве смотрела я на мать, а от образа широкого пустынного берега в целой вечности отсюда все бегал по спине озноб, и от тягостной духоты в комнате кружилась голова. Мы с Пасифаей замкнулись в исступленном молчании, и я ощутила груз слов, невысказанных за столько лет. Хотелось крикнуть ей: “Сегодня уезжаю, мы больше не увидимся!” Но эти слова зачахли и умерли на губах. Стеклянный взгляд Пасифаи, бесстрастный и непостижимый, был непоколебим.

Федра взяла меня за предплечье, пробормотала:

– Красивая прическа, Ариадна, – и потянула за руку: вставай!

На мгновение окружающий мир поплыл, но потом все вернулось на места. Федра предупреждающе стиснула мою руку. Держись! Он на тебя надеется.

Как прошел остаток дня, не знаю, но как-то прошел. Мне предстояло лишь одно – оставить у входа в Лабиринт Тесееву палицу, которую я прошлой ночью принесла к себе в спальню и спрятала под ложе. С этим бы и дурачок, наверное, справился. Двери не охранялись – откуда было взяться глупцам и сумасбродам, осмелившимся бы беспокоить чудовище в его логове? Никому и близко подходить не хотелось, слушать топот копыт и пыхтение. Длинная лестница спускалась в недра земли, врезалась в скалу у дальней стены дворца, а у подножия замыкалась мощными, как крепостные ворота, дверьми, запертыми на засов.

С наступлением вечера я отправилась туда. Воздух загустел от благовоний, горевших на алтарях. Перед жертвой, которую предстояло принести на закате, совершались другие обряды, и все были заняты этим. Храмы и святилища полнились приношениями богам, дабы те взамен даровали Криту вечную славу. А пока мой отец молил бессмертных одарить его беспредельной властью, всю Грецию повергнуть к его ногам, я спускалась по каменным ступеням с намерением помешать этим просьбам исполниться.

Разумеется, засовы на дверях стояли крепкие, и любой другой, не знавший их устройства – где что покрутить, повернуть, поднять и в каком порядке, – не разобрался бы, но я-то все прекрасно знала. Достроив это громадное сооружение, Дедал раскрыл мне секрет, как бесшумно отомкнуть засовы. Готовился к сегодняшнему дню? Возможно. Он всегда думал наперед, предвидел любой поворот заранее, а иначе как бы создал Лабиринт? Знал ли он, заточая здесь моего брата, что убийцу его однажды впущу именно я?

Один за другим я отворила засовы. Неподъемные, они, однако, отпирались легко и беззвучно, без усилий, если делать это в нужной последовательности. С тихим щелчком встал на место последний – двери были открыты. Внутри ни звука. Я приникла лбом к старой древесине. Все тихо и неподвижно. Но толкнуть дверь я не решалась. Можно снова запереть засовы. И уйти. Никто не узнает. Но тогда Тесей, который войдет сюда всего через несколько часов, потянувшись за своей могучей палицей, нащупает лишь пустоту. Его гордое, сильное тело разобьется, ударившись о стену Лабиринта. Невозмутимые зеленые глаза уставятся во тьму, ничего не видя, плоть сгниет, одни кости останутся.

Лоб пощипывало от пота. Солнце уже спускалось, но воздух еще гудел от влажного жара. Я смотрела на ладони, прижатые к двери, будто они и не мои. Ни одна петля не скрипнула. Надо просто поднять палицу с земли и сделать два шага вперед.

Я сделала глубокий вдох. А зря. Из глубины Лабиринта накатил тяжелый, протухший воздух, удушливый смрад разложения и гнили наполнил грудь. Я поперхнулась. Жуткая прелая тьма, напитанная ужасом, расползалась по внутренностям, я задыхалась, кашляла, слезы слепили глаза, и тут меня обуял дикий страх. Тело сработало быстрей, чем я поняла, что за звуки слышу. Шарканье тяжелых подошв. Всхрап. Скрежет задевающих камни рогов. В глубинах этой бездны зашевелился Минотавр.

Зашевелился, а значит, времени у меня почти не осталось. Думать было некогда, и я, схватив палицу неверной рукой, ринулась в зловонный мрак. Голова шла кругом – это же Лабиринт, логово зверя! – одолевала дурнота. Я ощупью пробралась за порог, держась за шершавый камень, бросила палицу. Железо ударилось о камень, и кишащую пустоту огласил оглушительный звон – я зажала ладонями уши, проглотила крик, уже поднимавшийся к горлу, а потом откуда-то из бескрайнего хаоса проходов донесся возбужденный стук копыт и протяжный рев Астерия.

Дверь за мной захлопнулась. Я нащупывала ручку. В непроницаемой тьме скребла по гладкому дереву и собственных пальцев не видела у самого носа. Колени подгибались, голова горела от страха и лихорадочной мольбы. Я уже барабанила в дверь, не заботясь, услышат ли снаружи, колотила неумолимые бревна, как, наверное, и многие, многие другие до меня.

Узнает он меня? Брат? Если доберется до двери раньше, чем я найду ручку, вспомнит мой запах? Или для него нет никакой разницы? Я не понимала уже, это в голове у меня ревет или ревет Минотавр. Понимала только, что он все ближе, а пальцы мои не слушаются, и вот где-то за спиной, совсем рядом, глухо стукнули в стену рога, и мне показалось, что он вот-вот набросится, но тут пальцы нащупали ручку, дверь распахнулась, и из мерзости Лабиринта я выбралась на воздух, такой свежий и приятный, а руки, соблюдая порядок, задвинули засовы. Дверь была заперта. Прислонившись к ней спиной, я сползла на землю. А там, за слоем цельного камня, железа и дерева, не такой уж и большой толщины, мой брат, не получивший желаемого, взвыл от досады.

Ноги тряслись, но я заставила себя подняться. Дело сделано. Таким я и запомню брата напоследок – несущимся по узким проходам, грохоча копытами, в погоне за моей кровью. И хоть детство его пропитано было странной смесью стыда, жалости и страха, я знала, что сегодня ночью мир станет лучше, избавившись от одного бешеного чудовища.

Глава 10

Опять я стояла у Лабиринта, омытая ночной прохладой. Обряды и священнодействия завершились. После заката вереницу плачущих, трясущихся заложников свели по лестнице в жуткую тьму Лабиринта и заперли за ними двери. Жрецы, присутствовавшие при жертвоприношении, разошлись. Внутри было тихо.

Так долго было тихо, что казалось – я не выдержу.

Все представлялось в тошнотворных подробностях. Как Тесей мечется в бесконечной зловонной тьме, а Минотавр идет по пятам вдоль каждого прохода, за каждый угол, беспощадно загоняя царевича в один из жутких тупиков, где столькие уже погибли. Как Минотавр поднимает Тесея на рога. Как швыряет его на камни, как ломаются Тесеевы кости. И вот кровь его уже блестит на морде Минотавра, и я слышу, как клыки разрывают мягкую живую плоть.

Сто раз я чувствовала, что Тесей погиб. Ругала себя: как могла я поверить, что человек способен на такое, пусть он и великий герой? Побороть дикое, свирепое животное, в десять раз превосходящее силой мужчину, да еще в кромешной тьме? Разве это выполнимо? Можно ли было так обманываться и давать Тесею ложную надежду? Умирая, проклял он меня?

Потоки слез прорывались наружу, и я перестала сопротивляться. Не подняться мне уже с каменных ступеней, придавило свинцовым отчаянием. Того и гляди на этом самом месте, подобно Ниобе, столь неразумно хваставшей перед богами счастливой судьбой, чтобы потом увидеть смерть всех своих двенадцати детей, этими самыми богами убитых, обращусь в камень, бесконечно извергающий горький водопад. Слишком наслаждалась я своей любовью, облачилась в нее, словно в дорогой наряд, и так, наверное, сияла от радости, что и боги на небесах увидели. Ради этой любви я замыслила лишить жизни собственного брата и предать отечество. И все для того лишь, чтобы тело моего возлюбленного, продырявленное рогами, изломанное, окровавленное, лежало в Лабиринте, пока не истлеет до костей, и не будет ему, непогребенному, покоя и вечного сна.

Не знаю, сколько стучали в дверь изнутри Лабиринта, прежде чем я подняла голову и с трудом поняла, что именно слышу. Не ужасный, озверевший от крови полубык бился в деревянную дверь. Стучал человек, кулаком. А это означало только одно.

Я подлетела к двери и со скоростью молнии, что мечет с неба Зевс, откинула засовы, один за другим. Едва отворился последний, дверь живо дернули изнутри, и наружу вновь просочился всколыхнувшийся смрад, но в этот раз мне было все равно. Ведь из мрака вышел Тесей, невозмутимый, невредимый, живой! Я забыла о гордости, и никакая стыдливость не остановила меня. Я бросилась ему на шею. Как упоительно было вновь оказаться в его тесных объятиях! Красная веревка так и осталась накрепко привязанной к запястью обхватившей меня руки, я лихорадочно поцеловала Тесея в подбородок, уткнулась ему в грудь и снова заплакала. Он шептал мое имя и тихонько посмеивался, пытаясь разнять объятия, но я прямо-таки обезумела, хоть и не знала, что на такое способна.

– Ариадна, – запротестовал он тогда, – любимая, нам нужно скорей на корабль!

Тут только я поняла, что за спиной его топчутся люди. Нетерпеливо ждут перепуганные афиняне. Ну конечно. Мы же здесь не одни. Тесей спас заложников, своих братьев и сестер, от зверя. И я теперь, в слезах повиснув у него на шее, подвергаю новой опасности их жизни тоже, не только наши.

Я отошла, оглядела его. Лицо сурово, одежда разорвана, но других следов схватки почти не заметно, кроме глубокой раны на правом плече. Я потянулась к ней, но Тесей твердо меня отстранил, крепко взял за руку. И велел:

– Идем!

В другой его руке я заметила чем-то набитый мешок из грубой бурой ткани. Рядом покачивалась палица. Я застыла на мгновение, разглядев на ней в лунном свете темные пятна и окровавленные частицы плоти. Сглотнула. Тесей поспешно вел нас вдоль стен Кносса, то и дело убегая вперед, в темноту – проследить, чтобы мы не попались на глаза. Содержимое мешка неприятно колыхалось.

Шедшие позади юноши и девушки молчали. Тринадцать человек следовали за нами – всех до единого данников спас Тесей. Ничто не омрачит славной повести, которую после расскажет он сам и в которой другие воспоют его – для потомков. Его благородная доблесть сияла чисто и скромно, как лунный свет, что указывал нам спуск к маленькой бухте, ломаной линией пролегавший среди скал. Луна и по морю просыпала прерывистую серебряную дорожку. Я представила, что ступаю на колышущийся яркий лучик, а он – твердый. И значит, по этой дорожке можно подняться прямо в ночное небо, к изящной призрачной Селене.

Но бежать к ней не нужно было. Нас ждали три лодки на веслах, а рядом – трое обеспокоенных мужчин. Лица их осветились широкими улыбками, когда со скалы ловко соскользнул Тесей, не глядя протянул за спину руку, чтобы и мне помочь спуститься. Спрыгнув на сырой песок, я оступилась, но устояла. Тесей обнимал товарищей, посмеиваясь, хлопал по спинам.

Юные афиняне уже шли к лодкам вброд. Я повернулась, оглядела скалы. Где же она?

Весла ударили по воде. Две лодки гребцы уже отводили от берега, направляясь к кораблю под черными парусами, поджидавшему где-то там, в открытом темном море. Тесей отпустил мою руку, расцепив пальцы, и бросил мешок на землю.

– Тесей, а где Федра?

Он устремил на меня свой холодный зеленый взгляд.

– Ее здесь не было. Я сказал ей, куда прийти, но мои люди ждут здесь с заката, а она так и не явилась.

У меня ноги подкосились. Неужели ее разоблачили? Почему она не пришла? Передумать не могла, это точно. Я едва не захлебнулась прорывавшимся к горлу рыданием.

– Отец… Она, видно… Если он узнал…

Тесей покачал головой.

– Разоблачи он ее, воины Миноса уже подстерегали бы нас – у Лабиринта или здесь, на берегу. Она просто задержалась, и все.

Я попыталась дышать ровней.

– Ты прав, просто задержалась. Но сколько ее ждать?

Тесей опять покачал головой, не давая мне договорить.

– Ждать нельзя, Ариадна, – сказал он строго. – Твоя сестра не пришла, нельзя нам всем рисковать жизнью из-за нее.

Что он такое говорит?

– Но мы не можем ее оставить! – мой голос вдруг сорвался на визг, и Тесей предостерегающе шикнул. – Надо подождать, мы не можем…

Он поднял руку, осек меня. Не глядя в мою сторону, сосредоточенный на собственном намерении, поднял мешок и вытряхнул содержимое на землю. Что-то тяжелое и бесформенное выкатилось на песок. Тесей обеими руками занес палицу, и в этот миг ударивший по ней белый клинок лунного света озарил каждый клочок окровавленной плоти, замаравший навершие его оружия. Дыхание у меня перехватило и екнуло в животе, когда Тесей обрушил палицу на темные комья на песке, разглядывать которые совсем не хотелось. Чавкнула плоть, отрываясь от костей, хрустнули сами кости, крошась под железом. Опять Тесей поднял палицу, опять опустил с тошнотворным глухим ударом. А потом еще и еще, пока те самые комья не размололись в липкое месиво с осколками вперемешку.

Едкое пламя опалило мне горло, когда Тесей, отбросив мешок, рассеял кости и окровавленные обрывки плоти Минотавра по берегу. Все, что осталось от моего брата Астерия, названного несущим свет вопреки его подлинной сущности, теперь было раскрошено и размазано по песку.

Тесей схватил меня и потащил к лодке – я боролась, но с таким же успехом могла бороться с каменной глыбой. Он поднял меня и перенес через борт, не разжимая железной хватки. Я готова была разразиться воплями, клокотавшими внутри, не заботясь уже о тишине и скрытности.

– Ариадна, – сказал он с таким лицом, что крики мои застряли в горле, так и не вырвавшись наружу. – Я вернусь за Федрой, завтра вернусь. – Он указал в сторону моря, где уже скрывались из виду две другие лодки. – Я должен доставить товарищей в безопасное место, не хочу больше рисковать их жизнями. Ребята держались храбро, но помилосердствуй, Ариадна, сжалься – они еще так молоды и напуганы.

Он говорил, а сам быстро работал веслами, и берег уже отдалялся.

Я молча вглядывалась в темные очертания скал на побережье, силясь рассмотреть проворную фигурку Федры, ползущую вниз. Видела мысленным взором, как она тоже вглядывается в морскую даль в поисках лодок, которые не приплывут за ней, и сердце разрывалось в груди.

– Я вернусь, Ариадна, – все повторял он.

Я смотрел на него, не говоря ни слова. Впервые в голосе Тесея звучала мольба, сквозила уязвимость, будто и не он только что так безжалостно и деловито раздробил тело моего брата на куски и разбросал по берегу.

– Во дворце Федре ничто не угрожает, она хитрая и смелая. Там она под защитой и нас ни словом не выдаст. Отец твой решит, что все мы уже далеко, а когда твое исчезновение обнаружится, осудят тебя одну. Никто и не подумает усомниться в невиновности маленькой Федры. Никому и в голову не придет, что я зачем-то вернусь. Решат, что мы поплыли прямиком в Афины. Но мы сейчас отправимся на Наксос, это недалеко отсюда. Там отдохнем, и оттуда я тайком вернусь на Крит под покровом ночи, проберусь прямо во дворец и заберу Федру. Я верну тебе сестру, Ариадна. – Он посмотрел на меня таким открытым, ясным и прямодушным взглядом, что бешеная дрожь, сотрясавшая мое тело, стала униматься, дыхание замедлилось. – Я привезу ее к тебе, – он глубоко вздохнул, – и она станцует на нашей свадьбе.

Он говорил разумно. Возвращаться сейчас слишком рискованно, в любую минуту могут обнаружить, что двери Лабиринта открыты, а сам он ограблен. Как только поднимут тревогу – мы в опасности, а Тесей, сколь он ни могуч, против целой армии в одиночку не выстоит. Сестра моя и впрямь смела и хитроумна. Она не проговорится, это точно, и, надеюсь, не разуверится, что мы за ней придем.

За спиной Тесея уже рисовались очертания большого корабля. К которому царевич подтягивал нас быстрыми точными гребками. С борта свешивалась веревочная лестница.

Опять мне показалось, что земля разверзается у ног. Опять прозвучали слова Дедала: тебе придется покинуть Крит навсегда. Я оказалась посреди океана, оказалась с мужчиной, уничтожившим отраду и гордость моего отца. А значит, сожгла за собой мосты, и обратно по пеплу уже не пройти, как не пройти по лунной тропе, пролегающей по водам.

Тесей подсадил меня. И я послушно, поперечина за поперечиной, стала взбираться по лестнице, подтягиваясь вверх, хоть веревка жгла руки. Подол отяжелел – намок, еще когда я брела по прибою, косы, так старательно заплетенные матерью, растрепались. Люди Тесея помогли мне влезть на борт, и я подумала, что, вероятно, сплю. А когда проснусь в кносском дворце, афиняне будут мертвы, мы же так навсегда и останемся жить в тени Минотавра, затаив дыхание и ожидая неизвестно чего.

Вот только Минотавр умер, я видела его разбросанные кровавые останки. А теперь стояла на палубе вражеского корабля – одинокая женщина среди чужих мужчин, женщина, у которой не было больше родины. Стражники не пустятся в погоню, чтобы защитить мою честь. Если за мной и придут, то только ради страшной мести. Я подумала о тонущей Скилле.

Тесей легко спрыгнул на палубу. Черные паруса вздымались, рябили на ветру. Люди зашевелились, слились друг с другом, принявшись за привычную работу – каждый делал свое дело, и все действовали слаженно, как один. Деревянная палуба под нами тоже пришла в движение – корабль побежал по волнам.

Подошел Тесей. И снова обвил меня руками, на этот раз – с нежностью. Я прислонилась к его крепкому громадному торсу.

– Идем, – сказал он ласково. – У тебя платье все мокрое. Не для того я спас тебя и увез с Крита, чтобы теперь заморозить насмерть.

И он повел меня к ступеням, уходившим под палубу.

Я следовала за ним. На меня снизошло удивительное спокойствие. Что сделано, то сделано. Я думала, что изумляться уже не способна, но, увидев гору сокровищ, поблескивавших у подножия лестницы, ахнула. Знакомых мне сокровищ. Драгоценные камни, нитки жемчуга, богато украшенные мечи и дорогие ткани были кое-как свалены в кучу. И куда ни глянь, всюду лабрис – высечен на рукоятях, вышит на шелках, отчеканен, выстрочен на всякой вещи. Пока Тесей сражался в Лабиринте, его люди, видно, грабили тайком дворец.

– Наверняка здесь найдется сухая одежда, – сказал царевич и учтиво удалился.

Я разинула рот, увидев добычу афинян и представив, как разъярится Минос – его ущерб и без того велик! Протянула руку к платью, принадлежавшему когда-то Пасифае, хоть она не носила его уже много лет, погладила драгоценную ткань. Порадовалась, что будет у меня память о доме. Подвеска, подаренная Дедалом, по-прежнему поблескивала на моей груди – только эту частичку Крита я и собиралась забрать с собой. А теперь взяла в руки платье Пасифаи, тяжелая ткань струилась меж пальцев. Вспомнилось, как ослепительно блистала мать в этих бронзовых шелках. А я, интересно, заблистаю?

Мы с Тесеем стояли на палубе, смотрели в простиравшиеся позади морские дали. Я устроилась в теплом убежище его объятий, так мы и плыли в ночь. Почти не разговаривали, но его надежная близость успокаивала и без слов. Веки мои временами тяжелели, Тесей же не терял бдительности, ожидая чего угодно. Лишь когда заря прожгла в дальнем краю неба розовую полоску, мы увидели землю. Наксос виднелся впереди, горные перекаты темнели на фоне розовеющих небес. Ни разу не покидавшая Крит, я перегнулась через борт, силясь увидеть хоть мельком новый мир за пределами моей родины. На корабле уже вовсю кипела работа, но я зачарованно разглядывала Наксос, принимавший все более четкие очертания, и даже не заметила, как мы опять оказались в лодках и направились, ведомые Тесеем, к маленькой бухте.

По золотым пескам Наксоса я ступала, будто во сне. Необычайность произошедшего за два последних дня притупила мою способность испытывать тревогу, смятение, страх. Казалось, я плыву над берегом, едва касаясь земли, в голове стоял туман. Остров был прекрасен – мелкие воды бухты искрились в ярком утреннем свете, горы, поросшие бурыми, выгоревшими кустами, приветливо простирались вокруг, а среди них тут и там виднелись приземистые зеленые деревья, которые дружелюбно протягивали ветви, предлагая опаленным солнцем путникам укрыться от зноя в тени.

Где, интересно, мы найдем приют, где отдохнем? Я не видела вокруг никаких признаков жизни.

– Ты знаешь это место? – спросила я. – У тебя здесь друзья, они нас укроют?

Тесей рассмеялся, крепко взял меня за руку и повел вдоль берега.

– На Наксосе никто не живет. Мы остановились здесь по пути на Крит. Знали, что после побега нам понадобится место для передышки, и хотели посмотреть, нет ли тут каких угроз, безопасно ли.

Тесей шел быстро, решительно и целеустремленно. Я спотыкалась, стараясь не отставать, ноги утопали в мягком песке. Не получалось у меня шагать так легко и широко, как он. Солнце припекало, кружилась голова.

– Так здесь безопасно?

– Звери нас не потревожили, разбойники тоже, – ответил Тесей. – Как видно, остров теперь необитаем.

– Теперь?

Солнце припекало, и у меня кружилась голова.

– Кто-то здесь жил, похоже. Но их давно нет, и остров этот только наш. – Он глянул на меня, добавил, смягчившись: – Уже недалеко. Здесь нам ничто не угрожает. Я защищу тебя от любых угроз.

Я укуталась в эти слова и пошла за ним дальше, находя успокоение в прямолинейной простоте его высказываний. Осознание чудовищности сделанного мной наступало проблесками. Я лишилась дома и вернуться туда не смогу. Лишилась родных, они теперь отрекутся от меня. Я знала, что это правда, но вполне осознавала ее лишь вспышками. Несусветная, немыслимая истина коротко ослепляла и снова меркла, оставляя мимолетное ощущение страшной утраты.

Мучимая своими сумбурными мыслями, я не сразу заметила, что мы остановились, а потом почувствовала взгляд Тесея. Подняла голову, не понимая, почему не идем дальше. Перед нами был каменный дом – маленький, скромный, но очень славный.

– Ты же сказал, остров необитаем.

– И уже давно, – подтвердил улыбающийся Тесей.

Толкнул дверь и сделал мне знак рукой, приглашая войти.

Внутри было темно и прохладно. После ослепительного дневного света я силилась разглядеть в полумраке хоть что-то. Затхлый воздух щекотал горло.

– По-моему, этот дом построил бог, – сказал Тесей, провожая меня сквозь сумрак.

Мы оказались в вытянутой кухне, и я провела пальцем по крышке широкого дубового стола, стоявшего посередине, по тонкому слою скопившейся на нем пыли. Пылинки от моего прикосновения поднялись и закружили в мягком сером свете.

– Бог? В таком скромном жилище?

Я усмехнулась. Боги обитают в мраморных дворцах, пьют из золотых кубков, возлежа на пышных ложах. Не живут они в каменных хижинах на необитаемых островах.

– Уединиться захотел, не иначе, – ответил Тесей, кажется, меня поддразнивая.

– Это зачем же?

Уединяться боги не любят, думала я. Им нужно поклонение, чтоб благоденствовать, нужны дымящиеся алтари, заваленные подношениями, к которым идут и идут тысячи просителей.

Миновав короткий проход, Тесей стал подниматься по узкой лестнице. Я последовала за ним, чувствуя под ногой гладкий, истертый камень.

– Чтобы спрятать любовника или любовницу от назойливых глаз, – беспечно отозвался Тесей, и мы, завернув за угол на самом верху, оказались в другой комнате.

Посередине стояла широкая кровать, устланная богатыми золотистыми шелками и мягкими покрывалами. Тесей был, как видно, прав. Эта чрезмерная роскошь никак не сочеталась с очаровательной скромностью жилища. Такая кровать годилась для бога: может, сам Зевс миловался здесь со смертной, стараясь утаить ее от ревнивой жены Геры. Если так, что, интересно, сталось с этой женщиной? У Зевса ведь было много любовных приключений, но по знаменитому своему легкомыслию он и не думал вот так их скрывать, и о мести Геры чего только не рассказывали. Во всех этих историях именно женщине, всегда женщине, будь то беззащитная служанка иль царевна, приходилось расплачиваться. Мстительная белорукая богиня проклинала ее, обрекая скитаться по земле, не находя пристанища, или превращала в неуклюжую медведицу, мычащую корову, а то и в пепел. Не слишком ли дорогая плата за то, чтобы, поправ все законы, управляющие нами, лечь с богом в золотую постель, думала я.

Воздух в комнате загустел. Я уже нарушила все законы, какие могла. Узкое высокое окошко впустило луч света, в отдалении тихо плеснула волна, а вот команды Тесея или освобожденных из плена афинян не было слышно. Где-то там, далеко, отец, наверное, уже раскрыл мое предательство и отправляет стражников ловить меня по всему Криту. Но здесь мы с Тесеем надежно спрятаны.

Сделав над собой усилие, я подняла глаза и встретила неотрывный взгляд Тесея, прохладный, зеленый. Да, я нарушила связующие наше общество законы, но разве не ради великой цели? А если нарушила столь многое, может, и терять уже нечего?

Пропасть развезлась у моих ног, но со мной Тесей, он защитит. Лишь рядом с ним мне место на этом свете, другого нет. А я другого места и не хотела с тех пор, как Тесея увидела.

Завтра он тайно увезет с Крита мою сестру, и Федра будет на нашей свадьбе. А сегодня мы совсем одни.

Отвага, страсть и непокорность вновь вспыхнули во мне и обожгли, как там еще, в Кноссе. Сомнений больше не оставалось. Я привлекла к себе Тесея и не противилась, когда он уложил меня на шелка и мягкие покрывала, в постель, годившуюся для бога.

Глава 11

Проснувшись, я сразу почуяла неладное. Открыла глаза во мраке. Что-то необыкновенное ощущалось в окружающей пустоте. Тесея явно не было рядом, и внутри зажегся крошечный пока огонек страха.

Где же он? Завернувшись в золотистый шелк, я тихонько подошла к окошку. Маленькому и высокому – пришлось на цыпочки встать, чтобы выглянуть. Серый свет едва брезжил, гасли звезды – близилась заря.

А в доме царила тишина. Не знаю, где вчера отдыхали спутники Тесея, но здесь никого больше не было, только мы вдвоем. Тесей принес из кладовой еду, которую они оставили тут про запас по пути на Крит, – немного солонины, черствого хлеба и оливок. А еще сладкое густое вино. Вышел настоящий пир. Тесей лежал рядом, опершись на локоть, прихлебывал вино, блуждая взглядом по моему телу, и улыбался. Но нет, он не в кладовой сейчас, не ищет там еду на завтрак, я была уверена, и уверенность эта холодным камнем упала на дно желудка. Уж очень тихо в доме.

Я поплотней завернулась в шелк. Такой холодный и скользкий, что тоску навеял по теплым объятиям Тесея. Но где же он? Дом заполнили тени.

– Тесей! – позвала я и вздрогнула, так тоненько задрожал мой голос.

Понимая, что никто не ответит, я все же напрягала слух: вот сейчас по дому раскатится ободряющий голос Тесея. С ним уединение стало желанным, а неизвестность заманчивой. Как будоражило чувство, что мы одни остались на земле, как ужасало чувство, что я осталась одна.

В хижине и искать-то было негде. Наверху, кроме спальни, располагалась всего одна комната с ткацким станком, который давно уже не работал – густо зарос пылью. Что за женщина за ним сидела и как давно? Изображала ли на своих коврах происходившее с ней здесь? Вид этой рамы с перекладинами зацепил какую-то безутешную струнку в душе. Нет больше ткачихи, исчезло всякое свидетельство о ней. Тревожный внутренний голосок донимал все сильнее.

Я поспешила вниз. В кухне было тихо и сумрачно, ничего не изменилось со вчерашнего дня. Вот полоска, что я нарисовала пальцем на столешнице, в пыли. Вот еще одна комната с ложем, но Тесея и тут не видно. Наконец я распахнула последнюю дверь, которая вела в квадратный внутренний дворик. Небо светлело, и, ступив на прохладные плиты, я ощутила пасмурное дуновение ветерка, прошелестевшего по щеке. Посреди двора на лепном постаменте стояла небольшая мраморная статуя. Юноша, голова в ореоле кудрей, губы изогнуты в довольной улыбке. В руке сжимает кубок, а значит, это Дионис, бог вина и удовольствий. Здесь, в холодном заброшенном дворе, его веселье казалось неуместным до нелепости.

Я прошла меж двух столбов, поддерживавших крышу, и оказалась под рассветным небом. Сегодня заря не блистала розовым и золотым, утро вяло пробивалось сквозь мглистые облака. Вглядевшись в туманную дымку, я снова позвала:

– Тесей! Тесей!

Может, он на берег пошел, к своей команде? Видно, мы собираемся отплыть рано утром, и он готовится. Наверняка все хотят вернуться в Афины как можно скорей. Я огорчилась, пробудившись в одиночестве, но Тесей просто решил дать мне поспать подольше и, когда настанет время отправляться в путь, придет меня будить.

Я пошла дальше, прочь от дома. Солнце уже сжигало туман, можно было осмотреться и собраться с мыслями. На западе островом еще владела ночь, в темноте проступали смутные очертания немых, дремлющих гор. Заслонив глаза рукой, я повернулась на восток, где в сером небе, над самым горизонтом висел красно-желтый шар. Двинулась к нему осторожно, камни ведь неровные, а ноги у меня босые. Прислонившись к валуну, оглядела морскую ширь.

Необозримый океан, вздыхая, зыбился передо мной, волны, поднимаясь, тихо приливали к берегу внизу. Вчера мы взбирались к дому крутой тропой, и камень, к которому я прислонилась, опасно нависал над краем обрыва. Восходящее солнце разлило по волнам янтарный свет, и, пробежавшись взглядом по сияющей дорожке, я увидела, хоть и не поверила глазам, большой корабль, уверенно следующий своим путем. Вне всяких сомнений, корабль Тесея, ведь паруса над ним вздымались черные.

Они что, нас бросили? Команда его предала? Но почему? Это же бессмыслица. Тесей афинский царевич и герой, их всех прославивший. Зачем без него возвращаться?

Но если команда его не бросила… Может, они возвращаются на Крит за Федрой? Да нет, они не отправились бы туда при свете дня, да еще и ни слова мне не сказав. По какой-то другой причине афиняне отбыли украдкой. Объяснений этому не находилось, и ползучий страх, не покидавший меня с момента пробуждения, захватывал тем сильней, чем дальше корабль уходил от Наксоса – не туда он направлялся, откуда мы явились, не обратно к Криту с восходящим солнцем вослед, а шел неуклонно в противоположную сторону.

Во рту пересохло, и я сползла на землю, прислонившись спиной к камню. Если бы не эта прочная опора, и вовсе свалилась бы с обрыва в пенившееся внизу море.

– Стойте! Вернитесь! – хотела вскрикнуть я, но голос застрял в гортани, и вышел лишь хриплый шепот. Как ни кричи, на палубе меня не услышат.

Может, это недоразумение? Может, Тесей решил, что я последовала за ним? И корабль вот-вот развернется, едва царевич поймет, что я не на борту? Или от громадного корпуса корабля отчалит лодка, и Тесей направит ее обратно к берегу, за мной?

Но с чего он взял, что я последовала за ним? Как бы я отыскала дорогу на берег в темноте, на незнакомом острове?

Несколько долгих цепенящих мгновений я не могла пошевелиться, а потом, ощутив лихорадочный прилив сил, кинулась бежать, обогнула камень. Берег, мне надо на берег. Надо как-то вернуть их, а может, они лодку оставили, и тогда я сама догоню корабль. От рыданий выворачивало грудь, а я ползала по краю утеса в поисках тропы, что-то крича вслед безразличным черным парусам, колыхавшимся на ветру и увозившим от меня Тесея. Скользя, спотыкаясь, сбивая ноги в кровь, я спускалась по круче, пока не выбралась наконец на золотой песчаный простор. Пошатываясь и еле переводя дух, двинулась вдоль берега. Корабль уже превратился в пятнышко в непредставимо огромном пространстве моря. Солнце совсем взошло, залило все вокруг ярким светом.

Я озиралась по сторонам, не в силах постичь представавшее перед глазами. Безлюдье. Голый песок. Чудь поодаль – кострище, холодная зола. Дикий страх когтями разрывал нутро.

Черные паруса. Афинский корабль отошел от родных берегов под черными парусами – в знак скорби, ведь вез он обреченных на смерть. Эгей просил сына сменить их на белые, если он будет возвращаться домой, а команду – оставить черные, если Тесей потерпит поражение и погибнет на Крите, – царь хотел сразу, лишь завидев сыновий корабль, узнать правду и так или иначе положить конец мучительному ожиданию. Паруса по-прежнему были черные. Мог Тесей погибнуть? Тесей, живой и теплый, которого я обнимала каких-то несколько часов назад. Оступился, упал со скалы и разбил голову? И тогда команда взяла его останки и отправилась своей дорогой, во мне уже не нуждаясь.

Что хуже? Если Тесей умер или если покинул меня? Колени подогнулись. Жесткие песчинки кололи голое тело, шелк, которым я обмоталась, порвался и испачкался, пока ползла по горному склону. Я закричала что было мочи вслед уплывающей навстречу солнцу черной точке, уже исчезавшей, и кричала, пока не ощутила во рту вкус крови.

Почему он не привязал меня к кораблю, не утопил, потащив за собой? Милосердней было бы, чем обречь на такую бескровную, сухую смерть. Я предпочла бы биться в бурлящих волнах и видеть лицо своего судьи – его лицо. Но это! Оставил меня тайком, спящую и, поспешив на корабль, без промедлений снялся с якоря, даже парусов не сменил – не поднял победоносные, белые, – так хотел от меня отделаться… Мысли мои беспомощно метались.

Я обхватила колени руками, чтобы не тряслись. Должно быть объяснение – другое объяснение. Когда смогу встать, то все выясню – может, они оставили какой-то знак, я найду его, пойму, в чем дело, а там и корабль вернется. Как только найду в себе силы, поднимусь и все разведаю. Но пока я могла лишь сидеть на песке, стараясь держать себя в руках, и наблюдать, как корабль, превратившийся в пятнышко, пропадает в бездонной пучине голубого неба, оставляя меня на Наксосе совсем-совсем одну.

Глава 12

Не знаю, сколько времени я просидела, вперив взгляд в морскую даль, будто могла силой мысли заставить корабль Тесея явиться вновь. Но в конце концов, совладав со своим телом, оцепеневшим от потрясения, поднялась. Я по-прежнему, с упорством, засевшим в самой глубине нутра, надеялась найти некое послание, которое заверило бы, что покинули меня не навсегда, все объяснило бы, и опровергло, и посулило благополучный исход.

И нашла кое-что, но от этой находки горячка потухла сразу, будто меня окатили ледяной водой. Я ахнула, весь воздух, кажется, выпустив из груди, когда встала на колени у кострища, которое оставили спутники Тесея, и увидела обложенные камнями аккуратные свертки. Солонина. Завернутый в листья сыр. Бочонок воды и немного вина – того самого, что мы с Тесеем вчера пили. Оливки. Хлеб. Припасов дней на пять или шесть.

Я помогла Тесею выйти из Лабиринта, спасла четырнадцать афинян и обрекла на смерть собственного брата, а взамен мне отпущена какая-нибудь неделя жизни в изгнании, в плену необитаемого острова.

Меня будто ударили, из саднящего горла вырвался жалобный вой. В голове грохотало, но мне послышался как будто и другой, давно знакомый звук – топот копыт по камням, а потом я оказалась в зияющей, головокружительной воронке бесчисленных извилистых ходов, которая засасывала меня в свои зловонные глубины. Не знаю, ослепительный жар солнца был тому причиной или неутоленные с тех самых пор, как я проснулась в одиночестве, голод и жажда, но щека моя вдруг ощутила жесткий песок, а потом меня поглотил наползающий мрак, унесло в пустоту спасительное забытье.

Очнулась я, уже когда спустился вечер. Я села, и песок оцарапал лицо, посыпался из волос, налипший прежде на мокрые от слез завитки. Ощутив свирепую жажду, я схватила оставленный афинянами бочонок, плеснула воды в нашедшуюся тут же глиняную чашу, стала пить большими, долгими глотками. Но вдруг остановилась. Вода, пусть и теплая, безвкусная, бальзамом лилась в пересохшее горло, и я бы пила и пила, но нельзя. Неизвестно, насколько придется растянуть этот единственный бочонок. Облегчение, подаренное водой, тут же растворилось в отчаянии. От лихорадочной безысходности этого дня все во мне будто вымерло, осталась лишь безжизненная, ноющая пустота, и кости налились свинцом, и кровь, загустевшая, как смола, лилась по венам еле-еле. Ну выпью я сейчас все до последней капли, и что изменится? Или пролью на песок – пусть пропадает? Все равно вода скоро закончится, и тогда мне останется лишь умереть от жажды. Если только…

Я обежала взглядом просторный берег. Тесей сказал, что диких зверей на острове не нашлось. Но кто знает, можно ли верить хоть одному его слову?

Я поплотней завернулась в простыню. Так какой у меня выбор? Погибнуть от жажды? Быть растерзанной голодными зверями? Я зажала рот, чтобы не расплакаться. И вдруг почувствовала себя такой беззащитной, что по телу озноб пополз от ужаса. А как же флот Миноса? Наверняка он уже снарядил корабли, они вышли в море и разыскивают нас. Я знаю, что он сделал со Скиллой, предавшей своего отца, а какое наказание Минос уготовил для собственной изменницы-дочери?

Я поднялась с трудом, едва не упала – онемевшие ноги запутались в испачканной золотой ткани. Собрала еду, которую мне оставили. Я не знала, голодный медведь страшней, или хищный волк, выбегающий из леса, или критские корабли под багровыми парусами, возникающие на горизонте. Обратно направилась тем же путем, которым, как мне казалось, пришла сюда, а бочонок с водой покачивался в руке, и тяжесть его меня приободряла. Вчера мы с Тесеем поднимались не слишком крутой тропой, но вряд ли я бы ее вспомнила, а значит, оставалось лишь взбираться по головокружительному склону, с которого кое-как удалось съехать утром.

Я несла с собой еду и питье да к тому же придерживала рваную шелковую простыню, заменившую мне платье. Срамиться здесь было некого, но подумав, не сбросить ли ее, я поежилась. Остров, еще вчера казавшийся таким приветливым и милым, сегодня враждебно ощетинился сотней скрытых угроз. Опять я проглотила слезы. Если дам им волю, то уже не остановлюсь. Истаю, как Эхо, так плакавшая по тщеславному, холодному Нарциссу, что остался от нее лишь слабый голосок – носится теперь в воздухе. Поэтичная смерть. Безболезненная. На этом острове меня ждет совсем другая.

Я карабкалась по крутой каменистой тропе, и дыхание учащалось. Страхи переполняли меня, и я уже с трудом различала, что впереди, так занят был мой разум, воображая всевозможные ужасы. Мне виделась размазанная по критским пескам плоть и кровь Минотавра, и жадно выпитая вода неприятно плескалась в животе, и кислый привкус желчи поднимался изнутри. Я приложила ладонь к взмокшему лбу, подышала, прикрыв глаза, глубоко и прерывисто. И приказала себе: иди, Ариадна. А подняв голову, едва не рассмеялась от облегчения, потому что наверху, совсем недалеко, увидела домик.

Укрывшись наконец во внутреннем дворе, я благодарно сбросила ношу – бочонок с водой и другие припасы в тенистом уголке. На остров уже спустилась ночь, лишь над самым горизонтом светилась еще янтарная полоска. Я оглядела темное море. Кораблей Миноса не видно, и то хорошо.

Если вдруг Минос узнает, что Тесей возвратился в Афины без меня, станет он, интересно, разыскивать старшую дочь? Это я помогла афинянам – здесь у отца сомнений не возникнет. Мое исчезновение – прямое доказательство соучастия. Но услышав, что Тесей прибыл в Афины единоличным триумфатором, не разделив блестящей славы с невестой, догадается ли Минос, какая судьба меня постигла?

А если он узнает правду – что благородный герой, ради которого я предала отчизну, меня бросил, – узнает даже, что я осталась одна не где-нибудь, а на Наксосе, пошлет ли за дочерью корабль, будет ли так расточителен? Да разве сможет отец придумать для меня пытку хуже изгнания, хуже полного одиночества? Сердце екнуло. Безразличие Миноса будет мне наказанием. Зачем преследовать меня по морям, можно ведь просто бросить здесь, и я, зачахнув в одиночестве, останусь неоплаканной, непогребенной. А если никто не совершит надо мной погребальный обряд, значит, нет мне хода в сумрачное царство Аида. Если – верней, после того как – я умру на этом острове, здесь мой одинокий дух и будет скрываться вечно. Миносу меня возвращать ни к чему.

Двигаясь безотчетно, я повернулась, прошла в дом. Ни звука. Смятая постель, какой я и оставила ее сегодня утром. Я сбросила с себя грязный, изорванный шелк. Забралась в мягкую кровать – ноги и руки ныли от усталости, а сердце сгорало от боли. Бесцельно поводила рукой по тому месту на простыне, где Тесей лежал прошлой ночью, когда я изведала счастье за гранью вообразимого. Завернулась в покрывала, завернулась покрепче, представив, что это руки Тесея. И так лежала, уставившись в пустую, неподвижную ночную тишь, пока не уснула.

Снилось мне, что вижу на горизонте корабль под черными парусами – вырастая, он приближается к острову. Я бегу на берег, распущенные волосы развеваются позади, сердце в груди мучительно скачет. И вот Тесей уже шагает по воде мне навстречу, я бросаюсь к нему, и оба мы мокрые от соленых брызг. Он заключает меня в объятия, окружает теплом, берет под защиту, сжимает все сильней и сильней. Волны вскипают, и я уже с трудом стою на ногах, но Тесей меня держит, и мы ныряем в прохладные зеленые воды. Необоримый океан затягивает нас, но я крепко ухватилась за Тесея и не тревожусь, что мы уносимся, вертясь, все дальше в глубину. Вода смыкается над моей головой, и я с трудом различаю хоть что-то в зеленоватой тьме, но Тесей не отпускает меня, и мне не нужен воздух или солнечный свет, я могу оставаться в холодной пучине сколько угодно, пока он обнимает меня. Но когда я крепче хватаюсь за него, руки мои смыкаются вокруг пустоты – ничего нет, кроме соленой воды, которая заполняет нос и рот, и я отчаянно кричу, пуская беззвучные пузыри под толщей могучего моря, и падаю в черную, как ночь, бездну, одна-одинешенька.

Я проснулась от криков, разрывавших гортань. Сквозь узкое окошко высоко над кроватью в пустую комнату вливался золотистый солнечный свет, но я дрожала, оставаясь во власти безбрежного холодного океана печали, который затопил меня, смыл всякую надежду.

Тесея нет. Тесея нет, его нет, нет.

Идти было некуда, но и в постели оставаться я больше не могла ни минуты. Беспокойная жажда действия охватила меня, я лихорадочно оделась – в то самое шелковое платье цвета бронзы, другого не было. Неподходящий наряд для узницы, или изгнанницы, или как меня теперь назвать – и не царевна, и не пособница, и не сообщница, и не жена.

Движения мои были судорожны, неуправляемы – деревянные пальцы не слушались, тело отказывалось повиноваться. Заслышав малейший шорох, я озиралась по сторонам, дергая головой, и не знала, радоваться или ужасаться, ведь коварный разум заставлял поверить, что звуки эти производит другая живая душа. Такие наваждения мучили меня еще много одиноких дней и ночей. Когда воображение особенно разыгрывалось, я слышала шаги на лестнице, и сердце сжималось от радости: Тесей вернулся! Потом леденело от страха – вдруг это разбойник, или пират, или какой-нибудь отчаянный моряк, выброшенный на берег, пришел за мной? А то и мстительный бог – я ведь так много преступлений совершила и заслуживаю наказания. Может, нашелся такой – смотрел-смотрел на мои слезливые страдания и пришел унять меня наконец, чтобы не плакала, не причитала, не посылала на крыльях ветра свои бесплодные молитвы и не мешала богам благодушно пировать в золотых чертогах.

Я лежала в яме ночи, объятая чернотой, простиравшейся до пределов вечности. Слышала, как стучат копыта, как вырывается воздух из бычьих ноздрей и, вцепившись в покрывала, отчаянно пыталась схорониться, задержать дыхание, но, когда под плотно сомкнутыми веками начинали уже вспыхивать звезды, выныривала на поверхность глотнуть воздуха, с ужасом думая, что же сейчас увижу.

Дни напролет я бродила бесцельно. Но только по знакомым местам – исследовать остров дальше не решалась. Ходила по скалам, по берегу, часами разглядывала ровный морской простор. Так и остававшийся пустым.

Я растягивала оставленные Тесеем припасы. Пустота грызла меня изнутри, но, видно, не от голода. Еда казалась безвкусной, тяжелым камнем ложилась на дно желудка. Мучила жажда, но пить я старалась крохотными глотками, и унять беспрерывный стук в висках не удавалось. Шелковое платье висело на мне, грязное, выцветшее, изорванное об острые выступы скал, среди которых я ходила каждый день без всякой цели от дома к берегу и обратно.

Конечно, я размышляла, и на удивление спокойно, а не покончить ли со всем поскорей. Тесей не оставил мне по-дружески ни ножа, ни клинка, чтобы я могла вонзить его в свою предательскую грудь и милосердно пресечь такую жизнь. Я могла бы броситься со скалы в жадные волны и даже, встав над пропастью, обдумывала это. Какой восторг, должно быть, – пронестись по воздуху, упасть в его невесомые объятия и на несколько восхитительных роковых мгновений почувствовать себя свободной. Вот только конец меня ужасал – падение в ледяную воду и беззвучный крик, разрывающий грудь, лишенную воздуха в соленых глубинах. Но я до сих пор цеплялась за обрывки надежды. Уповая вопреки всему, что Тесей сжалится надо мной, смягчится и, может, вернется и спасет меня.

Один из череды унылых дней я проводила во внутреннем дворике, безучастно наблюдая за солнцем, совершавшим свой путь от одного края неба к другому, и вот тогда-то увидела виноградную лозу, растущую прямо за домом. Увидела впервые и удивилась, как не заметила ее раньше. Толстые древесные стебли, изгибаясь, переплетались друг с другом, листва, образовавшая густой навес, покачивалась, трепетала на ветру. А в ней гнездились, поблескивая, пухлые, тяжелые гроздья лиловых виноградин.

Я просто лежала на камнях, убивая время. Сил ходить туда-сюда под жарким солнцем уже не было. Но при виде винограда в груди моей колыхнулась, встрепенулась надежда. Припасов в кухне осталось немного – корка черствого, каменного хлеба да, может, горсть оливок. А сколько воды? Мало, уж это точно. Я считала каждый глоток, с ужасом представляя, что будет, когда осушу бочонок до дна. Но виноград! Как сладко он полопается на языке, и вкусная мякоть соком оросит иссохшую пустыню рта… Я поднялась – радость и воодушевление подтолкнули меня – впервые с тех пор, как скрылись из виду черные паруса, хоть что-то обнадеживало. Но как я раньше не заметила эту лозу, не возникла ли она здесь прямо в таком виде и именно когда понадобилась мне? Я побежала к винограду, будто опасаясь, что он растворится в воздухе так же внезапно, как, кажется, и появился. Никакого стеснения не испытывала – к чему приличия, когда ты последний выживший на земле? Есть вдруг захотелось зверски. Я отрывала виноградины и набивала в рот, утоляя голод, какой и не помню когда испытывала.

Этот виноград стал для меня откровением: как же прекрасна бывает пища, если по-настоящему голоден! После сухих да соленых припасов, которые я распределяла по дням, все уменьшая и уменьшая порции, эти спелые, сочные плоды казались чудом. И пока я ела, в голове зажглась искорка мысли: ведь этот остров может преподнести и другие дары, и если найти и запасти достаточно, чтобы прожить…

Тут я оборвала себя. Надежда вспыхнула и угасла. Что толку? Даже если найду орехи, ягоды, зелень какую-нибудь и смогу прокормиться, какая жизнь ждет меня здесь, совсем одну?

Я изгнанница, предательница, всеми брошена и лишилась всего.

Тяжкая безнадежность повисла на мне свинцовой гирей с тех пор, как уплыл Тесей, и от горя в теле моем открылась рана, будто меня выпотрошили, будто он рассек меня мечом. Сейчас, однако, изнутри поднималось другое чувство. Сдержать его я не могла, не было места внутри, а потому закричала – протяжно, громко и яростно. Из уст моих бессвязным потоком извергались ядовитые ругательства – будто горящие, отравленные стрелы. Больше всего я ругала Тесея, обзывала словами, каких и знать не должна была, но и на Миноса изливала клокочущий гнев, и даже на Посейдона – эти мужчины и боги играли нами, отвергали, воспользовавшись, смеялись над нашими горестями или вовсе забывали о нашем существовании.

– Да без меня тебе бы не жить! – кричала я Тесею через скалы и безразличный океан. – Сгнил бы в Лабиринте, одни кости остались, не спаси я тебя! Не герой ты, а предатель и трус!

Я согнулась пополам. Не было сил продолжать. Слезы текли по лицу от страшного разочарования – я пожертвовала собственным братом, чтобы умножить славу Тесея, только и всего. Он будет хвастать, как убил Минотавра и раскидал его кости, а меня и не подумает благодарить, словом не обмолвится о моем участии, о моей жертве и помощи. И не расскажет, что украдкой ушел до зари, ускользнул, пока я спала, ничего не подозревая. Этому постыдному побегу не место в хвастливой истории, ведь правда? Я вспомнила рассказы Тесея о славных подвигах, пленившие меня и мою сестру. И мрачно задумалась, а чего он не рассказал. Сколько женщин до меня бросил на своем пути? Скольких очаровал и соблазнил, склонил к предательству, прежде чем уйти, сколько женских судеб растер в прах в кулаке, все победы присвоив себе одному? Я подумала о Федре. Ведь и она его любила, сияла вся, а он ее бросил, и, разумеется, умышленно. Не собирался он брать с собой мою сестру, не входила она в его замысел. Сначала Федру бросил, потом меня.

Я уже стояла на коленях и задыхалась, ошеломленная собственной яростью, будто меня холодной водой окатили. Молотила руками по каменным плитам. С тех пор как Тесей покинул меня, я только и делала, что воображала его возвращение, представляла, как бегу и падаю в его объятия, прижимаю его к себе, умоляю остаться. И теперь эта картина, только застланная красной пеленой, опять неудержимо вставала перед глазами, но вместо того, чтобы обнять Тесея, я голыми руками отрывала ему голову, такой лютый испытывала гнев.

И снова вопль вырвался из гортани. Какой прок в винограде, какой прок в крупицах надежды? Я принялась срывать оставшиеся гроздья, швырять на камни, окаймлявшие края утеса. Виноградины лопались в стиснутом кулаке, пачкал руки лиловый сок, похожий на кровь – кровь брата, пролитую Тесеем с моей помощью, кровь, показавшую, что Тесей не оставил мне ребенка – без следа исчез, кровь, которая еще течет по венам, но скоро перестанет. Я умру здесь, умру одна на этом острове, и никто не будет меня оплакивать.

Часть вторая

Глава 13

Федра

Не один час я простояла на скале, вглядываясь в пустые черные воды, расстилавшиеся впереди. Тесей все ясно объяснил, и я точно ничего не перепутала. Потому и стояла, тихо, неподвижно, высматривая его. Нависавшая позади громада Кносса затмевала луну. И было очень темно, но я прождала не один час. Что Тесей одержит победу в Лабиринте, не сомневалась. Хотя в глазах Ариадны видела смесь неуверенности и страха, но сестра всегда трусит. А я нет. Времена до Минотавра я едва помнила. Не было в моем детстве безмятежных дней, мира и чистоты. Я как будто всегда знала, что чудовище есть. Знала, как лязгают его челюсти и выкатываются бешеные глаза. Мои колыбельные звучали безумным эхом голодных воплей этого чудовища, отражавшихся от стен в далеких закоулках его извилистого логова. Я не боялась, что все хорошее разрушится, ведь только руины и помнила, росла в грязных лохмотьях золотых времен, доставшихся сестре. Она знала, как это – все потерять, а у меня с самого начала ничего не было.

Я размышляла над рассказами Тесея. Сильного, доброго, доблестного Тесея. Такой не подведет. И я не могла его подвести. Поэтому всю ночь простояла на скале как вкопанная и не поверила глазам, увидев сочившуюся сквозь темные небеса серую зарю.

Как, утро? Но нам ведь не уплыть в Афины иначе как под покровом ночи. Я терла глаза, отказываясь признавать правду, но тусклая еще заря неумолимо надвигалась. Когда я спустилась с высокой скалы, где столько времени провела, высматривая в море хоть что-нибудь, все тело сводило судорогой, ныл каждый мускул.

Неслышно, как кошка, я кралась обратно в спящий дворец. Может, что-то случилось с кораблем и Тесей с Ариадной и заложниками не смогли уплыть, забились куда-нибудь? Тогда мое дело – отвлечь от них внимание, пока опять не спустится ночь. Надо вернуться в Кносс и изобразить полное неведение. Очень может быть, что от этого зависят их жизни.

Я всегда старалась держаться подальше от длинной лестницы, ведущей вниз, ко входу в Лабиринт, но на сей раз, набравшись смелости, подошла на цыпочках к краю провала и глянула вниз. Все было смутно в предрассветной мгле, ничего в этой яме толком не разглядеть. Сердце забилось быстрее. Только бы не услышать опять, как там, внизу ревет и мечется Минотавр, – от одной только мысли поежишься. Но он уже мертв, я была уверена, более чем уверена. К тому же я смелая. И загляну.

Я склонилась над самым краем. Кровь прилила к вискам – от бессонной ночи мне и так уже было дурно, а тут я еще свесилась вниз головой, заглядывая к чудовищу в яму. Зажмурилась на миг, потом заставила себя открыть глаза и с мрачной решимостью уставилась во тьму. День пробуждался, поднялся ветерок, и тяжелая дверь внизу, всегда надежно запертая, скрипнула, а потом медленно, с протяжным стоном отворилась. Тяжело ударилась о камень, заставив меня подпрыгнуть и отскочить, схватившись за сердце.

Так. Лабиринт открыт. Значит, Тесей справился, однако его нигде не видно, как и Ариадны с тринадцатью афинянами, но не могли же они раствориться в воздухе. Я соображала быстро. Побегу вокруг дворца, к парадному входу, он выходит на море с другой стороны. Если кто спросит, а это вряд ли, скажу, что ходила на берег встречать рассвет. Довольная своим замыслом, я скользнула в рассветный сумрак.

Думала, будет тихо, но, завернув за угол, к пышной входной колоннаде кносского дворца, услышала над его стенами громкие крики. Крики эти множились, отражаясь друг от друга, все часовые по цепочке вздрогнули, зашевелились. У меня пересохло во рту. Неужели корабль Тесея не успел скрыться и его заметили? Может, прямо сейчас меня ищут там, на берегу? Сердце мучительно перевернулось: и зачем я ушла, не дождавшись? Как теперь быть?

Но взглянув на ближайшего ко мне часового, я поняла, что смотрит он в небо, а вовсе не на море. Что они там увидели? Подкравшись поближе и приложив руку к могучей колонне, я осмотрела с высоты пустую ширь моря. Ничего. Потом подняла голову к небу, куда часовой смотрел. И вдруг прямо надо мной со свистом пронеслась птица – я таких больших еще не видела. Другая, поменьше, летела рядом, и обе неловко взмахивали огромными белыми крыльями. Я недоуменно прищурилась. Не бывает таких неуклюжих, нескладных птиц – мне, во всяком случае, не попадались. И тут на моих глазах птица побольше вдруг превратилась в нечто узнаваемое, хотя и совершенно невообразимое.

В крылатого человека. Летевшего сквозь мглисто-серые рассветные небеса навстречу восходящему солнцу.

– Это Дедал! – крикнул стражник, так близко, что я вздрогнула. – Дедал с сыном!

Я рот разинула. И стражники вокруг тоже. Им надо было что-то делать, пуститься в погоню, но как преследовать человека в облаках, я не представляла. И нам оставалось лишь восхищенно глазеть на это диво. Летели они неумело, и все-таки зрелище было поразительное. Похоже, великому мастеру удалось изготовить крылья для себя и маленького сына, прелестного Икара, который все время застенчиво улыбался мне при встрече из-под густых кудрей и охотно слушался меня, когда мы вместе играли. Я сочувствовала ему: мы оба взрослели рядом с голодным чудовищем, но Икар не имел привилегии царевны – сомнительной, но все же привилегии – однажды покинуть этот проклятый остров, пусть даже под руку с мужем, которого выберет мне отец.

Я помотала головой, силясь прояснить усталый разум. Дедал с Икаром были пленниками – может и в золотых цепях, а все же в цепях. Этого гения с острой мыслью Минос никогда бы не выпустил из когтей, и Дедал, опасаясь, конечно, подвергнуть опасности маленького сына, не смел предпринимать дерзких попыток побега – до той поры, пока его изобретательный ум не выдумает вот такого надежного способа. Ведь как ни скакали часовые Миноса, а поймать беглецов не могли, и те поднимались все выше, несомые вихрями.

Я наблюдала за ними с улыбкой, продолжая, правда, лихорадочно соображать, что могло случиться с остальными участниками нашего великого замысла. Отец и сын вырвались на свободу после стольких лет в неволе, и это было просто восхитительно. Даже отсюда я видела, что Дедал с Икаром ликуют, хоть они, ко всеобщей досаде, уже превратились в пятнышки на небосводе. Маленькая птица взлетала все выше – легкое тельце Икара беспечно кружило в воздушных потоках, уносивших его прочь от Крита. Дедал вел себя осторожней и оставался внизу, однако, задрав голову, делал сыну знаки рукой, отчего терял равновесие, резко снижался, заваливаясь на бок, но потом снова взлетал.

А Икар ничего не замечал. Взглянув на восходящее солнце, мальчик издал громкий восторженный вопль, и голосок его эхом разнесся над волнами. Икар летел за золотой колесницей Гелиоса, по головокружительной дуге все выше в небеса. Он смеялся и визжал так радостно, что не слышал летевшего внизу отца, чьи предостерегающие крики превратились уже в отчаянные мольбы. Мягкие белые перья посыпались с крыльев Икара – одно, два, а потом и целый шквал, будто необъяснимый снегопад разразился посреди лета.

В последний раз мальчик взмыл вверх, описал большую дугу и вдруг камнем рухнул из поднебесья в холодное море, а позади вереницей кружили отлетевшие перья. Волны мигом сомкнулись над его головой, и Икар сгинул.

Я ахнула. А увидев, как покачнулся Дедал, уж подумала, не пойдет ли и он на дно. В смятении кружил отец над ненасытным морем, забравшим сына, а потом запутался в огромных белых крыльях, но тут же расправил их вновь, и ветер понес его прочь. Мгновение – и он исчез в небесной бездне.

Ошарашенные стражники стали приходить в себя. Поднялась большая суматоха, ведь надо было поскорее известить Миноса, но все тряслись от страха: доложишь первым – гнев на тебя обрушится, сразу не предупредишь – накажут за промедление. Меня никто и не заметил, хоть я стояла рядом, потрясенная. Море не вынесло Икара на поверхность, и сердце мое разрывалось при виде пустынной водной глади. Только что он ликовал, полный жизни, и вдруг его не стало. Я ничего не могла понять.

Цель достигнута – Минотавра больше нет, и даже Дедалу удалось бежать с Крита. Так почему я до сих пор на этом скалистом берегу, растеряна и сбита с толку не меньше перепуганных стражников? Ничего другого не оставалось, как последовать за ними во дворец и узнать, не видел ли кто Ариадну, Тесея и прочих афинян, а уж тогда напрячь усталую голову и что-нибудь придумать.

В тронном зале я застала немыслимую картину. Моего холодного, невозмутимого, бесстрастного отца, чье суровое достоинство управляло всей моей жизнью, было не узнать. Схватившись за голову, он орал что-то бессвязное, как безумный. Ошеломленная, я наблюдала за ним от дверей, а он топал ногами по каменному полу, да так, что у сандалий уже ремешки порвались и подошвы треснули. Оглядевшись, я увидела неподалеку мать – волосы рассыпались по плечам, стоит, уставившись в одну точку, на роспись с дельфинами над троном. Голубые плитки поблескивали, и она, может, воображала себя таким дельфином, ныряющим в теплые воды где-то далеко от этого дворца и от деспота, который, выкрикивая невнятные проклятия, скакал вне себя от гнева перед объятыми ужасом придворными. Легкая улыбка на миг озарила ее лицо, и это мне не показалось.

Я подошла к ней боком. Позвала осторожно:

– Мама?

Она повернула голову. Посмотрела на меня каким-то новым, незнакомым взглядом.

– Что случилось, мама?

– Тесей, – сказала она, и сердце мое мучительно подпрыгнуло. – Его нет – исчез! Двери Лабиринта открыты, заложников нигде не видно, их останков не нашли. Твоя сестра Ариадна тоже пропала. И никто не знает, где Астерий – может, в горы убежал?

Последнее она произнесла воодушевленно. Столько всего за один раз Пасифая мне никогда не говорила, а может, не сказала и за всю жизнь.

– Что, и правда никаких следов?

Мне нужно было удостовериться.

Мать покачала головой, шепнула:

– И сокровища из дворца похищены. Золото, одежда, драгоценности – все забрали!

Судя по голосу, Пасифаю это не волновало. Мать воображала, наверное, как вскормленное ею чудовище, вырвавшись наконец на свободу, скачет по холмам, вырывая деревья с корнем и, конечно, хищно пожирая все живое на своем пути.

– А зачем им забирать?..

Я осеклась, смутилась. Что думать – не знала, а со словами следовало быть поосторожнее. Носком сандалии я обвела мозаичный рисунок на полу. Жуткий рисунок, изображавший рогатую голову истекающего слюной Минотавра. Ужасное предчувствие разрасталось во мне, и я уже жалела, что сама, взяв Тесееву палицу, не размозжила чудовищу череп, не дожидаясь, пока царевич сделает это за нас.

Я придвинулась еще ближе к Пасифае. На разъяренного Миноса и вправду стоило посмотреть. Дошедший до белого каления, он подпрыгивал, брызгал ядом и каких только угроз не изрыгал, каких только казней не описывал в подробностях. Понимая, однако, как и остальные, наблюдавшие за отцом молча, одно. Все это бессмысленно, ведь нет у него больше ручного чудовища, не лазает оно уже по извилистым подземным ходам. Я не сомневалась, что отчасти свои угрозы Минос может воплотить и учинить какую-нибудь жестокую расправу – оружия хватит, но Лабиринт был пуст, а значит, и представление, устроенное отцом, пустое. Он показался мне вдруг, невзирая на собственную армию и боевые топоры, не более чем рассерженным ребенком, который вопит и топает ногами: любимую игрушку отобрали!

Мы вечно жили в страхе перед Миносом. И я все ждала, когда задрожу, когда подступающие слезы обожгут глаза, а возражения еще в горле рассыплются в прах. Но лишь передернулась от мрачного презрения. В конце концов он оказался самым обычным человеком.

Шарканье у дверей. И в зал ввалились, подобострастно кланяясь в надежде, что Минос не обрушит на них топор, запыхавшиеся стражники с донесениями. Этих людей я в тот миг презирала тоже, хоть принесенные ими вести слушала с жадностью.

– Башня Дедала, государь, – выпалил первый. – Мы обыскали ее, как ты велел.

– И что? – рявкнул Минос.

– Он приманивал чаек, государь, – оставлял объедки со своего стола на верхних окнах башни. А когда птицы прилетали и садились, ловил их силком, но осторожно, чтобы не убить и не покалечить, а только вынуть у каждой немного перьев.

Минос свирепо глянул на несчастного вестника.

– И долго, по-твоему, это продолжалось? Сколько надо было перья собирать для крыльев, которые вы утром видели?

Стражник повесил голову.

– Не знаю, государь. Несколько месяцев, наверное.

Итак, Дедал готовился к побегу задолго до прибытия Тесея. Сколь многое он предвосхитил, как много предугадал и как быстро! Я так вдруг затосковала по его спокойной рассудительности, по мудрости, светившейся в глазах, по доброте, звучавшей в голосе. Вот бы с ним сейчас поговорить!

– Несколько месяцев! – выплюнул Минос. – Он несколько месяцев как предал меня, готовил против меня заговор, и ни один из вас, недоумков, ничего не заподозрил! Выходит, вы за ним плохо следили? Не обыскивали каждый день его комнаты – вдруг он что против меня задумал?

Молчание выжигало тяжелый воздух, исполненное невысказанных обвинений, подозрений и страхов. Все знали, какой Дедал изобретательный. Глуп был Минос, если думал, что сможет посадить под замок человека гораздо более хитроумного, чем он сам, и навсегда обуздать его блестящую мысль.

– Так как он из этих перьев сделал крылья, да такие крепкие, чтобы еще и лететь можно было? – спросил в конце концов Минос.

Заговоривший, кажется, уже пожалел о своей поспешности: и зачем только вызвался первым обо всем донести? Запинаясь и пятясь слегка при виде Миноса, все больше хмурившего бровь и все сильней сжимавшего в кулаке рукоять огромного топора с двумя лезвиями, стражник продолжал:

– Он сделал рамы из железных прутьев, а их получал вполне законно – для работы, государь. И, видно, попросил с избытком, чтобы изготовить основу для крыльев, но никто ведь об этом не знал. А перья приклеил расплавленным воском от свечей. Наверное, поэтому Икар упал – воск растаял от жаркого солнца.

Уставившись в пол, он снова погрузился в молчание.

– Вон! – проревел Минос. – Убирайтесь, болваны!

Два раза повторять им не нужно было, однако не успел первый отряд, спотыкаясь, удалиться прочь, как в зал ворвался второй – во главе с человеком, сжимавшим в руках испачканный чем-то темным мешок, с которого капало на пол. От вида отвратительной черной жидкости, сочившейся из швов, внутри у меня снова екнуло. Заболела голова, а о содержимом этого мешка даже думать не хотелось.

– Царь Минос! Мы нашли останки Минотавра!

Пасифая резко повернула голову, распахнув пустые глаза. Я отвела взгляд – смотреть в бездонные провалы ее огромных зрачков не было сил.

– В бухте к западу от порта, скрытой за выступающими в море скалами, – оттуда Тесей и сбежал, как видно! Они, наверное, пошли в обход Наксоса прямиком в Афины.

К западу от порта. Но Тесей-то отправил меня на восток, а оттуда укромную бухточку, о которой шла речь, не видно было – из-за другой гряды утесов. Я ломала голову, разбитую после бессонной ночи, над этой новостью, силясь найти разумное объяснение.

И пока я пыталась хоть что-нибудь понять, стражник поднял омерзительный мешок, и оттуда пахнуло какой-то тошнотворной жутью. Все, отпрянув, закрыли лица руками, а он снова заговорил.

– Мы принесли голову зверя – вернее, ее остатки.

На мраморные плиты, на изысканную мозаику, выложенную умелыми руками – красочное творение искусных мастеров, каждый день попираемое ногами критской знати, – выкатился слипшийся ком хрящей, костей и шерсти. Поздно зажмурившись, я успела разглядеть треснутый, обломанный бычий рог.

Крик Пасифаи разнесся в гулкой тишине. Пронзительный и горестный, он резал слух, поднимаясь все выше, отражался от столбов, подпиравших крышу, и мне уж показалось, что потолок сейчас провалится и все мы погибнем под гнетом материнского отчаяния. Но вдруг вопль ее оборвался, и Пасифая повалилась на пол. Стукнулась головой о каменные плиты, и стук этот дрожью отозвался у меня в позвоночнике, однако я как-то ухитрилась устоять на ногах.

Минос переступил через смятую фигурку лежавшей на полу жены. Скомандовал:

– Готовьте мой корабль.

Поднялась суматоха, люди обрадовались, получив наконец приказ, а значит, и возможность убраться отсюда.

Минос больше не ревел, не бушевал. Теперь его голос был холоден и чист, как лед, чуть громче шепота.

– Отплываем немедленно.

Глава 14

Ариадна

В исступлении уничтожив лозу и размазав виноград по камням, я поняла, что смерть близко, и вновь ощутила безучастный покой. Не цепенящую одурь, как прежде, а тихое и ясное умиротворение. Все мои слезы вылились без остатка, ярость выкипела, изошла на плевки и крики, и я словно бы очистилась. Бесстрастно и здраво взглянув на свои запасы, поняла, что остались от них сущие крохи. Ничего живого на острове за все это время я не видела и не слышала, кроме юрких ящериц, бросавшихся порой мне наперерез, жуков каких-нибудь да птиц, весело круживших в просторной небесной сини. Наверняка в воде плавала рыба и где-то обитали мелкие зверьки, но как их найти, я не знала, и что делать, если поймаю, – тоже. Если в руках у меня будет извиваться существо – с шерстью, плавниками, чешуей, – смогу я выдавить из него жизнь, разорвать зубами плоть? Смогу сама сделаться зверем?

Я не боялась. Или боялась не слишком. Смирение незаметно растекалось по венам, и тело наливалось тяжестью безмятежного осознания. Я покинула Крит намеренно, по доброй воле и понимая, что пути назад нет. И благодаря мне дети Афин никогда больше не отправятся в страшное путешествие, не будут трястись, закованные в цепи, представляя, как их сожрут заживо в кромешной тьме. Может, моя жизнь этого и стоит.

Той ночью я заснула со спокойным сердцем, а утром решила спуститься на берег. На Крите море всегда было мне другом. Посмотришь на него – и непременно утешишься, приободришься. Но с тех пор, как царевич оставил меня, море стало ехидным врагом – оставалось решительно пустым, как ни умоляла я принести назад корабль Тесея, вернуть его мне. Но сегодня мы снова подружимся. Сяду на теплый песок и буду смотреть на белопенные волны, сверкающие на солнце.

В прохладном сумраке кухни я, собравшись с духом, выпила остатки воды. Слегка трясущимися руками поставила пустой бочонок на стол. А может, в глубине острова, если поискать, найдется пресная вода – родник какой-нибудь? Я замерла в нерешительности. А потом сказала вслух:

– Да какой тебе от этого прок, Ариадна?

И собственный голос, эхом отскочивший от каменных стен, ошеломил меня – уж очень громко прозвучал он в тишине, становившейся привычной. Какая сладкая и соблазнительная мысль – просто сдаться, пойти на берег, лечь и ждать, пока меня заберет сон. Так будет? Или мне рыскать в дебрях острова, подвергаясь таящимся там неведомым опасностям? Умру ли я, так ничего и не найдя, в бреду и с пеной на губах? Или найду спасительный родник и продлю одинокие дни?

Нужно было выйти из дома, ставшего вдруг тесным, как могила. Я побежала через двор к утесу, встала на краю. Прислонившись к скале, приникнув лбом к шероховатому камню, окинула море взглядом. Сколько дней уже выискивала я на горизонте спасительный корабль под реющим парусом, но тщетно. Море упорно оставалось пустым, будто синяя бездна вместо спасения оглашала мне приговор.

Но сегодня, впервые за все это время, на голубой полосе, смыкавшей море с небом, я заметила точку – она приближалась, росла, и наконец черное пятно приобрело ясные очертания корабля. Корабля, идущего к Наксосу.

Глава 15

Федра

От Пасифаи в те первые странные дни всеобщего смятения не было никакого толку. Собрав себя с пола в опустевшем тронном зале после ухода Миноса, она лихорадочно подползла к жутким останкам чудовища. Взяла их в руки, прижала к себе, не обращая внимания на грязные потеки на волосах, груди, лице, и застонала.

Я с омерзением отвернулась. Так хотелось, чтобы дунул прохладный чистый ветер, унес с собой терзания и смрад, но снаружи, за выкрашенными в красный колоннами, над камнями колыхалось жаркое солнечное марево. К горлу угрожающе подступала кислая тошнота.

Про Ариадну никто не спросил. Будто она не ценнее золота и драгоценностей, похищенных спутниками Тесея. И меня никто не думал допрашивать, словно я вообще пустое место. Минос со своими людьми искали объяснений, клялись отомстить, проклинали то Тесея, то Дедала. А о царских дочерях все забыли начисто.

А обо мне, выходит, забыли дважды? Неужели Ариадна с Тесеем сговорились бросить меня? Не верилось, что моя добрая сестра пошла бы на такое. А с другой стороны, я не поверила бы, не стань сама тому свидетелем, что Ариадна способна вызволить Тесея из темницы и устроить заговор против отца. Может, это все-таки недоразумение? И мы друг друга не поняли? Голова кишела вопросами, однако лицо Тесея я помнила отчетливо. Как он смотрел на Ариадну – будто голодный. Как она на него смотрела – будто, кроме Тесея, на белом свете и нет никого.

Может, я им просто помешала.

Терпеливостью Ариадны я не отличалась и, наблюдая, как Пасифая ползает по полу, собирая останки своего чудовищного отпрыска, испытывала скорее гнев, чем сочувствие. Помимо этой твари у нее было трое живых детей, но мать столько лет уже смотрела сквозь нас, будто мы прозрачные. Когда Девкалион отплыл в Ликию, она, кажется, и не заметила, что потеряла здорового, человеческого сына, погруженная в мысли о зубастом, яростном страшилище, сосланном в темницу под нашими ногами. Теперь Ариадна тоже нас покинула, а мать оплакивала только этого урода, который и родиться-то не должен был. Но оставить ее так я не могла. И встала на колени, чтобы помочь ей подняться, хоть отвращение к кровавому месиву ощущала всей кожей. Что-то горячечно бормоча себе под нос, Пасифая все-таки оперлась на мою руку и встала.

Я отнесла бы его останки на берег, чтобы море их смыло, но вместо этого повела Пасифаю в дворцовую гробницу. Пусть он покоится вместе с почившими царями Крита. Если цари эти вроде Миноса, так Минотавр будет не худшим из погребенных там. Думаю, мать меня благодарила, хоть пребывала в таком смятении, что понять происходившее в ее сокрушенном разуме было трудно. Но из гробницы я ушла. Оставила ее плакать одну в темноте.

Всегда я терпеть не могла просто сидеть и ждать, не по мне это. Но в тот день больше ничего не оставалось. Я отправилась в бухту – может, Ариадна с Тесеем спрятали для меня какую-нибудь весточку, подсказку, оставили знак? Постояла над волнами, как и всегда, набегавшими на песок, и ушла, не узнав ничего нового. В конце концов солнце село – пришлось мне возвращаться в Кносс ни с чем.

Обратно я опять пошла мимо гробницы – наверняка Пасифая все еще там. Приблизившись, различила тихие звуки, доносившиеся из открытой двери. Не плач, но пение. Печальный, заунывный гимн. С тех пор как родился Минотавр, мать ни разу не пела. Отдаленное, полузабытое эхо этих песен всколыхнуло что-то внутри. Вспомнилась на мгновение, хоть и смутно, материнская улыбка. Я обхватила себя покрепче, замедлила шаг. Не хотела подходить слишком близко. Мать стояла на коленях у могилы, а рядом лежал бесформенный ком, милосердно прикрытый плотной тканью.

Луна освещала затейливо украшенный фриз над входом в гробницу. Пасифая допела, а потом поднесла руки к лицу. Повернутое вполоборота, оно казалось отлитым из серебра и тьмы, его истерзанная красота была почти невыносима. Она впилась острыми ногтями себе в щеку, и мне захотелось отвернуться, но я не отвернулась. Сердце мое мучительно застучало, когда кровь облила ее руку, поползла тонкими ручейками – Пасифая раздирала ногтями собственную плоть. Она больше не плакала, зато слезы, которые я, стиснув зубы, сдерживала весь день, подступили к горлу.

– Уже недолго осталось.

Я резко обернулась, услышав за спиной мужской голос, хрипло выдохнула.

– Прости, Федра. Не хотел тебя напугать.

Я приложила ладонь ко лбу. На котором с перепугу выступил липкий пот. Вот она, нечистая совесть.

– Не слышала, как ты подошел, Радамант.

Он протянул морщинистую руку, мягко положил мне на плечо. И ласково проговорил:

– Ты очень устала, милая.

Радамант кивнул на открытую гробницу, его редкие седые волосы развевались на ветру.

– Просто хотел сказать, что твоя мать уже скоро его оплачет.

– Она что, правда любила эту тварь? – выпалила я. Этот вопрос, оказывается, мог всплыть в любую минуту. – Как может она по нему скорбеть – знает ведь, чем он был?

Радамант поджал узкие губы. Тонкая, как пергамент, кожа натянулась, и морщины на его добром лице проступили резче.

– Скорбит ли она о звере? – спросил он. – Или теперь, после его смерти, скорбит о воплотившемся в нем? О сотворенном с ней столько лет назад, разрушившем ее разум, – может, теперь, когда все кончено, она оплакивает это наконец?

Я посмотрела на него с удивлением. Никто и никогда так не говорил о Пасифае. Я привыкла к скользким намекам, неумолчным шепотам злоязыких сплетников, тянувшимся за ней по всему Криту. Радамант же говорил с сочувствием, чем на мгновение сразил меня. Мне тут же стало стыдно, ведь в свое время я отзывалась о нем с таким безжалостным пренебрежением, ничего не замечая, кроме трясущихся старческих рук да дребезжащего голоса. Помнится, даже назвала его худшим на Крите женихом – просто потому, что на язык попался. А потом Минос предъявил этого Кинира, который теперь уже отправился обратно на Кипр, придя в ужас от новых доказательств развращенности нашего семейства. И Ариадна встретила Тесея. Как блистательно он воплотил наши девичьи мечтания – лучшего и не наворожить! Но где Ариадна теперь?

– Твой отец отбыл внезапно, и я пока взял на себя его обязанности, – сказал Радамант, увидев, что на слова о Пасифае мне нечего ответить. – Но уверяю тебя, царевна, лишь по необходимости. Я уже послал корабль прямиком в Ликию, чтобы призвать твоего брата домой. Трон принадлежит Девкалиону – пока Минос не вернется, по крайней мере.

Радамант казался встревоженным. Интересно, что он думал об опрометчивом и безрассудном отъезде Миноса.

Я кивнула.

– Благодарю тебя.

В глубине гробницы зашевелилась Пасифая, стала подниматься. Учтиво поклонившись мне, Радамант поковылял прочь. А я ждала, пока занемевшие ноги матери приведут ее ко мне. Пасифая приблизилась к выходу и, хотя лицо было измазано ее собственной кровью, волосы растрепаны, а платье порвано, не отвела поспешно глаза, встретившись со мной взглядом.

Я обняла мать одной рукой и повела к дому.

Может, Минос и пойдет со своим флотом на Афины, но я, по правде говоря, думала, что он побоится. Тесей так легко его победил, взломав двери Лабиринта и раздробив череп устрашающего Минотавра, будто яичную скорлупу на песке. Еще и войну проиграть вдобавок ко всему Минос вряд ли рискнет. Но он был снедаем жаждой мести, алкал расправы над врагами. Потому и отправился тем утром пусть не в Афины, но на поиски Дедала. Чтобы убить его или пленить – отец, наверное, и сам не знал.

Но как преследовать искуснейшего, изобретательнейшего из живущих, с чего хотя бы начать? Отец ведь неглуп и наверняка догадался, что у Дедала не будет недостатка в могущественных союзниках, готовых ревностно его оберегать в обмен даже на малую толику его познаний и мастерства. Минос не ринулся яростно напролом, прекрасно понял: грубой силой такого, как Дедал, не взять. Поэтому, к нашему общему недоверчивому изумлению, все возраставшему, уже через несколько дней послал своих воинов на грозном корабле обратно. И, переодевшись, чтобы его не узнали, отправился на поиски один – побрел пешком по городам. Когда воины вернулись без него и рассказали нам об этом, я подумала, что отец, похоже, совсем спятил.

Последующие дни были исполнены тревог. Никаких вестей от Миноса или Ариадны, никаких признаков посланного за Девкалионом корабля. Прекрасно зная, как строптивая критская знать и прежде относилась к нам, я чувствовала, что наша с Пасифаей судьба висит на волоске. Радамант, конечно, пользовался большим уважением при дворе, но все же был лишь стариком, стоявшим между жадными до власти молодыми мужчинами и так соблазнительно пустовавшим троном. С нарастающим беспокойством я высматривала корабли на горизонте. Я надеялась, что брат, в пору нашего расставания пересекавший шероховатую грань между мальчиком и мужчиной, научился у дяди управлять городом, и, увидев наконец в заливе знакомые алые паруса, вздохнула с глубочайшим облегчением.

Бросилась на пристань – удерживать меня во имя приличий было уже некому. Я протискивалась сквозь толпу – купцы и торговцы сновали вокруг, перекрикивались в шуме волн и ветра, полоскавшего огромные паруса множества скопившихся у причалов кораблей. Я расталкивала всех локтями, не обращая внимания на возмущенное ворчание и возгласы, а сама не сводила глаз с человека, спускавшегося с трапа нашего царского корабля, – такого внушительного и могучего по сравнению с остальными, что он казался символом богатства и власти, столь упоительных для Миноса.

С тех пор как мы виделись в последний раз, он стал выше, гораздо выше ростом, а улыбался все так же. Мой добродушный, ласковый Девкалион вернулся. И не успел ступить на пристань, как я с восторгом бросилась ему на шею – брат даже покачнулся слегка.

И рассмеялся.

– Федра!

– Как же хорошо, как хорошо, что ты вернулся! – только и пробормотала я, уткнувшись ему в грудь.

И почувствовала спиной тепло его прижавшейся ладони.

– Прости, что задержался. В Афины заходил по пути домой.

Я замерла, потом отпрянула.

– В Афины? Ты видел… видел Ариадну?

Едва решилась спросить, слова сходили с языка боязливо – сама себя не узнавала.

Девкалион помрачнел.

– Об Ариадне кое-что знаю. Во дворце расскажу, не здесь.

Он указал кивком на толчею, на воинов, стоявших по бокам, – брат мой уже привлекал любопытные, вопросительные взгляды. А потом толпа все поняла, встрепенулась, головы склонились, и громкая болтовня умолкла.

Каково это, хотелось спросить, – внушать такое почтение людям, которые столько лет тебя не видели, да и не знали о тебе ничего, кроме того, что ты царский сын, а не дочь. Но я спешила разузнать о сестре, к тому же испытывала большое облегчение, видя, что критяне не бунтуют, по крайней мере открыто, поэтому пошла рядом с ним, а стражники, обступив нас полукругом, гордо шествовали рядом.

– Что мать? – тихо спросил Девкалион по дороге. – Как она?

– Крепчает день ото дня, – ответила я, поразмыслив.

Может, прав был Радамант, когда там, у гробницы, взглянув на Пасифаю, заключил, что над останками Минотавра мать оплакивала все то, что с ней сотворили.

– Кажется, она понемногу обретает покой.

Чему, конечно, немало способствовало отсутствие Миноса, душителя и деспота. От него ни в одном закоулке дворца нельзя было скрыться, а теперь Пасифая наконец задышала свободнее.

Девкалион кивнул.

– Хорошо.

Я дивилась этой новой силе, от него исходившей, непринужденности, с которой он поднимался по истертым ступеням ко дворцу – своему собственному дворцу, по крайней мере на время. Когда мы подошли к просторной колоннаде у входа, советники, аристократы и слуги толпой повалили навстречу – наверняка часовые на стене предупредили их о прибытии Девкалиона, а еще размеренная громкая поступь его охраны, – однако брат взмахом руки всех отослал прочь.

– Государственные дела подождут, – заявил он. – Сначала с Федрой поговорю.

От этих слов, означавших, что брат – полная противоположность Миносу, я затрепетала. Девкалион повел меня в передние покои, безошибочно вспоминая расположение всех дворцовых ходов и закоулков, словно был здесь только вчера. Наконец мы остались наедине в прохладе мраморного зала, и теперь меня интересовало только одно.

– Так что Ариадна? – спросила я настойчиво.

Девкалион протяжно вздохнул. Взгляд его я не могла прочесть, но биение крови в жилах замедлилось, утихло в растянувшихся мгновениях. Я уж подумала, что дольше не выдержу, но он наконец заговорил.

– Ариадна мертва.

А я это уже поняла. Сестра моя, милая, доверчивая, отважная.

– Тесей мне все рассказал. Как они с Ариадной сговорились убить чудовище, как она ждала у Лабиринта. Той же ночью они бежали на Тесеевом корабле, остановились передохнуть на острове Наксос. Царевич был ранен, хотел перевязать плечо и немного оправиться. На острове афиняне разбили лагерь, но Ариадну Тесей разместил отдельно, дабы уберечь ее невинность. Утром пришел будить, а она лежит холодная – в крепких объятьях огромной змеи, убившей нашу сестру своим ядом. Тесей понял, что тварь эта послана богами, уж очень велика, но вступил с ней в схватку и победил. Они совершили погребальный обряд по всем правилам, заверил меня царевич, и только потом уплыли. По возвращении в Афины Тесей обратился к оракулу, и тот сказал, что эту змею на Ариадну натравила Артемида – в наказание за измену отцу и родному городу.

Девкалион тяжко вздохнул.

– С прискорбием сообщал Тесей такие вести, и мне, малышка Федра, тоже горько взваливать на тебя эту тяжесть.

Я задыхалась, давилась словами, не в силах исторгнуть их из горла. Кожу пощипывало, будто по мне муравьи ползали. Образ Ариадны не выходил из головы: лежит она в объятиях ядовитой змеи, закоченевшая – иссякла жизнь, еще совсем недавно, в день нашей последней встречи, румянившая ей щеки.

Проглотив наконец ком, я заговорила.

– Почему только ее? Почему ее одну наказали?

Девкалион утер рот.

– Она совершила преступление, Федра. Я понимаю почему, и все же она ослушалась Миноса и предала Крит. Тесей был нашим врагом, а Ариадна ему помогала.

– Нашим врагом? – воскликнул я не своим, высоким и нетвердым голосом. – Да он нас всех спас!

– Не буду отрицать, он очень помог, избавив нас от Минотавра и этой чудовищной жатвы. – Девкалион кивнул с серьезным видом. – И теперь я хочу с афинянами мира, обиды на них не держу.

– Но Ариадна за все расплатилась, – прошептала я.

Девкалион долго молчал.

– Не за все, Федра.

Я подняла глаза.

– Как это?

– Минос пропал и неизвестно когда вернется. Минотавра у нас теперь нет. Кносс захлестывают слухи о мятеже. Мы не можем сейчас враждовать с афинянами, но дважды забирали их детей и скармливали живьем чудовищу. И царевича афинского скормили бы, не убей он Минотавра, а потом потребовали бы новых жертв, и так без конца. Подружиться с Афинами будет непросто.

– Минотавра он только благодаря Ариадне убил!

Я воздержалась от дальнейших слов. По причинам, лишь ему известным, меня Тесей не изобличил. Может, от беспощадного взора Артемиды я ускользнула тоже.

– Это правда. – Взгляд Девкалиона был задумчив, тон рассудителен. – Афиняне увидят, что дети Миноса не такие, как он сам. Мы покажем им, что деспотизму отца конец, и тогда вместо заклятых врагов приобретем, вероятно, великих союзников. Но одних наших слов мало. Мы должны возместить ущерб, заслужить доверие. А прежде всего – избежать войны, ведь Крит и так на краю пропасти, чуть подтолкни – и рухнет в бездну хаоса.

– С чего бы афинянам нам доверять? – спросила я. И не представляя, что брат имеет в виду.

– Мы забрали двадцать восемь афинских детей и отправили в Лабиринт на съедение, – продолжил он. Спокойно, все тщательно взвешивая. – Я предложил Тесею отдать взамен наше чадо, но только одно.

Я застыла.

– Иными словами, Федра, выдать тебя замуж, когда достигнешь совершеннолетия. Критская царевна станет женой царя Афин. И тогда гнев афинян не падет на наши головы – напротив, мы заручимся их поддержкой, ты ведь прекрасно это понимаешь.

– Царя Афин? – ужаснувшись, переспросила я. – Хочешь выдать меня за Эгея?

Он поспешно замотал головой. Рассмеялся, но потом опомнился – все-таки сестрой торговать собирается.

– Нет-нет, Эгей мертв. Тесей, как он сказал, после смерти твоей сестры пребывал в такой печали и растерянности, что забыл сменить паруса с черных на белые. А Эгей каждый день стоял на утесе и высматривал в море афинский корабль. Увидев же, что возвращается он под черным, скорбным парусом, Эгей понял, что сын погиб в Лабиринте. И бросился в море, а стало быть, с корабля Тесей сошел уже царем.

Итак, мы забрали жизнь еще одного афинянина. Неудивительно, что Девкалион счел свою сделку выгодной. Крит, скажут, дешево отделался, лишившись всего-то одной девчонки.

– Тесей любил Ариадну, – сказал он мягко. – И тебя полюбит со временем. Он сослужил нашей семье добрую службу. Нам повезло, что такой случай представился.

– Значит, через пять лет я отправлюсь в Афины? – спросила я недоверчиво.

Он покачал головой.

– Нельзя рассчитывать, что нам поверят на слово. Ты отправишься при первой возможности.

Я уставилась на него.

– О тебе позаботятся. Дворец в Афинах богатый, красивый. Тебе там будет хорошо.

Совсем одна в городе, где люди будут ненавидеть меня как напоминание об отнятом у них моим отцом. Девкалион считал, что мое прибытие будет знаком единения Афин и Крита, вот только я стану заложницей хрупкого мира, которого он добивается. Я отошла от брата, прижав ладонь ко рту. Думала, он избавление принес. А он вместо этого нынешнюю мою неволю сменял на другую.

Брат свое слово сдержал. Уже на следующий день корабль, груженный богатствами – дабы умилостивить афинян, и с посланником на борту – чтобы молил за нас о прощении, томился у пристани. В ожидании последнего дара – меня.

С застывшим лицом шла я к кораблю, еле переставляя тяжелые ноги. Я выросла на Крите, не увидев детства, но никаких других мест не знала. Сердце подпрыгнуло слегка при виде Пасифаи, пришедшей на пристань со мной проститься. Временами ее по-прежнему бросало в дрожь, порой она проливала тихие слезы, а взгляд ее затуманивался во время разговора. Но в эти считаные драгоценные дни, когда мы лишись Ариадны, Минотавра и Миноса сразу, я почувствовала, что моя мать, настоящая, существует где-то там, в глубине. А теперь она привлекла меня к себе, и я поддалась, обмякла в ее объятиях.

Может, боги наконец забудут о Пасифае. Хотелось верить, что ее оставят в покое, дадут спокойно состариться.

Один лишь Девкалион, прямой, непоколебимый, стоял теперь между мной и кораблем. Он положил мне руку на плечо, пристально посмотрел в глаза.

– Смелей, сестренка. Афины великолепны. Там ты расцветешь.

Я не ответила. Нечего тут было сказать. Я стояла на палубе, смотрела на отдалявшие меня от родного дома волны. Сначала плакала, чего уж отрицать. Но через несколько часов слезы закончились. Я стала думать, каким он будет, афинский дворец. Какой будет новая встреча с Тесеем. Той ночью, признаться, я ревновала, оставляя их с Ариадной вдвоем. Мне тоже хотелось, не меньше, чем ей, побыть с царевичем наедине – с тех самых пор, как я взглянула на него впервые. Хотелось больше всего на свете освободить его и сообща обрушить на мой родной город пламенную ярость, всех наказать за наши страдания. Но теперь я обнаружила вдруг, что все время с Тесеем отдала бы лишь за один-единственный разговор с сестрой. Будто на тысячу лет повзрослела с тех пор, как выскочила на них из-за камней с Тесеевой палицей, которую сама и украла. Ответы – вот чего я хотела теперь от Тесея больше всего.

Плыли долго. Будь моя воля, сделали бы остановку у Наксоса – хотелось возложить цветы к могиле Ариадны, но Девкалион четко велел идти прямиком в Афины. Я не могла уснуть – разум лихорадочно работал, по телу от предвкушения, волнения и не знаю чего еще бегал озноб. Завидев Афины, я крепко стиснула поручень – даже костяшки побелели. Служанка, тихая девушка, которая тоже – вдруг пришло мне на ум – оставила дом и семью, чтобы меня сопровождать, тянула за рукав и уговаривала пойти причесаться и переодеться перед прибытием. Сдалась я, только увидев, какая она юная, и подумав, как, наверное, и ей страшно.

Он сам нас встречал. Я этого не ожидала, вернее, не знала, стоит ли ожидать. Невозмутимый, стоял у причала, прислонившись к стене, прикрыв рукой глаза от солнца. Все такой же красивый, отметила я бесстрастно. Уныние мое не рассеялось, когда он взглянул на меня, когда прикоснулся ко мне, обхватив за руку, чтобы помочь сойти с корабля.

– Афины радушно приветствуют тебя, Федра, – сказал Тесей с чувством.

– Приветствуют дочь Крита? Сомневаюсь, – ответила я.

Застигнутый врасплох, он фыркнул изумленно и совсем не царственно.

– Именно так. И я тоже рад видеть тебя снова. Надеюсь, здесь тебе будет хорошо. – Он понизил голос. – Не думай, что в Афинах таят на тебя злобу, юная Федра. Все знают: ты ничего плохого не сделала. И не в ответе за деяния отца. – Он сглотнул. – И твоя сестра, разумеется, – всем известно, что она покинула Крит добровольно. Известно, что ни ты, ни она к злодеяниям вашего города не причастны.

Хотелось бы верить. Обо мне всю жизнь злословили. Если будут и здесь, я сразу пойму. В первых лучах солнца мы с Тесеем быстро шли по притихшему порту, оставив команду и слуг разгружать корабль, а об интересовавшем меня больше всего он уже и сам заговорил.

– Расскажи, что с ней случилось, – попросила я.

Он побледнел.

– Не нужно тебе этого знать, поверь.

– Нужно. Ты был с ней перед самой смертью. Расскажи, как это вышло.

Он потер нос, вздохнул глубоко и протяжно.

– Артемида подослала змею, и та убила Ариадну во сне.

– А почему она одна спала?

Он глянул на меня многозначительно.

– Было бы… неприлично ей спать рядом со мной.

Откашлялся.

– А что же остальные девушки, семь заложниц? Они где спали?

Я едва поспевала за быстрым шагом Тесея, но в лицо его всматривалась пристально.

Он дернул головой, будто отгоняя муху.

– Девушки спали в лодке.

– Так почему она не спала с ними?

Не верила я, что Ариадна захотела бы спать одна где-то в глуши. Вспомнилось, как в Кноссе сестра любила греться на солнышке, по-кошачьи растянувшись на ложах, расставленных по краю внутреннего двора.

– Да не знаю я! – рявкнул он. Потом вздохнул, замедлил шаг и наконец остановился. Обхватил мои руки одной рукой, другой – взял меня за подбородок, повернул к себе. – Прости, Федра. Понимаю твое желание больше узнать о безвременной смерти сестры, оно естественно. Это большое горе. Но такова была воля Артемиды. Может, великая богиня свела Ариадну с ума, потому она и захотела спать в одиночестве.

– Так почему ты ее не остановил? – не удержалась я.

Ярость молнией рассекла его лицо.

– Может, Артемида нас всех свела с ума, – сказал он жестко.

Я попыталась высвободиться.

– А не в ту бухту ты меня направил тоже потому, что Артемида свела тебя с ума?

Тесей вздрогнул. Застигла его врасплох. А он, значит, думал, что я одурею от счастья, оказавшись здесь, рядом с ним, буду смирной и вопросов задавать не стану?

Тесей отбросил мои руки.

– Не делал я этого, – сказал он сурово, с достоинством и укоризной – для пущей вескости. – Ты, сама, наверное, не туда свернула. Ждать тебя нам нельзя было, стражники Миноса могли напасть в любую минуту.

Хотелось бы ему верить, но я не сомневалась, что он лжет. В какой мере и о чем именно, не знала наверняка. Но была настороже и понимала, что действовать нужно осмотрительно. Тесей в этом городе царь, а я – дочь самого ненавистного здесь врага.

– Кто постигнет волю богов? – сказала я наконец как можно бесстрастнее. – Все в их руках. Не осмелюсь истолковать, что Артемида вложила нам в головы, дабы свершить свой справедливый суд.

Он облегченно вздохнул.

– Вот именно.

И сделал мне знак идти дальше.

Тропа извивалась вверх по крутому склону, и я радовалась, что в Кноссе ходить в гору привыкла, иначе бы уже запыхалась. А когда мы поднялись – замерла, и вопросы, лихорадочно крутившиеся в голове, смолкли на мгновение, ведь передо мной во всем своем великолепии раскинулась Кекропия. Вершина могучей скалы, куда мы взошли, громадным столом распростерлась у наших ног. Какой она величины, я увидела мельком в проеме богато украшенных сводчатых ворот, через которые Тесей хотел уже меня провести. Но я сделала ему знак рукой, призывая остановиться, задержаться чуть-чуть – хотела все рассмотреть. Справа от нас уходила в небо высокая башня, и я заметила краем глаза зоркий взгляд часового, глядевшего на нас сверху, нацелив вниз лук, готовый встретить незваного гостя. Крепость окружали мощные стены – на Крите таких на строили – каменная толща, воздвигнутая, чтобы отразить нападение.

Только от чумы, насланной Зевсом по просьбе Миноса, все эти укрепления не могли защитить, подумала я и опустила голову, испытав и стыд, и ярость. Поистине невообразимые страдания принесла сюда моя семья, и вот теперь афинский дворец распростерся передо мной, величественный и прекрасный. Придется доказывать афинянам, что я к их страданиям не причастна, на отца своего не похожа. На затылке, под завитком волос, уложенных моей служанкой в высокую прическу, выступили капельки пота. Хорошо, что я, уступив ее уговорам, согласилась надеть платье полегче.

– Твой новый дом, – сказал Тесей.

До нашей с ним свадьбы еще несколько лет. Успею докопаться до правды. Я не сестра, не так доверчива и простодушна. Я шла за Тесеем по мраморному полу, меж сияющих колонн, с должной скромностью потупив глаза. Но знала, что не успокоюсь, пока все не выясню.

Глава 16

Ариадна

Нутро оборвалось, и я покачнулась вперед, но уцепилась за скалу, крепко обхватив серую глыбу, такую успокоительно прочную в мире, вдруг пришедшем в движение. Корабль. Парус не черный. Хотя Тесей, конечно, уже поднял бы новый – украсил бы мачту белым, победным парусом, чтобы заранее оповестить обо всем встревоженного отца, старого Эгея, который у себя в Афинах, наверное, так же неистово, как я здесь, на Наксосе, всматривался в море в ожидании сына.

Может, это и Тесей. И как я его встречу – с той же яростью, что овладела мной вчера? Стану бить его кулаками в грудь, орать и брызгать ядом? Или брошусь к его ногам и буду молить о любви? Я теперь уже и сама не знала.

А если не Тесей, то кто? Проезжие моряки? Пираты? Или критское судно? Однако алое знамя над ним не реет, да и горделивого лабриса не видно – отсюда по крайней мере.

Спотыкаясь, кинулась я назад, к себе во двор, а там остановилась и ахнула.

Всю виноградную лозу я вчера уничтожила. Разбросала гроздья и корни выдрала своими руками. Ничего не осталось, кроме сломанных ветвей и размазанных, раздавленных плодов, – я сама утром видела, когда мимо шла.

А теперь, спустя совсем короткое время, на этом самом месте новая лоза, больше прежней, горделиво сплетала ветви, протягивая к солнцу пышные блестящие листья. И с каждой ветви свисали маятниками, слегка покачиваясь от собственной тяжести, пухлые лиловые гроздья.

Прижав ладонь ко рту, я бормотала опять и опять “не может быть, это неправда”, но виноград выглядел таким убедительным, таким настоящим. Наверное, меня с ума свели, или тут морок какой-то, или я уже умерла и это бытие тусклого призрака, обреченного вечно скитаться по острову. Только к чему бродячей тени в загробном мире виноград? Эта нелепая мысль меня позабавила, и я рассмеялась бы, не будь происходящее столь необъяснимо, а предположение о собственном помешательстве столь ужасно. Никак не получалось прояснить мысли, и тут вдруг я поняла, вздрогнув, что звук, мешающий мне думать, это журчание воды. Резко обернулась, едва устояв на ногах. Статуя, маленькая каменная статуя смеющегося бога – Диониса, судя по всему, – стояла теперь в бурлящем источнике, а из чаши, высоко поднятой улыбающимся божеством, лилась ручьем кристально чистая вода.

По спине забегали иголочки. Происходящему не было объяснения. Чудо – и все тут, вот только чудеса не пугают так, ведь правда? А может, именно так и пугают, может, прямого столкновения с истинным, непостижимым, невероятным волшебством, которое видишь своими глазами, достаточно, чтобы сорвать завесу здравомыслия с чьего угодно разума, и останется лишь неприкрытый, зияющий хаос безумия.

Будто завороженная, смотрела я на фонтан, а потом мгновенно очнулась, осознав, что медлить нельзя, ведь эта драгоценная вода, откуда бы она ни взялась, может исчезнуть так же внезапно, как появилась. Я бросилась в дом за пустым бочонком, который совсем еще недавно в беспросветном отчаянии поставила на стол. И глядя, как он наполняется чудесным, животворным нектаром, вкусней, чем на Олимпе у богов, рассмеялась от радости, не омраченной ничем. Вот оно, благословение, за что-то и откуда-то.

Или от кого-то. Может, в моей жизни все-таки есть смысл. Если кто-то – бог, нимфа или другая сущность – сотворил, сжалившись, этот источник, может, ко мне будут благосклонны и дальше. Может, мои злодеяния не всех бессмертных отвратили, и один из них смилостивился надо мной.

Я, конечно, всегда знала, что боги существуют. Приносила им жертвы, молилась, совершала обряды во славу их величия. Но никогда не думала, что один из них удостоит меня свидетельством своего присутствия. Общаться с богами дано лишь величайшим из смертных. Герой, подобный Тесею, мог удостоиться чести идти на подвиги, ведомый рукой горделивого олимпийца, одного из великих богов, которые правили всеми нами и, удовольствия ради, находили себе любимцев среди смертных – из числа избранных, победителей. Еще я знала, разумеется, что привлекший внимание богов неверным поступком, как мой надменный отец, будет наказан – а не он, так его близкие. Но никак не ожидала сама, гуляя в лесу, столкнуться с нимфой даже или дриадой, а уж тем более богом постарше. Я думала, что самое близкое к богам существо, повстречавшееся мне во плоти, пусть и безумное, уродливое, страшное, это мой брат – человекобык.

Но это… Чудо льющейся воды, скромная прелесть виноградных гроздьев, поблескивающих на солнце… Это добрый дар, божественное благодеяние, и хотя я не знала, откуда оно взялось, вознести благодарность должна была немедля. Прежде чем отведаю прохладной, освежающей воды и сладкого, вкуснейшего винограда.

Я опять побежала в кухню – за сладким Тесеевым вином. В кувшине лишь несколько капель оставалось, но больше у меня не было. Вспомнилось, сколь изысканные возлияния я видела на Крите – вино расплескивалось щедро, дабы умилостивить бессмертных, кровь лилась из белоснежных бычьих глоток, капал с жарившегося на вертелах мяса искрящийся жир, выпуская в воздух струйки дыма ради услаждения золотых богов. Здесь такого, конечно, не будет, но я надеялась, что неизвестное божество, осчастливившее меня, примет мою благодарность. Взяла кувшин и чашу, вынесла во двор, прошла мимо чудесного источника к клочку заросшей земли. Подняв кувшин трясущейся рукой, выкрикнула:

– Кем бы ты ни был, бог, благоволящий мне сегодня, прими благодарность Ариадны, дочери Крита!

И вылила остатки вина в чашу. Рубиновые капли блеснули на дне.

Я понадеялась, что умилостивила тем самым неземного дарителя и он не сочтет меня неблагодарной и не заставит, оскорбившись, за это платить. А после, терзаемая беспокойством – не иссякла бы вода так же внезапно, как потекла! – побежала к заполненному до краев бочонку. Набрала ладонями воду, выплеснула себе в рот. Как восхитительно было напиться вволю без всякого страха!

Потом я поднялась на скалу – проследить за кораблем, который тем временем подошел ближе. Неистовая тревога овладела мной. Я не могла усидеть на месте. Заламывая руки, ходила туда-сюда – на скалу, к дому и обратно. И вот, вернувшись во двор, застыла как вкопанная. Недоверчиво вытаращилась. Растерянно протерла глаза.

Вода уже не текла из фонтана. Текло вино – густая алая жидкость лилась из чаши в руках статуи сладкими, пьянящими ручейками, распространявшими хмельной аромат, который я учуяла, еще даже не увидев вина. А на лозе прибавилось гроздьев.

Потрясенная, разинула я рот. Не могло такого быть, но именно так и было. Я приблизилась, сделав шаг, потом другой и подставила руку под рубиновую струю. Вино оказалось теплым и сладким на вкус – я слизала капельки с пальцев. Убрав волосы со лба, прищурилась, огляделась вокруг и наконец расхохоталась, по-прежнему не веря глазам.

Еще один чудесный дар, еще одно удивительное превращение. Наксос не был больше унылым, бесплодным островом страха, над которым витал разносимый ветрами дух смерти. Каждая частичка воздуха искрилась теперь незримыми обещаниями, мир ожил, в нем запахло новым будущим, какое мне и не снилось. Поразительным, ошеломляющим.

Я не знала, чем заняться, куда идти, в какую сторону смотреть. Понимала только, что рядом теперь некая сила, превосходящая любую мне известную. И тошнотворный страх смешивался с радостным возбуждением. Кто знает, что может случиться дальше? Дворик уже казался тесным и душным, крепкие винные пары расползались в теплом воздухе. Волосы у меня на затылке вставали дыбом. Обхватив себя за предплечья, дрожа, я опять пошла на скалу высматривать корабль. Так хотелось, чтобы прохладный морской ветерок развеял мое смятение, усмирил грызущий страх. Я была спасена, или так казалось. Но ради чего?

Неизвестный, заставивший вино изливаться из фонтана, а спелый, сочный и сладкий виноград – расти на бесплодной земле, наверняка находился на борту корабля. Я силилась разглядеть хоть что-то, и каждая жилка в теле звенела от предвкушения. Только бы корабль не сменил направление! Вдруг шел он вовсе не к Наксосу, и сейчас отклонится в сторону, развернется и исчезнет опять? Но нет. Корабль надвигался, вырастал, подплывая к берегу.

И я с высокой, как дозорная башня, скалы, видела уже, что судно это необычайное. На высокой мачте вздымались огромные белые паруса. Но присмотревшись, я увидела, как по длинному деревянному шесту всползают зеленые усики. Как виноградные лозы, извиваясь, тянутся вверх, как густеет и пышнеет листва. С благоговением смотрела я, как вырастают вровень с мачтой огромные ползучие ветви, а на них одна за другой выскакивают гроздья винограда. И вот уже весь корабль увешан был тяжелыми кистями – гораздо крупнее тех, что росли за моей спиной, но с таким же лиловым отливом.

С палубы доносились крики. Люди сновали по кораблю, так вдруг нелепо, немыслимо преобразившемуся. Задирали головы, тыча пальцами вверх, ошеломленно округляя рты. А пока команда металась из стороны в сторону в испуге и растерянности, вдоль бортов ползли, извиваясь змеями, переплетаясь, гирлянды плюща и все крепче и неумолимей обматывали судно.

Корабль сносило к берегу, он был уже под скалой, и я увидела, что по доскам палубы, от самого носа, растекается багровая река. Люди поджимали ноги, отряхивали подолы одежд, алые уже. Корабль будто захлестнуло кровавой волной, но я догадывалась, что это вино – густо-красное, оно непрекращающимся потоком сочилось сквозь доски и разливалось по палубе.

Во всей этой неразберихе оставалась неподвижной одна только фигура. Я видела увенчанную золотыми кудрями, блестевшими на солнце, голову, а больше ничего. Вокруг кишели перепуганные люди, но этот некто спокойно возвышался у мачты – то ли мальчик, то ли мужчина, а может, и женщина. Сквозь крики я, кажется, слышала даже веселый, мелодичный смех, но не могла разобрать, от золотой фигуры он исходит или нет, хотя обезумевшей от страха команде явно было не до смеха.

Виноградные лозы и плющ все быстрей наползали на корабль, выплескивались за борт, все новые гроздья повисали, качаясь, на стеблях, ветвившихся высоко над парусами. И вот метавшиеся по палубе моряки стали один за другим останавливаться и преклонять колени вокруг златовласой фигуры. Испуганные крики смолкли и воцарилась тишина – лишь плеск волн слышался да шелест увесившей корабль листвы.

Вытянув шею, я заглядывала за край обрыва – корабль подплыл совсем близко, мне видно было даже, как морской ветерок взметывает, лохматит темные волосы на склоненных головах моряков.

Златовласая фигура поднялась, и ясно стало, что это мальчик, вернее, юноша. Худощавый, он, однако, уверенно стоял в кругу павших ниц, держался непринужденно.

Он открыл рот и что-то произнес, но легкое дыхание Эола порывом ветра унесло его слова. В руке юноша держал тонкий деревянный жезл, обвитый толстой лозой с пробивавшимся на кончике листом, а когда он беспечно тряхнул головой, в золотых кудрях колыхнулась еще одна виноградная гроздь.

Слова подействовали мгновенно. Преклонившие колени, опустившие глаза моряки вдруг скорчились, все как один. Они извивались, молотили кулаками по палубе, издавая страшные стоны. Мой позвоночник сковало ледяной хваткой ужаса, но оторвать глаз я не могла и наблюдала, как на спинах людей вспухают большие округлые горбы. Одежды их трещали по швам, обнажая гладкую серую кожу, тела разрастались, вытягивались, принимая форму, поначалу неузнаваемую. Только что существа эти были людьми, а теперь катались по кораблю, хлестали могучими хвостами по палубе, еще недавно сотрясавшейся от отчаянных ударов человеческих кулаков. Жутковатый визг, свист, писк доносился до меня – будто исковерканная песнь, пугающая и тоскливая, о безысходности и смятении. Я наблюдала дальше и наконец узнала этих существ – недоумение мое разрешилось. Златокудрого смеющегося юношу вместо двенадцати мужчин окружали теперь двенадцать дельфинов, дугой выгибавших непривычные, а потому неповоротливые тела в воздухе, таком неожиданно чуждом. Нет, не двенадцать, а одиннадцать. Последний остался человеком, он ползал на коленях и потрясенно взирал на товарищей, прижав ладони к лицу и разинув рот.

Наконец один дельфин кое-как перебросился через борт, нырнул в синюю глубину. От облегчения преобразился и змеистыми скачками стал удаляться прочь от страшного, удушающего корабля. Другие тут же последовали его примеру – кидаясь, как безумные, большими серыми телами на борта, они в конце концов вырывались на свободу. Вот и последний наощупь выбрался в море, и они запрыгали по волнам вокруг корабля, рассекая воду дугами тел.

Бог – а это, без сомнения, был бог, поистине могущественный, и виноград с вином убедительно подсказывали, какой именно, – откинул голову назад, теперь уж веселясь громогласно. Единственный человек, оставшийся на палубе, так и стоял на коленях и недоверчиво мотал головой, все еще держась за нее, будто бы силясь вытянуть оттуда воспоминания об увиденном только что. Бог шагнул к нему, мужчина отшатнулся, но златовласый бессмертный весело хлопнул его по плечам. Очевидно, он благоволил этому моряку, избавленному от участи товарищей. Бог указывал на берег и что-то быстро говорил, но слов я не разобрала. Хотя смысл их и так был ясен. Он хотел высадиться на Наксосе. Наверняка и пышно разросшийся виноград, и фонтан с вином предваряли его появление.

Я спряталась за скалу – сердце колотилось, мысли неслись лихорадочно. Думала, этот уединенный остров станет мне одинокой могилой, и вдруг сюда прибыл непредсказуемый и невообразимо могущественный олимпийский бог. Вздумается ему – уничтожит меня вмиг. Или того хуже. Мне, беспомощной, защититься нечем. Я наблюдала только что, как он превратил людей в бессловесных морских тварей. А теперь, зажмурившись, снова увидела эту сцену – она проигралась на изнанке век. Я слышала, как лопается плоть, как трещат кости, претерпевая столь жуткое превращение. От перепуга по щекам покатились слезы.

Что он сделает со мной? Вопрос этот стучал в висках. Попробовать спрятаться? Где? Как? Можно, конечно, убежать в дебри здешних лесов, но что богу деревья? Ни в каком укрытии не спрячешься от божественного взора.

Дом, разумеется, принадлежал ему. И что он сделает, узнав, как в этом доме хозяйничали, я и думать не хотела. В его золотую постель, должно быть, и уложил меня Тесей, на ней мы и вступили в преступную связь. Вспомнив, как Афина, проведавшая, что в храме у нее Посейдон взял силой Медузу, разгневалась на эту девушку, я содрогнулась. Я, которая и вовсе легла с Тесеем добровольно. Он теперь где-то там, за широким синим морем, нежится, безнаказанный, на царском ложе, и все восхищаются его храбростью и выдающимися подвигами, а мне, как и тысяче женщин уже, предстоит расплачиваться за содеянное нами вместе.

Мне бы просто истаять от ужаса, но вдруг внутри шевельнулось знакомое уже возмущение – тлеющий гнев, казалось, выгоревший после того, как я уничтожала виноградную лозу, ожил вновь, вспыхнул в груди. Если Дионис явился меня покарать, тут уж ничего не поделаешь. Можно скулить перед смертью или встретить свою участь смело, как и многие другие женщины. Я вообразила Медузу, и глубокое, прерывистое дыхание успокоилось, стало уверенней, ровнее. Гнев Медузы воплотился в холодные тела змей, извивавшихся на ее голове, шипя, брызгая ядом и вселяя страх в сердца так называемых героев, прятавшихся от взгляда ее, всех обращавшего в камень. И я так могу. Мой гнев будет мне щитом, и пусть Дионис может испепелить меня одной лишь вспышкой золотого взора, я не буду прятаться в страхе.

Я отправилась на берег пологой тропой, но сначала зашла в дом. Поправила платье – все то же шелковое платье цвета бронзы, в котором прибыла сюда. Платье матери, украденное людьми Тесея, а теперь испачканное, изорванное и мое единственное. Я расчесала волосы рукой – пальцы застревали в спутанных кудрях. Неуместная теперь подвеска с пчелой по-прежнему блестела на шее.

Я шла спокойно. Где-то глубоко извивалось, терзая, беспокойство, но словно бы далекое, заглушенное, спрятанное под покровом невозмутимой уверенности. Что бы ни случилось теперь, все лучше, чем участь, к которой я готовилась с тех пор, как проснулась в пустой постели с холодным камнем осознания в животе. Теперь я не умру одна на Наксосе. Может, Дионис сжалится надо мной. На месте прежнего отчаяния затеплилась надежда.

Ступив на золотой песок, я наблюдала, как деревянная громада корабля плавно движется к берегу. Бог и человек на палубе были заняты делом – направляли корабль, качавшийся на волнах, в нужную сторону, не давая отклониться, выравнивали ход. Я старалась держаться с достоинством – голову подняла, опущенные руки сжала в кулаки.

Они проворно спустились с высокого борта по веревочной лестнице. Человек с благодарной готовностью следовал за богом. Они шли к берегу вброд и, конечно, уже заметили меня, но что выражают их лица, я не могла разобрать.

Палящее солнце отражалось от волн острыми клинками белого света – их жгучие отпечатки я увидела, моргнув, на изнанке век. Зажмурилась, сделала шаг назад, на миг потеряв равновесие. Они еще не дошли до меня, а смех Диониса уже донесся – веселый, мелодичный, он рассыпался над водами, стелился по земле. Человек и бог приближались, фигура моряка заслонила слепящий солнечный свет, и я наконец разглядела этих двоих.

Вид у человека был ошарашенный. Рот разинут, глаза выпучены. Наверное, разум его силился угнаться за столь невероятными событиями: сначала корабль обвило плющом и залило красным вином, потом команда перевоплотилась и исчезла вмиг, а теперь на необитаемом острове откуда-то взялась растрепанная женщина.

А вот бог… Изящный, стройный, шагал он по прибою. По сравнению с ним идущий позади мужчина выглядел неотесанным оборванцем – крепкие мускулистые руки неуклюже болтаются, кожа багровая, загрубевшая. Дионис же, казалось, только-только возмужал – его мальчишеское лицо светилось нескрываемым почти озорством и веселостью. Он широко улыбался, поглядывая из-под копны золотых кудрей. Никакого удивления, обнаружив на берегу незнакомку, не выказал, напротив, смотрел на меня с теплотой, будто старому другу навстречу шел.

Стоит ли говорить, что был он умопомрачительно прекрасен – как мерцающее видение, рядом с которым всякий смертный выглядит плачевно. Но из-за улыбки, беззаботной, легкой, Дионис не казался очень уж грозным и величественным – таким олимпиец мне и во сне не привиделся бы.

Они вышли из бурунов на песок. Человек по-прежнему таращил глаза, благоговея перед своим неземным спутником, и еле на ногах держался – до того был растерян или напуган, не понимая, чего дальше ждать. А бог улыбался по-прежнему, протягивая ко мне руки.

– Приветствую! – воскликнул он.

Голос его был текуч и густ, как мед. Я пришла в замешательство, вдруг остро ощутив, как трепещет каждая моя частичка. Но вздернула подбородок выше, не позволив себе ни одним движением выдать внезапную тревогу.

– Совсем не ожидал кого-нибудь здесь встретить, – сказал он, так обезоруживающе просто. – Кто же ты такая и как оказалась тут совсем одна?

От этих слов я вздрогнула. Откуда он знает, что я одна? Глупый вопрос, конечно. Он же бог, олимпиец, и знает все, что желает знать.

– Меня зовут Ариадна, – ответила я с запинкой. – Я критская царевна.

Сказала – и саму покоробило. Слышал Дионис мою историю – скажем, случайно, от какого-нибудь моряка? Может знать, что я натворила? Или к сплетням о делах смертных он равнодушен? С чего Дионису вообще обращать на меня внимание, если только мое присутствие на Наксосе не оскорбляет его?

Мы смотрели друг на друга молча. Теперь я и его голубые глаза разглядела.

Моряк бухнулся на колени, так громко ударившись оземь, что испугал меня.

– Мой бог, – невнятно пробормотал он в песок, к которому прижался лбом. – Небесный бог винограда, вина и музыки, несущий радость и наслаждение, – прошу, сжалься надо мной, ведь я не знал… Я не…

И затрясся от рыданий.

Я смотрела на человека, павшего ниц. И думала: не встать ли рядом? Не пасть ли к ногам божества, моля о прощении? Ведь я-то, уж конечно, в нем нуждаюсь. Одно меня удерживало – веселый, смеющийся взгляд Диониса подсказывал, что вести себя так отчего-то нелепо, и я, не в силах пошевелиться, пристыла к месту.

– Ну-ну, Акойт. – Дионис похлопал моряка по спине, поставил на ноги. Поднял его с песка без всякого усилия, будто ребенка, хоть человек был гораздо выше бога ростом и шире в плечах. – Ни к чему вставать на колени, мы же друзья.

Акойт, как видно, этого еще не знал. И принялся сбивчиво благодарить, но Дионис заговорил опять.

– Это я, приятель, должен тебя благодарить. Твоя команда задумала обмануть меня и продать в жестокое рабство, но ты стойко сопротивлялся своим товарищам, даже и не зная еще, кто я такой. Ты хороший человек, Акойт, и мой друг. Держись меня! – Говорил он оживленно и радостно. – А теперь, – Дионис повернулся ко мне, – мы с тобой в обществе царевны Ариадны с Крита.

Бедный Акойт выпучил глаза. Он, видно, подумывал, не бухнуться ли снова на колени – на этот раз передо мной, но бог по-прежнему обнимал его за плечо, и хоть казалось, что рука Диониса просто лежит себе, на самом-то деле она, похоже, и удерживала ошеломленного человека на ногах.

– Наверняка ей есть о чем рассказать. – Смотрел Дионис ласково и, судя по тону, шутить был готов бесконечно. – Надеюсь, и наши скучные рассказы царевна любезно выслушает. А посему пойдемте-ка в дом – есть у меня на Наксосе скромное жилище, за которым, Ариадна, полагаю, присмотрела в мое отсутствие.

Я вздрогнула. Что же, от него и правда ничего не скроешь?

– Мы подкрепим твои силы чаркой вина, приятель, и все друг о друге разузнаем.

Вот так я и познакомилась с богом.

Глава 17

Когда мы подошли к дому, я ахнула. Не стало каменной хижины, на ее месте раскинулся сияющий белый дворец. Жилище бога. Величественные колонны у входа украшала затейливая резьба, обвивала драгоценная филигрань, сплетаясь сверкающими лозами и прорастая золотыми гроздьями в мерцающий рельеф. Где был шершавый камень, поблескивал теперь гладкий мрамор.

Дионис повел нас внутрь, и я увидела кое-что знакомое, но только преобразившееся, гораздо более роскошное. На месте пыльных узких ступеней, по которым я взбиралась в спальню, завитком уходила вверх великолепная лестница. Тесный внутренний дворик вытянулся в просторный овал, а посередине высилась золоченая статуя, и по ней текло ручьями густое красное вино. Бронзовые ложа с кипами пурпурных подушек стояли вокруг. К одному из них Дионис и подвел заботливо Акойта – в жизни не слышала, чтобы великий бог проявлял к кому-то такое внимание. Склонив голову, он указал мне на другое ложе и тут же ушел – завернув за угол позади колонны, скрылся в соседних покоях.

Я утонула в мягких подушках. Посмотрела на Акойта – как в зеркало. Наверняка мое лицо выражало ту же полнейшую немую растерянность. Но не успели мы выразить обоюдное недоумение, как вернулся Дионис с блюдами, полными еды: посередине лежало дымящееся мясо, и от его аромата, витавшего в воздухе, слюнки текли, а вокруг – ломкие пластины белого сыра, круглый хлеб, мясистые оливки – желудок мой подпрыгнул в алчном предвкушении. Настоящая, вкуснейшая еда. Виноград, за который я так униженно благодарила еще совсем недавно, по сравнению с ней казался сущим пустяком.

– Угощайтесь, – великодушно предложил Дионис, а мне два раза предлагать не нужно было.

Может, это просто сон, подумалось мне. Я впала в беспамятство от голода и вижу сон – об изобильной еде и сладком вине, которыми потчует меня во дворце могущественный бог, а на самом-то деле чахну в одиночестве на жестком каменном полу заброшенной лачуги, вдали от друзей и уюта. Может, это все порождает мой разум, чтобы облегчить мне смертный час.

Но какое блаженство я испытывала! Неописуемое ощущение – когда желудок полон сытной пищи. От вина бег моих тревожных мыслей замедлился, а непринужденная беседа с нашим неземным хозяином успокоила их еще больше. Я узнала, что Дионис попросил злосчастную команду доставить его на Наксос, а моряки тайком сговорились отвезти прекрасного юношу в Фивы и там продать за хорошую цену. И только Акойт противился, упрашивал товарищей поступить достойно, сдержать слово и оставить его на Наксосе согласно уговору. Потому Дионис и вознаградил Акойта, оставив в прежнем обличье, тогда как остальные моряки барахтались теперь в холодной зеленой пучине моря, запертые в новых, чужих телах. Я слушала и удивлялась: зачем Дионис вообще попросился к ним на корабль? Он ведь, как говорили, мог море пересечь одним махом и удержаться на плаву без судов, парусов или даже простого плота, а то и пару крыльев примерить и полететь куда вздумается. Но спрашивать об этом не стала – судя по шаловливому блеску в глазах, Дионис просто хотел позабавиться, не упустил случая поозорничать – вот и вся причина. Однако почему-то он не пугал меня так уж сильно. Я прекрасно понимала, что, если вдруг оскорблю его, вольно или невольно, вмиг, стоит ему только пожелать, могу превратиться в безмолвную водоплавающую тварь, обтянутую толстой серой кожей, и все же время от времени забывала, с кем беседую, так он был добр и обаятелен. Никогда еще не говорила я так свободно с мужчиной, хоть понимала, конечно, что Дионис не совсем мужчина – или намного больше, чем мужчина, или вовсе не мужчина, а некто иной. Однако в нашей беседе не было той напыщенности, что в разговоре с Тесеем в ту накаленную полночь, когда мы прятались за камнями, – кажется, целая жизнь прошла с тех пор, а на самом-то деле всего несколько дней. Мы просто беспечно болтали ни о чем, не заботясь о времени, как когда-то с Федрой. Только проблесками осознавала я, где нахожусь и что происходит, и поражалась. Но время шло, и необычайность этого дня, становясь обыденностью, потрясала все меньше. Дионис поведал нам о своих дальних странствиях по землям, и во сне мне не снившимся, – не о собственных подвигах рассказывал он, подобно Тесею, не об убитых чудовищах и наказанных разбойниках, а описывал диковинные заморские края, где жили люди и иные существа и бытовали нравы, о которых я даже в сказках или мифах не слышала. Наконец солнце, начинавшее уже клониться к закату, залило двор густым золотистым светом, и я увидела, что веки Акойта сонно тяжелеют.

Дионис заметил это тоже. Улыбнулся и протянул мне руку.

– Идем, царевна, – позвал он. – Прогуляемся немного, а этот молодой человек пусть поспит. Он очень помог мне сегодня и заслужил отдых. Не будем надоедать ему нашей беседой.

Он потянул меня за руку, поднял с мягких подушек. Одурманенная вином и пищей в пустовавшем прежде желудке, я двигалась через силу и сама с радостью опустилась бы обратно на ложе и отдалась дреме. Но искорка взволнованного предвкушения бодрила, не давала уступить колдовской тяге сна. Бог хотел со мной поговорить. Я пожалела на минутку, что не могу облачиться в свой великолепный парадный наряд, оставшийся на Крите, а с другой стороны, какой в этом смысл? Вся равно рядом с лучезарным, золотым великолепием Диониса любые шелка и драгоценности померкли бы, превратившись в лохмотья и серые камни.

Он подлаживался под мою походку. Не сопровождала нас колесница, запряженная леопардами, и оперенные крылья не несли. Дионис просто шагал рядом, как смертный, ступая с кошачьей легкостью и изяществом, а когда мы пошли вдоль берега, не остановил волну, обмочившую ему сандалии и обрызгавшую подол, хотя мог бы.

Я рассказала ему о себе. Слова сами собой полились. Как родился мой уродливый брат и поверг меня в ужас, перемешанный с нежностью. Как мы с Пасифаей мучительно и тщетно пытались очеловечить этого зверя. Как мне противно было, что закованных в цепи афинян, которых предстояло принести в жертву, выставляют перед нами на играх и пирах. И даже как, посмотрев в глаза Тесею, я поддалась опрометчивому, безрассудному порыву и связала с ним свою судьбу. А после, серым утром, проснулась на Наксосе совсем одна и поняла, сокрушенная отчаянием, что умру, так и не увидев больше человеческого лица.

Дионис слушал сосредоточенно. Целый день меня пленяла его улыбка, а прерывавший речь безудержный смех убаюкивал, располагая к доверчивому умиротворению. Что-то забавное Дионис, кажется, находил во всем, но во время моего рассказа не пошутил ни разу. Только когда я договорила, улыбнулся опять и сказал:

– На счастье, значит, явился я сюда именно сейчас. Рад, что не опоздал ни на день.

– Я тоже рада.

И мои губы изогнулись в улыбке – не могла я притворяться серьезной даже в знак почтения к его божественной природе. Я по-прежнему опасалась возбудить его ярость – ума хватало, и все же он вовсе не казался гневливым и напыщенным, как иные боги. Может, завтра, через неделю, через месяц Дионис исчезнет снова и оставит меня здесь одну, но все же он отстрочил мою смерть, подобравшуюся уже так близко, и пока что я просто этому радовалась.

– Судьбы наших матерей похожи, – заметил он и указал на округлый камень, предлагая присесть.

Вряд ли Дионис мог устать, а вот я от свинцового изнеможения после недавнего голода еще не совсем избавилась и была ему благодарна за передышку.

– Не в точности, но по сути. Обе они стали жертвами злобы и задетого самолюбия богов.

Вновь тень пробежала по его лицу, как во время моего рассказа о страданиях Пасифаи. И я подумала, что теперь, может быть, узнаю причину.

Воздушный, стоял он на песке. И казался таким чистым, юным – изящный и стройный, худощавый даже, в венце из золотых кудрей. Лишь хитрая, довольная усмешка, то и дело мелькавшая в глазах Диониса, противоречила столь невинному облику, а смотрел он на меня в ту минуту так открыто и искренно, что сердце щемило.

– Мою мать звали Семела. Она была смертная. И хоть выносила меня, однако не родила и даже ни разу не видела. Стала горсткой пепла еще до того, как я впервые открыл глаза.

Он помолчал. А я подумала: как может могущественный бог выглядеть таким беззащитным и израненным?

– Хочу рассказать тебе о ней, Ариадна. Хочу, чтобы ты не только о моих скитаниях знала.

Он смотрел на меня выжидательно. Неужели думал, я слушать откажусь? Один миг в сердцебиение длиной мы смотрели друг другу в глаза. Сокровенная близость, вдруг возникшая между нами, ошеломила меня; так необычаен был весь день и так неожиданно остра эта минута, что голова моя пошла кругом от растерянности. В ушах стоял вязкий, тяжелый гул, а воздух вокруг будто ожил и заискрился.

– Но, кажется, наш друг Акойт зашевелился, – сказал Дионис и повернул голову, будто услышал, как там, за песчаной косой, на высокой скале, в великолепном дворце, возникшем теперь на месте моей скромной хижины, открылись глаза Акойта. А так оно наверняка и было.

– Как бы он не усомнился в своих воспоминаниях о случившемся сегодня или даже в собственном здравомыслии, – Дионис улыбнулся. – Вернемся же и убедим Акойта, что он не сошел с ума, а если и сошел, то не более чем весь остальной мир. И я покажу вам ваши покои.

Тут у меня будто камень с души упал. Ведь несмотря на все обаяние и учтивость Диониса, я не забыла, кто он такой и как шатко в действительности мое положение. Я прибыла на Наксос мятежной невестой и стала проклятой изгнанницей. А теперь была гостьей олимпийского бога и знала, каким хозяином он может быть для девушки, повстречавшейся на пути.

– Хочу, однако, просить тебя об одной услуге, – продолжил он. – А ты обдумай мою просьбу.

Я замерла. Что-то он дальше скажет?

– Ты оставила дом, и отец, как я понял, не ждет тебя назад, да и сама ты не хочешь возвращаться. Могу предложить кое-что взамен – хотя бы на первое время.

Губы мои задрожали. Чего теперь он от меня захочет?

– А именно?

Дионис небрежно махнул рукой на остров за нашими спинами.

– Стань хранительницей моего жилища на Наксосе. Ухаживай за моим святилищем, так сказать, будь моей жрицей, если угодно. Я много путешествую и хотел бы, чтобы кто-то присматривал тут за всем, пока меня нет.

Сердце мое подпрыгнуло. Надолго ли останется в силе такое предложение от бога, кто знает? И о чем он попросит в следующий раз, если и правда вернется однажды, кто скажет? Но еще вчера я думала, что Наксос станет моей могилой, а теперь этот загадочный бессмертный предлагает мне здесь приют, хотя бы и на время. Путь домой закрыт. Но если я смогу выжить тут, пусть из одной лишь прихоти бога, который, может, и забудет обо мне, едва покинет остров, значит, не все потеряно. Другого выхода я, по правде говоря, не видела и, хотя голова моя кишела вопросами, ему я задала лишь один.

– Мне бы очень этого хотелось. Но смею ли и я обратиться к тебе с просьбой?

Он рассмеялся, довольный.

– Разумеется!

– Пока странствуешь, не мог бы ты разузнать о Федре, моей сестре? Что сталось с ней после того как… я покинула дом.

Лицо его смягчилось.

– Конечно. В следующий раз принесу тебе вести о ней.

Разительней судьба моя не могла измениться, и от самой внезапности такой перемены становилось не по себе. Той ночью я спала в прохладной комнате, на кровати, устланной шелками и мягкими покрывалами. Пробудившись, застала румяную зарю и, пока лежала, созерцая ее янтарное сияние, надежда в моем сердце боролась с сомнением. Я знала, чего боги требуют от смертных, в какие игры с ними играют и как, изломав преклонявшихся перед ними людей, запросто от них избавляются. А мне вдруг повстречался бог, который ничего не требовал, но одаривал щедро, улыбался и хохотал, как мальчишка, задорный, исполненный прелестного озорства. Бог, который общался со мной по-дружески на этом диковинном острове, живущем по своим необычайным законам. Очень бы хотелось верить, что так оно и есть. Но я и Тесею поверила, он же бросил меня умирать на этом пустынном берегу, после того как мы вместе разорили мой дом, навсегда теперь недосягаемый. А ведь его ясные зеленые глаза, казалось, не лгали. Так могу ли я знать, что на самом деле скрывается за улыбками Диониса?

Тем утром он снова взошел на корабль вместе с Акойтом. Пообещал, добродушно хлопнув его по спине:

– Вместе со мной домой отправишься, буду тебя сопровождать. А еще щедро вознагражу за твое благочестие, и можешь всем говорить, что ты теперь Дионису достойный друг.

А после, обратившись ко мне, заверил:

– Здесь, Ариадна, ты будешь в безопасности. Запасы в кладовой пополнятся сами, а вино и вода не иссякнут. К тому же я скоро вернусь.

И вот я вновь осталась на Наксосе одна. Но зажила теперь совсем иначе, чем после побега Тесея – в довольстве и роскоши, каких и в Кноссе не видывала. Боги, уж конечно, живут лучше царей, а я теперь поселилась в доме бога.

Я подумала бы, что все это мне приснилось, но, как и говорил Дионис, кладовая ломилась от еды и вода текла беспрерывно, чистая, прохладная, изобильная. Я наполнила ею все сосуды, какие нашлись. Откуда мне знать, что вода не закончится, – ведь, странствуя неизвестно где, Дионис уж наверняка забудет свое обещание и фонтан высохнет опять. Беспокойно ходила я взад-вперед по двору. Снова и снова невольно обращала взгляд к горизонту, высматривая корабль. Дурные предчувствия нарастали, и я уже задавалась вопросом: какая в конце концов разница – в пустом дворце умирать или в одинокой хижине? Унесут голод и жажда в могилу вероломную царевну с Крита или позабытую жрицу с Наксоса?

Может, угроза близкой смерти сделала меня безрассудной, а может, успокоило отчего-то знание, что место это принадлежит Дионису, и я осмелилась отправиться вглубь острова. Дикие звери, коварные скалы и лесная чаща пугали меня до сих пор, но любопытство пересилило страх. Я нигде не была, кроме Крита, и почти всю жизнь прожила за дворцовыми стенами. Вспомнилось, как Дедал, за которым я частенько увивалась в детстве, рассказывал о далеких землях. Во мне проснулась жажда открытий. И я пошла.

Золотистый простор побережья и нагромождение скал, нависавших над ним позади воздвигнутого недавно дворца, я успела изучить до мелочей. Всего несколько дней прошло, а Крит уже казался ненастоящим, не то что Наксос. Дом моего детства сделался покрытым пылью воспоминанием, остался в другом мире. В глубине острова рос густой лес, он смыкался у подножия громадной вершины, устремившейся ввысь, будто бы к самим олимпийцам-небожителям. Деревья взбирались на гору, но вскоре начинали редеть, и вот уже на земле среди камней торчали лишь редкие кустики. Туда пойти я так и не отважилась.

Сначала нерешительно бродила по краю леса, опасаясь дремучих, непролазных дебрей, но постепенно осмелела и стала заходить подальше. Все время была настороже – вот сейчас выломится из чащи дикий вепрь или неслышно скользнет по ветке змея, но вокруг лишь стрекотали цикады да покрикивали птицы, кружившие вверху, над кронами. Мне очень хотелось добраться до горы, подняться совсем чуть-чуть и, может, увидеть границы острова, но осторожность не позволяла зайти слишком далеко – заплутаю еще среди деревьев. И я поворачивала назад.

Шли дни, и глодавшая нутро тревога усиливалась. Из всех существ решила богу довериться, до чего простодушная! Я была лишь мимолетным развлечением, забавой, только и всего, свидетельницей этой его ловкой проделки с превращением пиратов в дельфинов – пришедшей в восторг, конечно, которым он насладился и исчез. Одиночество и тишина угнетали меня.

– Будь ты проклят, Дионис! – сказала я вслух. Собственный голос, отразившийся от холодных мраморных колонн, разнесшийся в пустоте, показался вдруг слишком громким и чужим.

И тут же услышала в ответ:

– Это кто же так с богом разговаривает?

Я резко обернулась, кровь застыла в жилах.

Сегодня утром корабль Диониса я не высматривала, уже окончательно уверившись, что он не вернется. А он стоял передо мной и казался еще ослепительней, чем прежде, будто память моя не способна была вместить его величие. И улыбался насмешливей, а огонек в его глазах горел какой-то проказливый. Сердце мое сжалось – вот глупая, поосторожней надо со словами! – но я заставила себя сохранять невозмутимость.

– Прости меня. Не думала, что…

Он подошел поближе. Рассмотрел мое лицо, пылающие щеки.

– Не думала, что я вернусь. А почему?

– Думала, ты забудешь. Думала…

Я не договорила.

– Что же? Что я как Тесей? – Он изумленно фыркнул. – Я не притворщик, Ариадна, и обещания даю не для того, чтобы тут же от них отречься, словно это пустяк какой. Ты о сестре разузнать просила, ведь так?

Я вскинула голову. Неужели ему и правда известно о происходившем на Крите после моего побега? Ах, услышать бы хоть что-то о Федре!

Мой вопрос Дионис, очевидно, прочел у меня на лице, поскольку заговорил первым.

– Расскажу, что мне известно. Не все, ведь спрашивал я у оракула, а они, сама знаешь, любят отвечать загадками. Но одно несомненно: гнев Миноса Федре сносить не пришлось. Здесь Тесей оказался прав: никто не заподозрил ее в причастности к вызволению афинских пленников и убийству Минотавра. В самом деле, обвинили только старшую дочь. Федра убереглась от разразившейся огненной ярости Миноса, свои гневные вопли он обращал прежде всего к небесам и морю, взывая ко всем известным ему богам и проклиная Тесея. Отец твой привык быть любимчиком богов и забыл, как те порой непостоянны. – Тут Дионис улыбнулся. – Дерзкий молодой герой им теперь куда больше нравится. И куда больше, чем гневные речи Миноса, их радуют алтари, заваленные приношениями в благодарность за победу над Минотавром. Посрамленный и униженный царь, может, тоже слегка развлек богов, но они уже обратили свои взоры к делам поинтересней. Так что молитвы Миноса не были услышаны. И он отправился с горя разыскивать своего сбежавшего изобретателя, Дедала.

– Дедал сбежал? – перебила я, изумившись.

– По-видимому, хоть я и не знаю как. Пока Минос его разыскивает, Критом правит твой брат Девкалион. Он благоразумный царь – первым делом успокоил волнения, чуть было не охватившие Крит в первоначальной неразберихе. Минос где-то далеко, за морями, Лабиринт открыт, а Минотавр превратился в кровавое месиво – мятежа никак нельзя было допустить. Девкалиону нужны союзники. Он сосватал Федру за одного славного царевича, правителя великого города, – и на следующий же день она взошла на корабль. Живет теперь в другом дворце с целой армией прислуги, ни в чем не нуждается – и так будет, пока Федра не достигнет совершеннолетия, а тогда уж выйдет замуж. О подробностях сейчас, прошу, не допытывайся – большего сказать не могу. И вернуть тебе Федру не могу, потому что у мойр относительно твоей сестры свои замыслы, и не мне менять ее судьбу. Да и потом, признайся себе честно: этот тихий остров не место для Федры, хоть ты и очень хочешь ее увидеть.

Тут не поспоришь: роскошный дворец в чужеземном городе для Федры, конечно, гораздо привлекательней, чем уединенная жизнь изгнанницы. К тому же мое собственное положение так шатко, смутно и неопределенно, что тянуть за собой еще и Федру было бы несправедливо. Если Дионис не лжет и она правда счастлива со своим суженым, для сестры моей, надо признать, все в конце концов сложилось наилучшим образом. Я скучала, конечно, по ее открытому круглому личику, пытливому уму и болтовне, скучала непередаваемо. Но больше всего на свете желала Федре добра и вовсе не хотела замарать и сестру тоже своей дурной славой изменницы. Вряд ли ее будущий муж, кем бы он ни был, обрадуется родству с царевной, которая предала свое царство всецело, позволив в одну ночь разграбить, похитить, уничтожить драгоценнейшие его сокровища.

– С Федрой ты еще встретишься, – пообещал Дионис, – когда ее положение упрочится окончательно и можно будет уже ничего не опасаться. – Он видел, что сестра моя однажды прибудет сюда на огромном, богато украшенном корабле.

Я задумалась, не отправиться ли обратно на Крит, раз Минос его покинул, но отец ведь всегда может вернуться, и мысль об этом, уж конечно, не даст мне там и минуты прожить спокойно. Да и потом я совершила ужасное преступление. Сможет ли Девкалион, едва взошедший на престол, принять назад женщину, предавшую целый город, пусть все его граждане и радуются втайне избавлению от Минотавра? Вряд ли. До поры до времени гораздо безопасней оставаться на Наксосе, и, по правде говоря, где-то в глубине души мне и не хотелось покидать его теперь, когда Дионис был здесь.

Глава 18

Федра

Иногда Тесей все же говорил правду. В грядущие годы я буду считать их по пальцам – случайные обрывки истины, затерянные в мутном море лжи, где он с такой легкостью плавал.

Во-первых, Афины и впрямь встретили меня радушнее, чем ожидалось. Постепенно я перестала прислушиваться к шепоту в темных углах. В Кноссе семейный позор волочился за нами, как железная цепь, – тащишь ее, а она тянет к земле, сбивает с ног. В Афинах я с удивлением обнаружила, что можно ходить свободно, без этого груза. И вместо осуждения нашла сочувствие.

Крепость была небольшая, меньше, чем я, привыкшая к просторному великолепию Кносса, ожидала. Я попросила Тесея все мне показать, надеясь, что по пути смогу вытянуть из него побольше и воссоздать случившееся на Наксосе, последние минуты жизни моей сестры. Но как ни старалась, об этом он не говорил. Действовать хитростью я не умела, ни задабривать, ни улещивать – привыкла к прямоте. И когда спрашивала Тесея о той ночи, он хмурился и под каким-нибудь предлогом обрывал этот разговор.

Но о геройствах своих, конечно, только рад был поведать. Десять раз уже рассказал, как одолел нашего Минотавра, измолотил во мраке Лабиринта в скулящее кровавое месиво. Расписывал свои подвиги, повторял о них без конца. Я перестала слушать, изучала вместо этого свой новый дом.

Укрепления со всех сторон защищали цитадель, расположенную на плоской вершине горы, куда мы поднялись в день моего приезда. Вырубленные в скале ступени уводили вниз, к порту и змеистой реке, вытекавшей из распростершихся у подножия плодородных долин, цветущих, зеленых и таких непохожих на запыленную и сухую каменистую землю Крита.

Мы с Тесеем прогуливались в сутолоке городского рынка, где бойкие торговцы, состязаясь друг с другом, продавали блестящие оливки – целые горы, густой золотистый мед, амфоры с багровым вином, груды драгоценностей и глиняной посуды. Я понимала, почему Тесею нравится бывать среди подданных. Своего царя, спасшего их от бесчеловечной жестокости критян, афиняне почитали чуть ли не как бога. Но и мне они настойчиво предлагали свой товар, и мне улыбались, и мое имя выкрикивали тоже. Я даже трепетала, признаться, шагая рядом с человеком, которого так боготворил народ, отблеск его славы ложился и на меня, Тесееву избранницу и будущую супругу.

Минуя оживленный центр, мы продвигались к западной окраине, где царила благоговейная тишина. Могучая узловатая олива с согнувшимися под тяжестью плодов ветвями выкручивалась из земли в том самом месте, куда ударила копьем Афина – отчего дерево и произросло, – когда они с Посейдоном спорили, чьим же быть городу. Рядом стоял храм, где целая череда жриц непрерывно служила богине, руководя обрядами в ее честь.

Не ожидала даже, что мне так понравится исследовать Афины, хоть от спутника своего во время наших прогулок желанной правды я так и не добилась. Только одно Тесей сказал мне по этому поводу – предупредил, чтобы помалкивала.

– О своем участии в этой истории никому тут не говори, – велел он мне еще в самом начале.

Я посмотрела на него. Но он на меня не смотрел, решительно уставившись вперед, и лицо его, такое красивое, но совсем неинтересное мне теперь, посуровело.

– В какой истории?

Хотелось вынудить его произнести это вслух: в убийстве Минотавра, в спасении заложников, которое просто не состоялось бы без нас с Ариадной. Кто вернул Тесею его драгоценную палицу? А теперь он хотел, чтобы я сделала вид, будто все это – лишь его рук дело, и упрочила тем самым легенду о нем.

Тесей помрачнел и сказал отрывисто:

– В критской. Люди тебе сочувствуют. Знают, что ты, подобно детям Афин, была пленницей собственного отца. И, конечно, ненавидела и страшилась чудовища и рада освободиться от него. Но если станет известно о вашей с сестрой готовности предать свой город и свою семью…

Что грозит мне тогда, он не сказал, но я услышала, и отчетливо.

И хоть злилась, должна была признать его правоту. Лучше, посоветовал Тесей, изобразить неведение, сказать, что он в одиночку покорил Лабиринт и спас Ариадну от деспота Миноса из жалости, ведь ее нежное сердце кровью обливалось при виде трясущихся заложников, – сказать так, чтобы никто не догадался, сколь мятежное сердце вынашиваю в груди я сама.

Тесей был у себя дома. Я сделала, как он сказал. И какое-то время, хоть я опасалась, что не выдержу, все неплохо складывалось. Даже хорошо, на удивление. В городе устроили большой праздник по случаю смерти Минотавра, и с тех пор праздновали каждую жатву, радуясь, что не нужно больше отправлять заложников по морю, навстречу ужасному концу. И каждый год Тесея славили, а он этим наслаждался. Однако время от времени явно впадал в тоску, и я решила, что смогу обратить это себе на пользу.

– Люди так благодарны тебе до сих пор, – заметила я однажды.

Тесей растянулся на ложе во внутреннем дворе, всем своим видом выражая усталость и уныние, ему, как мне казалось, несвойственные.

– Подвиг в Лабиринте поистине принес тебе невообразимую славу.

Я следила за ним внимательно. Ключом к намерениям Тесея служила лесть, и раньше в этом деле мне недоставало искусности, но я оттачивала ее именно для такого случая. Говорить старалась как можно небрежней, глядя в небо и будто бы высказывая, что в голову взбредет.

– Интересно, долго ли продлится их благодарность. Долго ли они будут помнить?

Тесей рассердился. Уж очень был вспыльчив. Выпрямился, ощетинился.

– Я спас жизни их детей, спас раз и навсегда, – отрезал он. – Они должны каждый день вспоминать об этом с благодарностью, глядя на своих улыбающихся сыновей и дочерей, от которых могли бы остаться одни косточки, раскиданные по критскому подземелью.

– Ну конечно, должны, – торопливо согласилась я. – Но ты ведь знаешь, каковы люди…

Он недоуменно сдвинул брови.

– Что ты хочешь сказать?

– Забывают, чего избегли, и заняты лишь тревогами сегодняшнего дня. “Он спас наших детей, и их не съели заживо, ну так что ж! А вот почему он не прекратит воровство в городе и не прикажет стены починить?” – Тесей становился уже мрачнее тучи, и я поспешно добавила: – Это просто пример. – Сглотнула, положила ладонь ему наплечо, успокаивая, заглянула в глаза. И добавила мягко: – Но люди глупы. Разве могучий Тесей унизится до борьбы с обычными ворами? Недостойное занятие для тебя, величайший герой со времен Геракла.

Я помолчала: пусть до него дойдет. Мне уже ясно было, что Тесею мало просто идти по стопам великого наставника. Он стремился превзойти Геракла подвигами. Но Геракл убил множество чудовищ, а Тесей – пока лишь Минотавра.

– Какая разница, что они там думают? – сказала я, помолчав. – Их мнение неважно. А теперь мне нужно идти – готовиться к пиру.

Пиры Тесей любил, и служанки всегда долго причесывали и одевали меня, подбирали украшения, лишь бы только он остался доволен. Теперь самое время уйти – пусть сказанное мной напоследок побродит в душе Тесея. Только чужое мнение ему и было важно, и я это прекрасно знала.

Слова мои подействовали, и даже слишком быстро. Всего несколько дней спустя возбужденный Тесей широким шагом пересек тронный зал и сообщил мне о скором своем отплытии: есть задача для героя, и он принимает вызов. Повседневные заботы управления городом интереса у него не вызывали, хоть Тесей в этом и не признавался. Он только рад был переложить все эти мелочи на своих советников. Надо ведь деспотов свергать и громить чудовищ, которых на земле полно, а кроме него – некому.

Разумеется, эта задача была лишь первой из множества, и вот уже Тесей подолгу отсутствовал. Я махала ему рукой на прощание от пристани и всякий раз чувствовала, как громадное облегчение переполняет меня, даже колени подгибаются. Кто наблюдал со стороны, думал, наверное, что от муки расставания или от страха не увидеть его больше живым я не могу устоять на ногах. Вовсе нет.

Однако облегчение всегда смывалось чувством вины. Интересно, увидели боги, заглянув в мое мелкое сердечко, ту ночь с Тесеем и Ариадной? Если бы вскрыть меня там, на скалах, и оголить душу, я не смогла бы отрицать, что в одном ее маленьком, стыдном уголке жаждала этого. Избавиться, правда, не таким способом, зла сестре я никогда не желала. Но смотрела на свою жизнь в Афинах – жизнь без кошмарного Лабиринта, с женихом-героем, который всех нас спас, – и думала, что именно об этом ведь и мечтала тогда, в Кноссе, вглядываясь в морскую даль.

Может, таково мое наказание? Попасть в воплощенную мечту и обнаружить, что вся ее сверкающая прелесть исчезла бесследно, стоило только подойти поближе? Все больше отдаляясь во времени от той ночи, я начинала задаваться вопросом: могла ли и правда, разволновавшись, неверно понять Тесея? И если бы слушала внимательней, может, и пришла бы в ту самую бухту и уплыла вместе с ними? И смогла бы тогда убедить Ариадну не подвергать себя опасности и остаться на корабле. Она заснула бы, живая и теплая, рядом, и теперь мы вместе были бы в Афинах. Как ни старалась, я не могла этого представить. Может, Артемида поразила бы нас обеих.

Я, конечно, горевала о сестре, но во время долгих отлучек Тесея просто расцветала, как никогда на Крите, ведь афинский двор был полон развлечений. Порой начинала вдруг тосковать по матери, и на всякого заморского гостя набрасывалась с расспросами – нет ли новостей с моей утраченной родины. Так и узнала, что Минос пропадает по-прежнему, Девкалион правит скромно, а Пасифая растит лекарственные травы и, кажется, всем довольна. Становясь старше, я присматривалась к старейшинам, изучала, как правят городом, если не с помощью страха, крови и острых зубов. Когда Тесей возвращался, вполне убедительно делала вид, что захвачена его невероятными историями. Бойкие выходили сказочки, что и говорить, сплошные волнения да приключения, но я так устала слушать о его безупречности – он всегда на шаг впереди врага, он самый сильный и побеждает всех до единого. Однако знала, что очень скоро жажда славы вновь поманит его зовом сирен за моря и Афины опять будут моими.

Правда, дела себе я не могла найти. Царевна она и есть царевна, где ни поселись, и в Афинах, как и на Крите, мне, похоже, оставалось лишь ткать, плясать да улыбаться мужчинам – вот и все доступные развлечения. Плясать из нас двоих умела только Ариадна. А я смотрела, как она, себя не помня, отдается волшебному танцу, и заявляла, что учиться этому не хочу. Не смогла бы я двигаться, как сестра, не овладела бы таким изяществом. А ткали мы когда-то вместе. И сердце мое разрывалось от мысли, что придется стоять перед станком в покоях афинского дворца и час за часом уныло ткать какой-нибудь сюжет – в одиночестве, без нее.

Словом, мне оставалось лишь улыбаться.

И очень скоро меня неодолимо повлекло в зал, где велись дворцовые дела и кипела жизнь. Явившись в первый раз, я увидела вскинутые брови, поймала вопросительные взгляды афинской знати. Однако призвала на помощь царскую улыбку, самую ослепительную, какая вышла, и шагнула вперед.

– Хотела бы поприсутствовать сегодня на вашем заседании.

Я обращалась к Пандиону, доброму мужчине средних лет, которому Тесей доверял особо.

– По правде говоря, в Афинах это не принято, – ответил он снисходительно.

На лицах собравшихся промелькнула одна и та же мысль, отчетливая, как молния. Мы в Афинах, здесь соблюдают приличия. Не знаем, какие там порядки на Крите, но у нас другие. Тогда я, расправив плечи, сказала любезно:

– Будь Тесей здесь, занял бы место среди вас, но он сражается за морями, дабы на всей земле установить мир и справедливость именем Афин. А пока он сражается, я остаюсь в незнакомом городе без вожатого. Тесей желает, и мне это известно, чтобы я узнала, как управляется царство, где чтят закон и добродетель. К тому же…

Я замялась, но собралась с духом – они ведь слушают меня до сих пор, не выставили вон со смехом или еще чего похуже – и закончила:

– К тому же я видела лишь, как правит мой отец, а хотела бы примера более достойного.

Умолкла, затаила дыхание. Они могли, конечно, счесть мой поступок неслыханной дерзостью, но я рассчитывала, что сумела им польстить и буду прощена за столь серьезное несоблюдение приличий, раз уж приехала известно откуда.

Пандион поневоле расплылся в улыбке, а глядя на него, и остальные одобрительно зашептались.

– Надеюсь, царевна, наши дела не покажутся тебе скучными, – сказал он.

Я едва не рассмеялась в голос. В восторг пришла, обнаружив, что могу управлять этими почтенными, важными людьми, и победоносно сжала кулак в складках юбки, когда Пандион указал мне на трон поменьше, пустовавший рядом с высоким Тесеевым.

– Мы обсуждали донесения из Лавриона, это горная местность на юге, – продолжил Пандион. – Там нашли серебро, и, кажется, много можно добыть.

Я подалась вперед, вся обратившись в слух. Да, власти у меня еще не было. Но я слушала. Тесей уже сутулился бы, таращил закрывающиеся глаза, а потом удалился под каким-нибудь предлогом, но я сидела прямо и внимала. Ни единого слова не произнося, чтобы не сочли меня слишком самонадеянной. Однако постепенно научилась вовремя шептать что нужно в нужное ухо, а они и правда верили, будто говорю я от имени будущего мужа, пока тот в отъезде. Верили, будто я передаю его слова, – оттого только и прислушивались ко мне, и это злило. Порой оглядывали вскользь мое тело, полагая, что ум мой недостоин внимания. Но пусть и считая меня всего лишь красивым проводником Тесеевых слов, впервые в жизни мужчины, облеченные властью, учтиво замолкали, предоставляя мне слово. И я, проглотив досаду, использовала это с наибольшей выгодой для себя.

Мое восемнадцатилетие надвигалось. Я гадала, как долго еще смогу вести такую жизнь. Не жена Тесею нужна была, а благодарная слушательница и наместница, которая правит городом, пока он вписывает свое имя в историю. Но я понимала, что брак наш неизбежен, раз это одно из условий перемирия с Критом. И вот однажды Тесей, заранее известив о дне своего возвращения, распорядился начать приготовления к свадьбе.

День этот, как и рождение Минотавра, я запрещала себе вспоминать. Стоило ему промелькнуть в памяти, как приходила боль утраты, заслоняя все прочие чувства, ведь Ариадны тогда не было рядом. Руки афинянок, хоть и ласковые, но чужие и равнодушные, заплели мои волосы в косы, облачили меня в струящуюся ткань. Не сестра, не моя сестра, мечтавшая, что однажды этот день наступит для нее.

Если я надеялась, что замужество поможет унять все еще обжигавшие меня подозрения, то напрасно. После свадьбы заверения Тесея, будто он оставил Ариадну одну из уважения к ее добродетели, стали вызывать у меня еще больше недоверия. Насколько я могла судить, у Артемиды, богини, преданной лишь суровому целомудрию, едва ли были причины наказывать Ариадну за спасение Тесея из Лабиринта и подсылать к ней змею. Скорее уж моя сестра поплатилась за что-то другое, гораздо более неприятное для бессмертной девственницы.

Но Тесей, крепко спавший рядом, конечно, в этом не признался бы.

Глава 19

Ариадна

Я все ждала, когда Дионис скажет, что ему пора – мир ждет, направится к морю и исчезнет. Однако он не спешил. О матери своей поначалу не заговаривал, но как-то во время вечерней прогулки по берегу, уже вошедшей у нас в привычку, снова завел о ней речь.

– Мать моя в самом деле была смертная, как я уже сказал. А отец мой – Зевс, бог грома и молний и правитель Олимпа. Хоть жена его Гера жестоко ревновала, отец не мог понять, почему должен противиться искушениям – ведь внизу, на земле, столько красивых девушек ходит. Ослепительная белорукая Гера принадлежала ему, но одной женщины Зевсу всегда было мало, пусть она и царица среди богинь. Так что, увидев Семелу, он без раздумий решил заполучить ее.

Само собой. Знакомая история. Однако в устах Диониса слова эти приобретали некий едва различимый, подспудный смысл. Боги берут что хотят и когда хотят. Но чего хочет Дионис? Он смотрел на меня открыто, прямодушно, и хоть я ни на миг не забывала, что может случиться дальше, и была наготове, просто продолжал рассказ.

– Ухаживания прекрасного юноши моя мать Семела приняла с удовольствием. И когда он назвался самым могущественным из бессмертных, в словах его не усомнилась. А когда повел ее в укромную бухту, подальше от недремлющего и назойливого ока своей жены, не сопротивлялась. В свой срок живот Семелы раздулся, и она принялась хвастать перед всеми, кто готов был слушать, что носит в утробе ребенка самого Зевса. Услыхала Гера, как глупая смертная девчонка бахвалится сыном, зачатым от бога, и задумала отомстить. Пришла к моей матери под видом старухи и подвергла сомнению ее слова.

– Почему Зевс не явится к тебе во всем своем золотом блеске, как является к бессмертной жене? – спросила Гера у Семелы. – Заставь его показаться в истинном обличье, и тогда уж точно будешь знать, чьего сына носишь.

Дионис замолчал. А у меня все внутри перевернулось. Как злобная Гера расправляется с несчастными смертными любовницами Зевса, я знала. И сочувствовала Дионису, которому приходилось пересказывать случившееся с матерью, ведь Гера, конечно, и здесь схитрила, не иначе.

– Вот Семела и пошла к Зевсу и заставила того поклясться, что любую ее просьбу он исполнит. Отец и поклялся, смеясь, – Стиксом поклялся, великой рекой, всякий дух уносящей в сырые сумерки подземного царства. Такую клятву не обойдешь. Даже всесильного, могущественного Зевса эта клятва связала нерушимыми узами. И когда Семела произнесла свою просьбу – явись, мол, мне настоящим, бессмертным богом, – отец сразу понял, что Гера его разоблачила и такова ее месть. С тяжелым сердцем сбросил он смертную оболочку и предстал в грозном и ослепительном божественном обличье. Такого зрелища ни один человек не выдержит. В мгновение ока моя беременная мать превратилась в пепел.

Я сглотнула. Так хитроумно и страшно было возмездие Геры. Опять она обвела вокруг пальца неверного мужа. Опять платить за все пришлось женщине.

– Как тогда?.. – Я не договорила.

– Как я в уголья не превратился вместе с матерью? – Дионис мрачно усмехнулся. – Отец успел выхватить меня из ее утробы. Мне не настало еще время родиться, и до той поры Зевс надежно меня спрятал – зашил себе в бедро. Так что я дважды появился на свет и олимпиец по праву рождения, ведь мой отец питал меня своей золотой кровью, которая вымыла смертную кровь, доставшуюся бы мне от матери, сложись все иначе.

Меня кольнула жалость к нему – ребенку, оторванному от матери из одной лишь злобы и уязвленного самолюбия. Даже Минотавр познал нежность материнских прикосновений, пусть его обезумевший мозг и не мог понять, что такое любовь.

– Гера, конечно, не потерпела бы ребенка, которого хотела сжечь, в чертогах Олимпа, и отец доверил меня, младенца, заботам нимф с горы Ниса. Гера этих мест не любила, так что там я был спрятан надежно и мог спокойно расти.

Так вот почему он ведет себя совсем иначе, чем ожидаешь от бога, подумала я. Не в золотых чертогах Олимпа вырос Дионис, средь сонма холеных, жестоких бессмертных, дерущихся за превосходство. И живой его нрав, и улыбка, озарявшая лицо, и веселый, ласковый взгляд – все доказывало, что не учился он, сидя на коленях у Зевса, смотреть на белый свет как на накрытый стол: что хочешь – бери, чего не хочешь – выбрасывай.

– Так что я вырос на склонах этой горы, окруженный любовью и заботой стайки нимф. Нимфы эти, сестры, жили со своим отцом Силеном. Он и показал мне, как давить вино из винограда. Веселый был старик, все время смеялся над нелепостью жизни и очень любил вино. И меня смолоду обучал винодельческим премудростям – впрочем, об этом я уже сказал.

Дионис повеселел, рассказывая о днях своей юности на горе Ниса. Мы по привычке уже остановились у валунов – я присела на один, а он теперь стоял, прислонившись к другому. Солнце воспламеняло вокруг его лица сияющий ореол – отсвет Зевсова блеска, и у меня дыхание перехватывало, ведь я представляла теперь, пусть и очень отдаленно, каким верховный бог явился Семеле в последнюю минуту. Он прикрыл глаза рукой, улыбнулся мне сверху, такой неторопливый и изящный, а потом улыбнулся еще раз.

– Как-то старый Силен по обыкновению отправился бродить и оказался у подножия одной горы во Фригийском царстве, где правил Мидас. Старик, к слову, чаще был пьян, чем наоборот, так что, остановившись утолить жажду у фонтанчика, нечаянно уснул в разгар полудня, а Мидас великодушно его приютил. Я же, когда пришел за своим дорогим наставником, пообещал Мидасу за доброту исполнить любое его желание.

Я посмотрела на Диониса испытующе, не понимая пока, к чему идет вся эта история. Глаз его, затененных ладонью, видно не было, но он улыбался по-прежнему, и я улыбнулась тоже, заразившись его веселостью.

– Царь Мидас такому предложению очень обрадовался и тщательно его обдумал. Фригия была царством небогатым. А Мидасу так хотелось иметь много золота, гораздо больше, чем у соперников – соседних правителей, и господствовать над ними. – Здесь Дионис, не сдержавшись, хохотнул, и я, заразившись его весельем, тоже улыбнулась неуверенно, хоть и не понимала пока, к чему идет эта история. – Золота-то он и попросил, а точнее – наделить его способностью все превращать в золото одним прикосновением.

Можешь себе представить, как возликовал Мидас, когда я исполнил это желание и столешница под его ладонью вдруг заблестела. Опьянев от радости, он повернулся, притронулся к каменным колоннам, и те преобразились тоже. Потом и к фонтанчику, из которого пил Силен, царь приложил руку, и водяная рябь застыла переливчатым, волнистым слитком золота. Мидас ступал по каменным плитам, подбегал, пританцовывая, к узловатым оливам, даже, встав на колени, проводил рукой по траве, колыхавшейся на ветру, – и все становилось золотым. Солнце отражалось от блистающей поверхности всякой вещи, к которой он приближался, языками слепящего, резкого света, и придворные, морщась, заслоняли глаза ладонями. Мидас смеялся и кружил по двору, резвый, как мальчишка, но вдруг споткнулся, упал на жесткий золотой пол. И оказался в плену собственных одежд, ведь тканый хитон превратился в крепкий, неподатливый сверкающий панцирь из золота. Словно опрокинутая черепаха, царь безуспешно пытался встать на ноги, и в глазах его уже мелькало сомнение.

Тут и я рассмеялась. Позабавилась, представив, сколь недостойно выглядел этот царь, попавший в паутину собственной жадности и барахтавшийся на полу не в силах освободиться от золота, которого так жаждал. Но что-то нехорошее сверкнуло в глазах Диониса, и под весельем моим зашевелилась тревога.

– Упрямый Мидас не оставлял попыток подняться. Слуги кинулись было ему помогать, но царь сделал им знак не приближаться, дабы и самим не попасть в такое же затруднение. Все отвлеклись, и никто не заметил, как маленькая дочь Мидаса подбежала к упавшему отцу, подумав, что он затеял игру.

Я ахнула. Ведь не мог же Дионис в самом деле… Уловила недобрый, злорадный блеск в его глазах и усомнилась: или мог?

– Девчушке было года три, не больше, и своего ласкового, доброго отца она очень любила. Подскочила к царю, который трепыхался на земле, заточенный в твердые, бряцающие одежды, обвила его шею пухлыми ручонками, радостно поцеловала в щеку. Золотая статуя девочки упала на золотой же пол, и металлический лязг разнесся в наступившей внезапно тишине. – Дионис помолчал, с упоением разглядывая мое потрясенное лицо. – А царь заплакал, и слезы застывали на его щеках сверкающими, драгоценными каплями.

Я не могла и слова вымолвить. В ужасе была. Представляла девочку, такую доверчивую, безудержную, которая умолкла вдруг, окаменела, превратившись в холодный прекрасный слепок самой себя. Что тут сказать, что сделать, какой выход найти? Я думала, Дионис не бесчувствен, не жесток, не мелочен подобно другим богам, но как же ошибалась!

Не знаю, какой гримасой ужас исказил мое лицо, но Дионис, откинув голову назад, расхохотался.

– Ариадна! Ты ведь не подумала, что я оставил ребенка статуей, правда? Я, уж конечно, не стал бы наказывать невинное дитя, – сказал Дионис, проглотив смех. – К тому же был искренне благодарен Мидасу, человеку мягкому и доброму, за заботу о Силене. Царь мигом понял, как безрассуден был в своем желании, и с моего позволения взял его назад, а я помог ему кое-как добраться до ближайшей реки, искупавшись в которой Мидас избавился от своих новых способностей. Правду говорят, что на илистом дне этой реки золотых крупиц до сих пор изобилие. Я вновь вдохнул в девочку жизнь, а она о случившемся забыла напрочь, и все стало как прежде. Полагаю, царь Мидас усвоил урок – понял, что действительно ценно. И история вышла занимательная, этого нельзя отрицать.

Все закончилось хорошо, и я испытала облегчение, конечно, а все же было как-то не по себе. Может, потому, что мне ясно дали понять: лишь по доброй воле Диониса эта забавная история не обернулась страшной трагедией. Могло бы выйти и наоборот, стоило только ему захотеть.

Он взял меня за руку, поднял и посмотрел мне прямо в лицо. Красота его была такой мощи, что дыхание перехватывало. Дионис и сам, казалось, позолочен, будто неразумный Мидас коснулся его рукой и пропитал золотом. Лучезарность великого деда Гелиоса передалась и нам с сестрой и братом, пусть лишь отголоском слабого свечения, однако все существо Диониса полыхало столь блистательным великолепием и жизненной силой, что кровь солнца, текущая в моих жилах, казалась бледной и жидкой. Он коснулся моей щеки пальцами, а словно бы раскаленным добела клеймом, которое прожгло мою плоть и достало до самой души. Небо за его спиной пламенело блистательным закатом, и я почувствовала, что этот миг осязаем и его можно ухватить, что я каким-то образом обрела здесь надежную почву – на острове, который, казалось, обдерет мою плоть и выбелит кости. Но не знала, хотел ли Дионис историей о Мидасе предостеречь меня или утешить.

Он отнял руку от моего лица.

– Ты мне не доверяешь.

Так оно и было, хоть я не понимала, откуда берется это внутреннее сопротивление. Может, думала, что он со мной играет, искусно притворяется ради собственного развлечения, а на самом-то деле так же свиреп, как и остальные боги? Трудно сказать.

– В детстве я доверяла богам, – заговорила я неожиданно для самой себя. – Но потом Посейдон послал нам Минотавра, а мой отец ничего не предпринял. Когда явился Тесей, я подумала, что он другой, но он оказался еще хуже – остальные хотя бы не притворялись.

Он помрачнел, совсем слегка. Без улыбки Дионис казался высеченным из мрамора, хотя неземные очертания его лица и искуснейший скульптор всех времен не смог бы воспроизвести.

– Я не притворяюсь, – сказал он.

Но откуда мне знать? Я знала только, что наступит завтра и, может, он все еще будет здесь. А может, его не будет.

Удивительно, но на заре я не проснулась одинокой и обездоленной. Вопреки моим ожиданиям каждое утро Дионис оказывался рядом, и остров оживляли его песни, болтовня и смех. Виноград разрастался безудержно, и Дионис показывал мне, как обрезать толстые древесные стебли, чтобы не захватили весь дом. А рядом с лозой он разбил небольшие грядки с овощами, посадил фруктовые деревья, и я ощущала глубокое удовлетворение, вместе с ним погружая руки в пыль земли и наблюдая, как день за днем всходят зеленые ростки и не спеша поспевают на ветвях гранаты, лимоны и фиги.

Каждый день я гуляла с золотым богом. Уговорила его показать мне и другие части острова и вместе с ним проникла в самые отдаленные уголки леса. С удивлением замечала я, что ноги мои крепнут, и когда Дионис показал мне тропу через лес к подножию той самой высокой горы, мы вместе взобрались по склону. Я очень собой гордилась, ведь поднялись мы довольно высоко, к просвету между деревьев, где с каменной площадки видно было, что же там, за горой.

– Нравится тебе мой дом? – лукаво спросил Дионис.

А у меня не хватало слов.

– Он просто прекрасен, – только и сказала я.

Ведь так оно и было. Наксос оказался гораздо больше, чем я могла вообразить. Повсюду буйствовала зелень, обширные леса скатывались к крутым изгибам бухт, где золотой песок отступал перед изумрудными водами. В середине острова высились горы поменьше, чем та, на склоне которой мы примостились теперь, с округлыми вершинами, и все вокруг блистало, залитое светом Гелиоса.

– Рад, что тебе нравится.

Дионис и дальше понемногу рассказывал о себе. Нарисовал идиллическую картину юности – как обучался у Силена обращаться с лозой, давить виноград и готовить густой напиток цвета рубина и янтаря, столь им любимый. Он рос в любви, обласканный нимфами, под шутки простодушного Силена, и детство его было совсем не таким, как у других богов, которые появлялись на свет сразу взрослыми и тут же окунались в порочное существование либо двигались к зрелости, мечом прорубая себе дорогу. Однажды в сумерках Дионис указал на мерцавший в темно-синем небе венок из звезд:

– Вот они, мои тетушки-нимфы, нежные воспитательницы. После смерти Зевс поместил их на небо в благодарность за службу, ведь они меня и вырастили, и от Геры благополучно спрятали.

Я глядела на созвездие. Гиады – так, со слов Диониса, оно называлось. И думала: может, нимфы и теперь за ним присматривают, оберегают своей любовью до сих пор.

– Но Гера меня в покое не оставила, – продолжил он. – Я вырос и вернулся в чертоги Олимпа, ведь отец полагал, что опасность миновала. Убить меня Гера и правда уже не могла, зато поразила безумием, дабы согнать с закутанной в облака вершины обратно на землю. Будто тысяча скорпионов впивались в мой череп изнутри, в голове стучало – неистово, мучительно, беспрерывно, я едва соображал. И в отчаянии скитался месяцами, годами, ничего не видя перед собой и ни о чем не думая, кроме страшных своих терзаний.

В глазах его мелькнуло страдание, ожившая память о боли.

– И все же я удалялся от ее губительного воздействия, да и саму Геру со временем отвлекла зависть и ненависть к кому-то другому, и постепенно безумие мое проходило. Открыв глаза однажды утром, я понял, что взор мой прояснился – мир перед глазами не был больше подернут красной пеленой и изломан, а мысли снова текли, как прохладный ручей, исцеляя растерзанный разум. Я оказался далеко от здешних мест, и незнакомые земли возбудили мое любопытство.

– И тебе не хотелось вернуться на Олимп? Отомстить Гере или заявить свои права на трон? – спросила я и подумала: Тесей бы только этого и жаждал.

Он покачал головой.

– Нет, обратно я не торопился. А жил среди людей. Показывал им, как давить вино из винограда, нес сладостное и желанное наслаждение, которое дарит этот напиток. Люди горячо меня благодарили и повсюду воздвигали Дионису алтари. Женщины, оглянувшись вокруг – а ведь многие из них вечно живут в тяжком труде и покорности, – сбрасывали покрывала, распускали волосы и убегали в горы совершать тайные обряды вдали от мужских глаз. И мужчины смирялись, ведь возвращались эти женщины обновленными, помолодевшими, забитые жены вдруг становились веселыми и беззаботными, как прежде. А некоторые предпочитали остаться со мной, и число моих менад все умножалось. Да ты и сама увидишь – они придут на Наксос, когда… когда время настанет.

Несвойственно Дионису было запинаться, и я взглянула на него озадаченно: о каком таком времени речь?

– Однажды я повстречал юношу по имени Ампел, не уступавшего красотой ни единому богу из восседавших на престолах Олимпа. Гибкий, гладкокожий, вечно смеющийся, он казался моей смертной половиной, сгоревшей, как я считал, вместе с матерью. Я научил его народ пахать поля, запрягая волов, а не вручную. Вместе мы возделывали огромные виноградники, и высокие, толстые лозы вырастали в настоящие леса, сгибавшиеся под тяжестью наливных гроздьев, таких приятных глазу. Из давилен лилось нескончаемым потоком густое красное вино, и я поверил было, что впервые с тех пор, как покинул Нису, вновь обрел покой и счастье.

Глаза Диониса затуманились. А я вся сжалась, и ногти мои впились в ладонь. Застыла, притихла, как кошка, приготовившись внимательно слушать дальше.

– Но Ампел, как и всякий смертный, был хрупок. Не проклятие или кара мстительных богов отняли его у меня, а один лишь небрежный поворот судьбы, намеченной мойрами для всего человечества. Однажды Ампел взобрался слишком высоко – хотел достать виноградную гроздь, уж очень соблазнительную, и потерял опору. Мой прекрасный юноша упал на камни и сломал шею.

– А ты разве не мог его спасти? – вырвалось у меня.

Он мотнул головой отрывисто, будто муху надоедливую отгонял.

– Не нарушают боги волю мойр. Пока они прядут нить судьбы, всякий смертный живет, а как обрежут – умирает. Мой прекрасный Ампел ушел, повинуясь законам, управляющим всеми людьми, и я, конечно, оплакивал его, но не мог весь мир перевернуть вверх дном даже ради спасения возлюбленного. Мог только в минуту гибели вырвать из его груди светлую, сияющую душу и спасти ее от холодной вечности в царстве мертвых. Вместо этого я поместил своего Ампела среди звезд, чтобы красота его озаряла ночное небо и все люди дивились бы.

Меня дрожь пробрала, хоть вечер был теплым. Скоро оживут, замерцают звезды – эти осколки божественных страстей, до сих пор горящие в темной пустоте. Вспомнились рассказы Эйрены, и во мне зашевелился свернувшийся клубком былой гнев.

– Чтобы дивились? – процедила я. – Или чтобы свое место помнили? С самого детства слышу, что происходит с людьми, привлекшими внимание богов. Как видно, ничем хорошим для нас это не заканчивается. Я и сама тому свидетель, не будем забывать.

Взгляд Диониса ожесточился.

– Ампел умер обычной смертью. Такое сто раз на дню случается.

– Случается с нами. А если завтра я поскользнусь и упаду с обрыва или придет за мной из леса голодный медведь, что тогда?

– Тогда ты умрешь, как умерла бы, не явись я сюда и вовсе! – Тон его сделался резким, и небрежность в движениях, такая человеческая, но бессмертному неприличная, исчезла. Дионис застыл, исполненный колючего, искрящегося достоинства оскорбленного бога. – Я в этом буду виноват не больше, чем был бы, зачахни ты здесь, как и задумывал Тесей, бросая тебя.

Не больше, я и сама это понимала в глубине души. И злилась не на него. Просто не уверена была, что он в один прекрасный день не отправится своей дорогой, не оглянувшись даже, это-то меня и допекало. Все зависит от него, а мне остается лишь сидеть на Наксосе – куда деваться – и гадать, долго ли я буду интересна Дионису, ведь только поэтому и жива еще.

– Но, разумеется, если для тебя это предпочтительней, пусть так и будет, – отрезал он и пропал, я не успела и слова сказать.

Тишина загудела вокруг. Я поняла, что на острове его больше нет. И ощутила давящую тяжесть пустоты. Прижала ладони к пылающим щекам. Я прогнала его – внезапной вспышкой гнева – и знала это. Его присутствие, так радовавшее меня, в то же время не давало покоя – я ведь все время опасалась, что он уйдет, и вот сама заставила его уйти, а значит, бояться больше нечего.

Но теперь одиночество на Наксосе не равнялось смертному приговору, как прежде. Даже если волшебство Диониса уйдет вместе с ним, знания, которые он передал, останутся. Я и без него выращивала овощи. Растирала камнями ячмень и выпекала хлеб. До блеска начищала мраморные полы. Я теперь не дочь и невольница Миноса, не товар, который Кинир менял на медь, и не забава для Тесея в перерыве между славными подвигами. Все это я пережила, как-то уцелела и оказалась здесь, наконец-то свободная от них. Жизнь моя лежала передо мной – как свернутое в ладони семечко, которое осталось только посадить. Я никогда не владела собственной судьбой, пока не покинула Крит и не взяла ее в свои руки. Так что теперь сделаю с ней?

Я снова танцевала, как учила когда-то мать, во внутреннем дворе, свободная от зорких глаз и ехидного шепота, змеившегося по Кноссу. Старые танцы, которые помнила еще с тех времен, когда не было ни чудовищ, ни людей, умножавших с помощью этих чудовищ собственную власть и славу. После того как Дионис превратил старую хижину во дворец, пылившийся прежде ткацкий станок заблестел как новенький, и я принялась ткать. Скручивая ловкими пальцами мягкую, пухлую шерсть в пряжу, вспоминала, как мы занимались этим вместе с Федрой – много раз. Ткали ковры с изображением сцен, считавшихся наиболее подходящими для царевен, в основном бесконечных пышных свадеб – в ожидании своих собственных. Я уходила с головой в это мудреное занятие – тогда как Федру выводила из себя его монотонность – и старательно вышивала павлинов и гранаты по краю – символ Геры. Бесчисленные свадебные сцены, вытканные сияющей нитью, посвящались ей – покровительнице брака и подтверждали нашу верность долгу.

Воссоздавать все то же самое на Наксосе мне вовсе не хотелось. Теперь, когда через плечо никто не заглядывал, я вольна была рассказывать истории, интересные мне самой. Про утомленную Лето, проклятую Герой и обреченную вечно бродить по земле без остановки, покуда живот ее раздувают близнецы, зачатые от Зевса. Про растерянную Ио, которую Зевс, опять пожелавший скрыть свою неверность, превратил из женщины в корову, а после Гера натравила на эту самую корову овода, вынудив ее бежать, мыча и воя, до самого Египта. И про Семелу, конечно, напрасно заслонявшую глаза от ослепительного золотого блеска, обратившего ее в прах.

Работала я истово, часы пролетали как один миг, челнок в моих руках порхал неустанно. Закончив, рассматривала свои творения с какой-то яростной гордостью. Не те это были картины, которые я прилежно ткала во славу богов на Крите. А нечто совсем иное.

Ночью я видела во сне те самые сцены, что изображала на коврах, – хоровод женщин, замученных или превращенных в кого-нибудь. А закончилось все на Наксосе: я стояла на песке – позади, в лесной чаще, высились узловатые дубы и кипарисы – и глядела в каменные лица гор. Прищурившись, увидела на самом высоком пике чью-то фигуру, и по спине забегали тревожные иголочки. Облако застлало солнце, и тогда я ее рассмотрела. Белоснежные руки светились на фоне серого неба, будто мраморные. Большие круглые глаза обрамляла густая бахрома ресниц – словно пародия на невинность. А из-под этих ресниц на меня устремился неумолимый черный взгляд, и я ощутила холодную, стальную ненависть – словно клинок у горла. Гера.

Я извивалась и корчилась, будто попалась в скользкую сеть и бьюсь в ней, отчаянно пытаясь спастись. А потом рывком села в постели, среди скомканных одеял – из груди вырывался панический хрип, раздирал горло, требуя воздуха. Рассветное солнце заливало комнату, и никаких мстительных богинь рядом не было, никто не обрушивал на мою смертную голову презрительный взгляд. Я вздохнула, медленно и глубоко. Тряхнула головой, пробуя ослабить крепкую еще хватку сна, рассеять страх в уединенной утренней тиши.

Глава 20

Федра

– Где ты пропадала целый день?

Угрюмый Тесей развалился на низком ложе во всю стену длиной в наших просторных покоях. Сквозь прорубленное в камне окошко над его головой струился солнечный свет, затеняя лицо.

Застал меня врасплох, совсем не ожидала его увидеть. Я-то думала, он в холмы ускакал и охотится теперь на несчастных зверей – жалких, конечно, по сравнению с чудовищами, которых Тесей предпочитал убивать. Вымещает на невинных оленях и вепрях, блуждающих по нашим горам, тоску, всегда овладевавшую им дома. Но сегодня, как видно, он выбрал мишенью меня. Я выпрямила спину, откинула волосы с лица, посмотрела ему прямо в глаза и заявила холодно:

– В суде.

А несказанные слова повисли в воздухе. Народ хотел бы видеть там царя. Разве царь перекладывает свои обязанности на жену?

– И какие же увлекательные дела вы разбирали нынче? – Он презрительно усмехнулся. – Крестьянин обвиняет недруга в краже паршивой овцы? Или улей пчелиный поставлен слишком близко к соседскому дому? Или собака чья-нибудь покусала прохожего? Как жаль, что я такое пропустил!

– Это твои подданные, – напомнила я. – Они озабочены своими делами, а значит, и ты должен быть озабочен тем же.

Он фыркнул. А затем опустилось тяжкое молчание.

– Был сегодня один разговор, который, может, тебя заинтересует.

Я взяла гребень со столика, стала расчесываться. Пыль, поднятая толпой людей, перебывавших за день в приемном зале, осела у меня на волосах и на лице. Он промолчал, и я решила, что можно продолжать.

– На юге, в горах Лавриона, с каждым днем добывают все больше серебра. Есть предложение пустить часть этих богатств на строительство новых кораблей.

Тесей пожал плечами.

– Разве Афинам не нужен флот побольше? – спросила я. Но ответа дожидаться не стала. – Когда-то корабли Миноса были бедствием всей Греции, а теперь, кажется, мощь Крита никого уже не страшит.

– Твой брат ведь не Минос, – сказал Тесей.

И был прав. Мой брат мирно правил Критом, смятение и страх, охватившие соседние острова сразу после смерти Минотавра, уступили место дерзкому пренебрежению и даже нескрываемому презрению к кносскому престолу. А Афины возвышались, кажется, по мере того как Крит все больше уходил в тень. Я стала замечать, что нашу маленькую крепость каждый день теперь наводняют купцы и торговцы из близких и дальних земель.

– Думаешь, мы уже не уступаем могуществом Криту? И можем построить такой же флот?

– Лучше, – откликнулся Тесей.

– Но Афины малы, – возразила я. – Да, мы богатеем, разрабатывая залежи серебра, но есть ли у нас сила, какой Минос обладал? Хватит ли в нашем городе воинов, чтобы сражаться и побеждать, как он когда-то?

– Ты что, на кого-то напасть собираешься? – спросил Тесей.

Насмешка в его голосе рассердила меня, и я, не сдержавшись, отшвырнула гребень со всей силы. Он отскочил от края резного деревянного столика и запрыгал по мраморному полу.

– Мой отец три года держал этот город в заложниках, – отрезала я. – Ты ведь, наверное, хочешь защитить нас, если найдется правитель, подобный ему? И разве приумножить собственную силу – не лучший способ защититься?

Он выпрямился и, явно насторожившись, уставился на меня.

– Продолжай, малышка Федра.

Малышка Федра. По-прежнему видел во мне тринадцатилетнюю девчонку, очарованную его бахвальством. А я хотела доказать, что все эти годы училась; сидела здесь, пока он странствовал по земле в поисках приключений, ждала и наблюдала.

– Горы защищают нас от нападения с суши – нет и не было на земле армии, способной их перейти, – начала я. – Воду мы берем из реки, которая течет прямо в крепость, и никакая осада не помешает нам пополнять запасы. А вот протяженный берег – наша слабость, но может стать и нашим преимуществом.

Он уже не сводил с меня холодного взгляда.

– Мы уязвимы для нападения с моря, потому Минос и взял когда-то Афины. По-моему, усилить флот – мудрое решение, сейчас заложить основу могучей армады, которая укрепит нашу мощь на века. Но если кораблей будет больше, и воинов нужно больше. А откуда их взять?

Я раскинула руки, увлеченная собственными замыслами.

– Взгляни на Аттику. Вокруг нас лишь небольшие города и деревни. Крохотные сами по себе, однако, если их присоединить, в нашем распоряжении будет в десять раз больше воинов, чем теперь.

– Предлагаешь на них напасть?

Тесей уже вскочил, лицо его засияло.

– Нет, не силой их брать, – проговорила я задумчиво. А заметив, что Тесей разочарован, положила руку ему на плечо и, когда он взглянул на меня, напомнила: – Я видела правление деспота Миноса. Он держал Афины в тисках отчаяния и страха, и что, верны вы ему были? Нет, преданности нам не видать, если мы сровняем их города и деревни с землей.

– Как тогда вообще заполучить эту преданность?

Он снова помрачнел.

А я улыбнулась.

– Есть у меня одна мысль.

– Устроим большой праздник, – объявил Тесей на следующий день своим слегка ошеломленным советникам, которые и видеть-то его уже отвыкли. – Пригласим к нам жителей всех поселений полуострова для игр, пиршества и поклонения великой Афине, даровавшей нашему городу свое имя и защиту. Радушно примем гостей под милостивым взором богини, чтобы и их она взяла под покровительство.

Начались грандиозные приготовления. Мне тоже пришла в голову одна мысль – запылившийся ткацкий станок подсказал, стоявший без дела, и я предложила созвать ко двору всех искусных ткачих нашего края. Под моим руководством они должны были соткать огромный пеплос, чтобы облачить в него статую Афины перед началом празднеств. Ткачихи явились отовсюду – с самого Киферона и Парнеса, из приграничного Оропа и с берегов Асопа – веселые стайки девушек. Собрав их вместе в просторных покоях, самовольно отведенных мной для этих целей, за огромным станком, на котором нам предстояло выткать священные одежды, я почувствовала, что сердце сжимается при виде этих свежих, счастливых лиц и блестящих волос.

Промелькнуло вспоминание, как мы с Ариадной ткали вместе, я не смогла ему помешать: пальцы скручивают пряжу, солнце прогревает комнату, тихий голос сестры убаюкивает. На миг глаза угрожающе обожгло подступившими слезами, но я проглотила их и заговорила.

– Поручаю вам, девушки, сделать самое важное для предстоящего праздника.

Они затихли. Их серьезные глаза и искренние лица растрогали меня.

– Мы должны выткать пеплос невиданной доселе величины – очень большой, чтобы статуе Афины подошел в центре нашего города, и поистине великолепный, чтобы богине понравилось. Вы искусные ткачихи, поэтому и избраны, так покажите всей Аттике свое мастерство!

Но не мастерство ткачих показалось мне настоящим даром, а возможность наблюдать за их работой и непринужденной беседой. Мужчины не следили за ними здесь, в этом месте, посвященном женщинам и богине. Лица девушек озарялись воодушевлением, а в их взволнованном шепоте мне слышались отголоски разговоров, которые вели когда-то на Крите две любящие сестры.

Приготовления продлились не один месяц, но вот однажды, ранней весной, все мы встали на заре. Прохлада овевала меня, а величавые западные небеса еще были темны и усеяны бледными звездами. Девушки поднимались, петляя по крутому склону холма, к акрополю, и тоненький их напев плыл по ветру ко мне, наблюдавшей за ними с дворцовой стены, – нежная, неземная мелодия призраком носилась в сумраке утра.

Пеплос они несли перед собой – полотно поистине прекрасное: на шафранно-желтом фоне, в лилово-синей рамке выткана была великая битва богов и титанов в начале времен. Афина, богиня-воительница, стояла в самой гуще боя. А я стояла рядом с Тесеем, чувствуя, как по лицу расплывается победоносная улыбка.

За процессией следовали жертвы: канефоры, жрицы-девственницы, вели быков. И протяжно заголосили, передавая мужчинам священные ножи, чтобы те перерезали глотки увитым лентами животным. Когда солнце достигло зенита, струйки дыма от алтарей уже доносили благоухание жареного мяса до вершины самого Олимпа.

А потом начались самые настоящие игры. Состязания я видела и на Крите, но столь богатого разнообразия – никогда. Соперники собрались со всех уголков Аттики – великое множество. Центр города ревел, пестрел и суетился. И я радовалась, что Тесей крепко держит меня за руку своей сильной рукой, проводя через толпу. Юноши состязались в беге, а зрители оглушительно их подбадривали. Мужчины со вздутыми мускулами натирались маслом, мерили взглядом противников, готовясь вступить в кулачный бой, в рукопашную. Я чувствовала нежное восхищение Тесея, и с течением дня между нами, взволнованными успехом этого праздника, установилось непривычное согласие. Звучные переборы лиры и пение сливались в знойной дымке над нашими головами. Когда Тесей раздавал награды в самом конце, толпа заревела, прославляя его – царя, всю Аттику объединившего на этом чудесном празднике. Он широко улыбался, наслаждаясь успехом и всеобщим обожанием. Я не обижалась, хоть и придумала все это сама, а он присвоил лавры. Потому что видела, сколь многого достигла, и была вполне довольна.

Нас уважали все больше, и не только в Аттике, и постепенно Афины становились могущественнейшим городом Греции. Однако тревожная мысль о возвращении Миноса по-прежнему огорчала меня порой. Много лет уже о нем не было известий, но я не смела и надеяться, что он нашел одинокую смерть на каком-нибудь далеком берегу.

Всякий раз, когда мой муж возвращался из странствий, я выносила его присутствие тем спокойней, что длилось оно недолго, но один его рассказ и впрямь меня заинтересовал. Года через два после нашей свадьбы он привез наконец известия о Миносе. И тут я в кои-то веки нетерпеливо навострила уши.

Тесей рассказал, что мой отец, обыскивавший город за городом и чуть не до края земли добравшийся, носил с собой витую раковину и всюду, являясь ко двору, спрашивал, найдется ли способный сквозь все ее изгибы нитку продеть.

– А это мог сделать только Дедал, – догадалась я.

– Именно! – с радостью подтвердил Тесей. Глаза его сверкали в свете факелов. Он растянулся на ложе, лениво покачивая в руке чашу с вином. Я не могла отрицать, что муж мой по-прежнему неотразим, хоть говорить с ним и скучно. – И вот, когда Минос прибыл ко двору Кокала на Сицилии, старый царь заявил, что знает человека, способного решить эту головоломку, и представил самого Дедала. Твой отец сидел закутанный в плащ, лица не показывал, ну а Дедал ухитрился как-то привязать тоненькую, едва заметную нить к лапке муравья, пустил его в раковину, и тот протащил нить за собой до самого конца. Тогда Минос встал, сбросил капюшон и объявил, что он великий и грозный царь острова Крит.

Тут Тесей, усмехнувшись, сделал хороший глоток вина. Утерся рукой и продолжил.

– Минос потребовал возвратить своего пленника, и добрый царь с ужасом понял, что его обвели вокруг пальца. Не желая жертвовать своим умнейшим гостем, который уже обогатил его дворец множеством хитроумных изобретений, Кокал пообещал уступить требованиям Миноса, но убедил его сначала отдохнуть у себя во дворце, а потом уж пускаться в долгий путь домой со своей добычей. Мои прекрасные дочери, сказал он, уже приготовили тебе теплую ванну с лучшими ароматными маслами – смой же пыль и тяготы долгого пути с усталого, ноющего тела. Такую роскошь Минос, разумеется, принял как должное. Он забрался в воду, наслаждаясь угодливой лестью прекрасных царевен, а те взяли да и открыли маленькую створку в ванной, созданной Дедалом как раз для такого случая. Говорят, оттуда хлынула кипящая вода и твой отец мигом сварился заживо.

Под конец его рассказа я сидела уже, натянутая как струна, стиснув руками изогнутый край ложа. Тесей поглядывал пытливо: как я к этому отнесусь? Когда правда наконец обрушилась на меня, из горла вырвался какой-то странный смешок. Этому звуку я даже сама удивилась.

Тесей улыбнулся.

– Не сомневался, что ты обрадуешься.

Может, он знал меня лучше, чем я думала. Мне казалось, он так поглощен легендой о себе самом, что других рассматривает только как малую часть своей великой истории. Но Тесей, по-видимому, слышал достаточно, чтобы понять, как глубока моя ненависть к Миносу.

– Благодарю тебя, – сказала я.

И впервые не отвела глаз, когда взгляды наши встретились.

Я ненавидела его – из-за тайн, скрывавшихся под этим крепким черепом. Но он подарил мне жизнь, на какую у меня и надежды не было тогда, на Крите. Его не заботило, как я провожу время, не пугал мой интерес к делам двора. Он хотел лишь одного – чтобы Афины процветали и сохраняли авторитет, а ему при этом не приходилось бы и в самом деле исполнять обязанности правителя и можно было бы по-прежнему свободно и без конца путешествовать.

Но когда он прикасался ко мне, я содрогалась. Эти руки – они держали мою сестру последними? Правда ли он предал останки Ариадны земле, совершив надлежащий обряд, как утверждал, или бросил ее тело без всяких раздумий? Может, отчаявшийся, мстительный дух сестры и сейчас бродит по Наксосу и нет ему хода в царство мертвых?

Тогда, на Крите, Тесей ослепил меня своей красотой и поразительными рассказами. А теперь я видела, что такое эта юношеская влюбленность – невесомая, растаяла она, как тает под утренним солнцем снег, присыпавший иногда холмы, но исчезавший тут же. Однако разочарования своего ничем не выдавала, понимая прекрасно, что власть моя, хоть и доставляет мне наслаждение, иллюзорна и Тесей может отнять ее в любую минуту. Я, конечно, приносила пользу – очаровывала высоких гостей, усмиряла беспокойных горожан, приходивших жаловаться, и проявляла при этом внимание и ловкость, которую освоила и оттачивала без конца, – однако все время должна была помнить, что Тесей здесь царь. И если уж кого очаровывать, то в первую очередь его.

У меня получалось. Тесей был доволен и царицей своей, и походами, и вечной славой, которую сулили ему бесчисленные подвиги. Порой общество его казалось даже сносным – если мне удавалось отогнать подозрения, вечно терзавшие душу, забыть о сестре. Таков был мой секрет выживания в Афинах. Не думать о сестре. Время шло, и постепенно я к этому привыкла.

Хоть в Афинах Тесей появлялся когда вздумается и с каждым разом все дольше не возвращался к родным берегам, однажды, после недолгого его пребывания дома, живот мой стал раздуваться: нашлось вдруг новое занятие, полностью меня поглотившее. Я заглушила и боль свою, и скорбь, и гнев. Приучилась совсем почти не думать об Ариадне.

Глава 21

Ариадна

Весь день я не могла избавиться от ощущения тесноты после страшного сна о Гере. Возилась на грядках с овощами под теплым солнцем, но по-прежнему чувствовала удушливый гнет ее буравящего взгляда. И то и дело невольно посматривала в сторону гор – не появился ли там кто.

В тот день мысли о Дионисе опять закрались в голову, обвили меня, как виноградные лозы, неизменно напоминавшие о нем. Может, я сама их вызвала, размышляя вновь о его матери и жестокой мести Геры ему самому. Дионис обращался со мной не как остальные. Не оценивал, дорого ли я стою, что могу сделать для него и где пригодиться. Просто был добр и гостеприимен. С болью ощутила я вдруг, как тоскую по нему. Я распевала песни в пустых залах, и голос мой звенел так тоненько. А когда собрала урожай фруктов, собственноручно выращенных в садах, ощутила вспышку неистовой гордости, но в то же время – пустоту, провал внутри, ведь Дионису-то этого не покажешь.

Стыдно стало, что я так восприняла рассказ об Ампеле. Дионис поделился со мной скорбью, а я ответила яростью. Шли дни, и я так долго уже пробыла наедине со своими мыслями, что начала докапываться до корней этой самой ярости. Я злилась на богов, с такой небрежностью державших жизнь смертных в своих руках, но должна была признать, что Ампела погубил не Дионис. Злилась на себя, поддавшуюся его чарам, будто история с Тесеем и моей глупой доверчивостью ничему меня не научила, только Дионис ведь не хвастливый герой, лишенный совести и сострадания, и я это понимала. А может быть, созналась я самой себе, может быть, в каком-то тайном уголке души меня злило еще одно: если бы не нога, случайно вставшая на трухлявую ветвь, Дионис, наверное, и до сих пор жил бы далеко за океаном со смертным, которого первым полюбил.

Так хотелось увидеть его снова, исцелиться от боли нашей разлуки. И когда по прошествии нескольких дней или недель на закате он появился на берегу, меня захлестнула волна облегчения. Остановись я и подумай немного, наверное, скромней бы себя повела, но в ту минуту все тревоги казались ничтожными, кроме одной: что он не вернется никогда. Без всякого стеснения я бросилась ему навстречу.

Его улыбка – открытая, теплая, несдержанная – вспыхнула ободряюще, как золотая путеводная звезда. Он поймал меня и заключил в объятия, после долгого одиночества казавшиеся лишь фантазией и в то же время такие убедительно крепкие, самые настоящие.

Я много чего могла бы сказать, но все запуталось внутри, а вышло простое и честное:

– Как хорошо, что ты вернулся.

Он посмотрел на меня.

– Я всегда буду возвращаться.

Хотелось бы верить.

– Прости меня за все, и за Ампела прости – я очень тебе сочувствую. Знаю, между вами было не то, что обычно бывает у богов и людей.

Он склонил голову.

– Не то. Но откуда тебе об этом знать, ты-то ведь видела совсем другое. Расскажу тебе, в чем разница, чтобы было понятно.

Волна радости подхватила и несла меня, а сомнения и страхи, как подводное течение, тянули вниз, разрывали надвое, но я затолкала их поглубже. Не стану об этом думать сейчас, хотя бы сейчас. Пусть говорит – будем надеяться, что на этот раз он сможет меня убедить. Я схватила его за руку, потянула к дому. Сказала, набрав воздуха в грудь:

– Тогда идем, выпьем вина, и ты расскажешь мне, как все это было.

Во внутреннем дворе пылали факелы, возвещая его приход. Наксос принадлежал ему, но я так привыкла здесь хозяйничать, что сама принесла подушки для ложа и кубки для вина, будто это он гость. А когда мы уселись, глотнула густого напитка цвета меда и предложила ему рассказывать дальше.

– Что же ты делал после гибели Ампела?

Взболтав вино в кубке, он понаблюдал за ним, вздохнул.

– Я был разбит, обескровлен своей потерей, а в голове крутилось одно и то же: вот живет человек, такой оживленный, жизнерадостный, исполненный страстей, воодушевления, чувств, а потом все это вышибает из него одним ударом. Я странствовал дальше и бился над этой мыслью: почему Ампел, не дотянувшись до виноградной грозди совсем чуть-чуть, упал и разбился насмерть, почему моя мать с нерожденным ребенком в раздутом чреве, только что стоявшая во весь рост, в следующий миг превратилась в горку пепла? Как такое может быть и какой в этом умысел? Когда-то я бежал в чужие земли, терзаясь звеневшим в ушах безумием, насланным Герой, а теперь возвращался, терзаясь неразрешимыми вопросами, тоже вгонявшими в безумие и отчаяние.

Дионис помолчал. Затерявшийся в прошлом, он смотрел мимо меня, в невидимые мне дали.

– Да, эти вопросы отравляют жизнь рода человеческого. Но я могущественней смертного и сам мог найти на них ответ. Поэтому решил отыскать царство мертвых, от которого уберег душу Ампела. Я не пошел бы туда, наверное, лишь для того, чтобы вновь увидеть его лицо – лицо серой тени с пустыми глазами. Но надеялся взглянуть хоть раз в лицо матери, которого не видел никогда. Беспомощный младенец, неспособный даже выжить вне ее утробы, в минуту гибели я не мог сделать для матери того же, что для Ампела, а значит, она обречена была вечно бродить по призрачным чертогам Аида. Но может, повстречав ее, я смог бы хоть отчасти исправить великую несправедливость, совершенную с нами обоими.

– Царство мертвых? – выдохнула я. – Но как?..

Он мрачно улыбнулся.

– Долгое было путешествие. Это место надежно спрятано даже от глаз бессмертных. Изнеженные боги Олимпа избегают темного царства Аида. Страшатся его сурового серого лица, когда Аид приходит ненадолго к ним в гости, отстраняются, опасаясь замарать чистейшие золотые одежды землей, приставшей к его подолу. Никто из них, привыкших, возлегая на ложах, пить нектар да лакомиться амброзией в роскоши и золотой чистоте Олимпа, и не подумал бы отправиться в эти сырые, сумрачные ходы, ведущие все глубже под землю и населенные ползучими насекомыми, скользкими червями и прочими шныряющими тварями. Но я не таков и тьмы не побоялся. – Дионис залпом отпил вина.

Я залюбовалась его пальцами, обвившими ножку кубка, шеей, изогнутой плавной волной глотка. И спросила, завороженная рассказом:

– Какое же оно?

– Я вроде бы знал, чего ждать, но за долгие годы странствий подобного не видел. Я добрался в конце концов до заболоченных берегов Стикса, а там меня встретил Харон – безмолвная фигура в капюшоне, узнал, но поприветствовал бесстрастно, одним лишь кивком. Смутные тени несчастных душ, заполонивших берега, пытались, уцепившись за мои одежды, забраться в утлую лодку, но то были непогребенные, которым вечно суждено тесниться на серых, унылых болотах. Не могли эти души ухватить меня зыбкими, тающими пальцами, чтобы удержать или со мной отправиться.

Я содрогнулась. Меня могла бы ожидать точно такая участь, не приди Дионис именно тогда, когда пришел. Наши глаза встретились – он явно думал о том же.

– Как описать тебе, Ариадна, переправу по этой черной недвижной реке? Вопли пропащих душ, отдаляясь, превратились в слабый многоголосый стон, а мы уже перемещались по огромной пещере. Лодка уплывала все дальше по густым, вязким от грязи водам Стикса, и вот уже я ничего не слышал, кроме плеска Харонова весла, шлепавшего по липкой, маслянистой глади. Такой путь человеку дано проделать один раз, и обратно никто не возвращается. Но я-то знал, что снова выйду на земную поверхность, почувствую кожей теплый солнечный свет, и как сильно мысль об этом поддерживала мой дух и надежду на столь мрачном пути – передать тебе не могу.

Наконец мы достигли другого берега. Здесь, в самом сердце подземного царства, было уже не так жутко и тихо, как всю долгую дорогу. Край мертвых – это большой и шумный город, и хотя все в нем серое и черное, а все же есть движение и звуки: души, когда-то жившие и умершие на земле, беседуют друг с другом. Посередине возвышается дворец Аида, а перед ним простирается Равнина суда, где он оценивает жизнь каждой трясущейся тени, смиренно предстающей перед ним.

Но со временем задача всех судить для одного Аида станет непосильной. Предвижу день, Ариадна, когда твой отец, критский царь Минос, будет править на Аидовой Равнине суда и выносить приговор всем мертвым, присланным с земли.

Меня будто ледяной водой окатили.

– Мой отец? – Я чуть вином не захлебнулась. – Как такое может быть?

Дионис пожал плечами.

– Просто вижу, что так будет, но, хотя я без труда могу разгадать намерения и замыслы моих братьев и сестер с Олимпа, мрачный разум Аида для меня непроницаем.

С тех пор как Дионис явился на Наксос, я едва ли опасалась багровых парусов на горизонте. Понадеялась уже, что Миноса в моей жизни больше не будет, и теперь пришла в ужас от этой картины: он восседает на троне в царстве мертвых и судит мою перепуганную душу. Я не увижу милосердия в его безжалостном взгляде. Никакого снисхождения он мне не отмерит, хоть кровь у нас одна. Скорей наоборот, станет презирать меня больше, чем любого злодея, ему неизвестного. На мгновение я представила, с каким холодным удовлетворением он выберет мне вечную кару. И эта мысль тяжким стылым камнем опустилась в глубину нутра.

– Я не знал, как отыскать мать среди полчища душ, – продолжил Дионис. Он остановил взгляд на мне и понял, конечно, каким я охвачена страхом, но продолжил рассказ. – Этот город мертвых как ваш критский Лабиринт – такой же запутанный, но Аид, разумеется, знает каждую душу, туда вошедшую, и передо мной сразу возник его посланник – фигура в капюшоне – и поплыл к громаде дворца, поманив за собой.

Необъятную равнину, простиравшуюся перед этим исполинским сооружением, заполнили беспокойные духи, ожидавшие своей судьбы. Их стоны и крики взвивались во тьму, под своды огромной пещеры, разноголосицей отчаяния. Когда все будет кончено и судьба их решится, они выпьют из Леты, и острая тоска от осознания собственной смерти уймется. А пока они заламывали дымные руки, возводили глаза к кромешной тьме и бормотали молитвы далеким, равнодушным богам, которые сидели наверху и никогда бы не удостоили вниманием болтовню каких-то там мертвых, да и не способна была их золотая сила воздействовать на происходящее в краю теней.

Я шел по равнине ко входу во дворец – обширной колоннаде из серых столбов. Посередине возвышался огромный престол – не золоченый, не сверкающий каменьями и не окутанный облаками, подобно мягким тронам изнеженных олимпийских богов. Аидов престол был из темного узловатого дерева. Обтесанный грубо, не гладкий и лощеный, а, кажется, просто вырубленный из уродливого дерева, какие росли тут, в недрах земли, с начала времен. Верилось, что глубокие, извивистые корни крепко держат его в здешней почве, дабы Аид вечно восседал на этом троне и правил до тех пор, пока звездное небо не рухнет на нас и весь мир не сгорит в огне. А когда все превратится в белую пыль, Аид по-прежнему будет на нем сидеть и править своим царством, разросшимся до невероятных размеров.

“Дионис! – сказал он. Вернее, глухо, медленно пророкотал, голосом, густым от сырой земли и стылого дыма пепелищ. – Ты, стало быть, проделал путь в мое подземное царство. Ни один бог пока еще такой попытки не предпринял, хотя все способны на это, если захотят меня навестить. Но ты пришел, Дионис, ради женщины, которой никогда не видел. Почему?”

Я говорил уже, что скрыть свои намерения от Аида в его собственном царстве никто не может. Ему ведомы помыслы всякого существа, туда входящего. Я не понимал, что он хочет от меня услышать. Но прочистил горло, издав какой-то жалкий звук в этом огромном и гулком пространстве, и заговорил. “Я никогда не видел матери. Уж очень рано погубила ее жестокая и хитроумная ревнивица Гера. Хочу взглянуть на мать хоть раз”. Я не стал задавать вопросов, не дававших покоя, говорить, как мучаюсь после смерти Ампела и как хочу понять почему. Почему смертные расцветают, как розы, а потом обращаются в прах? Почему оставляют после себя грызущую боль, глухую пустоту, которую никогда не заполнить? И после того, как от них ничего не осталось, искра жизни погасла бесповоротно, как может мир существовать по-прежнему, хотя должен бы рухнуть под тяжестью такой боли и горя?

Я не смогла скрыть удивления:

– Когда это боги размышляли о таком?

Дионис рассмеялся, но нотка горечи придала его смеху остроту наточенного клинка.

– Я не задал этих вопросов вслух, но и нужды в том, разумеется, не было. Аид и так все понял. “Твоя мать выполнила свое предназначение, – он выкладывал передо мной слова, как тяжелые камни, но говорил беззлобно. – Она оставила дитя, которому суждено величие. Жизнь твоей матери завершилась, не просто оборвалась. Смерть ее сделала тебя богом, а не человеком. Ты разве хочешь, чтобы было иначе?”

Я не хотел. Никогда не желал стать человеком и отказаться от своей божественной природы. Хотел только уклониться от платы, за это взимаемой.

Честность его меня поразила. Тесей много чего рассказывал, но никогда не говорил так откровенно.

– Несгибаемый, высился он на троне. Лицо Аида не выдавало никакого интереса к моим мыслям и побуждениям. И ответ его, кажется, не интересовал. “Семела уже идет, – сказал он. – Поговори с ней, посмотри на нее, как хотел. Только она теперь моя подданная и тебя не узнает, не поймет твоих слов. Вспомнить жизнь она может, лишь снова ожив, а это недопустимо”.

Пораженный, вскинул я голову. Аид не сводил с меня безучастных черных глаз. Заговорить я не успел – увидел плывущую к нам мать.

Как Аид призвал ее, ни слова не говоря, не знаю. И как я сразу понял, что это она, не могу объяснить. Просто узнал – и все, хотя не видел никогда и никаких описаний не слышал, кроме одного: такая красивая, что роковой интерес Зевсу смогла внушить. Мои кости, жилы и кровь узнали ее. И не ошиблись, я это чувствовал – непоколебимо, твердо, всем нутром.

Она же меня не узнала, как и предупреждал Аид. Просто скользнула по мне пустыми глазами. Не повернула головы, когда я заговорил. А когда попытался взять ее за руку, мои пальцы просто прошли сквозь дымную рябь.

“Она последует за тобой, – влажным туманом дохнул мне в ухо Аид. Я не слышал, не видел, как он сошел с трона – просто оказался рядом в одно мгновение. – Можешь погулять с матерью в моем городе, юный бог, но, когда закончишь беседу, перевозчик будет ждать тебя и переправит обратно через Стикс. Но помни, переправит тебя и только тебя”.

От этого предостережения у меня по спине ледяной пот покатился. И я пошагал – поспешно, судорожно, сам не зная куда, лишь бы подальше от этого жуткого бога. Понял теперь, почему моя олимпийская родня невольно его сторонилась. Мать последовала за мной, как и говорил Аид. Еле живая тень, в отличие от многих других духов, которые сновали вокруг, непринужденно беседовали и явно направлялись куда-то с некой целью. Она просто плыла, не видя ничего, но от меня не отставала. Может, все дело в причине ее смерти, думал я, может, она до сих пор потрясена, в себя не может прийти от ослепительного великолепия всемогущего Зевса – даже сейчас, через столько лет после того, как он испепелил ее блеском своего ошеломляющего величия.

И все же впервые я шел рядом с собственной матерью, пусть и безучастной.

Здесь голос Диониса чуть надломился, и я посмотрела не него внимательней. Нет, слезы в его глазах не заблестели, но лицо было взволновано и напряжено; под печалью, делавшей это нестареющее лицо таким по-детски ранимым, шевелилась, закипая, ярость. Богам не нужно страдать от горя, это ниже их достоинства, а Дионис ведь бог. Я слышала много историй и хорошо усвоила: когда горюет бог, страдает кто-то другой. Случится ли и здесь то же самое, пусть он и уверяет, что не похож на остальных?

– Замысел возник и захватил меня мгновенно. Я не понимал еще – не позволял себе понять – своих намерений, но осознание уже извивалось во мне, как корни древнего дерева, вкручивалось, незыблемое, во внутренности. Не мог я смиренно вернуться в лодку Харона и уплыть во тьму. Меня охватила непоколебимая уверенность, что отчужденная бесплотность матери исчезнет, стоит ей только увидеть снова солнечный свет, и я поклялся забрать ее с собой.

– Но как?.. – проговорила я, запинаясь. – Как же ты мог провести ее тайком мимо Аида, даже и с твоей силой? Сам ведь сказал, что это невозможно.

Он глянул на меня, блеснув глазами, и суровость его натянутого, отвердевшего лица немного смягчилась.

– Ты права, Ариадна, никому не под силу ускользнуть из царства Аида, даже сам Зевс не смог бы. Уж точно не Зевс, с его-то бахвальством, громом и молниями! Он идет напролом, все сокрушая на своем пути. Он как ребенок, который разбил драгоценную вазу и пытается спрятать черепки под ковер, хотя ясно, что уловка его провалится в один миг, когда мать, ступив на этот ковер, все ноги изрежет об острые края, из-под него торчащие. Но даже у быстроногого бога хитрости Гермеса, который провожает трепещущие души умерших к тем мрачным вратам и единственный из моих олимпийских сородичей подходит так близко к царству мертвых, не хватало смелости похитить одну из этих холодных теней. Гермес, посмевший украсть саму лиру Аполлона, не хотел навлекать месть Аида на свою лукавую голову.

Но я уже сказал тебе, Ариадна, и, надеюсь, ты мне веришь, что другие боги на меня не похожи. Я много лет ходил среди смертных и познал пьянящие земные радости – и хрупкую, но свирепую власть людской любви, и дикую, зверскую силу горя. Я пью вино со смертными, праздную вместе с ними и чувствую желания и чаяния, боль и страх, так тесно связанные, которые все вы разделяете. И сам разделяю их тоже – во время священных обрядов, простых и древних, как сам мир. Мы вместе поднимаем чаши, вместе пьем, и наши души освобождаются от оков повседневности, и мы находим общее, объединяющее нас друг с другом. Я знаю, что такое зияющая рана горя и рваные ее края с кровоподтеками. Знаю, что человеческая жизнь сияет ярче, ведь она лишь мерцающая свеча во мраке вечности и может угаснуть от легчайшего ветерка.

Он наклонился ко мне, стиснул мои руки. Посмотрел на меня пристально, твердо, не давая глаз отвести. Заговорил с жаром.

– Боги не знают любви, потому что не ведают конца своим наслаждениям. Их страсти не пылают подобно людским страстям, ведь боги вечно могут иметь все, что пожелают. Так зачем им заботиться о чем-то, чем-то дорожить? Все для них – лишь мимолетное развлечение, а когда с одним будет покончено, появится новое, а потом еще и еще, и так до скончания времен. А герои не ведают любви, поскольку ценят лишь то, что можно измерить, – горы вражеских костей, груды добытых сверкающих сокровищ и бессмертные поэмы, воспевающие их имена. Интересуются только славой, не замечая иных благ, которые доступны лишь людям, отбрасывают их, словно мусор. Глупы и те, и эти.

От слов его нутро мое согрелось до самой глубины, растаяла холодная боль, разъедавшая меня до сих пор при мысли об утраченной любви Тесея. И вопросы, все еще кишевшие в голове, затихли. Тесей ушел не по моей вине, не потому, что именно я не имела для него значения. Просто для него ничего не имело значения, кроме хладнокровной погони за славой. И я не позволю мужчине, который ничего не ценит, заставить меня усомниться в собственной ценности.

– Значит, Аид ни в чем тебя не заподозрил?

Дионис улыбнулся снова.

– Так вышло, что в тот день подземное царство лишилось стража. А царство это окружено рекой Океаном, и еще пять рек протекают через него. Великий Стикс охраняется Хароном, но по другим рекам можно выбраться, хоть они и очень коварны. Один такой выход преграждает ужасный Цербер – огромный пес, выше самого высокого мужчины, голов у него множество, и из каждой пасти капает пена. Признаюсь, с Цербером я не хотел бы связываться, ведь ни умением Орфея не обладаю, чтобы убаюкать пса игрой на лире, заставив уснуть мирным сном, ни склонностью к жестокой рукопашной, столь любимой Гераклом, чтобы зверя превозмочь. Но, по счастью, в тот самый день, когда я спустился в подземное царство, первым туда пришел как раз гигант Геракл. В царстве Аида он совершил двоякий подвиг: и укротил сторожевого пса, наводившего ужас даже на демонов и чудищ, которые бродят в чертогах Тартара, и спас своего ученика, боготворившего учителя. Да-да, твой любовник Тесей увяз в грязи подземного царства, учинив одну нелепую и вредную затею – они решили похитить царицу подземного мира Персефону прямо с трона, у Аида из-под носа.

Заметив мое изумление, Дионис рассмеялся.

– Неужели благородный Тесей, рассказывая о своих героических победах, этой историей пренебрег? Ха! Ну разумеется. Его безмозглого дружка Пирифоя Цербер разорвал на куски, а перепуганный Тесей прятался, пока Геракл его не спас.

Тут Дионис запрокинул голову, и его раскатистый смех взвился в темнеющее небо.

А я и не знала, рассмеяться или ужаснуться. Написанный Дионисом смехотворный портрет героя – и жадность его, и бредовые идеи, и жалкая трусость в конце концов – уж совсем не вязался со спокойным повествованием Тесея о своих подвигах. Но звучало это все правдоподобно.

Я подняла глаза. Жгучий стыд брошенной женщины угас наконец. Дионис не сводил с меня доброго, ласкового взгляда. Воздух между нами будто уплотнился, напитался силой.

– Значит, Геракл забрал Цербера и поэтому тебе удалось забрать Семелу? – спросила я, еле ворочая распухшим языком.

Дионис пожал плечами.

– Возможно. Мне улыбнулась удача, это точно. Мы с матерью пошли той дорогой, и, увидев, что проход свободен, а огромная железная цепь Цербера с разорванными звеньями лежит на полу, я понял: такого случая упустить нельзя. Быстро, ни минуты не колеблясь, я вывел ее, и пока мы поднимались наверх долгим, извилистым путем, признаюсь тебе, меня не отпускал холодный страх, какой боги редко испытывают.

– Почему ты сказал “возможно”? – озадаченно поинтересовалась я.

– Я ведь говорил уже, мысли Аида для меня непостижимы, тогда как он мои читает, как открытую книгу. Вряд ли он не проведал в тот же миг об исчезновении Цербера или не понял, с каким намерением я явился в его царство. Он понимал, что я хочу вернуть мать.

– Но почему же он ее отпустил?

Точно не из сострадания, подумала я, ведь об Аиде уже кое-что знала.

– Мстительность богов не стоит недооценивать. – Дионис приподнял бровь, прищурился, взглянув на угасающее солнце – колесница Гелиоса уже опускалась за гребни далеких волн. – Аиду известно, как ревность сжигает Геру изнутри. Может, он представил, как я, неугомонный внебрачный сын ее неверного мужа, явлюсь опять, и на этот раз со своей смертной матерью, удостоившейся любви Зевса, и позабавился. Он понял, наверное: если уж я вывел ее из подземного царства, то больше не отпущу. Мыслей и чувств Аида не знаю, но догадываюсь, что, представляя, как Геру корчит от досады и ненависти при виде соперницы, вознесенной на Олимп, чтобы занять собственное золотое ложе и вкушать сладостный нектар вместе с остальными богами, он испытывал не меньшее удовольствие, чем я сам. Аид, на которого Гера всегда смотрела с таким презрением, должно быть, наслаждался мыслью об этом. Может, она немного согрела его в холодных подземных чертогах, рассеяла хоть на мгновение серый туман вокруг. Иначе, уверен, Аид не потерпел бы от меня такого неуважения, и вынужден с сожалением признать, что обхитрить его я точно не смог бы.

Я помялась и спросила:

– Так значит, твоя мать?..

– Стала золотой богиней Олимпа, да-да, – сказал Дионис, и лицо его победоносно засияло. – Когда мы вознеслись наверх с душой матери, возродившейся тотчас, стоило ей выйти из подземного царства, отец увидел, что я совершил, и оказал такое благодеяние. Не смог мне в этой просьбе отказать. Мать теперь руководит моими обрядами и зовется богиней Тионой. А Гера не может ее и пальцем тронуть, но видеть вынуждена каждый день. Злобу она таит упорно и, должно быть, страшно мучается всякий раз, как посмотрит на Тиону.

Я невольно улыбнулась, очарованная рассказом Диониса. Его готовность говорить столь открыто и прямо о собственных чувствах пленяла меня, как и его невинное ликование при мысли о Гере, скрежетавшей зубами от досады на юного бога: добился своего, а она ведь так старалась его низвести. И явное презрение Диониса к Тесею утоляло мою боль, как бальзам, пролившийся на обожженную кожу.

Я сделала глупость, положившись на героя – человека, способного любить лишь громкое эхо собственного имени, звучащее в веках. Чуть не погибла из-за этого. Могла бы умереть, иссохнув, прямо здесь, на берегу. Или выплакала бы море одиноких слез, а потом, после того как вороны выклюют мне глаза, вечно бродила бы, завывая, слепым духом на мрачных болотах у берегов Стикса. Но явился смеющийся бог и пролил свет на мою историю.

Это Тесей в конце концов останется ни с чем. Кроме разве что зыбкой, призрачной ткани истории, облекшись в которую он сможет выглядеть наилучшим образом, чтобы слушатели у костра или на пиру ахали, дивясь его отваге и дерзости. Но свет их огня не согреет, не утешит его в сумрачном тумане, где Тесей к тому времени будет обитать. Его бесплотному духу придется довольствоваться скудными крохами радости, прислушиваясь к шепотам о себе, витающим вокруг, как пепел, подхваченный вялым ветерком.

А я? Его давняя жертва, вернее, теперь уже одни голые кости, выбеленные раскаленным солнцем, как он считал. Вспомнилась ему хоть раз? Когда он рассказывал, как размозжил Минотавру череп своей железной палицей и кости раздробил ударами могучих кулаков, мелькнула у него мысль обо мне? О красной веревке, что я повязала ему на запястье. О страшном оружии, которое я спрятала в Лабиринте для него, чтобы было чем измолотить моего брата в кровавую кашу с осколками хрящей, а потом размазать его еще дымящуюся плоть по критским пескам, сверкающим под луной. Об обещаниях, страстных и искренних, которые слетали с моих уст, сближавшихся с его устами.

Я не похож на других богов, сказал Дионис, но и на других мужчин он тоже был не похож. Я крепче сжала его руку в своей.

Он снова вернулся. И я, пожалуй, уже готова была поверить, что он и правда останется.

Глава 22

Остров преображался день ото дня. Видно, весть о возвращении Диониса разнеслась, ведь к нам прибывали все новые жители. Стайки веселых поющих девушек, следовавшие за Дионисом повсюду, теперь явились на Наксос, и внезапно уединенный берег и пустые леса наполнились звуками флейты и лиры и певучими женскими голосами. Эти менады – так он их назвал, – чьи сияющие лица я встречала повсюду, меня очаровали. Их добродушная болтовня вдохнула жизнь в безмолвный остров. Подобно самому Дионису, его последовательницы были необычайно чисты душой и просто прелестны. Я наблюдала, как они петляли меж деревьев и по склонам гор, а их распущенные волосы развевались на ветру, доносившему до меня обрывки песен. По вечерам они возливали во славу Диониса реки сладкого, густого вина, он смотрел на них с одобрительной улыбкой, потом пил вместе с ними, а после менады начинали медленно кружить в танце. Казалось, их вдохновляют простые радости жизни – увидев, как мерцает на волнах лунный свет, учуяв аромат цветов, кустившихся повсюду, они пели еще громче, смеялись еще веселей. А днем возделывали собственные огородики, ткали на большом станке – лощеный, он сиял теперь, будто вырезанный из оникса, – доили рассеявшихся по окрестностям коз и занимались тихим домашним трудом, все вместе, чего я уж никак не ожидала.

Такого скопления женщин мне еще не приходилось видеть. И не покорных, молчаливых женщин под покрывалами. Их откровенная беседа текла свободно. А я думала, что, интересно, сказали бы отцы, мужья и братья, которых они, наверное, оставили, увидев, как эти женщины, никого не стесняясь, бродят по окрестностям.

Мне почему-то не находилось места среди менад, и все же рядом с ними я чувствовала себя свободно. И обретала глубокий покой, когда мы под ярким солнцем обрезали и поливали наши растения – простые земные чудеса, а потом собирали урожай. Дионис всегда ходил неподалеку. Мы ели вместе, а когда менады поклонялись ему, я – так уж вышло – не стояла с ними на коленях, а сидела возле него. Дни нанизывались один на другой, как бусины на шнурок, образуя прекрасное ожерелье, какого я и не чаяла получить в дар.

Мы с Дионисом каждый день были вместе, ведь остров он, кажется, теперь совсем не покидал. И каждый день подтверждал, что он и правда лучший из мужчин и лучший из богов. Не только своими рассказами – уже поверив один раз в истории, что плетутся при лунном свете, я стала умнее и не доверяла больше повестям мужчины о самом себе. Но слышала его непринужденный смех в кругу менад, видела его щедрое гостеприимство и заботу обо всех нас. Видела, как он мягко и терпеливо добивается моей дружбы, как ищет моего одобрения. Он создал на Наксосе идиллию для всех нас – мы жили счастливой, процветающей общиной, существовали вне законов и запретов оставленного нами мира. Я танцевала на Наксосе и вовсе не мучилась, вспоминая блестящую деревянную площадку работы Дедала, оставшуюся в Кноссе. Здесь до меня не долетали гнусные слухи, не доносился из-под земли отдаленный рев и яростный грохот копыт. Не было ни жгучего стыда при виде согбенной фигуры матери, проплывающей, ничего не замечая, мимо роскошных ковров и сияющих статуй, ни витавшей в воздухе злобы, от которой бросало в дрожь, ни зловонной скверны, прилипшей к мраморным колоннам и плитам с затейливой мозаикой. Я благодарна была за жизнь, о которой никогда и не думала мечтать. И по Криту совсем не скучала.

Любовь к Тесею, закованному в цепи, обожгла меня, как молния, на том жутком пиру, когда взгляды наши встретились и его ясные зеленые глаза молча пообещали мне свободу. Я поклялась стать его женой, ничего о нем не зная, кроме лжи, им же самим и рассказанной. С Дионисом все было иначе. Между нами выстроилось доверие, нечто настоящее и осязаемое, и меня влекло к нему, я не могла отрицать. Но и пренебрегать очевидным не могла.

– Будешь ли ты все так же навещать этот остров спустя годы? – спросила я как-то вечером, когда мы гуляли по берегу.

Он, кажется, не ожидал такого вопроса и слегка удивился.

– Я здесь уже много недель. Тебе скорее стоит спросить об обратном.

– Со временем остров может измениться. И я изменюсь, – возразила я, понемногу клоня к тому, что и правда хотела сказать. – А ты будешь все тем же, разве не так?

Он задумался. Понял, о чем я говорю. И ответил наконец:

– Боги не стареют.

– Но я постарею. И может, тогда тебе не захочется возвращаться сюда, чтобы посмотреть, как я слежу за твоим домом. Или ты приведешь с собой других красавиц, а я, седовласая и сморщенная от времени, буду мести полы и греть для вас воду.

Я не смогла сказать это без горечи, вообразив такую картину.

– Даже морщинистой древней старухой буду тебя любить, – ответил он прочувствованно как никогда.

Я твердо решила смотреть не на Диониса, а вдаль – на загоравшиеся в ночном небе звезды, но тут повернулась к нему. Впервые он говорил мне такое, и сердце поневоле мучительно заколотилось.

– Неужели? – шепнула я.

Он взял меня за руку.

– Я ведь могу отправиться куда пожелаю. Свобода богов беспредельна. Но хочу оставаться здесь, доить коз и беседовать с тобой. – Он помолчал. – Я не могу полюбить другого бессмертного. Вижу, как они глупы и тщеславны, как раздуваются от важности и злобствуют по мелочам. Да, смертные стареют, зато боги со своими капризами навечно застряли в детстве, не способны меняться и не знают, каково это – любить, потому что никогда не отважатся испытать боль потери.

Его открытое, искреннее лицо исказила мука. Никогда еще Дионис так не походил на человека. Разве может бог быть настолько ранимым?

– Я любил Ампела. И узнал, что такое потеря. Зато узнал и другое: всякий миг бывает драгоценен, даже в вечности бога. Я не хочу тратить попусту ни одного. Не хочу смотреть, как ты выходишь замуж за недостойного мужчину или угасаешь зря, не оставив ни детей, ни других следов своего пребывания на земле, – мысль об этом непереносима. У нас есть лишь одна земная жизнь, но она будет принадлежать нам и никому другому.

А моя жизнь, может, и впрямь принадлежала ему – он ведь в конце концов вырвал меня у смерти из пасти. Ни одному человеку не могла я доверять больше, чем Дионису. И хотела познать жизнь с этим удивительным, ребячливым бессмертным – способный землю расколоть надвое, душой он был нежнее всех, кого я знала.

Накрыв свободной рукой наши сплетенные пальцы, я сжала его ладонь в своих.

Облачко пробежало по лику луны, как покрывало, всколыхнувшееся у лица невесты. Дионис привлек меня к себе и заключил в безмолвные объятия. Сердце его билось в груди, как у смертного. Так легко было поверить, что он смертный и есть.

Как же, по-вашему, выглядит свадьба олимпийского бога? Новобрачные спускаются с небес на колеснице из облаков, запряженной серебряными лошадьми? В шелках, расшитых рубинами и изумрудами, подбитых пурпуром, подпоясанные тонкими золотыми цепочками? На пиршественных столах стоят блюда из чеканной бронзы с горою жареного мяса до небес, амброзия льется рекой? А за столами – сонм богов-великанов в огненных венцах, в блеске могущества и красоты невообразимой?

Мы с Дионисом поженились все на том же берегу на закате, а вокруг стояли менады с цветами в волосах. Вместо сладкого нектара лилось темно-красное вино, и наш обряд освещали мягкие лучи заходящего солнца, а не слепящие молнии. В тот вечер под серебряным светом луны мы жарили рыбу, в изобилии водившуюся у берегов Наксоса, и думать забыли обо всем, что осталось за пределами нашего благодатного острова.

Единственной роскошью на нашей свадьбе стала великолепная корона, которую Дионис возложил мне на голову. Что за мастер ее изготовил, я не знала. Ее изящные зубцы вырастали из тонкого серебряного обруча сияющими дугами, в их основания врезаны были изысканные драгоценные камни – вспыхивая, играли они в лучах заходящего солнца. Я, хоть и родилась царевной, такой прекрасной вещи никогда еще не видела. И в ужас пришла, когда позже, тем вечером, мы шли вдоль прибоя и он, внезапно смахнув корону с моей головы, забросил ее далеко в чернильную тьму.

Я даже дар речи потеряла и только оторопело вскрикнула. Поглядела на Диониса и не удивилась, конечно, увидев, что он смеется, однако разозлилась на него, пусть и едва ставшего мне мужем, и потребовала ответа:

– Как же это понимать, скажи на милость?

– Всякая безделушка может потеряться.

Хотелось выпалить что-нибудь гневное, но я сдержалась.

– Ее могут украсть, или она погнется, или потускнеет и утратит блеск, – продолжил он. – Не хочу дарить тебе подарков столь недолговечных. Поэтому и снял ее с твоей головы, где она меркнет все равно, ведь ты сияешь ярче, и поместил туда, где она будет вечно блестеть.

Он приложил ладонь к моей щеке, взял меня за подбородок и повернул лицом к темному куполу ночного небосвода.

– Видишь, новое созвездие загорелось?

Приколотые к небу новенькие огни, образовавшие дугу, мерцали в вечной ночи. Моя блестящая корона, вспыхнув, засветилась во тьме.

– Как и я, твоя корона теперь всегда будет с тобой, – сказал он тихо и крепко меня обнял. – Она укажет морякам безопасный путь в лабиринте коварных морей. Утешит женщин, разглядевших свет во тьме. Дети будут шептать ей свои желания, отходя ко сну. Она навечно останется там, надежная и неизменная.

Так мы и поженились, и идиллия наша длилась дальше.

Мы жили в сказочном плодородном мире под золотым солнцем. Сады цвели, козы давали жирное, пенистое молоко для сыра, повсюду пышнели, переплетаясь, виноградные лозы, и мы давили из сочных лиловых ягод рубиновое вино, которое пили вместе под звездами каждый вечер.

Месяцы, перемешиваясь, мелькали один за другим, и вот однажды, выжав из вымени любимой козы струйку густого молока, я сморщилась от резкого запаха, показавшегося вдруг отвратительным. Жар солнца теперь будто давил невыносимой тяжестью, и хотелось бросить все, упасть на ворох листьев в тени, чтобы избыть во сне невероятную усталость, накатывавшую тяжкими волнами. Вино прокисало в чаше, и нутро мое переворачивалось от пугающего всплеска тошноты, которая прокатывалась по телу, – такое было чувство, что я все время плыву на кораблике, кренящемся в бурных волнах.

Подумала уже, что умираю, но более опытные менады прекрасно поняли, в чем дело. Я ждала ребенка, и эта радостная весть ненадолго прояснила облепивший меня туман изнеможения и дурноты. Я не цвела, не сияла, не светилась, но носила в себе это драгоценное знание и легче преодолевала все унижения хвори. Понимала: когда возьму свое дитя на руки, все это станет лишь воспоминанием.

Если, конечно, возьму в конце концов. Еще до жуткого рождения Минотавра моя мать обнаружила, что не всякая беременность легко приводит к появлению младенца, который лежит себе в пеленках, и сморщенное личико его светится, вселяя надежду на будущее. Любая выжившая знала: роды – это путь между жизнью и смертью и для нее, и для чада.

Рождение моего малыша приближалось, и отогнать мысль о столь опасной стезе я уже не могла. Вспоминала, как Дионис, рассказывая о своем возлюбленном Ампеле, говорил, что судьба всех смертных предопределена в тот миг, когда скручена нить их судьбы, и не ему менять решение мойр. Известие о ребенке, казалось, обрадовало его всецело и по-настоящему. Предчувствуй он трагедию вместо новой жизни, я заметила бы. Но знала уже, что он, хоть и бог, не способен обозреть будущее целиком и полностью. Тайна деторождения сокрыта от всех, здесь даже богиням Олимпа не уберечься от горьких мук.

Я возливала вино Илифии, богине родов. От всего сердца благодарила Деметру, благословившую мою утробу. Собрала самых близких менад, которым довелось уже сопровождать женщин на этом опасном пути или пройти его самим. Мы сделали все возможные приготовления. Однако, когда первый приступ острой боли пронзил меня, лишив воздуха, я сразу поняла, что совершенно не готова.

Еще на Крите служанки рассказывали друг другу о муках и пытках, ожидавших теперь меня. Всякой девушке не верилось, что это она однажды будет лежать, пригвожденная к постели страхом и болью, боясь разорваться на части в попытке произвести ребенка на свет. Эти самые страхи сначала овладели и мной – вместе со схватками. Я вся сжималась, силясь противостоять волнообразным толчкам извне, пока менады-повитухи не уговорили меня наконец перестать бороться с неизбежным. Они клали мне на лоб прохладные тряпицы, держали меня за руки и дышали вместе со мной, помогая справиться со схватками.

И благодаря им в тело мое постепенно проникал покой. Кто знает, сколько женщин в этот миг изо всех сил старались сделать то же, что и я? Все мы кряхтим от натуги, стремясь спасти своих детей. Я воображала этих женщин, когда очередная волна, накатив, сдавливала живот, и вместо того, чтобы барахтаться в ней, пыталась ее оседлать и продержаться до конца, а потом, в промежутке затишья, отдышаться. Я представляла всех женщин мира – на широких мягких ложах в золотых дворцах, под сенью навесов в песках пустынь, в лачугах, выстроенных из камня и глины, в землях, простиравшихся до края света, – и, тужась на четвереньках, чувствовала, что усилия наши согласованны. Мы как огромное скопление звезд, пронзающих ночное небо, думала я. Выбиваемся из сил, дабы зажечь во Вселенной еще по одному огоньку. Будто бы чувствуя их поддержку, их руки на своей спине и слыша их ободряющие слова, втекающие в уши, я сделала последнее неимоверное усилие, и сын мой родился.

В поднявшейся затем суматохе кто-то передал его мне, и я взяла сына на руки, маленького, мокрого, разъяренного. Выразить свои чувства не хватало слов. Постепенно в комнате все стихло и замерло, я ощутила свежий ветерок, повеявший в окно. Жемчужно-серая заря осветила небо, и изнанка облаков подрумянилась. Безупречные ноготки на ручонке, обхватившей мой палец, поблескивали в первых лучах утреннего солнца, словно крошечные ракушки.

Не вспыхнула комета на горизонте, возвестив о рождении Дионисова сына. Землетрясение не пошатнуло землю, и гром не грянул в небесах. Мое дитя родилось не для того, чтобы крушить горы или сражаться с великанами. Не выпало мне, взглянув на смятенное личико младенца, который уснул на моей груди, напившись молока, узреть знак великой судьбы, проступивший на крошечном сморщенном лбу. Когда он проснулся, вздрогнув, и раскинул ноги и руки, обнаружив с удивлением, что оказался вне тесной колыбели чрева, вокруг него не сгустилась тень грандиозного будущего, не окутала тяжкой тьмой. Его младенческим кулачкам не пришлось душить змею прямо в люльке, и великая тайна не ждала под каменной глыбой, которую надо столкнуть и взять свое.

Мы дали ему имя Энопион – пьющий вино. Мне очень не хотелось, чтобы его хоть как-то обременяла божественная кровь отца. Хотелось лишь, чтобы сыну достался жизнерадостный отцовский нрав, чтобы рос он под стук винного пресса, сминающего сочные виноградины, в праздничном веселье, которое разносил бы потом повсюду, куда бы ни отправился.

Он не станет угрозой для мстительной Геры, не принесет раздор в чертоги Олимпа, ведь на славу не станет претендовать.

Я изо всех сил старалась скрыть ликование за ласковой улыбкой и невозмутимостью. Не радовалась во всеуслышание счастливой судьбе, не показывала небесам своего восторга. Мы продолжали вести тихую, незаметную жизнь, и я не позволяла себе слишком громко рукоплескать, радуясь первым крошечным победам сына: кривоватому изгибу первой улыбки, первым неверным шагам, первым певучим словечкам. Сдерживая радость и гордость, я прижималась сияющим лицом к его прелестной головке, покрытой мягким пушком, и вдыхала его запах, надеясь, что на небесах ничего не заметят. Я твердо решила не привлекать к нам внимания богов.

И затаила дыхание, когда Дионис обнял его слишком крепко и понес на берег, посмотрел на него пристально и сказал совершенную чепуху таким серьезным тоном, словно они были увлечены серьезной беседой, когда состроил одну смешную гримасу, потом другую, третью, а довольный Энопион захихикал в ответ, так беззащитно и звонко. Не показывай им, как сильно его любишь, молча убеждала я Диониса. Но если взгляд какого-то бессмертного и скользнул по Наксосу, наша тихая семейная жизнь показалась ему, должно быть, слишком скучной, не вызвала желания разрушить ее мимоходом даже из прихоти. Сменялись времена года, и каждое – о чудо! – приносило новые радости, мое чрево налилось снова, а потом еще раз, счастье наше текло неостановимой рекой, и я уже начинала думать, что мы и правда скрылись от остального мира навсегда.

Но скрыться-то, конечно, хотелось только мне. Дионис привлекал новых последовательниц – новые менады селились на наших берегах, новые храмы возводили повсюду в его честь. А я отдалась материнству, увлеклась целиком дарившими все новые открытия детьми, твердо решив, что никогда, взглянув на меня, не увидят они безразличия, какое доводилось видеть мне в глазах Пасифаи.

Я больше не сопровождала Диониса в лес, где совершались обряды с вином. Менады шли за ним в горы нестройной, качающейся вереницей, а я укладывала детей спать. Прекрасно зная, что будет дальше: гимны во славу Диониса, винные возлияния и праздничный танец. Видно, богу преклонение почитателей необходимо, думала я, а мне хватает пухлых ручонок, обвивающих шею и неловких детских поцелуев, осыпающих мое лицо.

Я знать не знала, что обряд изменился, пока однажды утром не вышла гулять с младшим сыном Таврополом, пытаясь укачать его на ходу, ведь в колыбели он и не думал засыпать. Веки сына постепенно тяжелели, а я тем временем заметила менад, топтавших белую ткань на камнях у реки. Картина в общем-то обычная, но в то утро я пригляделась, а потом пригляделась еще внимательней. Обычно вода с камней стекала кристально чистая, сверкающим, прозрачным потоком. Но на этот раз низвергалась багровым ручьем, а под камнями, где струи вливались обратно в реку, вскипало зловещее облако красной пены. Остановившись в замешательстве, я глубоко вдохнула и почуяла в воздухе привкус железа и соли.

При мне во время здешних обрядов животных в жертву никогда не приносили. На Крите я видела это много раз, но на Наксосе – никогда, и была благодарна Дионису, прежде не требовавшему такого от своих последователей. Я ужаснулась при мысли, что все могло измениться. Не выносила этого зрелища: блеск ножа, кровавые ручьи, стекающие по желобкам на алтаре и безжизненно обмякшее животное. Это другие боги упивались жестокостью. Не Дионис. Но откуда тогда на одеждах менад столько крови?

Дионис еще на рассвете отправился за море, и я не знала, когда он вернется и можно будет спросить, что все это значит. Поговорить с менадами сейчас или его подождать? Я набрала воздуха в грудь. А если прямо спрошу, могу ли быть уверена, что он ответит честно? Я помедлила в нерешительности и наконец собралась сделать шаг вперед, но глянула на море и остолбенела, уже во второй раз за утро увидев нечто неожиданное.

К нашему берегу шел корабль – под белыми парусами Афин.

Часть третья

Глава 23

Федра

Одному удивляюсь: как у нас при дворе не узнали об этом раньше? Наксос-то был совсем рядом – я могла сесть на корабль в любую минуту и через день оказаться там. Но хоть рассказу Тесея о случившемся между ним и Ариадной на острове не верила, однако не сомневалась, что она и правда мертва.

Праздник, который я однажды затеяла, стал ежегодным и привлекал в наш город множество гостей. Мы принимали их теперь круглый год – богатых купцов и царских особ, стекавшихся в Афины из разных частей Греции, и не только. Мне нравилось устраивать приемы, сидеть во главе стола, на месте царицы, – так было и в тот вечер. День выдался отупляющий – резкое, слепящее солнце пекло нещадно, и камни снаружи так нагрелись, что, казалось, вот-вот прожгут тонкие подошвы сандалий. Я носила ребенка, и в то жаркое лето тело мое ныло от изнеможения, тоскуя по холодным ветрам, дождям, туманам и снегам далеких горных вершин. Теперь же мы сидели во дворе под звездами, попивая вино после прекрасного ужина и наслаждаясь мягким светом луны и легким ветерком, колыхавшим вечерний воздух.

Капитан флотилии, недавно зашедшей к нам в порт с большим грузом товаров, предназначавшихся для обмена на наше серебро, поднял кубок, и я улыбнулась ему.

– Чудесное вино, царица Федра, – сказал он. – Такое вкусное, что я просто обязан спросить, не от самого ли оно Диониса?

Я рассмеялась.

– Этим, любезный капитан, похвастать не можем, но наши афинские виноградники и правда превосходны.

Решила, что он шутит.

– А я-то уж подумал, не подарок ли это твоего могущественного зятя.

Я глянула на него искоса.

– Что, прости?

Мое недоумение смутило капитана.

– Ну, Диониса, мужа твоей сестры, бога вина… – увидев выражение моего лица, он осекся.

– Здесь какое-то недоразумение, капитан. Моя сестра умерла.

Тут я поймала взгляд Тесея и заметила, что он неожиданно побледнел. Выпрямилась в кресле.

Капитан наморщил честный лоб.

– Тогда… прими мои соболезнования, госпожа. Должно быть, это случилось совсем недавно.

И вот тогда я почуяла, что Тесей чуть не потрескивает от беспокойства. Он встал было, но я, подняв руку, его остановила, и выражение моего лица, видно, заставило мужа подчиниться. Он очень хотел наследника, поэтому в последнее время позволял мне иной раз собой командовать.

– По-моему, сестра уже семь лет как мертва, – сказала я тихо. – Ты ведь об Ариадне говоришь, верно? Других сестер у меня нет, насколько мне известно.

Капитан замялся. Наши с Тесеем пристальные взгляды, видно, смутили беднягу окончательно – попал между разгневанными царем и царицей, а почему они гневаются, разве поймешь? Он уже пожалел, похоже, что вообще рот открыл.

– Об Ариадне. Но она, царица, вовсе не мертва семь лет как, а вышла замуж за Диониса, который на Наксосе живет. Я не… не мог… не мог и представить, что ты не знаешь.

– Как же так? – прошептала я.

Ребенок в чреве заворочался, лягнул меня в стенку нутра. В последнее время он сидел в такой тесноте, что почти не мог двигаться.

Капитан сглотнул.

– Вон там созвездие, госпожа, – осмелился продолжить он. – Корона из звезд на небе.

Он показал, и я глянула вверх, как во сне. Звездная дуга в северной части небосклона и впрямь походила на корону.

– Этот венец Дионис подарил ей на свадьбу, – объяснил капитан.

Нахлынуло смятение. Я с трудом поднялась, ненавидя свое громоздкое, разбухшее тело, сковавшее меня теперь, когда хотелось только одного – бежать.

– Моя жена, – произнес Тесей поспешно. – Ей нехорошо, прошу нас извинить.

Он взял меня за локоть – якобы поддержать хотел, а на самом-то деле крепко стиснул мою руку. Накатила дурнота. А Тесей уже уводил меня со двора, подальше от чужих ушей. Позади всколыхнулись озабоченные голоса, но он не остановился, потащил меня внутрь, в мои покои.

А там затворил за нами тяжелую дверь. Лицо его было непреклонно. Холодно. Я села на кровать, прижимая руки к животу и силясь собраться с мыслями: что сказать, как заставить его признаться во всем наконец?

– Я не солгал, – начал он.

Я и рассмеялась бы, но неровное дыхание по-прежнему царапало грудь.

Тесей продолжал.

– Не солгал в самом начале. Я видел ее мертвой. – Я уже открыла рот, но он поднял руку и осек меня. – Знаю, знаю, что ты скажешь. Видимо… Видимо, Артемида послала мне такое видение.

Даже не оправившись от потрясения, я продолжала удивляться, как он привержен лжи, которую наплел мне много лет назад. Я ощутила движение внутри – будто кулак медленно сжимал мою утробу. Сделала резкий вдох.

– Вот в чем дело… – Он уже расхаживал по комнате, не глядя в мою сторону, щипал себя за подбородок. – Дионис, видно, захотел взять Ариадну себе. И Артемида показала мне ее якобы мертвой, чтобы я оставил твою сестру там, ему оставил.

– Ты сказал, что сражался со змеей. Что похоронил тело.

Я с трудом выговаривала слова.

– Сон, – ответил Тесей. – Это был сон, не иначе.

– Значит, ты видел сон. И оставил мою сестру там одну.

Мой голос был ровен. В глаза мне Тесей не смотрел.

– Ты ведь сама сказала: мысли богов нам неведомы. Их способности… и наваждения. Они сильнее нас.

Наваждением была моя жизнь. Я ахнула – острый завиток боли опять вонзился во внутренности, в самом низу.

– Но ты знал, – прошипела я сквозь скрипнувшие зубы.

Он думал, это я от ярости рычу. Не знал, какая ослепительная, серебристая мука корчится у меня внутри.

– Мне рассказали – позже. Много позже. Я совсем недавно услышал, – он глянул на мой раздутый живот. – И не хотел тебя беспокоить, понимал, как ты огорчишься.

На лбу у меня выступил пот. А когда тиски разжались и боль в животе, отступая волнами, ослабла, я выпалила:

– Меня гораздо больше огорчала мысль, что от сестры одни кости остались, истлевшие на далеком острове. А она, оказывается, вышла замуж за олимпийца!

Тут он наконец посмотрел мне в глаза и ответил на незаданный вопрос.

– Твоя сестра – изменница. Как мог я взять ее в Афины, привести во дворец? Когда мой народ только избавился от губительного ига Медеи, другой чужеземной царевны, пролившей кровь собственной родни.

– Ты герой и мог бы привезти невесту какую угодно! – крикнула я. – А Афины мою сестру благодарить должны были – она ваших детей спасла!

Тесей открыл рот, хотел опять возразить, но на этот раз настал мой черед заставить его умолкнуть. Я поняла наконец, чем обернулось весь день сегодня накатывавшее волнами, донимая меня, недомогание. И почуяв приближение нового жестокого приступа, заговорила, пока опять не перехватило дух:

– Тесей, – выдавила. – Зови женщин. Началось.

Глава 24

Я много слышала о родовых муках, но никто не рассказывал о последующих страданиях. Когда мне передали младенца, я растерялась. Повитухи столпились вокруг и чего-то ждали. Я не могла понять чего. Все болело, сил не было. Больше всего на свете хотелось спать. Однако мне вручили это орущее существо с перекошенным от яростных воплей личиком. Думала, у меня голова расколется – так он кричал.

Я принялась неумело его укачивать, но он не успокоился. А когда с ревом отвернулся от моей груди – расплакалась от бессилия. Я вспоминала мать, которая и чудовище смогла полюбить, и не понимала, почему сама ничего не чувствую, кроме отчаяния, смешанного с легкой жалостью к этому разъяренному младенцу, очень, кажется, мной недовольному.

– Заберите его! – взмолилась я.

И вздохнула с облегчением, лишь когда одна из женщин, поглядев на меня недоверчиво, подчинилась. В ее опытных руках он постепенно затих, перестал кричать и только сопел. Я отвернулась.

Стыд затапливал меня, ничего не испытывавшую к собственному ребенку. Слезы обжигали глаза, но плакала я не от облегчения, любви или радости. Себя оплакивала, постепенно осознавая с ужасом, что в душе моей зияет бездонная черная яма.

Я ненавидела материнство. И в ту первую, ошеломляющую минуту, когда он родился, и все время после. Весь день младенец прижимался к моей груди, ненасытный и исступленный. И ночь напролет, кажется, плакал – его пронзительный визг разрушал мой покой снова и снова, едва не сводя меня с ума. Опасаясь, как бы никто не заметил ужасающего отсутствия материнской любви, этого уродства, разъедавшего меня изнутри, как гноящаяся рана, я заявила, что обо всех нуждах младенца позабочусь сама. Отсылала служанок прочь, отворачивалась от женщин постарше, каждую минуту, кажется, обеспокоенно возникавших передо мной с бесконечными советами, предлагая помощь. Нельзя им показывать, какая я на самом деле. Слыханное ли дело – мать, равнодушная к собственному ребенку, не противоестественно ли?

Тесей пришел взглянуть на сына, а я пытливо наблюдала за ним. Доволен, кажется, хоть особого интереса и не выказывает. Позавидуешь столь безмятежному безразличию.

– Как назовем? – спросил Тесей.

Я пожала плечами. Заговорить не решалась. На части распадалась от сокрушительной усталости и опасалась, что, открой я рот, всякое может вырваться.

Так нелепо, даже смехотворно чуть-чуть, выглядел он с крошечным младенцем в крепких, мускулистых руках. Без колебаний шагнул в черную извилистую бездну и забил скрывавшееся в ней чудовище железной палицей, но понятия не имел, что делать с ребенком. Я откинулась на кипу подушек за спиной, и веки опять защипало от слез. Не будет мне ни спасения, ни передышки. Придется одной со всем этим справляться, а впрочем, другого я и не ждала. Однако упрямая гордость теплилась еще в моем истерзанном теле. Никто не должен был узнать, сколь одинокой я себя чувствовала, глядя на собственного мужа с нашим сыном на руках.

– Акамант? Линос? Демофонт?

Я кивнула, не открывая глаз.

– Демофонт.

Мне было все равно. Но имя мы ему, по крайней мере, дали.

Мрачно осваивала я необходимые умения. Он плакал, я его кормила. Ходила с ним на руках из угла в угол и даже пела ему. А когда не помогало – ярость подступала к горлу, но ночь за ночью я проглатывала ее и упорно делала все то же самое. Вдруг, если буду вести себя как обычная мать, в конце концов такой и стану?

Как-то раз я сидела, упершись локтями в широкий выступ подоконника, и наблюдала восход солнца, чувствуя кожей далекое тепло золотистого диска. Я так давно не спала, и тело мое истомилось, зато разум был лихорадочно возбужден и взбаламучен, так что заснуть все равно не удалось бы. А младенец за моей спиной тихо и ровно дышал во сне. Довольный, что я выпустила его наконец, после того как качала всю ночь, а он извивался, плакал и не мог угомониться. Любил меня не больше, чем я его. Стоило на руки взять, прижать к себе – делался неподатливым, лягался и выгибал спину. Нам обоим было бы лучше, подумалось мне на удивление спокойно, если бы я вышла из спящего дворца в огненный рассвет и больше не возвращалась.

Я ломала голову: откуда такая холодность? Один только младенец рос у меня на глазах – рожденное матерью чудовище. Лишь Ариадна осмеливалась снова и снова приходить в покои Пасифаи и, проглатывая отвращение, обращалась с ним как с самым обычным ребенком. Ариадна, моя нежная сестра, живая, а не мертвая, как выяснилось, но по-прежнему далекая. Окажись она здесь, посмотри на меня – мигом поняла бы мои чувства и ужаснулась. И хорошо, что Ариадны рядом нет, решила я, лучше ей не знать, как бессердечна младшая сестра.

Но ведь Минотавр – ошибка природы. Нехотя взглянула я на сына, пробуя ощутить в глубине души связь, которая должна бы существовать между матерью и ребенком. Ведь я сама его родила. Почему же смотрю на него как на чужого? Он не плод какого-то чудовищного поступка. Мой сын не омерзительный получеловек, а человек настоящий. Почему же так трудно его полюбить? Я не знала.

И первые месяцы жизни сына будто плавала в море усталости. Неуклюжая, страшно одинокая, запутавшаяся. Несколько лет назад, полагая, что сестра моя мертва, я, набравшись решимости, взошла на корабль, который доставил меня сюда, отданная братом в обмен на перемирие – как груда золотых слитков или стадо ценного скота. Зная, что доверчивы только глупцы, взлелеяла свою независимость. В обществе преуспела, умея и сострить, и поддержать веселую беседу, но близкой дружбы ни с кем не заводила. И прежде не упускала случая побыть наедине с собой – удалившись от двора или проводив гостей – и собраться с мыслями. Но тогда эти мысли меня еще не пугали. Теперь же страшила любая свободная минута. Когда удавалось сбежать от тоскливых забот о ребенке и немного передохнуть, я бродила, бывало, по городским стенам, гадая, хватит ли сил сброситься с высоты на каменистый склон.

С этой-то мыслью я и свесилась однажды вниз, и тут почувствовала, как руки Тесея обхватили меня за плечи. Вздрогнула, резко обернулась, сразу узнав его прикосновение. Какое-то время Тесея не было в Афинах – не знаю, долго ли, ведь недели сменяли одна другую в бесцветном тумане, – и в груди моей встрепенулось что-то при виде такого знакомого лица. Он побронзовел на солнце, сиял, полный жизни, румяный, как всякий морской путешественник, и выглядел очень довольным.

Я бросилась ему на шею. А поскольку обычно вела себя сдержанней, он явно удивился. Прикрыв глаза, я вдыхала исходивший от него запах моря. В этот миг Тесей заключал в себе все, чего мне хотелось, – свободу, радость, избавление. Он пробовал отстраниться, но я прижималась к нему еще теснее.

Он засмеялся, довольный таким проявлением чувств, будто бы обращенных к нему. А я глубже вдыхала запах моря и скрывавшихся за ним возможностей.

– Как сын?

Тесей, веселый и довольный, хотел узнать, что нового у нас.

А я в кои веки хотела послушать о его путешествиях и теперь, ослабив объятия, разочарованно отступила. С прежней усталостью проворчала:

– Растет.

– Ему уже год почти, – сказал Тесей исполненным гордости тоном, ведь сын его так быстро рос и был здоров.

– Глядишь, испугается и расплачется, увидев тебя, – предупредила я.

Он, и меня увидев, часто плакал, хоть обращалась я с ним, как положено хорошей матери. В младенческое ушко о муках своих не шептала. А все же уныние мое, как видно, заражало и его.

– Привыкнет ко мне со временем, – заявил Тесей. – Но где же он? Покажи-ка.

Я привела Тесея к сыну, и Демофонт в самом деле, радостно пискнув, одарил отца такой редкой улыбкой. Я смотрела на них, и будто чья-то ледяная рука стискивала внутренности. Малыш улыбался совсем как отец – маленький Тесей смотрел на Тесея большого.

Я уцепилась за мужа там, у городской стены, хоть и носила в сердце обиду на него и откровенно не доверяла его рассказам о видении, о сне, посланном богами и заставившем его бросить мою сестру умирать на Наксосе, то есть убить ее, пусть и не своими руками. Но теперь отшатнулась опять. Думала, я чудовище, неспособное полюбить невинное дитя. Но вот что такое Демофонт – крошечная копия Тесея. Да, пока он младенец, но он сын своего отца, и кто знает, какая ложь без труда сойдет с его губ однажды и с какой легкостью он сам разотрет в кулаке женскую судьбу? Вздрогнув, я отвернулась от них. На короткий миг поверила, что в обществе Тесея смогу найти утешение, но теперь с глубокой, холодной убежденностью поняла, что всякая любовь к нему, если и была, давно уже задохнулась.

Я страшно устала, вот и все. И не понимала уже, кто я есть. Мудрая царица, искусно управлявшаяся с разнообразными нуждами города, превратилась в рабыню колыбели, из которой доносился непрестанный плач. Одна только мысль обнадеживала: когда сын подрастет, то не будет уже так во мне нуждаться, и, может, я опять соберу свою жизнь в единое целое.

Сын начал ходить, и я радовалась каждому шагу, отдалявшему его от меня. Бесчувственность, душившая мое сердце, начала наконец отступать, что-то во мне шевельнулось – почти любовь или по крайней мере любопытство. Он не сердился уже так на весь мир и вместо того, чтобы издавать повелительные крики, прежде будившие меня почти каждое утро, даже гукал иногда с довольным видом. Однажды утром, увидев мое лицо, склонившееся над ним, он улыбнулся, протянул пухлые ручонки, обхватил меня за шею, и льдинка в моем сердце растаяла.

Первый кошмарный год прошел, и я осмелилась было поверить, что начинаю выплывать из мрачного тумана. В беспросветность вкрадывалась понемногу надежда. Тесей отбыл опять, прошло несколько недель, и я подумала уже, что снова смогу познать счастье. Но как-то утром слуга принес мне на завтрак хлеб и сыр с медом, и внутренности мои всколыхнулись. Голод тошнотой свернулся в горле, на пол брызнула неудержимо струйка рвоты. С отвращением уставившись на зловонную лужицу, я начинала постигать жуткую правду.

Мне так хотелось верить, что это недуг какой-нибудь, любая болезнь, лишь бы не то самое, хоть я и прекрасно знала: это оно и есть. Ведь тошнота не проходила и сопровождалась пугающей, знакомой усталостью. И как я ни надеялась, с наступлением нового месяца кровь не пошла. С ужасом поняла я, хоть и отказывалась в это верить, что опять жду ребенка и отчаяние вот-вот затянет меня обратно.

Беременность прошла как страшный сон. Удушающее бремя обязанностей, тяжкого труда и изнеможения придавило меня. Второй мой сын появился на свет. Роды прошли легче, чем в первый раз, но когда мне вручили младенца, я опять ничего не почувствовала. Тогда, у городской стены, я обняла Тесея, и меня, воодушевленную словно бы открывшимися возможностями, потянуло в море, но теперь об этом пришлось забыть. Наксос был недалеко, вон там, за кромкой, но казался недосягаемым, как звезды, прикованные к краям ночного неба.

Сама Ариадна меня не искала. И не подумала известить, что жива. Может, теперь, выйдя замуж за бессмертного, сторонилась своей земной родни? Поднялась над нашим смердящим проклятием, ощерившимся зверем, отягощавшим всех нас? Парит в вышине, от всех нас свободная?

Я хотела отыскать Ариадну, но в первые годы своей жизни крикливые дети повисли на мне якорями, пригвоздили к месту. К тому же, прежде чем отправиться к сестре и вновь увидеть ее лицо, мне предстояло раскрыть другие тайны Тесея, а одна из них удержала меня в Афинах и того надежней.

Глава 25

Ариадна

Уже много лет не видела я такого корабля. Менады, желавшие присоединиться к нашим последовательницам, прибывали на плотах или лодках, работая веслами: юные девы, бежавшие от брака с дряхлыми стариками, изношенные обыденностью жены, уставшие обслуживать все нужды, кроме собственных, умные и пылкие женщины, которые скребли полы, поддерживали огонь, ткали и топтали грязное белье на берегах рек, в то время как мужчины играли в кости на площадях, без конца беседуя о философии, попивая вино на солнышке и все на свете приспосабливая для своего удобства. Эти женщины выходили в огромное синее море на утлых суденышках в поисках лучшего будущего, прослышав, что у нас смогут его обрести.

Дионис не требовал многого от своих поклонниц. Ленивым взмахом руки приглашал их пить вино и радоваться жизни. Я наблюдала, как смеющиеся женщины с распущенными волосами, реющими позади, вереницами петляют по горным склонам. Алтари моего мужа курились благовониями, и сладкий аромат возложенных на них цветов висел над островом плотной дымкой. Я радовалась, что он не требует от них больших жертв. И не думает терзать мором, бесплодием, безвременными смертями, которые иные боги так беспечно насылали на своих почитателей, перемежая время от времени маленькими, но бесценными чудесами – дождь пройдет, один ребенок выживет из дюжины, расцветет засеянное поле, – дабы они не перестали громоздить на жертвенники горы приношений тщеславным и недостойным бессмертным, будто их тщетные чаяния могли достигнуть верхушки Олимпа. Дионис в такие игры не играл. Разрешая своим последователям чествовать его как угодно. Он не нуждался в поклонении, лишь бы вино текло рекой.

С чего бы мне интересоваться, что происходит по ночам, когда он уводит женщин в лес, подальше от моих глаз? Я всегда ему доверяла. Убежденная, что, кроме меня, этому богу, непохожему на других богов, ничего и не нужно. А теперь увидела кровь, стекавшую в воду с одежды менад, следы незнакомой усталости, отпечатавшейся на их свежих лицах, и в душу мою закралось сомнение. Неужели там происходило нечто, мне неведомое? Я пошатнулась даже, испытав угрожающий приступ головокружения, будто оказалась внезапно у края пропасти, а ведь вроде бы шла безопасной, знакомой тропой.

Мужчины за ним следовали тоже, и назывались они сатирами. Я слышала об их хмельных процессиях и оргиях, но наш тихий остров своими буйными празднествами они не беспокоили и вообще, как мне казалось, Дионису не нравились. И уж точно не явились бы к нам на огромном корабле, который, приблизившись к берегу, само солнце затмил высокой мачтой.

Оставив менад стирать дальше жуткое белье, я побежала на свою скалу – к тому самому камню, за который уцепилась тогда, увидев идущее ко мне пиратское судно с Дионисом на борту. Чтобы разглядеть его получше, я в нетерпении подалась вперед, рискуя свалиться, и Тавропол задергался у меня на руках. Я успокоила его, капризного с самого рождения – а было ему уже несколько месяцев, – и, сделав шаг назад, на мгновение застыла в нерешительности.

Дионис отправился в странствия. Теперь он отсутствовал чаще, что немного меня беспокоило, но всегда быстро возвращался. Он путешествовал по миру, распространяя знания о виноделии, делясь веселой мудростью со своими последователями, но уже очень скоро хотел опять увидеть нас, покачать на руках любимых детей, и тогда божественные ноги несли его домой через моря. Он привлекал почитателей – тех, кто искал простых радостей в вине и песнях, дружеском застолье, желал разлить по жилам крепкий хмель. Они возносили Дионису хвалу.

Непохоже, чтобы на этом громадном корабле плыли быстрые умом, легконогие менады, искавшие свободы, или управляли им милые, но сладострастные пьяницы, прославлявшие Диониса в других краях. Так кто же у руля и зачем они сюда идут? Надо было что-то решать, и побыстрей. По традиции на Наксосе мы принимали радушно всех и каждого, здесь царило гостеприимство. Кто знает, не выбросит ли нас самих однажды на далекий берег, не станем ли и мы искать сытного ужина и теплого ночлега? Всякий странник может оказаться царевичем в лохмотьях, а то и бог явится под личиной простого смертного проверить, добрый ли ты человек.

Менады тоже заметили приближающийся корабль, и весь дворец и близлежащие поля всколыхнула волна беспокойства, когда они зашептались испуганно: кто бы это мог быть? Первые из армии разъяренных мужчин, пришедших вернуть своих заблудших женщин? Вот чего боялись менады, и их страх удивительным образом меня успокоил.

– Не тревожьтесь, – велела я женщинам и заняла их делами и поручениями: наполнить заранее золотые чаши вином, подмести пол, чтобы подолы наших гостей не волочились в пыли, взбить подушки и перины, набитые перьями, освежив постели для удобства усталых путников. За всем этим я и сама вполне успокоилась, овладела собой и пошла на берег.

Корабль из Афин. Много лет уже я ни минуты не думала о Тесее, зато думала теперь. Неужели он с запозданием – крайним запозданием – решил вернуться? И что мог теперь от меня хотеть? Узнал о моем спасении, о неожиданном и столь блестящем повороте судьбы? И море пересек, невозмутимый и надменный как всегда, ожидая, что я подчинюсь любым его властным требованиям? Или явился с трусливыми извинениями, надеясь снискать благосклонность моего бессмертного мужа?

Я не могла решить, чем отвечу любому из воображаемых Тесеев. Искала в душе слова упрека, гневные слова, но не находила, как ни странно. Я погладила пушистую головку спеленатого младенца, на удивление мирно спавшего у моей груди, по крайней мере пока. Да разве может меня печалить то прошлое предательство Тесея?

Я стояла на песке и смотрела, как огромный корабль бросает якорь. Потом, в свой черед, от могучего деревянного корпуса отделилась небольшая лодка и кто-то, работая веслами, направился ко мне. Лодка приблизилась, но широкоплечей фигуры Тесея на борту я не различала. Даже если бы его крепкие мускулы обмякли со временем, все равно он не стал бы таким худым, как все приближавшаяся ко мне фигурка. Я прикрыла глаза ладонью, чтобы разглядеть ее получше. И кажется, увидела рябь золотистых кудрей – совсем таких, как падавшие мне на плечи. Сердце забилось быстрей. Дыхание перехватило, непрошеные слезы встали в глазах, и я прижала ладонь ко рту.

И вот она уже была передо мной. Выпрыгнула из лодки, не обращая внимания на разбивавшийся о ноги ее прибой, – все такая же гибкая и проворная, как в те давно ушедшие дни в Кноссе.

– Ариадна! – крикнула она. В тот же миг я выдохнула ее имя и опомниться не успела, как уже обнимала опять младшую сестру.

– Федра! – говорила я, задыхаясь. – Как же… где же… что же?..

Она рассмеялась, отступила назад и изменилась в лице, заметив спящего Тавропола, примотанного ко мне длинной простыней. Сказала:

– Поверить не могу…

А я кивнула.

В глазах Федры блестели слезы, да и в моих, когда она, осторожно протянув руку, погладила пальчики младенца. Он шевельнулся, поморщился и затих опять.

– Думала, что больше тебя не увижу, – сказала она тихо.

Мы воссоединились, и в голосе ее звучала радость, но звучало и другое, пока неясное. Для чего же она явилась сюда так нескоро?

Сестра посмотрела на меня в упор и потрясла – такая узнаваемая. Лицо Федры не изменилось с той поры, как мы виделись в последний раз на Крите и замышляли под луной разрушить собственную семью. Знакомая непокорность полыхала в ней по-прежнему. Федра всегда взирала на мироздание, как бы говоря, что оно может, конечно, постараться, но в ее хрупком теле обнаружит гораздо более могучего соперника, чем можно ожидать. Интересно, какой она увидела меня?

Я отвела глаза, хотя вопросов было море. Законы гостеприимства предписывали сначала оказать явившимся радушный прием.

– Давай же, зови свою команду на берег, – поторопила я, – у нас есть свежая рыба, и вина на всех хватит, разумеется.

Я смущенно рассмеялась, вдруг с ужасом осознав, что не знаю, как принимать ее, как разговаривать с женщиной, выросшей вдруг из девочки, которую я любила так беззаботно и покинула так внезапно. К счастью, мои менады были лучше подготовлены и не ударили в грязь лицом, с искренними улыбками проводив прибывших к нам в дом.

Федра с такой легкостью командовала сопровождавшими ее мужчинами. Когда она приказала им следовать за моими гостеприимными менадами, я увидела на мгновение властно выставленный вперед подбородок Миноса, заметила то самое немедленное повиновение, к которому побуждали его отрывистые слова.

Малыш Тавропол зашевелился, брыкнулся пухлой пяточкой, и та застряла в спеленавшем его покрывале. Щеки его побагровели от ярости, пятнами пошли до самых висков, он выгнул спину, открыл рот и завопил. Отстав от процессии, следовавшей ко дворцу, я беспомощно укачивала сына, бормоча напрасные слова утешения, злившие его еще больше.

Федра, склонив ко мне голову, предложила покинуть людный зал, где усердно угощались, сидя за длинным столом, мужчины, и я с удовольствием вышла в тенистую прохладу внутреннего двора, подальше от звона посуды и неблагозвучного рокота мужских голосов, столь отличного от стройного женского щебета, звучавшего здесь обычно.

Из вопросов, боровшихся за первенство в моей голове, выделилось несколько – несмотря на рев Тавропола, становившийся все громче.

– Паруса на твоем корабле, одежды твоих людей, Федра… – начала я, беспрестанно расхаживая туда-сюда, ведь прекрасно знала, что стоит только подумать, не присесть ли на минутку на ложе с мягкими подушками, как разъяренный младенец заорет совсем уж оглушительно.

Она резко взмахнула рукой, с легкостью пресекая поток моих растерянных слов.

– Афинские, да. Я теперь царствую в Афинах, это правда. Ты многого не знаешь, я вижу, надо тебе рассказать.

Она покосилась на младенца, вопившего у моей груди. И внутри у меня затеплился огонек смущения. Почему же я ничего не знала? Почему ничего не хотела знать, кроме повседневных забот о детях: как быстро мужает Энопион – колеблется неловко между мальчиком и юношей; как серьезна нравом Латромида, вторая по старшинству, – лишний раз и улыбнуться не заставишь; как у третьего, Стафила, вечно костлявые лодыжки торчат из-под хитона – не успеваешь новые ткать; и как бы их любопытного младшего братца Фоанта держать подальше от обрывистых утесов да отучить трогать скорпионов, упорно пытаясь загнать их в нору; и наконец, как Тавропола убедить поспать хотя бы час беспрерывно. Мир мой, видевшийся с утра еще, когда я стояла на берегу, наблюдая, как искрится прибой, и изумляясь собственной счастливой судьбе, изобильным и полноценным, показался вдруг таким маленьким.

– Пройдемся, – сказала я поспешно. – И малыш заснет – любит, когда с ним ходят.

Лицо Федры смягчилось.

– Знакомо, – пробормотала она.

Я выдохнула, только тут осознав, что сдерживала дыхание. И на меня нахлынуло… Сама не знаю что. Слезы выступили на глазах, я смахнула их с досадой.

– У тебя тоже есть ребенок? – спросила я. И от горько-сладкой радости, смешанной с сожалением, защемило сердце.

Она опять махнула рукой, будто это не имело значения. И ответила:

– Двое.

Но пояснять ничего не стала.

– Я не с этого хочу начать – не с конца, а по порядку.

Она втянула воздух с шумом, то ли от злости так тяжело вздохнув, то ли от нерешительности – я не поняла. И предложила:

– Тогда расскажи с начала.

– С начала… – проговорила она задумчиво.

Мы вышли со двора, миновали валун, где я обычно смотрела на море, и двинулись дальше по тропинке, окаймлявшей край скалы. Впервые ступила она на этот остров, но не за мной шла, а со мною в ногу. По-прежнему шагала вперед с уверенностью девчонки, которая спрыгнула с камня в темноте, размахивая палицей размером с себя саму, готовая принять любой вызов.

Федра изогнула губы в улыбке, будто собираясь рассказать нечто смешное и понятное только нам. Но не просто забавное – уж очень криво она улыбалась. Тавропол же все еще беспокоился, и волосы лезли мне в глаза, развеваясь на ветру и досаждая, однако руки, обхватившие маленькое тельце, я убрать не смела, опасаясь, что он опять завопит.

– А ты знаешь, Ариадна, что Минос мертв?

Изумление, должно быть, красноречиво отразилось на моем лице.

– Много лет уже, с тех пор как… – Федра вдохнула глубоко и размеренно, не разжимая губ. – Но даже это не самое начало. Я не…

И тут в моих устах оформился главный вопрос, тот самый, который я так хотела задать, едва увидела ее, плывущую по волнам.

– Страшно было? На следующий день, когда он узнал?

Она рассмеялась, так резко и отрывисто, что я вздрогнула. Тавропол снова гневно завизжал, и в глазах Федры мелькнуло раздражение, когда я в который раз принялась его успокаивать. Совсем не такой представлялась мне – и представлялась часто – наша встреча после разлуки. Да, я предполагала, что и взаимных обвинений не избежать, и горечи, и грусти, но думала, мы будем говорить свободно. Не собиралась обходить острые углы и раздражения не ожидала. С дурным предчувствием гадала я, какие ужасы творились после моего побега той ночью.

– Ну да, он орал, скакал и всех проклинал. – Федра небрежно махнула рукой. – Но выглядел дураком, потому что скормить своих врагов чудовищу уже не мог. Благодаря тебе, – добавила она.

– Но ведь даже без Минотавра наверняка… – начала я несмело.

Не понимая, как она могла смеяться над разгневанным Миносом. Изображенный ею отец, задыхающийся от пустых угроз, совсем был не похож на человека с ледяной выдержкой, которого я помнила.

– Он не только Минотавра лишился той ночью, – сказала Федра. И я на мгновение подумала, что она имеет в виду меня, но сестра продолжила: – Утрата Дедала, думаю, огорчила его гораздо больше.

Сердце мое воспрянуло.

– Я слышала о побеге Дедала. Расскажи, как ему это удалось, мне всегда было интересно!

Разгулявшийся ветер залепил мне глаза прядью волос, и лица Федры я не видела, зато слышала голос, остававшийся спокойным и сдержанным, будто она о погоде мне рассказывала, а не о судьбе доброго творца моей свободы и его возлюбленного сына. Я сжала в ладони подвеску, которую носила до сих пор, ничуть не потускневшую с того дня, как Дедал подарил ее мне, ведь творения его неподвластны были разрушительному воздействию времени. Заметив мое движение, Федра слегка изогнула губы – тоже припомнила дни нашего детства.

Я невольно крепче прижала к себе Тавропола. Вспомнила веселые, невинные лица старших сыновей, увлеченных маленькими нехитрыми радостями, представила, как бегут они, раскинув руки, по золотому просторному берегу и ветер повсюду доносит до меня их смех. Зажмурившись, постаралась изгнать нарисовавшийся образ – их безмолвные и неподвижные лица, проглоченные безжалостной водой.

– Ревущий кровожадный зверь хорош для устрашения, это понятно, – рассуждала Федра. – Но ум Дедала, если он в твоем распоряжении, делает тебя царем поистине могущественным, каким ни одно тупоголовое чудовище, заточенное во мраке, не сделает никогда.

Федра рассказывала дальше – как Минос пустился в погоню за Дедалом.

– Поначалу я все высматривала на горизонте его корабль, – призналась я, вспомнив об этом с содроганием. – Думала, он будет меня искать.

Федра опять засмеялась.

– Ариадна, да Минос о тебе едва ли вспомнил! Он твари своей знаменитой лишился и гениального изобретателя тоже. Что ему до потерянной дочери? Влиятельней его ты сделать не могла, на других страху нагнать ради его пользы – тоже.

Говоря обо мне, Федра, однако, не пыталась выразиться мягче, и я рада была, что ветер покусывает разгоревшиеся щеки.

– И как он умер?

Она рассказала, как отец встретил смерть – сварился заживо в ванне, при дворе сицилийского царя, вдали от дома.

Рука моя все это время размеренно поглаживала спинку Тавропола – уж не знаю, кому это нужно было больше, ему или мне, – а тут замерла. Притворяться, что горюю по Миносу, я не могла, но и удовольствия испытать, воображая его погибель, – тоже. А в голосе Федры оно проступило, и острое. Я представила Миноса в подземном царстве, в темных и призрачных землях, которые описывал Дионис. Ждет отец, когда и я спущусь туда, восседает уже на троне перед громадным дворцом Аида, верша суд над каждой живой душой, предстающей перед ним, как и предсказывал Дионис? Я вообразила, как однажды этот бесстрастный взгляд остановится на моей душе, и по спине пробежал холодок.

– Итак, Минос отправился на свои бесплодные поиски, – спокойно продолжала Федра, – и трон пришлось принять Девкалиону. Он знал, сколь мятежная ненависть к нашей семье растравляет душу всякого человека на Крите и не только. И знал, что можно сдержать эту ненависть страхом, как всегда делал Минос, или выбрать другой путь – попробовать примириться с врагами. Наш брат – добрый человек, Ариадна. Ты знаешь, какой выбор он сделал.

Я знала. Мозаика сложилась наконец и обрела пугающую завершенность.

– Ты приплыла на афинском корабле. Значит, царевич, которому, как Дионис сказал, тебя пообещали в жены…

Она кивнула.

– Только Тесей тогда уже стал царем. И я, по обоюдному согласию, должна была стать его женой – царицей.

В глубине души я знала, что другого объяснения и нет, а теперь лишь убедилась в этом, но противно было все равно.

– А со мной как же? – спросила я, досадуя на собственный голос, даже мне показавшийся робким и тоненьким.

Федра сжала челюсти, надменно мотнула головой – точно так, как делала еще на моей памяти.

– Разумеется, мы не знали, Ариадна, что с тобой произошло на самом деле! – сказала она раздраженно, будто я муха, от которой никак не отмахнуться. – Тесей уже приготовил ложь, так легко сходящую с его уст.

Язвительно пересказывала она, что он заявлял о нашем пребывании на Наксосе. Ну конечно, Тесей придумал объяснение. Не станет же он всему свету рассказывать, что просто-напросто предал меня.

– Так ты все это время считала меня мертвой? – изумилась я.

– Да, некоторое время, – ответила она задумчиво.

Мы далеко уже ушли по извилистой тропинке вдоль утеса, и теперь Федра остановилась у каменной скамьи – отсюда открывался прекрасный вид и на просторный берег, и на гладкую ширь искристого океана.

– Я не знала тогда, что лжет этот человек так же легко, как дышит или вино пьет.

Притупленная горечь, прозвучавшая в ее словах, удивила меня, а вот острое суждение о Тесеевом нраве – ничуть. Каково же ей пришлось, думала я, – сбежала из сияющей тюрьмы Кносса для того лишь, чтобы оказаться при дворе такого, как Тесей.

Я думала, Федра счастлива, когда Дионис рассказал о браке ее с неким славным царевичем. Знай я, что царевич этот Тесей, совсем другое почувствовала бы. Но почему Дионис не открыл мне всю правду? Утаил, чтобы мой душевный покой не нарушить? И как бы я поступила, будь он честен до конца? Сама бы пожелала море пересечь, явиться в Афины, взять младшую сестру в охапку и увезти от такого мужа?

Я и сейчас помнила ее восхищенный взгляд, прикованный к Тесею, когда там, среди камней, он рассказывал нам свои истории. Ко мне он проявил холодное безразличие, когда в помощи моей больше не нуждался, поразительное бездушие, но это ведь не значит, что с сестрой моей он обходился так же. Возможно, мятежный нрав Федры сослужил ей хорошую службу и Тесей не презирал ее за смиренное обожание, как, видно, презирал меня. Наверняка Федра создавала ему куда больше трудностей и куда меньше готова была верить во всякую его вкрадчивую ложь, чем я, глупая, много лет назад. Однако тон, каким она произносила его имя, скорее говорил об обратном. Не было в нем довольства браком, и я раздумывала с горечью, каким образом ей открылась истинная суть мужчины, которого любили мы обе.

– Не выйти за него я не могла, но тогда не знала хотя бы, как на самом деле он оставил тебя, – сказала Федра.

И я поверила зазвеневшей в ее голосе искренности. На мгновение изломанное пространство между нами, которое я никак не могла преодолеть, будто бы сжалось немного.

– Подозрения у меня были, но обдумывать их я себе не позволяла. Ничего ведь не знала наверняка и застревать на этом не видела смысла. К тому же и у меня родились дети, а ты сама знаешь, чем у матери голова занята. – Тут тон ее слегка изменился, что-то неясное закралось в него. – Я, кстати, надеялась познакомиться со своим бессмертным зятем и разочарована, что его нет, хотя он, говорят, почти все время путешествует там и сям.

Я подыскивала слова, но они почему-то не слушались и ускользали. Малыш Тавропол опять забеспокоился, стоило нам остановиться, и заскулил, а значит, скоро должен был разразиться плачем. Я принялась его успокаивать – подкидывать слегка, покачивая бедрами, исполняя обычный материнский танец, вместо того чтобы, как когда-то, кружить в неистовой пляске.

– Впрочем, неважно, – сказала Федра, не дождавшись ответа. – Я не ради семейного сборища явилась, хоть и очень любопытно взглянуть на твоего великого мужа-олимпийца.

Тут я удивилась опять. Разве не затем она приехала, чтобы со мной повидаться?

– Не мог Тесей хранить тайну вечно. Слава о Дионисе разнеслась по нашим землям, и мы услышали о критской царевне, возвысившейся, став его женой, и о прекрасной короне из звезд, которую, как говорят, он поместил на небо для тебя. Ходили слухи, будто Дионис убедил Артемиду показать Тесею твою мнимую смерть, чтобы он оставил тебя без сопротивления, а Дионис взял бы себе. Но я сразу все поняла, как понимают, что стрела вонзилась в сердце.

Федра явно негодовала. А я была тронута, что она так возмущается из-за меня, что наша общая кровь и детство, проведенное вместе, до сих пор возбуждают в ней такие чувства.

– Я знала, что бросить женщину ему ничего не стоит.

Она фыркнула, опять тряхнула головой.

Я представила, как она ждала нас тогда, ночь напролет, маленькая, храбрая, упорная. Отчаянно хотелось обнять ее худенькое тельце и разделить с ней и горе, и ярость тем туманным утром, когда обе мы стояли в одиночестве на разных пустынных берегах.

– Пелена упала с моих глаз тут же. Я рада была, что ты выжила, вот только моя жизнь оказалась вдруг сплошным обманом.

Федра помолчала. Что же она видит, безучастно созерцая чаек, кружащих над морем, в небесной дали, думала я.

– А потом появился Ипполит.

Глава 26

Федра

После того как я узнала, что Ариадна жива, и стала складывать по кусочкам картину произошедшего на Наксосе в действительности, вскрылась и другая ложь Тесея, и не одна. Вот так потянешь за ниточку, и окажется, что весь ковер в огромных лохматых дырах.

На Крите Тесей нам рассказывал, как расчищал дорогу между Трезеном и Афинами от чудищ и душегубов, но не упомянул, куда еще заглядывал во время своего героического путешествия. Теперь я вовсю внимала сплетням. Не опасаясь больше, что сплетни эти обо мне. Чутко слушала заезжих моряков, купцов, царских особ и прочих путников, появлявшихся у нас при дворе. И болтовню служанок слушала, притаившись, и из толпы выходить не спешила, навостряя уши, едва речь заходила о царе. Я обнаружила одно преимущество материнства: ребенок у меня на руках прекрасно усыплял бдительность. И признала нехотя, что должна благодарить младенца, ведь, как выяснилось, с матерью новорожденного женщины беседуют, оставив всякую осмотрительность, и раскрывают сердца вместе со ртами. Так было и когда сыновья мои подросли – я смотрела, как они играют, а сама настраивала ухо на разговоры других матерей. И постепенно узнавала все больше и больше о мужчине, за которого вышла замуж.

Прежде всего я восстановила картину настоящих странствий Тесея – тех еще, давних. Не самым прямым путем шел он из Трезена в Афины. И в земле грозных амазонок отыскал редкую добычу. Мозаика сложилась: Тесей хотел явиться во дворец Эгея не только с вереницей поверженных злодеев и чудищ за спиной, но и под руку с невестой, показавшей бы отцу, каким человеком стал его сын.

В детстве я и сама слышала рассказы о таинственном острове, расположенном далеко от знакомых мне земель, рядом с побережьем Ликии. По легенде, его населяло буйное племя женщин, ростом они были выше самых высоких мужчин, а незваных гостей встречали верхом и осыпали градом смертоносных стрел. Эти воительницы вселяли страх и любопытство в сердца многих искателей приключений, которым и взглянуть на таких женщин очень хотелось, и не верилось в их существование. Молодой Тесей, наверное, решил попытать счастья и заполучить сказочный трофей, чтобы хвастать потом в афинском дворце. Он положил глаз на Ипполиту, саму царицу амазонок.

Пугливые сплетники и сластолюбивые моряки рассказывали шепотом, что к грозному племени Тесей явился один и, как видно, без оружия – смиренный мореход, ищущий пристанища. Амазонки сжалились над ним, пригласили к себе, накормили, напоили и уложили спать согласно всем нашим обычаям. Прекрасно знаю, каких историй он для них насочинял. И вместо благодарности прокрался той ночью в покои Ипполиты и похитил ее, спящую. Тесей застал царицу, одурманенную вином, врасплох, и успел дотащить до своего корабля, прежде чем сестры Ипполиты, пробужденные ото сна ее криками, пустились в погоню. Тесей, однако, не медлил. Он отказался от замысла увезти царицу с собой, но, пока держал ее на корабле, воспользовался случаем. И к тому времени, как Ипполита вырвалась из его железных рук и, шатаясь, побрела по прибою к жаждавшим мести амазонкам, уже скакавшим ей на помощь, Тесей взял, что ему было нужно, и оставил царицу беременной – сыном Ипполитом, хотя она еще и не знала этого, когда женщины вели ее обратно во дворец.

Прошли годы. Тесей явился в Афины, заявил свои сыновьи права и отправился грабить Крит. Оставил Ариадну умирать на Наксосе и в свой срок женился на мне. А Ипполит, единственный мужчина в племени амазонок, тем временем подрастал.

Тесей, разумеется, никогда не говорил о своем сыне. Драгоценные знания я собирала по крупицам – от тех, кто неосмотрительно болтал об этом рядом со мной, в пределах слышимости. И сам Ипполит кое-что добавил.

В жизни не забыть мне тот день, когда он явился к нам во дворец. Тесей был дома – редкий случай, мы восседали в тронном зале на резных, богато украшенных креслах, в пышных нарядах, блистая золотом. И тут вошел Ипполит. В простой тунике, перепоясанный веревкой, он, видно, оробел слегка. А я вдруг подумала, что чересчур разнаряжена – шея увешана тяжелыми золотыми цепями, на руках драгоценные камни сверкают, на голове громоздится замысловатая башня из кудрей. Утром еще все это казалось мне весьма изысканным, а теперь – нелепым даже, будто я павлин, самодовольно распустивший хвост перед скромными лесными зверями.

Ипполит ничем не походил на отца. Тело его отливало бронзой, как у матери-воительницы. Он значительно превосходил Тесея ростом, а ведь еще не вырос окончательно. Ничто во внешности Ипполита не выдавало его происхождения. Поэтому он нас обоих застал врасплох, объяснив, почему требует принять его.

– Меня зовут Ипполит, – сказал он. Явно присмирев и смутившись в столь роскошной обстановке и все же сохраняя некую спокойную уверенность. – Мать моя – царица амазонок Ипполита, а ты, Тесей, афинский царь, – мой отец.

Я громко ахнула. Историю об Ипполите, которую Тесей взял силой, я слышала уже. И потому презирала его еще больше. Но до сих пор не знала, что после этого родился сын. В наступившей затем тишине Ипполит набрал воздуха в грудь и продолжил.

– Я не стану заявлять права на трон. Не претендую на положенное вашим сыновьям, – он почтительно склонил передо мной голову. – Прошу лишь пристанища у своего отца, потому что не могу больше жить с амазонками.

И я сразу поняла, что он пришел в Афины не как явился когда-то Тесей – заявить, что он сын Эгея. Славой Ипполит не блистал, историй о победах не рассказывал и не раскрывал страшных тайн, был прост и честен – полная противоположность лживому отцу.

– Почему же? – спросил Тесей требовательно.

Его враждебный тон поразил меня. Я так увлеклась, рассматривая отважного юношу, что и не взглянула на мужа: как он воспринял эту новость?

Ипполит замялся, но лишь слегка. Подняв на отца глаза, объяснил, что все шло хорошо, пока он был ребенком, рос в окружении любящей родни – матери, тетушек, сестер и двоюродных сестер, расточавших ему ласки и обучавших своим умениям – самых буйных коней приручать да выпускать самые смертоносные стрелы.

– Но когда я вырос…

Лицо его пересекла тень страдания, боли одиночества.

Мне и самой все было очевидно. Он становился старше, постепенно из нежного мальчика вырастая в статного мужчину, а мужчинам не позволено оставаться на острове женщин. Ипполит сказал, что мать велела ему отправиться в Афины и обратиться к нам с такой просьбой, дабы Тесей мог искупить оскорбление, нанесенное ей давным-давно.

Юноша, хоть и скромный и сдержанный от природы, говорил твердо и уверенно. А Тесей уже ерзал на троне, ожидая, что из-под шелковой оболочки вот-вот вылезет шип. Рука мужа тянулась потихоньку к проклятой палице, всегда находившейся при нем. Он явно ожидал сына, который придет мстить отцу.

Ипполит говорил, а Тесей смотрел на него свирепо, пока тот не умолк наконец. Он изложил свою просьбу, и теперь Тесей, и только он один, должен был решить, удовлетворить ее или нет.

Мой муж, однако, хранил молчание.

Наконец он встал. Подошел к сыну, осмотрел его довольно бесцеремонно с головы до ног. И телосложение Ипполита оценил, и слегка бугрившиеся под туникой мускулы, и рост его, явно показавшийся Тесею вызывающим. У меня все оборвалось внутри. Ни за что он не позволит этому юноше остаться. А мне почему-то так важно было, чтобы позволил. Может, хотелось, чтобы мой муж хоть здесь загладил свою вину, искупил хоть одно совершенное преступление.

– Не стану отрицать, что я в долгу перед тобой, – прорычал Тесей наконец.

Я удивленно подняла глаза. Неучтивый тон его расходился со смыслом слов.

– Ты имеешь право на радушный прием как наш гость. И мой сын, – добавил Тесей сквозь зубы.

А после столь нелюбезного приглашения круто развернулся и вышел вон.

У меня щеки загорелись от стыда за нелюбезность мужа, так грубо обошедшегося с этим кротким юношей. Я окинула взглядом придворных и старейшин, осуждавших вполголоса резкость царя. Успокаивать поднятое Тесеем волнение опять предстояло мне.

Я встала. И, направившись к Ипполиту, заметила не без смущения, что колени у меня дрожат, однако давно уже научилась хорошо скрывать свои чувства.

– Идем, – улыбнулась я ему. – Отведу тебя в покои для гостей, там служанки приготовят тебе ванну и накормят после дальней дороги.

Он переступил с ноги на ногу.

– Благодарю тебя, царица. Но можно ли прежде отвести меня в конюшни? Хочу сначала обиходить своих лошадей.

Я рассмеялась. И уверила его:

– У нас прекрасные конюхи, они о твоих конях позаботятся.

Он покачал головой.

– Благодарю, но нет. Никому другому я не позволю к ним прикасаться.

Считать ли такой ответ грубостью, я не понимала, но спокойный, сердечный взгляд Ипполита подсказывал, что оскорбить он никого не хотел. Просто любил своих лошадей больше всего на свете, а я, хоть этого еще не знала, в тот миг исполнила бы, кажется, любую его просьбу. И кивнула слуге, который поспешил проводить нашего гостя в конюшню.

Я смотрела Ипполиту вслед. И думала, как непохож он ни на кого из бывавших у нас при дворе. А на отца своего и подавно.

Поначалу Тесей не доверял давно оставленному сыну. Не мог понять человека, столь отличного нравом от него самого. Не мог поверить в скромную добродетель этого юноши, в застенчивую сдержанность, которую ошибочно принял поначалу за неприветливость, высокомерие, скрытую обиду и сотню других причуд, не затрагивавших души Ипполита. Не распознал Тесей истинной чистоты, что лишний раз подтверждало, как темна его собственная душа. Но недели шли, Тесей недоверчиво и не теряя бдительности наблюдал, как Ипполит знай себе ухаживает за лошадьми – кормит их травой, которую сам же и собирает заботливо, расчесывает их густые гривы – и те блестят, струясь, выдергивает всякую колючку, посмевшую вонзиться в их плоть, мух отгоняет, не дающих им покоя, – и начинал убеждаться, что сын не затаил злобы и не питает тайного желания свергнуть отца и захватить его царство.

Однажды мы с Тесеем наблюдали, как Ипполит скачет на лучшем своем жеребце по полям. Конь был поистине огромен – шерсть белоснежная, мощные мускулы перекатываются по бокам. Однако этим могучим великаном Ипполит управлял с помощью нежнейших прикосновений – не щелкал кнутом, не орал ему в ухо, как на моих глазах часто делал Тесей со своими лошадьми, и те превращались в трепещущие тени, а изо рта у них от страха и изнеможения капала пена. Ипполит нагибался к лоснящейся шее жеребца, что-то шептал ему на ухо, и тот под опытной рукой хозяина двигался плавно, как вода. Он начинал со сдержанной рыси, постепенно ускоряя шаг, и вот конь под ним уже летел орлом, просто получая удовольствие от движения и желая доставить радость любимому хозяину.

Я могла наблюдать за Ипполитом часами, долго еще после того, как Тесею становилось скучно и он уходил выпить вина или поискать другого конюха для игры в бабки. Я оставалась у конюшен и наблюдала за Ипполитом, который, возвращаясь после выезда, наполнял кормушку водой и заботливо клал руку на спину коню, ожидая, пока тот напьется. Я видела, как лошади склоняют к нему длинные шеи, нагибают головы, чтобы он их погладил, кладут морды ему на плечо, просто наслаждаясь близостью хозяина.

Однако с Тесеем они поладили. На удивление, ведь были такими разными. Я понять не могла, о чем они могут говорить друг с другом, но часто заставала их увлеченными беседой. И досадовала, поскольку сама с Ипполитом почти не разговаривала. А мне очень хотелось больше узнать, как прошло его детство с матерью-амазонкой, чему он учился, ведь Ипполит казался зрелым не по годам. Но только я хотела вывести его из привычной застенчивости, узнать о нем больше, может, даже пробиться сквозь серьезную, а порой и печальную наружность, которую он являл миру, и найти теплоту, наверняка таившуюся где-то в глубине, как Тесей принимался болтать об очередном своем походе, считая, что Ипполиту, разумеется, хочется знать о нем во всех подробностях. Как Ипполит это терпел, я не представляла.

И вот однажды рано утром, пока Тесей не зашевелился еще, я ускользнула из дворца в конюшни. Заря только-только осветила восточные небеса, окрасила легким румянцем. Как я и ожидала, Ипполит был с лошадьми. В дремотной тиши этого раннего часа слышался лишь его тихий голос и довольное ржание в ответ.

Я постояла немного, понаблюдала. Все поверить не могла, что он и правда так ласков со своими лошадьми. Может, думала даже, что сейчас, не подозревая о свидетеле, Ипполит скажет им резкое слово или пригрозит – проявит жесткость утром, наедине, тогда и ясно станет, почему они весь день так смирны и послушны ему. Но нет. Он что-то говорил им, по большей части всякую бессмыслицу – исполнял песнь любви, а они в ответ качали большими головами, блаженно прикрывая глаза, когда он гладил им морды и за ушком их почесывал, будто безобидных жеребят.

Ипполит, похоже, и впрямь ничего не скрывал. Был именно тем, за кого выдавал себя, то есть невероятной редкостью. Как не дивиться такому чуду!

Я подкралась к нему, а значит, и испугать его должна была я, но, видно, замечталась, а очнулась, едва не подпрыгнув оттого, что Ипполит кашлянул, и встретила его пристальный взгляд.

– Моя царица, что привело тебя в конюшни так рано? – спросил он почтительно.

Застигнутая врасплох, я не знала, что ответить. Но наконец сказала:

– Не спалось.

Так и было. Несколько часов я пролежала в ожидании первых прожилок света, предвещающих зарю.

Он пожал плечами. Очевидно, мой ответ удовлетворил Ипполита, и большего он знать не хотел. Такой бесхитростный, думала я. Он не считал нужным вести праздные разговоры, заискивать, льстить, искать выгоды. Задавал вопрос, только если и правда нуждался в ответе.

– А ты? Что-то потревожило твой сон? Постель неудобна или ты еще чем недоволен? Только скажи, и я велю слугам позаботиться о твоих нуждах.

Он усмехнулся.

– Благодарю, не стоит. Мне не нужна постель.

– То есть как? Ты живешь в наших лучших покоях для гостей, а спишь, что же, на холодном мраморном полу? Или племя амазонок не спит вообще?

Он растерялся.

– Почему же не спит?

А я улыбнулась ему, очарованная столь искренним смущением.

– Я шучу, Ипполит. Хоть иногда и задаюсь вопросом, человек ли ты, подобный нам. Твои рассказы об амазонках так чудесны и волшебны. Может, вы какие-то другие существа?

– Мы смертные. – По лицу его словно облачко пробежало. – Просто я предпочитаю спать не во дворце. А быть поближе к лошадям.

Я оглядела конюшню. Лачуга – голые стены да каменный пол, совсем не то что дворец, там и мрамор разукрашенный, и росписи, и мозаика, и искусно вытканные ковры.

– Но где?.. – начала я и тут увидела кипу соломы в углу. – Неужели?

В груди моей уже распускался смех, хоть смешным мне все это и не казалось, скорее очень уж необычным – не знаешь, что и думать.

– Здесь мне удобней, чем в самой мягкой постели.

Он уже отвернулся от меня.

Устыдился, может, подумала я и поторопилась его успокоить.

– Ты, конечно, поступай как хочешь. Ты здесь дома, и я радею только о твоем удобстве. Раз тебе нравится в конюшне…

Я умолкла.

– Ни тебя, ни отца я не хотел обидеть. Просто мне нравится быть на воле.

Он стал расчесывать гриву стоявшего рядом коня, а тот тихонько фыркал, радуясь прикосновениям хозяина.

– Нет-нет, мы вовсе не в обиде. Вздумай ты хоть на крыше спать, отцу твоему дела нет. Приличия его не заботят, уверяю тебя.

– Очень хорошо. Этим-то он мне и нравится, помимо прочего.

Поколебавшись, я зашла с другой стороны. И дальше впускать Тесея в уединенную конюшню, где были только мы с Ипполитом, не хотелось.

– Но когда ты женишься, жене твоей может не понравиться, что муж предпочитает спать среди лошадей, а не с нею рядом.

Думала, может, подразню его слегка и он перестанет быть таким строгим. Со мной Ипполит вел себя сдержанно, казался скованным. А мне так хотелось смягчить этого серьезного юношу, увидеть, как улыбка озаряет его лицо, услышать его смех.

– Я никогда не женюсь, – отрезал он.

И повел большого белого жеребца к дверям. Мне пришлось поспешно уступить им дорогу.

– Рановато тебе еще говорить такое! – возразила я, не желая, чтобы беседа наша на этом и оборвалась. – Ты ведь только покинул свой остров, не видел пока, что в этом мире есть.

Он мотнул головой. И волосы его блеснули в забрезжившем свете. Такие, наверное, мягкие на ощупь.

– Я посвятил себя Артемиде. И в честь богини-девственницы буду хранить целомудрие. А теперь, царица Федра, мне нужно выездить коня, ему уже на месте не стоится.

Я забормотала что-то, не найдясь с ответом, но он вскочил на коня, пустил его галопом и был таков, оставил меня одну – постигать столь диковинное открытие. Ипполит, сын сладострастного Тесея, поклялся хранить целомудрие? Он, конечно, не похож на отца во всех отношениях, но этого, признаюсь, я никак не ожидала. Зачем красивому и сильному юноше, если ему и богатства доступны, и привилегии, вести одинокую жизнь на склоне холма во имя холодной, бесчувственной Артемиды? Я не могла понять.

Он не хотел ни славы, ни завоеваний, это я знала. Ипполит не слушал с детства истории, необходимые, как воздух, мужчинам вроде Тесея. Мускулистый Геракл во дворце амазонок не сиживал, развалившись на ложе, не хвастал, как побеждал и убивал, оставляя неизгладимый след в истории, и некому было разжечь в юном Ипполите жадный огонь или пробудить сильнейший голод, который не насытить никогда. Ипполита воспитывали женщины – да, сильные и свирепые, но убивавшие лишь для самозащиты. Амазонки не стремились захватывать дальние земли или править заморскими царствами и не учили ребенка бесчинствовать, подобно отцу. Но я никак не думала, что из-за этого он может предпочесть одинокую жизнь. Я не понимала, зачем ему безбрачие, разве что он полюбил уже какую-то женщину, а она недоступна? Я замерла. Ведь это объясняет столь странный выбор, не правда ли? Он полюбил, но знает, что взаимности быть не может, вот и решил утопить свою страсть в ледяных водах, где плавают в одиночестве приверженцы Артемиды, остудить свое жгучее пламя.

Женщина, казавшаяся Ипполиту недоступной. А ведь это мысль! Я пошла к дверям, за которые он так внезапно вышел, ни слова больше не произнеся, желая убежать от меня поскорее. Побоялся лишнее сказать? Я размышляла об этом, обегая взглядом дали. Ипполит превратился уже в крошечную фигурку на горизонте – он скакал вниз, в долину. Я никогда не увлекалась верховой ездой, но теперь, наблюдая, как он скрывается из виду, задумалась, каково это – вырваться вот так на свободу. Где-то внутри отозвалась прежняя Федра – девчонка, полная огня и решимости, взявшая в руки Тесееву палицу той роковой ночью в Кноссе, на всей моей жизни отразившейся. Девчонка, чей воинственный дух, казалось, брак и материнство убили совсем.

Я с трудом выносила Тесея еще и до того, как познала вероломство мужа в полной мере. Ненавидела его за то, что бросил мою сестру, бросил меня, за ложь и прочее. Но теперь мне опротивело в нем все, в особенности его монотонная болтовня, бесконечная и утомительная. А ведь когда-то я ловила каждое слово Тесея, смотрела в эти зеленые глаза и считала его красивым, волнующим, благородным, подумать только! Стыдно было за собственную глупость. Я глядела на сыновей и с содроганием замечала такой же, как у Тесея, подбородок или его черты в их лицах.

Чем больше я узнавала Ипполита – а я, хоть говорили мы совсем мало, казалось, чувствую его, вижу насквозь, – тем больше понимала, каким может быть мужчина. И моя обида на Тесея, вскипая, превращалась в бушующий поток ненависти. Я не находила покоя в душе, сна в постели, утешения в детском смехе.

Исправить все зло, совершенное им за годы нашего брака и до того, я не могла, слишком его было много. Зато могла действовать исходя из известного мне уже давно, осмелиться наконец что-то предпринять. Отправиться на Наксос и увидеть сестру.

Глава 27

Ариадна

Ветер сменился, посвежел, задул теперь в сторону моря – Эол направлял воздушные потоки по собственной прихоти. Этот ветер принес с собой аромат сирени и чабреца, густой, дурманящий. Тавропол ворочался и громко плакал, толкая меня в грудь маленьким твердым лбом. Я приспустила ворот платья, чтобы покормить его, и вскоре опять наступила тишина.

Что такое звучало в голосе Федры? С нежностью произносила она имя Ипполита. Мечтательно обращала взгляд к горизонту, в сторону Афин. На щеках ее зажегся румянец, на меня Федра не смотрела, захваченная видением, которое узрела, соткав, мысленным взором. Не на горной тропинке с сестрой стояла она теперь, а безнадежно затерялась в ином каком-то месте, откуда я и не надеялась ее вернуть.

Сказанное Федрой меня встревожило, а еще больше – ее переменившийся тон. О Миносе и Тесее сестра говорила с горькой насмешкой, с острым презрением, внедрявшимся в каждое слово. А едва принялась рассказывать о прибытии пасынка в Афины, как речь ее потекла гладкой струйкой меда. Сладкие, тягучие слова полились, неотвратимые и неостановимые.

– Федра, – вмешалась я наконец, подыскивая слова. Тавропол дернул головкой, молоко закапало ему на грудь, и я неловко попыталась вытереть его краешком платка и устроить поудобнее, но непослушные пальцы отяжелели, запутались. Нужно было выложить, что думаю, как можно аккуратнее, но я медлила, колебалась – да и ребенок отвлекал – и никак не могла излить свою сестринскую мудрость. – Ты так говоришь об Ипполите, как будто не просто материнские чувства к нему питаешь…

Я осеклась, не договорила, но почувствовала, как несказанные слова отчетливо прогремели в воздухе.

– Ах, Ариадна! – Она, кажется, теряла терпение от моей глупости и медлительности. – Да что я знала о любви? Ребенком была, когда Тесей явился на Крит. Нарисовал красивую картинку и ослепил меня, но я скоро поняла, какой он на самом деле, и сердце мое осталось чистым, нетронутым. Пока не явился Ипполит, я и не знала, каким наполненным, изобильным оно может быть. Он противоположность Тесею во всем. Когда Тесей небрежен, он внимателен, и нежен, когда Тесей сух. К тому же так крепок в своей добродетели, так не похож на испорченного, подлого отца!

Страстный звон в ее голосе начисто заглушил бы любой мой ответ, а я его еще и придумать не успела. Федре казалось, что она уже совсем не та девчонка, покинутая мною тогда, но я-то видела: ее упрямая решимость никуда не делась, оставалась непреклонной по-прежнему. Она откинула волосы с лица, покрутила прядь в кулаке, будто бы засомневавшись, пусть лишь на миг, что дальше сказать. А потом продолжила:

– Он посвятил себя Артемиде. Охотится с копьем и луком, зверей убивает во славу богини. Как и она, дал обет целомудрия. И в этом мы похожи, ведь я не изведала любви, а потому душой и сердцем непорочна, подобно ему. Мы могли бы открыть друг друга заново, прийти друг к другу чистыми, словно в первом цветении юности.

Я видела, как похожа она на себя прежнюю, как дерзко выставляет вперед все тот же упрямый подбородок, и сердце мое мучительно стучало. Однако безжалостно яркий свет солнца обнаружил и слегка обвисшую кожу, и слабые, но очевидные признаки морщин, расползавшихся от уголков глаз. Федра еще не утратила красоты, но долгие годы несчастливого брака отразились на ее лице – брака с отцом этого самого благородного юноши. Неужели она не видит, сколь многое препятствует ее любви? Как может быть так глуха к своим собственным словам?

Она засмеялась, отрывисто, визгливо, безрадостно, и качнула головой.

– Это я и пыталась ему сказать, не раз, не два и не три. Пыталась! Но слова твердели во рту, как камни, и ничего не выходило. Тогда я попросилась с ним на охоту – я, которая и копья в руках никогда не держала! Но ради Ипполита отважилась и в лес пойти, и в горы помчаться со сворой собак. Подобно вашим менадам, я, отдавшись наслаждению погоней, забыла о приличиях и достоинстве, для царицы обязательных, и никакие заботы не тяготили меня. Думала, там, на воле, мы с Ипполитом сможем удалиться от всяких любопытных глаз, и тогда я открою ему сердце. Мечтала, что мы, подобно Афродите с прекрасным Адонисом, найдем укромное местечко и вместе отдохнем от охоты. Я вспоминала рассказы об Эос, богине утренней зари, которая частенько убегала от древнего мужа в лес, на свидание с молодым красавцем Кефалом.

Я ахнула. Федра всегда была прямолинейной. Но говорить такое вслух, не таясь!

Увидев мое лицо, сестра скривила рот.

– Ты, кажется, глядишь на меня в ужасе, дорогая сестрица, но я всего лишь обращаю внимание на поступки богов. Ничего подлого, распутного и грязного у меня и в мыслях не было, хотя Тесей только этим и занимался, однако же его повсюду чествуют как героя! Ты же сама, хоть и слушаешь теперь так ошеломленно о моих любовных мечтаниях, – сама охотно легла с Тесеем в постель прямо здесь, на этом самом острове, хотя женой ему не была. И как ты только смеешь судить меня, движимую лишь глубокой и искренней привязанностью к мужчине, который гораздо благородней и чище любого, тебе знакомого, ты, вышедшая замуж за бога, известного своим развратом и пьянством, чьи последовательницы идут наперекор отцам, бросают мужей и сыновей, чтобы предаваться безумным ритуалам в честь Диониса в горах, где никто не видит их грязного разврата!

Слова ее обрушились на меня ведром ледяной воды.

– Все совсем не так! – запротестовала я. Силясь вытеснить из памяти образ менад, оттирающих кровь от одежды. Не стану об этом думать, не собираюсь верить намекам Федры. – Это священные и тайные обряды, вот правда, а не выдумки твои! Все гнусности, в которых их обвиняют, проистекают лишь из невежества обвинителей, а не… Я не… – Пытаясь защититься, я путалась в словах. – Но ты-то о чем говоришь, подумай, Федра! Мальчик совсем еще юный, обязался блюсти целомудрие, как Артемида, и предан отцу. Уж конечно, он не предаст все дорогое ему, поддавшись чарам собственной мачехи, – ты ведь понимаешь, правда, что это смешно?

Слово я подобрала неверно и сразу это поняла. Румянец вспыхнул на лице сестры, окрасил щеки багрянцем. Насмехаться над Федрой я и не думала, но тут же поняла, что она восприняла сказанное именно так.

Тряхнула головой и фыркнула:

– Смешно? Смешно, что я явилась к тебе за помощью. Уж очень беззаботно ты тут живешь, не догадываешься даже, что представляет собой твой муж. Бог! Нам ли с тобой не знать, Ариадна, каковы боги. Что нелепого в моей любви, моих надеждах? Я сохранила молодость. Талия моя тонка по-прежнему, лицо не покрылось морщинами. Маленькие выродки не пищат уже, извиваясь, у меня на груди – тут она скользнула по мне уничтожающим взглядом сверху вниз, – не занимают мой ум пустяковыми домашними хлопотами. Может, он мне и пасынок, но давай-ка посмотрим опять на наших богов, на Олимп, где восседает Зевс, женатый на Гере, собственной сестре.

Тут она умолкла, спохватившись. Мгновение между нами гудела тишина, а потом Федра продолжила, уже тише.

– Твои заботы незамысловаты, – сказала она. – Я понимаю. Ты столько лет жила здесь как простая крестьянка. Мир за пределами Наксоса не стоит на месте, тебе не понять, как он изменился. Ты забыла, что такое город. Вспомни, как на Крите наша мать соблазнила даже дикого быка. Ни один смертный мужчина не устоит передо мной, внучкой солнца!

Я возмущенно мотнула головой.

– Как раз думаю о матери, поэтому и прошу тебя оставить это! Никогда не забуду, какой поток грязных сплетен и шуточек на нас обрушился. Помню, в каком уродливом свете поступок матери представил всех нас – и эти ухмылки, и сдавленные смешки, и другое, похуже. Ты этого хочешь? Ничему не научило тебя наше детство?

Но она, судя по всему, ни слова не услышала.

– Я пришла просить защиты твоего мужа. Вряд ли он станет осуждать нас из соображений нравственности. Я слышала, какие пляски он повсюду устраивает, и поняла, что уж этого бога мое предложение не оскорбит. Надеялась найти убежище для нас с Ипполитом на Наксосе, уберечься здесь от мести Тесея. Но, вижу, тут нам не дадут передышки.

– Не делай этого, Федра, – взмолилась я. Но на этот раз не попыталась выразиться мягче, дабы пощадить ее чувства. – Он не пойдет с тобой. Да, ты красива, но ты жена его отца, и, исходя из твоего рассказа, нет ни малейшей надежды, что Ипполит свернет с пути целомудрия. Ты не нужна ему, Федра, как не нужен и позор, который может навлечь такой союз. Он обрел отца и не захочет его лишиться, да еще столь бесчестным образом. Если не думаешь о нем, о детях своих подумай! Как они вынесут срам, если ты…

Лицо Федры исказилось, но от какого чувства, я не могла понять. Слезы выступили у нее на глазах, она отвернулась рывком. Резкие слова, сказанные обеими, повисли между нами, и мне так захотелось начать этот разговор заново. Но пока я беспомощно подыскивала верные выражения, а на ум ничего не приходило, она уже опять повернулась ко мне со спокойным и безучастным лицом.

– Это дети Тесея. – Горечь ее иссякла, и теперь Федра казалась смертельно уставшей. – Я не вижу в них ничего своего… Не понимаю их. Мне не следовало выходить за него замуж вообще, а если бы я не вышла, они бы и вовсе не появились на свет.

Я отпрянула.

– Не может же быть, чтобы тебе этого хотелось?

Голова моя пошла кругом от такой мысли. Я-то думала, дети для Федры огромное утешение и, раз больше у нее никого нет, она любит их только сильнее, смотрит на них и радуется, ведь из ее несчастного брака вышло и что-то хорошее.

Она вздохнула. Пустота в ее глазах устрашила меня. В нашем детстве Федра была так полна жизни и сил. Я и представить не могла, что однажды увижу ее отчаявшейся.

– Кто мог такое предсказать? Я думала когда-то, что тебе невероятно повезло стать избранницей Тесея. А потом он бросил тебя, но именно поэтому ты в конце концов и обрела счастье. – Она попробовала улыбнуться, но вышло так притворно, что меня передернуло. – Ты довольна жизнью, – продолжила она. – И другой, наверное, не можешь представить. Ты ведь здесь с восемнадцати лет. А я правлю самым могущественным городом Греции. И не вполне понимала, какими разными жизнями мы живем. – Она опять заговорила резче, бойчей: – Благодарю тебя за гостеприимство, оказанное моей команде, но нам лучше немедля возвращаться в Афины.

Я решительно замотала головой.

– Останься на ночь. Если не ради меня, то хотя бы из заботы о своих людях. Пусть отдохнут, постелей у нас достаточно. Скоро стемнеет, не стоит подвергать их опасности в открытом море.

Поджав губы, она поглядела на солнце, проследила его путь, удостоверилась в правдивости моих слов. Я видела, что Федра сгорает от желания вернуться в Афины, полная решимости воплотить свой глупый и разрушительный замысел. Пропуская мимо ушей все остальные мои слова, сестра, однако, не могла отрицать, что ночь и правда спустится задолго до того, как корабль ее достигнет афинского берега.

К разговорам об Ипполите Федра больше не возвращалась, да я и не настаивала. Сестра и ее спутники поспали совсем немного, пока темно было, а едва в ночном небе распустились первые ростки зари, вновь пустились в плавание. В туманных сумерках на берегу я обняла ее еще раз и опять умоляла отступиться от задуманного.

– Тесей снова отправится на свои глупые подвиги, – сказала она. – Возможность у меня будет, и я ее не упущу.

Ее решительный подбородок даже в рассветной мгле вырисовывался отчетливо.

Я обнимала сестру за шею, а теперь уронила руки и отошла.

– Тогда удачи тебе. – Я говорила искренне, хоть ни вера, ни надежда моего пожелания не подкрепляли. – И знай, что на Наксосе ты всегда найдешь убежище, найдешь дом.

Все это не иначе как бедой закончится, думала я, унижением и отчаянием. Ошибки, отравившие наше детство, повторялись вновь в этом ее чудовищно вредном желании. Но она никак не хотела этого понять, и мне, конечно, не под силу было ее заставить. Я смотрела, как она уплывает, а потом долго еще не сводила глаз с горизонта, за которым Федра скрылась из виду. И гадала, увижу ли сестру снова.

Глава 28

Федра

Всех богов благодарила я за быстрые ветра. Лишь когда воды обступили нас, а изумрудный Наксос сжался и померк, превратившись лишь в пятнышко на горизонте, мука унижения, нахлынувшая жгучей волной, стала понемногу ослабевать.

Ариадна – окутанная покоем, который приносили ей, очевидно, материнство и этот ее драгоценный, идиллический, на первый взгляд, остров, удаленный от остального мира, – могла сколько угодно притворяться, что забыла истины, постигнутые нами обеими в Кноссе, вот только это был самообман. Она пошла на сделку с самой собой, я-то знала: решила делать вид, будто жизнь ее безупречна, отводить глаза, ограждая себя от любых доказательств обратного, и спокойно спать по ночам.

Разве, живя рядом со сломленной матерью и ее чудовищным отпрыском, мы не усвоили, что женщине в этом мире остается только одно: взять от него нужное ей и уничтожить вставших на пути, пока ее саму не раздавили, как Пасифаю. Я столько лет не снимала с себя бремя вины – выжила ведь, вышла замуж за героя и устроила себе вполне сносную жизнь, считая при этом Ариадну мертвой. А она тем временем порхала по Наксосу рука об руку с божественным любовником.

Я скрипела зубами от досады, мысленно подгоняя корабль к дому. Пора снять с себя вину, это точно. Сколько можно расплачиваться? Сначала дети погибали на Крите, чтобы мы и дальше могли властвовать там, теперь я мужа терплю, чтобы носить дорогие наряды да пить вино из кубков с драгоценными каменьями, и пытаюсь страсть затушить ради приличий и хорошего мнения людей, до которых мне нет дела.

Все озарилось ясностью благодаря Ипполиту, он преподнес мне дар, показав, что такое моя жизнь на самом деле. А Ариадна не видит, какова ее жизнь, и значит, достойна жалости. Все вокруг знают, какие ритуалы проводятся на Наксосе под луной, и восстают против этого с тем самым осуждением, от которого мы со стыда сгорали тогда еще, на Крите. Или Ариадна считает, что это справедливая плата за ее безмятежную жизнь? Но как тогда смеет судить меня?

Хотелось топать ногами и кричать, задрав голову к пасмурным небесам, хоть я и понимала, что выглядеть буду глупо. Я ведь тоже себя обманывала: Тесей, мол, такой же, как все мужчины, и значит, мне тоже можно использовать свое положение с наибольшей выгодой для себя. А Ипполит показал, что существует другая жизнь. Возможен мир, где царит доброта, а не жестокость, жадность и хищный голод.

Что же до безжалостных слов сестры – не может якобы Ипполит отвечать мне взаимностью… Сердце мое заколотилось. Не верю. Не верю и все, что такая страсть, любовь столь чистая и сильная, как моя, обратно не возвращается. Может, Ипполит и сам еще ничего не понял, он ведь так невинен и скромен. Но когда я поговорю с ним по возвращении в Афины и предложу ему новую жизнь – только он, я и его лошади, – жизнь вдали от этого мира, от политики и бессмысленных правил, в другом мире, который мы сами создадим, подобном стране его детства, – вот тогда, знаю точно, Ипполит почувствует то же самое.

Итак, на Наксос нам дороги нет, ну и пусть. Я и не хотела быть причастной к тому, что происходит в тех лесах. Неважно, куда мы отправимся, лишь бы подальше от Афин, от Тесея и от жизни, к которой невыносимо уже возвращаться. Нельзя собрать ее по кусочкам и жить дальше, умудряясь сохранять равновесие между злостью и чувством долга.

Когда вдалеке стал вырисовываться афинский берег, на меня опять снизошло спокойствие. Не нужна мне помощь Ариадны. И никогда не нужна была. Она не только не разубедила меня, а лишь укрепила мою решимость.

Нынче вечером я приму ванну с лучшими ароматными маслами и буду наслаждаться роскошью, которую вскоре добровольно оставлю. Если Ипполит на охоте, как часто бывает, дождусь его возвращения и не позволю словам опять замереть в горле. Я вновь обрела мужество. И теперь случая не упущу.

Глава 29

Ариадна

Приезд Федры на Наксос, столь краткий и мучительный, оставил в душе накрепко засевшую занозу. Я не могла выкинуть сказанного ею из головы, как ни старалась забыть обо всем. Она явилась искать пристанища для них с Ипполитом, но о Наксосе подумала не из-за меня. По признанию Федры, она искала дом Диониса, полагая, что у нас тут всем нечестивцам найдется место и мы никогда не откажем паре грешников. Задуманное ею – союз мачехи и пасынка – ужаснуло меня, и я поверить не могла, что в других местах это станут приветствовать, как полагала Федра. Иначе зачем бы ей плыть сюда? Но почему она сказала так о моем муже? Ты даже не догадываешься, что представляет собой твой муж.

К нам и правда стекались женщины, бежавшие от оков несчастливого брака, этого я не могла отрицать. Но они не приводили с собой любовников, просто хотели жить в мире и гармонии среди других женщин, желавших свободы, которой нигде больше не было. Что Федра имела в виду, говоря об обрядах, совершавшихся в горах? Я часто наблюдала, как менады с цветами в распущенных волосах поднимаются в холмы на закате, вознося к небу кувшины с вином. И никогда не сомневалась в прелестной невинности и чистоте их ритуалов, полагала, что они просто пьют вино, открывая душу яркой, хмельной радости, упрочивая узы любви и дружбы между собой. Но Федра все испачкала оскорбительными намеками. Сказала, что Дионис повсюду устраивает пляски, будто он шествует по миру, разматывая клубок порока и разврата. Это не так, я знала. Наверняка подобные слухи распускали разгневанные, обиженные мужчины, оставленные моими менадами, и удивительно, что Федра поверила их несправедливым словам, знала ведь, какими жестокими и лживыми бывают все эти россказни. Сестра и сама очень скоро могла стать жертвой таких же непристойных сплетен, осуществи она свой замысел.

Я знала, что это неправда. Но все не могла забыть, как она описала мою жизнь на Наксосе, сказав, что мир мой сжался до пределов островка. Федра была права: я и в самом деле не ведала, насколько все могло измениться за его пределами, и действительно понятия не имела, где Дионис пропадает и почему. С тех пор как сестра явилась на Наксос, мой прекрасный мир дал трещину, она оставила после себя мелкие сомнения, которые звучали в глубине души докучливым хором, а на заднем фоне всегда возникали менады у побагровевшей воды – этого я тоже не могла забыть.

Дионис вернулся, и я заметила за собой, что присматриваюсь к нему внимательней. Озорной и проказливый бог-мальчишка, пришедший мне на помощь много лет назад, слегка изменился за это время. Боги не стареют, и его золотая красота не померкла, но изменились глаза. Уже не так искрились радостью, как когда-то. О жизни во внешнем мире мы говорили редко, если не считать забавных и занимательных историй Диониса о диковинных землях и чужестранных обычаях. Но теперь он чаще рассказывал, где бывает, и досада проскальзывала в его словах, когда речь заходила о местах, в которых не чтят его культ. Не давят виноград, не поднимают чаш, восхваляя Диониса, дарителя вина. И даже не одобряют употребление вина и с настороженностью говорят о его пьянящем действии.

Я искала в нем приметы того порывистого божества, исполнившего глупое желание Мидаса и тут же вернувшего все как было. Теперь он говорил об Олимпе, откуда только вернулся, и я уже ждала колких, остроумных описаний других богов и лукавых шуточек над их распущенностью, тупоумием и озабоченностью всякими пустяками. Дионис рассказывал о своей беседе с Зевсом, и я думала, что он начнет сейчас передразнивать своего могущественного отца, исполненного сурового достоинства, посмеиваясь над его напыщенностью.

– Я пожаловался ему, он ведь отец Персея тоже и наверняка может приструнить собственного сына.

Капризный, раздраженный тон Диониса удивил меня. Никогда еще не говорил он так.

– О чем это ты? – спросила я.

Он глянул на меня мрачно и сердито.

– Совсем меня не слушаешь. Что теперь, все сначала рассказывать? – Дионис тяжело вздохнул. – Дай-ка, – сказал он, взяв малыша Тавропола у меня из рук, где тот спал, как обычно, ведь попробуй я уложить его куда-то, поднялся бы страшный крик, а выносить его с тех пор, как нас навестила Федра, встревожив своим приездом и отъездом, не было сил.

Дионис качал сына на руках. Попробуй кто другой сдвинуть его с места во сне, ощутил бы всю силу младенческого гнева, но со своим бессмертным отцом все мои дети были кротки. Тавропол уткнулся в изгиб его локтя, вытянул пухлую ручку из пеленки и уронил Дионису на грудь. Я засмотрелась на растопыренные пальчики сына на белой отцовской тунике, но на этот раз заставила себя внимать словам мужа.

– Персей, мой единокровный смертный брат. Убийца Горгоны на крылатом коне, возомнивший себя уж слишком могучим и великим. Не позволяет строить мои святилища у себя в Аргосе. Не дает поклоняться мне в стенах города и женщинам аргосским запрещает совершать в горах обряды в мою честь. У нас с ним общий бессмертный отец, и Персей должен бы преклоняться перед старшим братом, но вместо этого пренебрегает мной, и Зевс это допускает!

Персей. Рожденный Данаей, чей отец заточил дочь в высокой башне без крыши, чтобы ни один жених до нее не добрался. Там она и сидела одна целыми днями, ничего не видя, кроме кружка голубого неба высоко над головой. Глупый отец оставил на виду у небес столь соблазнительную добычу. Соперников у Зевса не было – сотнями капель золотого дождя скатился он по округлым стенам темницы. Персей. Победитель чудовищ и царь Аргоса. Он воссел на трон и правил безраздельно, ведь его жуткий щит с головой Медузы в мгновение ока обратил бы любого вероятного соперника в камень.

– И как Зевс ответил на твою жалобу?

Мне неинтересно было, кому поклоняется Персей. Как по мне, пусть пренебрегает Дионисом сколько угодно. Не хотела я, чтобы он здесь появлялся и искал благосклонности брата.

– Решил не вмешиваться. – Дионис угрюмо сжал губы, и я поняла, что больше вопросов задавать не стоит. – До чужих алтарей отцу дела нет, пока его собственные завалены приношениями. Сказал, найдешь, мол, себе последователей в других местах, мир большой, всегда будут желающие тебе поклоняться, надо только поискать.

Я пожала плечами и сказала мягко:

– Раньше тебе ведь нравилось путешествовать и разыскивать их.

В глазах его полыхнул незнакомый темный огонь – будто змея взметнулась из травы.

– Я устал от путешествий, – отрезал Дионис. – И если родной брат отвергает меня, с какой стати будут падать на колени чужаки из варварских земель, где обо мне и не слышали?

Когда это мой муж требовал вставать перед ним на колени? Обычно он предлагал своим почитателям танцевать. Не знаю, что я сказала бы дальше, если бы не бурное появление Стафила и Фоанта. Обрадованные возвращением долгожданного отца, они, визжа от восторга, бросились в объятия Диониса и повисли на нем. Возмущенный Тавропол протестующе пищал, но счастливые братья его не замечали. Лицо Диониса опять повеселело, зазолотилось, и лица детей расцвели от этого света, как раскрываются под солнцем лепестки. На несколько шумных мгновений все смешалось – руки, ноги, кудри, поцелуи, и – сердце мое затрепетало почти мучительно от этой сладостной картины.

Едва сыновья устроились вокруг – долговязый восьмилетний Стафил кое-как влез под одну руку отца, а Фоант протиснулся под другую, Тавропол же по-прежнему лежал, свернувшись калачиком, у Диониса на груди, – как потребовали, с восторгом уставившись на него, рассказать, что он повидал. Дионис как всегда рад был им угодить и поведал о большущих драконах в далекой земле Колхиде, где даже у быков из ноздрей пышет пламя, о морских змеях, восстающих из пещер, о диких землях, где бродят людоеды и циклопы пасут огромные стада гигантских овец. Сыновья ловили каждое его слово, но наконец и я смогла вмешаться – с нашими новостями.

– У нас тут тоже были гости в твое отсутствие, – сказала я Дионису, едва он завел рассказ о какой-то еще далекой земле. – Моя сестра Федра явилась к нашим берегам искать моей помощи.

Интерес промелькнул в его глазах. Но я видела, что Диониса это мало занимает.

– Та самая Федра, давно уже вышедшая замуж за царевича, о котором ты рассказывал.

В слова мои просочилось ехидство. Теперь он вспомнил. И сказал, смутившись на мгновение:

– А! Ну да, Федра. Довольна твоя сестра жизнью с доблестным Тесеем? Все как она и мечтала?

О детях я помнила. И не могла высказать закипавшее в груди.

– Похоже, что нет. Дети, бегите теперь в дом и расскажите менадам о возвращении отца, пусть угощение готовят.

Протесты старших сыновей я пресекла и спровадила их. А повернувшись к Тесею, увидела, что смотрит он на меня как-то по-новому – непримиримо, и разозлилась еще сильней. Спросила требовательно:

– Почему ты солгал мне? Почему не сказал, что Тесею-то ее и обещали в жены?

Он только лениво плечами пожал. Беспечность, которую я так любила всегда, теперь сердила невыносимо.

– Ты огорчалась бы. А поделать бы все равно ничего не могла. Я тебе правду сказал: Федра была счастлива. Более чем. Получила все, что хотела, о чем мечтала тогда, на Крите, слушая его рассказы вместе с тобой.

– Она не знала, какой он! – крикнула я. – Не знала, что он на самом деле сотворил.

Дионис легонько покачал Тавропола. Я никогда в нем не сомневалась. До тех пор, пока Федра не приплыла сюда под знаменами Афин и не посеяла семена недоверия. Он посмотрел мне прямо в глаза.

– А от этого ничего не изменилось бы, – сказал он тихо. – Федра влюбилась в Тесея до беспамятства, может, даже сильней твоего. И в Афинах была в гораздо большей безопасности, чем на Крите. Сумасброд Минос отправился на поиски Дедала, и мир восстановился. Все сложилось куда лучше, чем могло бы, подумал я. А не рассказал тебе этого, потому что ни на минуту не хотел тебя обеспокоить. Но вижу по твоему лицу, что пелена упала с глаз Федры. Чем же он ее разочаровал?

Я призадумалась. Вспомнила Федру девчонкой – какой нежностью лучился ее взгляд тогда, в пиршественном зале Кносса, прикованный к заложнику в цепях с льдистыми зелеными глазами. Узнай она сразу, как Тесей оставил меня, испытала бы к нему отвращение? Или он все равно нашел бы способ убедить ее, склонить на свою сторону, очаровать? Гордая, порывистая, пылкая женщина, заменившая ту решительную девчонку, и сейчас не хотела слушать никаких моих разумных доводов. Стала бы слушать тогда? Я беспокойно поерзала. И поняла, что мужа знаю дольше, чем знала сестру.

– Его сын Ипполит приехал жить к ним в Афины, – начала я.

Что сестра воспылала страстью не к тому, говорить не хотелось, но как об этом умолчишь?

– Ипполит, – сказал Дионис. – Артемида им хвастает. Он и в самом деле верный ее последователь. Поклялся хранить целомудрие, чем весьма отличается от отца. В Ипполите гораздо больше от амазонок, чем от этого героя, должен сказать. Замечательный юноша. Такого хорошего сына Тесей не заслуживает.

– Думаю, Федра с тобой согласилась бы.

Больше мне ничего говорить не нужно было. Дионис прекрасно все понял по моему тону. Глаза его расширились. А на лице, кажется, промелькнуло веселое изумление. Пусть только покажет его открыто – не прощу, решила я.

– Значит, она задумала еще одно смелое предприятие, обреченное на провал, – сказал Дионис.

Он убил последнюю надежду и, конечно, прочел это на моем лице – тут и божественной проницательности не нужно было. Обнял меня одной рукой. Мы помолчали, наблюдая за довольным спящим Таврополом.

– Смертные… – вздохнул он. И прижался щекой к моим волосам. – Как часто они упорствуют и не желают здраво рассуждать. Все должны жить просто, как мы на Наксосе, а не расставлять без конца ловушки, чтобы в них же и попадаться. Люди сами причиняют себе страдания, но не видят этого. Дни напролет кричат, гневаются на богов, а во мраке ночи молятся им и просят пощады. И никак не хотят понять, что сами способны улучшить собственную жизнь, и очень просто.

Не привыкла я слушать таких заунывных речей от моего жизнерадостного, неугомонного Диониса. А в голове, как неумолчный барабанный бой, все звучали слова Федры: ты даже не догадываешься, что представляет собой твой муж.

Я была послушной и доверчивой. Думала, так и надо, думала, это путь к миру и счастью. Семейный покой, осевший на Наксос золотым туманом, превратил наш остров в маленькие небеса, и я искренне верила, что Дионис хочет быть здесь, с нами, а не сидеть, развалясь, на олимпийском троне. Думала, наша любовь для него гораздо ценней, чем обожание тысяч яростных приверженцев его культа. И все еще не сомневалась, что так и есть. Но впервые задавалась вопросом, в самом ли деле бог может довольствоваться этим.

Когда Дионис нашел меня на Наксосе, я готова была принять смерть. Взвесив свою жизнь, обнаружила, что жизни афинян, которые благодаря мне продлятся еще долгие годы, ценней моего существования, и поняла: это справедливо. А теперь у меня пятеро детей. Сыновья мои, веселые, сияющие, горящие пытливым любопытством, светящиеся чистотой. Пять лучиков света, озаривших мою жизнь ослепительной радостью. Ничем такого не оплатишь, никакой достойной сделки тут не заключишь, не придумаешь награды, которая хоть сколько-нибудь оправдала бы одну только мысль о том, чтобы пожертвовать даже крупицей их спокойствия. Я поклялась, что не позволю Дионису, раз ему самому теперь покоя нет, нарушить их счастье.

Мы вместе смотрели на закат, как делали уже тысячу раз, и руки его, обнимавшие меня и нашего ребенка, согревали нас и оберегали по-прежнему. Но я решила, что узнаю больше. Пойду за менадами и посмотрю, чем они занимаются, понаблюдаю за священными обрядами во славу Диониса в горах и выясню, каков он и его последователи на самом деле. Я надеялась и верила, что докажу неправоту Федры.

Мы как всегда пировали, празднуя его возвращение. Посередине длинного стола дымились блюда с жареной козлятиной, поблескивали горы оливковых гроздьев, и вино, разумеется, лилось рекой. Двое старших сыновей ловили каждое слово Диониса, а младшие дети взобрались к отцу на колени, обвили его шею руками и наконец стали зевать, утыкаясь сонными личиками ему в шею. Сегодня я наблюдала за ним с особенным вниманием, но поведение мужа, кажется, ничем не отличалось от обычного. Может, напрасно я придала словам Федры такое уж большое значение, и они того не заслуживают?

Я, как обычно, отправилась укладывать детей, а мой муж с менадами тем временем выскользнули из дома. И пошли по той самой тропинке через лес, которую Дионис показал мне в наши первые дни на Наксосе, ведущей к поляне на склоне горы. Медяком повисшая в небе луна освещает эту поляну нынче ночью, она и станет единственным свидетелем того неведомого, что там происходит.

Я шла по пустым комнатам нашего дома. Для матери маленьких детей вечерняя тишина всегда наслаждение, но сейчас мне было страшно одиноко. Очутившись у входной двери, я почувствовала кожей ласковую ночную прохладу, окинула взглядом склон горы, уводивший в лес. Ах если бы увидеть, что там, за густыми деревьями, куда менады ушли песни петь следом за моим мужем!

Я оглянулась: свет множества свечей из комнат позади меня выплескивался в темноту, простиравшуюся впереди. За спиной – наше неприкосновенное убежище, где так мирно спят дети. А что передо мной, я не знала. Ночью Наксос не мой. Он принадлежит Дионису, и я, ступая на мягкую землю за границами нашего дома, чувствовала себя нарушительницей. Как же это вышло? Когда все переменилось, и почему я этого не замечала?

Я нерешительно топталась на месте. Сейчас пойти, раз уж пообещала себе? Легко давать такие обещания при свете дня! Да не на что там смотреть, убеждала я себя. Вспомнилось на мгновение, как кровь окрасила чистые струи воды. Как менады с бессмысленными, опустошенными лицами оттирали свои платья, а под руками их вскипала кровавая пена. Я тряхнула головой, силясь освободиться от этого видения. А потом отступила назад, на знакомый каменный пол своего дома.

Решено. Не этой ночью. Этой ночью не пойду.

Я коротала долгие, беспокойные часы до рассвета, гадая, скоро ли Дионис вернется. А когда он наконец неслышно пробрался в наши покои бесшумной поступью бессмертного, напряженно вглядывалась в него при слабом свете в поисках какой-нибудь перемены. Подбирала слова, чтобы задать вопрос, но так их и не нашла.

Он спал безмятежно, а я встала рано – даже дети еще не проснулись. Вышла потихоньку. Занимался новый день, а вместе с ним обновилась, посвежела и прелесть Наксоса. Ощущая сырость земли под подошвами сандалий, я направилась по тропинке к сумрачному, безмолвному лесу.

Что я хотела найти? Не знала и сама. В глубине души я хотела найти подтверждение, что все по-прежнему и нет ничего неожиданного. Что знакомые леса не скрывают тайн, на моем светлом и радостном острове не прячется тьма. Что пора унять беспокойство, посеянное Федрой, а веру в Диониса, всем довольного, – восстановить.

Прежде я услышала прерывистое дыхание, потом только их увидела. Резкий, судорожный хрип – даже подумалось сначала, что это зверь, не человек. Обезумевшая от страха жертва, укрывшаяся от бешеной погони. Спотыкаясь, спускались они ко мне крутой тропой, но меня не видели. Менады знали каждый уголок леса – перемещались по нему легко, изящно, плавно, однако эти две выглядели растерянными, будто оказались вдруг в незнакомом краю. Они хватались друг за дружку, чтобы не упасть, а я видела, что подолы их порваны и на юбках засохли багровые потеки.

Стук сердца отдавался в ушах. Я спряталась за огромный кедр. Глубже вдохнула знакомый аромат дерева, наполнивший грудь, и, обхватив надежный ствол, наблюдала за беспорядочным бегством менад.

Они поравнялись со мной, и я заметила, что нежные щеки их грязны и мокры от слез. Вспомнила, как ровно дышал во сне Дионис, когда я уходила, его гладкий, безмятежный лоб. Он что же, оставил этих женщин в лесу? Они ведь еще совсем девчонки – девчонки, бежавшие к нам от жестокости и страданий, в поисках убежища.

Какую же плату взыскал мой муж за это убежище? Что случилось до того, как он ко мне вернулся? Осмелюсь ли спросить менад, чего потребовал от них бог в глухом лесу под луной?

Может, после ухода Диониса произошло непредвиденное? Девушки плелись позади остальных и подверглись нападению зверя? Надо спросить их, догнать и помочь. Стряхнув цепенящую растерянность, я сделала было шаг вперед, но тут увидела других менад – они прибежали навстречу этим двоим снизу, обняли их и увели прочь.

Я глядела им вслед. Если спрошу у менад, что случилось, Дионису станет об этом известно. Единственный способ узнать наверняка – все-таки выполнить не выполненное прошлой ночью. Надо пойти за ними и посмотреть самой, иначе никак.

Глава 30

В тот вечер мы снова пировали допоздна, пока младшие сыновья не заснули у отца на руках. Сплелись в один клубок на коленях у Диониса, опустив веера ресниц на круглые гладкие щечки. Он молча посмотрел на меня через стол, кивнул по-свойски, как обычно, и мы оба встали. Детей Дионис нес без всякого труда. В такие вечера легко было забыть, что муж, слегка раскрасневшийся от смеха и вина, не человек, а бог, но я сразу вспоминала об этом, увидев, как беспечно он шагает сразу с тремя детьми на руках. И двигается так плавно, что никто из них даже не пошевелится. Я пошла за Дионисом в темную комнату, там он бережно уложил сыновей на мягкие постели. Четкий серебристый луч луны лег на пол, разрезав каменные плиты. Прохладный ветерок слегка обдувал лицо. Встав у меня за спиной, Дионис заслонил на мгновение свет пылающих факелов и тут же исчез.

Я смотрела в окно и видела их очертания в серебристом лунном свете. Длинная процессия петляла вверх по склону горы. Трепетали легкие белые подолы, струились распущенные волосы, невнятные обрывки песен неслись ко мне по ветру.

Дом опустел. Энопион и Латромида уже сами отправились спать. Молчало все, лишь малыши тихонько посапывали во сне. Но скоро проснется Тавропол, и его пронзительный голодный крик разорвет тишину. Если идти за ними, то сейчас.

Никто не посмеет нарушить священную неприкосновенность дома Диониса. Даже рыщущие звери лесные – взбесившийся вепрь, голодный волк – не переступят нашего порога. Божественная защита лежит на каждой двери и каждом окне. Оберегает нас, когда Дионис далеко за морями или в горы ускользает ночью со своими менадами. И все же я не решалась оставить детей одних во тьме. Вдалеке шипело, приливая к скалам, море, печально кричала, ухала на звезды сова.

Намеки Федры я отмела бы с легкостью, сочтя злыми сплетнями, если бы дело было только в них. От веселой и полной надежд девчонки, с которой мы вместе росли на Крите, остался один едкий пепел, и слова ее – лишь обугленные клочья гнева, несомые ветром. Федра обо всех мужчинах судит по Тесею, оно и понятно. Но как же кровавый ручей, заплаканные менады в лесу? Да и вспышка в глазах Диониса, говорившего об алтарях других богов, заваленных приношениями, в то время как его отвергают, не давала мне покоя. Гнев это был? Презрение? Или голая, жгучая зависть, приводящая в бешенство?

Нечего тут думать. Я круто развернулась. Только туда и обратно, Тавропол моего отсутствия и не заметит. Накинув платок на плечи, я поспешила прочь из дома, бесшумная, как привидение. Менады давно скрылись из виду, но меня поведет изгибистая тропа, вьющаяся вверх по склону горы, а узловатые дубы, ее обступившие, надежно укроют, когда подойду ближе. Неожиданно сильный ночной холод пронизывал, и сердце мое стучало быстрей, вторя торопливым шагам.

Когда-то, в первые годы, я сидела на поляне рядом с Дионисом, слушая гимны менад, возливавших вино. Не помню точно, когда все пошло по-другому, но после рождения Энопиона я и правда стала оставаться с ним, а вскоре родилась и Латромида. Когда спускалась ночь, я качала младенца на руках, да и мои глаза уже туманил сон – карабкаться на гору, чтобы глотнуть вина из золотого кубка, совсем не хотелось. Но знала всегда, что могу пойти с ним, что мое присутствие желанно.

А теперь боязливо холодела – вдруг он заметит меня и разгневается, – сама не зная, когда и почему все так изменилось. Куда делась отважная Ариадна, ступившая в лодку Тесея, когда прежняя жизнь полыхала позади, а впереди ждала неизвестность? Девушка, которая открыла Лабиринт, женщина, которая надела корону Диониса, мать, которая, собрав последние силы, произвела на свет своих детей. Когда я усомнилась, что имею право ходить по холмам собственного острова, где правлю вместе с богом? Почему украдкой пробираюсь меж деревьев, а не шагаю уверенно к законному своему месту рядом с мужем?

Меня разрывало на части – очень хотелось дойти до поляны и успокоить душу наконец, и в то же время терзало беспокойство: что если Тавропол проснется, а матери нет. Может, поэтому такое волнение внутри от нарастающего страха. Может, это естественный материнский порыв настойчиво влечет меня обратно к спящим младенцам, только и всего.

Теперь я отчетливо слышала непрерывное пение менад, сопровождаемое мерным, неумолимым барабанным боем, – лесная опушка, залитая лунным светом, была прямо передо мной. За песнопениями и барабаном я различила и другой звук – блеяние. Очень похожее на детский плач – я даже вздрогнула, подумав, не очутился ли каким-то образом на поляне Тавропол, но, вслушавшись в этот несмолкавший звук, поняла, что все-таки кричит животное, не человек. Козленок, совсем еще маленький, – его гладкая, мягкая, едва отросшая шерстка торчала пучками. Я увидела его, поднятого над головами женщин, вставших кругом, когда подкралась ближе и встала, опершись рукой на ствол древнего дуба, чтобы не потерять равновесие.

Он понял бы, конечно, что я здесь, не будь так поглощен происходящим. Плечи его покрывала тяжелая звериная шкура, огромный изогнутый рог из белой кости, зажатый в руке, исполосовали красные густые ручейки. Тяжелая сладость дурманящего винного аромата висела в воздухе. Лавровый венок на златокудрой голове Диониса чуть съехал на бок. Его глаза, будто выбеленные луной, прикованы были к перепуганному козленку, кричавшему все громче и пронзительней.

Никогда я не видела своего мужа, озорного, проказливого бога-мальчишку, таким. Взгляда не могла оторвать от его лица. А боковым зрением видела лица менад – белые круги, зияющие пустоты их глаз, широкие пещеры запавших ртов. Барабан стучал уже неровно, в лихорадочном, безумном ритме. И не песня теперь лилась с губ менад, а накатывал волнами протяжный вой. Я не узнавала этих женщин, каждый день рядом со мной возделывавших сады, потихоньку совавших Фоанту виноград, когда он дергал их за юбки уже испачканными лиловым соком пальцами, и оглашавших остров звонким смехом при свете дня, – они превратились в призрачные подобия самих себя, в кукол, неумело вылепленных из воска с искаженными и до странности бессмысленными лицами.

Я в ужасе отпрянула. Все было чуждо мне на этой поляне – и ритуал, и фигура, вокруг которой он совершался, воздевавшая руки к небу, будто выдергивая из глоток этот нестройный, разноголосый вопль. Я больше не могла на это смотреть. Ладонь, прижатая к стволу, стала скользкой, по телу ползал неистовый озноб, а сердце скакало быстрей, гораздо быстрей, чем стучали барабаны. Я изо всех сил старалась остаться незамеченной, хоть и не знала, замечают ли они вообще что-нибудь в тумане безумия, опустившемся, кажется, на это сборище. Но больше всего на свете боялась вовлечься в этот круг, занять место среди них и забыть самое себя.

Я вспомнила спящих сыновей, живых и теплых, примостившихся вместе среди набитых перьями подушек, и так захотела снова их обнять. Приказала нетвердым, трясущимся ногам идти, но они не повиновались.

Мне оставалось только смотреть, что будет дальше.

Одна менада подняла козленка повыше. Из воющего круга высунулась белая рука, схватила лягавшуюся ножку. Потом другая, третья. Они держали его крепко, тонкие пальцы сжимали все четыре ноги, утопали в шерсти, свирепо перекручивая торчавший клочьями пушок. Козленок завизжал, и от этого бесконечного, рваного звука я чуть не повредилась умом.

Во внезапно наступившем безмолвии что-то чавкнуло. Тихо лопнуло, липко разорвалось.

И больше никто не блеял.

Я стояла, закрыв лицо сцепленными руками, но произошедшее разыгрывалось вновь на темной изнанке век. Едкая, кислая желчь подступала к горлу. Я проглотила ее, молясь, чтобы тело меня не выдало. Взглянуть на них опять я не смела, но за руками не спрячешься. Увидят меня – как-нибудь выдержу. Вдохнув глубоко и беззвучно, я заставила трясущиеся руки опуститься. Посмотрела.

Дионис стоял над останками козленка – окровавленными лохмотьями. С будто высеченным из мрамора лицом. Менады, только что извивавшиеся, громко крича, умолкли, застыли. По их рукам и лицам медленно стекали струйки крови, темной и густой, почти черной, а больше на поляне не было никакого движения. Теперь я узнавала лица менад. Рядом с Дионисом стояла Евфросина, прибывшая на Наксос совсем недавно. Только вчера она легко выскочила из лодки – волосы блестят, как лощеное дерево, от улыбки ямочки проступают на щеках. Теперь волосы ее висели длинными спутанными плетьми. Я слышала только одно – ее тихое учащенное дыхание.

Дионис заговорил. Каким-то диким, древним голосом. Никогда я не слышала такой странной речи, больше похожей на рычание.

Потом кто-то заскулил – я даже кулак прикусила, испугавшись, что сама же и издаю этот звук и сейчас меня обнаружат. Однако жалобный возглас исходил не от меня. Невероятно, но у ног Диониса разбросанные комья шерсти и разорванные жилы шевельнулись, задвигались и на моих глазах срослись в самого настоящего козленка. Невредимый, чистый, новенький, он вскочил на ноги, застучал по камням неустойчивыми копытцами. Шерстка белейшая, гладкая, без единой полоски, будто нетоптанный снег.

Необъяснимая сила, смыкавшая круг, ослабла. Тела менад обмякли, они опустили плечи, стали поворачиваться друг к другу. В ночной тиши вихрем закружился слегка безумный смех.

Я поняла, что сейчас они начнут расходиться, а значит, пора бежать. Спущусь бесшумно вниз по склону, никто и не узнает, что я тут была. А дома зароюсь лицом в теплую, пухлую нежность моих спящих ребятишек и постараюсь забыть увиденное здесь. Но прежде, чем бежать, я обернулась в последний раз. Он стоял, безмолвный и недвижный, в середине круга. Смотрел, как у ног его скачет козленок, но в лице не менялся. Липкий холод сжал мое сердце.

Я бросилась к дому со всех ног.

Глава 31

Той ночью я смотрела на спящих детей, пока розовая полоска зари, вспыхнув на горизонте, не обожгла отяжелевших глаз. Смотрела, как поднимаются и опадают их грудки, как трепещущие сны разыгрываются на гладких веках. Вспоминала Минотавра, охотившегося в детстве за крысами в конюшне. Как пронзительно они пищали, когда он набрасывался, как извивающиеся внутренности выплескивались на темный земляной пол. Думала о разодранной плоти, вырванных из суставов костях, о крови, впитавшейся в легкие белые одежды менад. О хрящах и жилах и грязном, смрадном уродстве мира. Растирала костяшками пальцев будто бы ушибленные веки и гадала, смогу ли сомкнуть их когда-нибудь и не увидеть застывшего в холодном серебристом свете лица Диониса, уставившегося в пустоту.

Дети проснулись, шумно потребовали завтрака, объятий, любимых игрушек. И несмотря на свинцовую тяжесть усталости, я радовалась их болтовне и просьбам. Чувствовать их руки, сомкнувшиеся на шее, – вот что нужно было мне теперь больше всего, вдыхать особый аромат их макушек – прелестный запах моих детей. Они поели, и Стафил отправился в оливковую рощу за домом играть в охоту, Фоант занялся поисками подходящей палки, чтобы колотить по стволам деревьев, издавая одному ему приятный звук, а я, привязав Тавропола к груди, пошла в виноградник – гроздья собрать с провисших ветвей. Вообще-то я любила это занятие, но сегодня морщилась от сладкого виноградного духа, воспоминая запах брожения над той поляной. Тяжелые, угрожающие тучи скапливались на горизонте, воздух густел, готовый, казалось, лопнуть от жары. Я срывала гроздья, наполняя корзину, и тут почувствовала, что за мной наблюдают.

Никаких следов вчерашнего буйства. Кожа ее сияла незапятнанной чистотой, и волосы уже не висели слипшимися прядями, не путались темными сгустками. Однако и ямочек на щеках я не заметила – лицо ее было серьезно, неулыбчиво. Такая юная, как я, наверное, когда впервые попала на Наксос. Кажется, случилось это давным-давно.

– Евфросина? – спросила я осторожно, хотя не сомневалась, что имя ее запомнила верно.

Оно означало “радость” или “веселье”. И показалось таким подходящим ей вчера, когда она явилась, озаренная улыбкой. А вот какое имя отразит гладкую, бессмысленную маску, изменившую ее лицо до неузнаваемости прошлой ночью?

Она кивнула. Колебалась, кажется, не понимая, как подойти ко мне. Знала она, что я все видела? И зачем вообще явилась на остров? Неужели манящий экстаз кровопролития в ночном лесу заставил ее пуститься в плавание по голубым искристым водам?

Интересно, однако, зачем она здесь, в винограднике? Волна усталости поднималась во мне, я провела рукой по глазам, желая одного: лечь и уснуть. Вести беседу настроения не было, и нежелание Евфросины говорить сердило меня, распаленную и так.

– Я хотела… – начала она, но умолкла.

– Говори же, прошу!

Раздражение проступило, конечно, в моем измученном голосе, и глаза ее слегка расширились. Я вздохнула. Указала на широкий и плоский, истертый до гладкости пень.

– Давай присядем. День жаркий, и я почти не спала нынче ночью. А как тебе отдыхалось?

Молчание пало между нами. Она не ответила, однако села рядом. Покрутила край подола в кулаке. Да она же меня боится. Опасается разгневать жену бога. Думает, что я, разъярившись, могу побудить мужа сжечь ее дотла? Что мне присуща злобная мстительность Геры, а Дионису – горячая свирепость Зевса? Мы не похожи на них – так мы всегда говорили, и я куталась в эту успокоительную веру.

– Я, кажется, видела тебя прошлой ночью, – начала она сбивчиво, – волосы твои блеснули меж деревьев.

Я сделала глубокий вдох. Итак, меня увидели, пусть лишь отрывком исступленного полузабытья. И теперь бедная девушка не знала куда деваться, как не попасть в ловушку ссоры между богом и его женой.

– Так почему пришла ко мне, а не к мужу моему?

Она взглянула на меня.

– Ты не участвуешь в обрядах.

– Они мне не по вкусу, – ответила я сухо. – Буду рада, однако, если ты не скажешь об этом Дионису.

– Не скажу, – тут же уверила Евфросина.

Я досадовала, что она ко мне явилась, да и зачем явилась, до сих пор не могла понять, и все же хотела узнать о ней побольше. Вопросы допекали меня, мне нужно было понять, как могло такой милой и невинной с виду девушке нравиться происходившее вчера на той поляне. И я спросила, что привело ее на Наксос, почему она оставила прежнюю жизнь и пошла по золотым следам моего неземного мужа.

– Я жила в Афинах, – сказала Евфросина. – Семья моя была бедна, мы едва прокормиться могли своим трудом. Один неурожайный год, одна плохая зима нас погубят – так отец всегда говорил. И просил Деметру увеличить наши скудные урожаи, чтобы семья не умерла с голоду. Когда мне исполнилось шестнадцать, отец сказал, что выдаст меня замуж – избавится наконец от обузы, хотя одним богам известно, где он возьмет столько приданого, чтобы какой-нибудь мужчина согласился меня взять. Он выбрал мне мужа с холодными, как камни, глазами. Этот человек не нравился мне, я плакала, а утомленная, измотанная мать даже слов утешения не находила, ведь долгие тяжкие годы давно уже убили в ней остатки доброты. Отцу я и показать не смела несогласия – знала, какие будут последствия. Словом, я вышла замуж и понадеялась, что, когда рожу ребенка, будет у меня хоть кто-то любимый. Чрево мое налилось, я бережно прикладывала к нему руку и чувствовала, как толкается мое дитя. Понимала, что это маленькая жизнь говорит со мной, сообщает, как ей не терпится оказаться снаружи, у меня на руках. Когда роды начались, я не испугалась. Они были долгими и трудными, но я ощущала одну лишь радость. А когда мне вручили малышку… даже описать тебе этого не могу.

А я и так все знала. Помнила, с каким умиленным восхищением впервые брала на руки своих младенцев. И теперь думала, что же сталось с ребенком Евфросины.

– Я понесла девочку к мужу – показать, какое маленькое чудо, какое совершенство породил наш безрадостный союз.

Взгляд ее сделался как открытая рана, и я опустила глаза – страшно было на это смотреть.

– Девчонка! – сказал он. – Да на что она мне? Бросьте ее на холме, лишний рот только и больше ничего.

Лицо Евфросины исказилось.

– Ее вырывали у меня из рук, хоть я кричала. Она плакала, я кричала, и все равно ее унесли, а я кричала дальше, пока мир вокруг не почернел. Несколько дней провела в забытьи, а когда очнулась, моя малышка, брошенная на холме, давно уже была мертва, но я беспрерывно слышала ее плач, куда бы ни шла и что бы ни делала. Только когда села в лодку и поплыла к Наксосу, плач этот стих. Я сама налегала на весла, сама сюда догребла. А достигнув этого берега, впервые познала счастье, если не считать тех чудесных мгновений, когда держала дочь на руках. Я так улыбалась, что думала – лицо разорвется.

Я вздохнула, судорожно, глубоко. Вспомнила ее пустое лицо – там, на поляне. Козленка, возвращенного к жизни у нее на глазах. Я, кажется, поняла, какой награды она ждала от Диониса за свою службу. И почувствовала дурноту, опустошение и страшную усталость.

Свет в небе совсем иссяк, темные тучи сгустились над головой. Я не находила слов для этой отчаявшейся, обманутой женщины, все еще питавшей надежду. Смогла только сказать:

– Если так, я рада, что ты здесь.

Взяла ее руку. Сжала в своих ладонях. История Евфросины, ужасная в своей обыденности, надломила меня. Я не могла представить человека, способного, глядя матери в лицо, сотворить то, что сотворили с ней и ее ребенком. А подобное случалось каждый день. И боги пировали, смакуя всякую струйку дыма, поднимавшегося от алтарей, которым не давало остыть такое вот отчаяние, бессчетные мучительные мольбы о прекращении страданий. Гора Олимп звенеть должна бы до самых верхушек золотых колонн от горестных воплей человеческих. Но Дионис говорил, что чертоги ее оглашает лишь самодовольная болтовня бессмертных.

– И я рада, – ответила Евфросина. Сжала мои руки в ответ, а потом высвободила ладонь.

Тем вечером я не наблюдала за ними, идущими в горы. Лежала рядом с детьми и думала, как же мне повезло, что всех их прижимаю к сердцу.

А наутро проснулась с твердой решимостью. Отправляюсь в Афины. Один раз я уже оставила Федру. И не брошу снова.

Глава 32

Я приняла решение и теперь сгорала от желания поскорее пуститься в путь.

– Не понимаю, зачем ты за ней бежать собралась.

Дионис, полулежавший на моей кровати, хмурился, а я тем временем разыскивала свои пожитки – собиралась в дорогу. Крит я когда-то покидала налегке, улетала на крыльях любви. И детей у меня тогда не было. Тавропола нельзя оставить – слишком мал. Но для путешествия по морю с ребенком надо столько всего предусмотреть – просто голова кругом!

– Она, кажется, ясно выразила свои чувства, покидая Наксос, – продолжил Дионис.

– Вот поэтому и надо торопиться! – отрезала я. – Не хочу оставлять все как есть. Не хочу, чтобы эти самые дурные чувства гноились, застаивались и отвердевали.

– Не надейся уговорить ее свернуть с избранного пути, не выйдет.

В душе моей вскипела досада.

– Почему ты так уверен? – Но ответить ему я не дала. – Важно к тому же, что я попытаюсь, а там уж будь что будет.

Он фыркнул.

– Лучше бы ты осталась дома с детьми.

Я резко развернулась.

– Как легко ты об этом говоришь! Сам, однако, и не думаешь следовать собственным советам! – Глаза его удивленно блеснули, но остановиться я уже не могла. – Все порхаешь туда-сюда. Так хочешь прославиться, хотя говорил, помнится, что тебя это не заботит. Славы ищут другие боги или, того хуже, их любимчики-герои. А теперь ты исчезаешь, когда в голову взбредет, а я и знать не знаю, куда ты отправился, что там делаешь и когда вернешься!

Дыхание мое участилось. Все выплеснула, что вертелось в голове после приезда Федры, после жертвоприношения козленка, даже слов помягче подобрать не успела.

– Ты никогда не говорила, что недовольна моими путешествиями, – заметил Дионис.

Он смотрел на меня беззлобно, но губы, изогнутые обычно веселой ухмылкой, сурово сжал.

– А ты не спрашивал, довольна ли, – съязвила я. – И не хочу ли отправиться с тобой. Почему, интересно?

Он выпрямился.

– Да ты никогда не хотела со мной!

– Мы долго можем так ходить по кругу и спорить, – пробормотала я. – Но теперь моя очередь отлучиться, и я поеду.

Развернулась уже, чтобы гордо выйти, но он мягко поймал меня за плечо.

– Я тебя не останавливаю. Просто хочу уберечь от страданий. А Федра… Я видел путь, на который она ступила. Добром это не кончится.

Я поборола переполнявшие душу чувства. Проглотила слова, которые хотела ему сказать, но сейчас не было времени. Взяла его за руку.

– Тогда ты наверняка понимаешь, что я должна попытаться помочь ей, как только смогу, пока еще не слишком поздно.

Он не сказал мне, что уже слишком поздно. И хотя бы за это я была благодарна. Стоял на берегу с четырьмя старшими сыновьями и махал нам рукой на прощание. Огромный корабль взрыхлил носом воду, и я крепко прижала к себе Тавропола – не выскользнул бы из рук! – но малыш махал пухлым кулачком за нас обоих.

Корабль Диониса шел быстро и плавно. И скоро мы достигли Афин, хотя мне показалось, что вечность прошла. Федра, должно быть, расставляла превосходных дозорных, ведь уже ждала меня в порту. Улыбалась натянуто, одними губами.

– Ариадна, – сказала она, когда я спустилась с высокого борта на скрипучую пристань.

– Федра! – поспешно приветствовала я ее.

– Что это привело тебя так скоро?

Я подошла к ней поближе, сказала потихоньку, чтобы свита ее не услышала:

– Не хотела оставлять все как есть.

Она пожала плечами.

– Что ж, рада видеть тебя в Афинах, сестрица. – Тон ее, правда, говорил об обратном. – Идем. Подъем ко дворцу крутой. Как в Кноссе когда-то. Ты отвыкла, должно быть.

Никак не ожидала, что так растеряюсь, оказавшись в шумном порту. Я не только взбираться по длинным лестницам отвыкла, но и передвигаться в оживленной, суетливой толпе после стольких лет тишины и покоя на Наксосе. Надо было и правда путешествовать с Дионисом хоть иногда. Я позволила себе отдаться плавному течению идиллической мечты, а тут вдруг опять очутилась в настоящем мире и сопротивлялась потоку, грозившему, кажется, меня унести. Хорошо хоть Тавропол был крепко привязан к груди.

Толпа, конечно, расступалась перед Федрой. А я следовала за ней тенью и думала, как же так вышло.

Когда мы поднялись на вершину, Федра резко повернулась ко мне.

– Если ты явилась с нравоучениями… – начала она.

Я подняла руки.

– Не за этим я здесь, уверяю тебя.

Она немного смягчилась.

– Хорошо. Потому что Тесей еще не вернулся, и я собираюсь поговорить с Ипполитом сегодня же.

Узнав, что Тесея нет во дворце, я вздохнула с облегчением. Помедлила, тщательно подбирая слова.

– И что, по-твоему, он ответит?

Федра откинула волосы с лица.

– Невозможно чувствовать такое – чувствовать каждой косточкой, ощущать с кем-то такую связь и не получать взаимности. Он то же самое испытывает, иначе быть не может.

Казалось, я иду по замерзшему озеру, о котором Дионис однажды рассказывал – видел такое в одной далекой земле. Шагать нужно очень аккуратно, чтобы лед не треснул под ногой и меня не затянуло в стылую глубину.

– Я не хочу судить тебя Федра, клянусь. А только сказать, что когда-то чувствовала то же самое к Тесею, однако он бросил меня умирать.

– Ипполит не похож на своего отца. – Она помолчала. – Поэтому я его и люблю.

Как же упорно она, упрямая, отказывалась слушать! Но я рада была, что явилась именно в тот день, когда Федра решила объявить о своей любви. Может, потом, испытав жгучую боль унижения, она захочет со мной отправиться.

Мы вошли в прохладную тень двора. Федра предложила мне присесть на ложе, сказала, что принесет воду и виноград – освежиться с дороги. Я ослабила перевязь, взяла Тавропола под мышки и поставила к себе на колени, крепко придерживая. Его большие темные глазенки с интересом рассматривали незнакомую обстановку.

Я заметила движение за одной из нарядных колонн, окаймлявших двор. Вышел юноша. Точно такой, как Федра описывала. Высокий, статный, крепкий, он просто светился жизненной силой. Приблизился учтиво, хотя и робко. И как только мог Тесей породить столько неиспорченного, судя по всему, юношу?

– Ты, должно быть, Ипполит. А я Ариадна, сестра Федры.

– Я так и понял, – ответил он. – Тогда, выходит, ты моя тетушка.

– Ну… наверное, – я замялась, смутившись.

Улыбка Ипполита дрогнула. Он беспокоился, похоже, не переступил ли какую-то грань, не слишком ли бесцеремонен, но дело было совсем в другом. Если меня он считает тетушкой, значит, в Федре видит мать. На мгновение я прикрыла глаза, отчаянно желая, чтобы она оставила свои безнадежные мечты.

Вернулась Федра, стремительно вышла из-за колонн с блюдом винограда. Но, обнаружив стоявшего передо мной Ипполита, резко остановилась.

– А! Вижу… вижу, ты уже познакомился с моей сестрой, Ипполит.

Как он ничего не замечал, я не могла постичь. То ли простодушен необычайно, то ли актер превосходный. У меня на глазах Федра превратилась в ту самую тринадцатилетнюю девчонку, наблюдавшую триумф Тесея на арене – глаза ее округлились от восторга, руки дрожали – да-да, дрожали! – и серебряное блюдо ходуном ходило, как лодочка в бурных волнах.

Ипполит, может, ничего и не замечал, но слуги Федры, свита да всякие прихлебатели все замечали прекрасно, я готова была поспорить. И удивилась бы, не стань сестра во второй уже раз предметом дворцовых сплетен.

– Ты в конюшни направляешься? – спросила она, трепеща.

Ипполит кивнул.

– Да.

– Я тоже туда приду, попозже.

Она покраснела до самых корней золотистых волос.

– До свидания, – сказал он, как видно, по-прежнему ничего не понимая. Склонил голову передо мной. – До свидания, тетушка Ариадна.

Стоило Ипполиту уйти, мягкости ее как не бывало, вновь Федра обдала меня раздраженным холодком. Сердито сверкнула глазами: попробуй что-нибудь скажи!

Я ела виноград. Может, и лучше, если она сейчас ему откроется, сколь бы болезненно это ни было. Когда все рухнет, мы сможем вместе покинуть Афины, и я надеялась, что случится это до возвращения Тесея.

Таврополу нужно было днем поспать, и я пошла его укладывать. В просторных и роскошных покоях дворца мягких подушек оказалось предостаточно. Когда личико Тавропола обмякло наконец от дремоты, я отважилась выйти на цыпочках и обнаружила, что двор пуст. Итак, она ушла, решительно настроенная воплотить свои глупые мечты.

День клонился к вечеру, а Федра все не возвращалась. Я бродила по двору, среди мраморных колонн, заглядывала в проходы. Не могла сдержать вспыхнувшего вдруг любопытства. Ведь думала когда-то, что это место станет мне домом. Выйди я замуж за Тесея, какую жизнь вела бы здесь? Я закрыла глаза, и передо мной проплыл Наксос – просторные изумрудные бухты, сизые горные вершины, исчезающие в небесной дымке. Услышала, как смех детей эхом гуляет среди скал, увидела, как муж шагает ко мне по песку.

И вдруг внизу, у причалов, запели рога – грянули дружно и бодро. Тут же крик Тавропола призвал меня, я вынула его из уютного гнездышка, и он, стряхивая дрему, так приятно уткнулся мягким личиком мне в ключицу.

Я понесла его обратно. В проходах было необычайно тихо и пустынно для царского-то дворца. Интересно, куда все подевались и почему трубили рога? Тавропол тянул ручонку к ярким фрескам на стенах. Они изображали Афину с оливковым деревом и Посейдона с соленым источником, гордо прославляя рождение великого города. Выходя во двор, я шепотом рассказывала Таврополу на ушко эту историю и вдруг остановилась как вкопанная. Увидев кое-кого, и не Федру.

Глава 33

Федра

Приезд Ариадны сбил меня с толку. Надеюсь, мне удалось хотя бы создать видимость спокойствия и уверенности в себе и сестра не заметила, что на самом-то деле я в смятении и верчусь беспомощно, будто подхваченная ураганом.

Я возвращалась домой, исполненная решимости и веры в успех. Ипполита не застала – он отправился на охоту, но дожидалась его невозмутимо, терпеливо, без всяких сомнений. Поклялась себе, что не упущу случая, однако смелость снова оставила меня.

И вот она здесь, а я до сих пор ничего ему не сказала. Опять будет меня разубеждать, я-то знаю, что бы она там ни говорила. Не буду слушать ее, иначе за себя не отвечаю. Слова ее невыносимы.

Итак, она вынуждает меня действовать. Сегодня все должно свершиться.

Хочу взять серебряный гребень и причесаться, но руки уж очень дрожат. Ну и ладно. Наверняка легкая растрепанность Ипполиту даже понравится.

Сейчас. Пока ребенок ее отвлек. Надо идти сейчас.

Будто чужие ноги выносят меня из покоев, а потом и из дворца. Моя судьба, мое будущее уже виднеется впереди, надо только сделать шаг навстречу.

Он здесь, в конюшне. Ну разумеется. Боги на моей стороне – прекрасная и храбрая Афродита, должно быть, улыбается мне, ведь он один и поблизости никого не видно. Сейчас он мой, и очень скоро я получу желаемое. Может, мы и отправимся вместе с Ариадной в конце-то концов, вдруг приезд ее – все-таки удача?

Он не ожидал меня увидеть. Серьезность не сходит с его лица. А я так хочу, чтобы он улыбнулся, смягчился, хочу почувствовать его нежное тепло и ожить, как цветок, распускающийся навстречу солнцу. Когда он поворачивается ко мне, обрамленный сумраком конюшни, я теряю самообладание и хватаю его за руку. На лице Ипполита беспокойство, он за меня тревожится, я вижу.

– Ипполит! – Я задыхаюсь, путая приготовленные слова. – Ипполит, нам нужно поговорить, сейчас же!

Он хмурится, в растерянности делает шаг назад, но я крепко держу его за руку. Чувствую тепло его тела и принуждаю себя обратить к нему лицо.

Ответный взгляд Ипполита вдруг успокаивает волнение, от которого меня бросало из стороны в сторону. В наступившей тишине я наконец нахожу в себе силы открыть рот и заговорить.

Глава 34

Ариадна

Он повернулся ко мне. Оторопь отчетливо проступила на его лице. Он отступил и едва не упал, кажется.

Пятнадцать лет уже мы не виделись. Я уснула в его объятиях, а пробудившись, увидела лишь одинокую зарю да холодный пепел.

– Все думал, когда же ты явишься, – проговорил он глухо.

Что бы там ни говорила язвительная Федра, время его пощадило. Он по-прежнему был силен, мускулы все так же гладки и рельефны, будто скульптором вырезанные, волосы – густы. И пронзительный зеленый взгляд, разумеется, все тот же.

Сколько раз в те первые дни на Наксосе мечтала я об этой минуте! Сколько всего хотела сказать, прокричать ему, от него потребовать! А тут открыла рот и поняла, как неважно это теперь.

– У тебя все… хорошо? – спросил он. – Слышал… слышал, ты замуж вышла.

Взгляд его метнулся к ребенку у меня на руках.

Я смотрела на него пристально.

– Слышала, ты тоже женился. Стало быть, Афины все же приняли критскую царевну.

Он сглотнул.

– Видно, мой народ великодушней, чем я думал.

Неужели он правда опасался, что Афины меня отвергнут, потому и бросил? Я даже притвориться не могла, честно говоря, будто меня это теперь заботит. Вышла во двор. И сказала ему:

– Я к Федре приехала. Прошлое ворошить не собираюсь.

Ему явно полегчало.

– А где моя жена? Никто не встретил меня в порту.

Я пожала плечами.

– Может, прогуляться пошла? Точно не знаю. Наверняка скоро придет.

Я нарочно выражалась как можно туманней, надеясь, что он не будет дальше расспрашивать. Только бы искать ее не отправился. И хорошо бы Федра вернулась не слишком убитой горем.

Воздух всколыхнулся от холодного ветерка, и я поежилась. Тесей глядел мимо меня, будто к чему-то прислушиваясь. А в следующий миг и я услышала. Какой-то пронзительный, колеблющийся звук накатывал волнами издалека. Ветер сменил направление, и звук пропал, потом возобновился. Тесей застыл.

– Что это? – спросила я, но он не ответил.

Звук усилился. Причитания – вот что это было. Может, погребальная процессия? Высокий женский вопль врезался в пространство острым клинком безысходности. И по спине моей пополз озноб. Кричала не Федра, а целый хор, один человек не мог издавать такого звука.

– Идем, – сказал Тесей.

Я пошла за ним – под величественную арку в обширные, просторные дворцовые сады. Вой нарастал, становясь все громче и горше, – у меня уже голова раскалывалась.

А потом мы увидели их всех. Вопящая вереница служанок – тех самых, которых я не обнаружила, – извиваясь змеей отчаяния, ползла по садам. Распахнув рты, они рвали на себе волосы и одежду, и жуткая разноголосица звучала все громче и громче. Тавропол захныкал.

Тесей бросился к ним.

– Что все это значит?

Увидев его, многие закричали еще громче. Кто-то бросился на землю. Тело мое покрылось гусиной кожей от страха. Хоть бы это все кончилось! Осматривая лица безутешных женщин, я искала Федру и не находила.

Совсем юная девушка, шедшая впереди процессии, протянула Тесею сложенный кусочек папируса. Письмо. От Федры, наверное. Неужели она уже сбежала? И сообщает о своей измене? Сердце мучительно подпрыгнуло. Неужели добилась своего? И все-таки скрылась вместе с Ипполитом? Может ли быть, что она убедила юношу нарушить все запреты, превозмогла его сопротивление и они уже покинули Афины? Огорчало, что Федра ушла, не попрощавшись, что не искала больше убежища на Наксосе – я ведь сама была в этом виновата. Однако, раз она освободилась от Тесея, все к лучшему.

Дочитав письмо, Тесей побелел. Надрывно вскрикнув, смял его в кулаке, швырнул на землю и бросился со всех ног туда, откуда явились причитающие женщины.

Меня охватила паника. Одним богам известно, что он сделает с женой и сыном, если поймает. Я кое-как отвязала Тавропола неуклюжими, трясущимися пальцами. Сказала девушке, передавшей Тесею записку:

– Прошу, присмотри за ним.

И отдала ей сына. Стоило мне выпустить его из рук, как Тавропол завизжал, и крик его взвивался все выше, сливаясь с женскими, а я, подобрав подол, кинулась бежать, остановившись лишь, чтобы подхватить с земли письмо, брошенное Тесеем.

Небо сделалось серым, закатное солнце скрылось за облаками, но фигура Тесея, убежавшего, на удивление, уже очень далеко, маячила впереди. Едва касаясь земли, я бросилась за ним – в кои веки никто не мешал мне, держась за юбку. Дыхание обжигало легкие, ноги вопили, моля о передышке, но я должна была догнать его во что бы то ни стало.

Он остановился у рощи. Я тоже перешла на шаг, мое тяжелое, прерывистое дыхание громко раздавалось в царившей здесь тишине. Лица его я не видела.

– Тесей! – окликнула я его.

Если Федра и Ипполит прячутся где-то поблизости, может, услышат меня и будут знать, что он здесь.

Тесей обернулся. И воодушевленным великой целью я видела его, и возбужденным победой, когда он гордо вышел из Лабиринта, и нежным видела в минуту близости, не представляя даже, что он может притворяться, но сломленным – ни разу. Лицо Тесея опало, ввалилось.

– Не смотри, – предупредил он, а я не поняла. Думала, не хочет, чтобы видели его слабость.

И не отвернулась.

Много ночей потом увиденное будет преследовать меня, не исчезнет, несмотря на все мои мольбы.

Глава 35

Федра

Ипполит не понимает меня – так кажется сначала. Слова мои ясны, но он этого, видно, совсем не ожидал, и я отпускаю его руку, делаю шаг назад: пусть осознает, что мы теперь свободны и счастье близко – рукой подать.

Однако его лицо… Я вижу, как оно сминается, но не в улыбке, это нечто другое. Внутри меня взвихряется страх.

– Знаю, ты об отце беспокоишься, – начинаю я, пытаясь унять его тревогу. – Это естественно…

– Я не об отце беспокоюсь, – говорит он наконец. – А о тебе, царица Федра. Потому что ты, похоже, совсем лишилась рассудка.

Я леденею. Не так я все это себе представляла. Ждала, конечно, изумления, мучительных колебаний, может быть, перед тем как совершить предательство, но думала, долго это не продлится. Мне ведь тогда, на Крите, мгновений хватило, чтобы решиться последовать за Тесеем наперекор отцу и его святыням. И решаться-то, можно сказать, не пришлось. Почему же на лице Ипполита такая горечь, и злость, и… отвращение?

Я покрываюсь гусиной кожей. Не может быть. Как во сне, заставив сухие губы шевелиться, хриплю:

– Да разве любовь в ладах с рассудком?

Он яростно мотает головой. Пятится от меня. Шепчет:

– Я считал, что здесь, в Афинах, ты мне вместо матери.

Стыд, горячий, багровый стыд, затапливает меня. Я прилетела к нему на крыльях любви, уверенная, что они унесут отсюда нас обоих. Давний образ Икара вспыхивает в памяти. Я чувствую себя нелепой старухой. Вот глупая, думать надо было! Мне вдруг невыносимо становится находиться с ним рядом, как и ему – со мной.

Он весь ощетинился – так я ему противна, так ненавистна.

А мне теперь ясно как день, что такое моя нежно взлелеянная любовь к Ипполиту. Безумие, как он и сказал.

Сурово проходит он мимо меня, но я не смотрю ему вслед. Приросла к месту. Если двинусь, все сделается явью. Мой следующий шаг станет шагом в будущее, которое вдруг сбилось с курса и бешено несется неведомо куда, а вернуть себе руль я уже не могу.

Каждый день на протяжении многих месяцев я мечтала убежать с Ипполитом. Почему же я, Федра, принцесса Кносса и царица Афин, доверилась мужчине? Когда должна была понять, что на самом-то деле просто хочу убежать отсюда.

Не могу уже вернуться в ту, другую жизнь. Я прокрутила ее в голове: жена Тесея, одинокая царица, мать детей, которых и не знаю толком. Не такую жизнь я должна вести, и подтверждение тому – неистовство, по ошибке принятое мной за любовь.

Но что теперь делать? Ипполит молод, а молодые люди порывисты и опрометчивы. Я должна была понять. Его смятенный взгляд… Поспорить могу, бесхитростная жизнь Ипполита не подготовила его к этому мгновению. Вижу теперь: он не подозревал о моей тайной любви. Ни минуты не подозревал. Он так честен и представить не может, что кто-то другой скрывает свои истинные чувства.

Честен. Бесхитростен, честен и чист. Я зажимаю рукой рот, свой глупый рот, выдавший непоправимое.

Ипполит молчать не будет. Увидит отца и сразу все ему расскажет, и это так же несомненно, как смена дня и ночи.

Одним богам известно, чем занимался Тесей, странствуя по миру, когда мы поженились уже. Но узнай он, что мне взбрело в голову хоть мимолетно увлечься другим мужчиной – и не каким-то мужчиной, а его собственным сыном… Ужас захлестывает меня. В глазах темнеет, и я, пошатнувшись, опираюсь о шероховатую стену конюшни, чтобы устоять на ногах.

Надо его остановить. Надо остановить Ипполита и упросить не выдавать меня. Обман ему чужд, я знаю, но не чуждо милосердие. Он добр до глубины души. Брошусь к его ногам, скажу, что мной якобы и впрямь овладело безумие, сумасшествие. Или что разыграла его, а то и проверяла на благонадежность. Если он узнает, как поступит со мной его отец – сам-то Ипполит, конечно, этого не представляет, просто неспособен вообразить, но я объясню, – тогда, уж конечно, не обречет меня на гнев Тесея. А вдруг он надо мной не сжалится, что тогда станет с сыновьями? Я прекрасно помню, какой позор обрушила на нашу семью мать-прелюбодейка. И что же, теперь мои дети будут от этого страдать?

Ноги подкашиваются, но надо бежать. Бежать и догнать его. Спотыкаясь, я иду к двери, но он уже исчез, и как его найдешь теперь в холмах? Если он оседлал одну из лошадей, гулявших по пастбищу, то далеко успел ускакать.

Я озираюсь вокруг, смятение и страх переполняют меня. Может, поспешить во дворец и убежать вместе с Ариадной? Я и сестру подвергла опасности и теперь понимаю это. Если Тесей вернется и встретит Ипполита раньше меня… Он ведь однажды уже обрек Ариадну на смерть без всяких терзаний. По моей вине на сестру надвигается буря Тесеева гнева, а ее бессмертный защитник далеко, здесь она одинока и уязвима.

Я хватаю обрывок папируса с полки на стене конюшни. Опись лошадей – ничего интересного. Вдруг Ипполит сначала зайдет сюда, когда вернется, – можно оставить ему письмо с мольбой не погубить меня.

Я успеваю даже нацарапать его имя, но тут же сминаю папирус в кулаке и сую за пояс. Такое письмо, если его найдут, станет мне приговором еще верней, чем слова Ипполита. Сожгу его.

Опять выхожу из конюшни, отчаянно кручу головой по сторонам: вон там дворец, холмы в отдалении, а поблизости темнеет лес. Куда бежать? Что делать? Хочется растерзать себя, кожу содрать, а вместе с ней унижение и боль, сводящие с ума.

Я поверила на мгновение, что смогу отыскать Ариадну и мы вместе убежим. Сама готова была сесть на весла, лишь бы убраться отсюда.

Но уже слишком поздно. Слишком поздно для меня. Ибо я слышу звук, всякий раз вселяющий ужас в мое сердце, разносясь над афинской равниной, – с тех самых пор, как Тесей впервые вернулся из-за моря.

Сначала трубит протяжно один рог, потом вступает второй, третий, и вот уже целый торжествующий хор гремит среди каменных стен, в которых все мы здесь заточены. Возвещая о благополучном прибытии царя.

Тесей вернулся. Я упустила возможность бежать.

Слезы катятся по лицу, из горла рвется неузнаваемый хриплый вой. Ипполита не видно. Наверное, он уже во дворце, готовый все рассказать.

В одной стороне – пустынные долины и горы за ними. Если туда побегу, меня разорвут на части дикие звери. Или Тесей с Ипполитом оседлают коней и явятся за мной. Нет уж, не дам затравить себя, как беспомощную тварь, не буду жаться к скале, прислушиваясь к топоту копыт. В другой стороне вырастает из скалы дворец, и что может ждать меня там, даже думать не хочу. Мои сокровенные надежды, легкомысленные и необузданные мечты будут выставлены напоказ перед всеми, подвергнуты насмешкам и осуждению тех, кем я правила до сих пор. Как они обрадуются моему позору! Падшая женщина для людей – самая сладостная забава, это я уже видела на Крите. И не допущу, чтобы такое случилось со мной.

Бежать некуда. Задумываюсь на мгновение, не спрятаться ли тут, в конюшне, под соломой, будто ребенок, который верит, что он в безопасности, стоит только покрепче зажмуриться. Но я и ребенком знала: от чудовища так не защитишься.

Вдруг замечаю одну вещь. Делаю глубокий, судорожный вдох, пробую собраться с мыслями. Может, только эта вещь и спасет меня от кошмара, который я сама же на себя и навлекла…

Бросаю взгляд на густую рощу неподалеку. Лихорадочный страх, поглотивший меня, постепенно рассеивается, сменяясь чем-то другим. Спокойствием. Убежденностью.

Уйти насовсем. Вот мое единственное спасение.

Глава 36

Сначала я услышала скрип веревки. Деревья позади него стояли темные, тихий ветерок колыхал ветви, и листья трепетали. Вот только за спиной Тесея покачивалось и что-то еще, выделяясь на фоне деревьев. Он вытянул руку, хотел остановить меня, но я двинулась вперед, как во сне.

Лицо ее опухло. Почернело. Я резко отвернулась, едва осознав, что вижу, но отпечаток этого безжалостного образа – сестра, застывшая в кольцах удавки, свесившейся с ветви, – остался перед глазами.

– Ипполит, – простонал Тесей. – В записке сказано: Ипполит.

– Сними ее, – прошептала я.

Отяжелевшее тело Федры так тошнотворно раскачивалось. Не было сил это вынести.

– Мой сын, – сказал Тесей. – Он это сделал.

Краем глаза я заметила, что к нам подходят. Молодые мужчины – наверное, конюхи. Но без Ипполита.

– Снимите ее, – повторила я.

Я видела, как они передернулись, замерли на миг, потрясенные. Потом один нащупал нож у бедра, шагнул к деревьям, другие за ним. Я на них не смотрела.

Тесей ходил взад-вперед, запустив руки в волосы.

– О чем ты? – выдавила я, хоть нахлынувший черный ужас засасывал. – Это Ипполит с ней сделал? Как такое может быть?

Он скрежетнул зубами.

– Ее письмо. Он там упомянут. Сказано: Ипполит. Моя бедная, чистая Федра. Не смогла написать, что он с ней сделал, но я-то знаю.

Веревка перестала скрипеть. Пересилив себя, я посмотрела туда. С осторожностью, за которую я возблагодарила их в этом кошмаре, конюхи взяли ее тело и бережно уложили на землю, а срезанная веревка жутко колыхалась на ветру.

– Что ты знаешь? – проговорила я чуть слышно.

– Знаю, что делают мужчины, – ответил он мрачно.

Я велела себе развернуть письмо, велела руке не дрожать, пока всматривалась в написанное Федрой наспех – петли и закорючки ее девичьего почерка.

– Здесь написано… написано только его имя. Не сказано, что он ей вред причинил.

Тесей замотал головой. Ярость, разгоравшаяся в его глазах, сжигала отчаяние.

– Она не смогла этого написать, не смогла назвать его поступка, но он наверняка это сделал. Иначе из-за чего… из-за чего?..

Я опустила голову. Не хотела ее выдавать, но и позволить Тесею считать сына чудовищем не могла.

– Она любила его, – прошептала я. – А он ее, по-моему, нет. И так ей, видно, и сказал. Вот и все.

Я закрыла глаза – не хотела видеть, как он это воспримет.

– Ха! – выплюнул Тесей. И я изумленно раскрыла глаза. – Ариадна, ты не знаешь мужчин. Конечно, он ее обесчестил, выгнал ее душу из тела, иначе она бы так не поступила. Я уверен.

Мог он быть прав? Вдруг Федра сказала Ипполиту о своей любви, а он решил, что, значит, ему теперь все можно? Мог он лишь для виду принять обет целомудрия – ведь и отец Ипполита лгал, заставляя женщин верить в свое благородство, – а на самом-то деле подо всем этим скрывалось бешеное животное? Может, Федра передумала, хотела уйти, испытав к нему отвращение, да только он не дал?

Нет, вспоминая рассказы Федры об Ипполите, я не могла в это поверить. Никак не могла увязать образ застенчивого юноши, с которым так ненадолго повстречались, с обвинениями Тесея и опасалась, что он судит о сыне по себе.

– Тесей, твой сын на тебя не похож. – Меня не волновало, что слова эти звучат жестоко. – Нет в письме Федры подтверждения твоим догадкам. Говорю тебе, она его любила и сегодня собиралась ему об это сказать.

– Значит, он воспринял это как призыв! – рявкнул Тесей.

– Да почему? – закричала я. – Разве твой сын похищал когда-нибудь женщин, уволакивал насильно, а потом уходил, не оглядываясь назад, оставляя после себя одни обломки? Он у матери учился, а не у отца!

Тесей помотал головой.

– Не поумнела ты с тех пор, как оставил тебя на Наксосе.

Моя ярость тоже достигла пика. И я радовалась – все лучше, чем погружаться в черную дыру, которая разверзлась во мне при виде повешенной Федры.

– Это ты не поумнел, – прошипела я. – Ничего вокруг себя не видишь. Федра столько лет страдала рядом с тобой, а я рада, что ты от меня убежал. Лучше сгнить на том берегу, чем твоей женой сделаться. Об одном жалею: ее не смогла уберечь.

Тесей подошел ко мне размашисто. Я подумала даже – ударит, но он оттолкнул меня и помчался куда-то со всех ног – мимо тела Федры, прочь от нас всех.

Конюхи смотрели на меня во все глаза. Тот, что отрезал веревку, открыл было рот, хотел заговорить, но, видно, слов не нашел.

– Отнесете ее во дворец? – спросила я. Голос мой ослаб, лицо горело.

Молодой конюх шагнул вперед, будто хотел меня утешить, но потом передумал.

– Отнесем, – пообещал. – Но Тесей…

– Предупредите Ипполита, – сказала я бесстрастно. – Объясните, что отец о нем думает, убедите его бежать.

На лице конюха отпечатался ужас.

– Ипполит на берегу, скачет верхом, – сказал он.

– Где этот берег? – спросила я.

Но прежде чем он ответил, поняла и сама.

– Там, куда Тесей направился.

Юноша стиснул ладони. Он был примерно тех же лет, что Федра, оставленная мною на Крите, – немногим старше.

– Заберите ее тело, – сказала я ему и снова кинулась бежать.

Тяжелые капли дождя уже падали с неба, окрасившегося теперь в болезненный, мертвенно-желтый цвет. Земля затряслась под моими топочущими ногами, скалы исторгли жуткий грохот, когда я выбежала на пустынный песчаный простор под страшными небесами. Вдалеке увидела светловолосую фигуру на коне – огромное животное в испуге неслось вперед, скакало, не слушаясь поводьев, прямо к Тесею, а тот стоял посреди берега, простирая руки к морю.

– Посейдон, могучий отец, – взывал он, перекрикивая ревущие волны. – Отомсти за мою невинную жену, покарай моего внебрачного сына за гнусное преступление, за разврат!

Кипящее море вздулось, будто внемля его молитве. Обезумевший жеребец неистово, пронзительно ржал, колотил копытами в песок и был уже близко – я видела его забрызганную пеной морду и дикий страх в глазах Ипполита, натянувшего вожжи.

– Прекрати, Тесей! – истошно завопила я что было мочи. И почувствовала вкус крови во рту. – Ты не прав, Тесей, не делай этого!

Но я опоздала – охваченный безрассудной жаждой мести, он был уже недосягаем.

В тусклой мгле за спиной юного всадника на перепуганном до смерти коне вздымалась волна – огромная стена зеленой воды. Она обрушилась на них, сбила жеребца с ног. И всадник с конем завертелись в бурлящей толще, замелькали изломанные ноги, руки. Волна докатилась до меня, обдала лодыжки шипящей пеной, такая ошеломляюще холодная. Мощная, она и Тесея опрокинула на землю, но, когда море втянуло волну обратно, он поднялся и сидел теперь, тяжело дыша, на блестящем песке.

Изломанное тело Ипполита, намертво запутавшегося в кожаных шнурах поводьев, лежало на берегу. Тело коня – неподалеку. Под ними расползалось темное пятно.

Тучи расступились, затихла земля – гнев Посейдона истратился.

Лишь несколько часов назад я обнимала Федру. Несгибаемую, неуступчивую, а все же полную жизни и решимости. Что переменилось в ней? И страсть ее, и жизненная сила иссякли в петлях удавки, ею же и затянутой на собственной шее.

Что произошло на самом деле? Поступил ли Ипполит согласно догадкам Тесея, оказавшись не лучше отца, грабителя и обманщика, вечно ищущего поживы? Или просто-напросто отказал ей, как я и предрекала? Что бы ни случилось между ними, вместе с ними и умерло.

Тесей сидел неподвижно, глаз не сводя с искалеченного сына, – так я его и оставила. Слов не осталось, нам больше не о чем было говорить.

Во дворце кипела молчаливая работа. Женщины уже омывали тело сестры, натирали маслами, готовя к погребению. Непролитые слезы жгли глаза, исцарапанное горло пересохло, но я все-таки прохрипела отрывисто, что Ипполит тоже погиб. И опустила голову, чтобы не видеть их лиц. Обняла сына и затряслась от рыданий, дать волю которым никак не могла. Я хотела покинуть дворец, пока Тесей не вернулся, ночевать в Афинах не собиралась.

Не помню, что делала на обратном пути – в подзвездном безмолвии. Хотела лишь поскорей оказаться дома, а еще больше – и вовсе его не покидать. Когда мы причалили к Наксосу, не поднимала головы – не было сил посмотреть в лицо Дионису и увидеть укор или, того хуже, напоминание: предупреждал ведь он, что это путешествие принесет одну лишь беду. Я ощутила родную тяжесть его тела, родной изгиб плеча, прижавшегося к моему, его руку на спине. И все равно не подняла головы. Хотела, чтобы мир стал прежним, каким был до приезда Федры, пока я не знала ничего, совсем ничего.

Он молча шел рядом. Когда Тавропол зашевелился, начал плакать и корчиться – взял его и утешил. Обнимал меня одной рукой, но говорить не вынуждал, пока я наконец сама не обратила к нему лицо.

Таким он был знакомым, не изменился ничуть. Ничего в его глазах не осталось от дикого лесного бога, ни искорки. Только тепло, любовь и заботу я видела в них. Тут слезы и пролились наконец, и мучительные рыдания долго еще сотрясали мое тело и выдавливали воздух из груди.

Часть четвертая

Глава 37

Муж меня не перебивал, дал рассказать о случившемся от начала и до конца. Просто слушал. Потом дал поспать, и я забылась долгим тяжким сном, милосердно избавленная от сновидений.

На следующий день повел меня на берег, где мы любили гулять прежде, в старые добрые времена.

– Знал бы, что такое случится, никогда бы тебя не отпустил.

Я покачала головой, ответила хрипло:

– Ничего не изменилось бы.

Дионис посмотрел на меня пристально.

– Ты была той ночью на поляне.

Он знал об этом с тех самых пор? Я кивнула.

– Случившееся там напугало тебя? Пугает и сейчас? Поэтому ты теперь меня сторонишься?

Я обхватила себя руками, будто опасаясь распасться. И поняла, что и впрямь отдалилась от него, но осознала это только теперь.

Он не ждал ответа.

– Понимаю, это выглядит, наверное… – Дионис подыскивал слово – олимпиец, на мгновение упавший с пьедестала. – Настораживающе, – закончил он. А постороннему и вовсе может показаться варварством.

Давно ли меня считают посторонней? Я-то думала, у нас безупречный союз, мы держимся за руки, заключая наших детей в крепкие, ограждающие объятия. Когда же он ускользнул и почему я этого не заметила?

– Кровавые обряды… – сказал он и помедлил на этих словах, будто смакуя тонкий винный букет. Глянул на меня, заметил мое отвращение. – Мы не исполняем танец смерти. – Он заговорил серьезней, стиснул мою руку крепче. – Козленок умирает, чтобы жить. Чтобы я мог воскресить его. Ах если бы я только мог объяснить тебе, Ариадна, если бы ты могла понять!

Опять он напомнил мне того мальчишку, юного бога, который много лет назад соскочил с борта корабля – а за спиной его ныряли в волны обезумевшие дельфины, – исполненный веселья и невинного с виду ликования.

– Из всех богов со всеми их фокусами – громом и молниями, крылатыми сандалиями, серебряными луками и прочим – кто еще может взять в руки смерть и заставить ее вновь обернуться трепещущей жизнью? Кто может возродить существо, тающее у него на глазах, становясь холодным дымом, может заставить его дышать, наполнив опять теплом и силой? Только я, Ариадна, только я удерживаюсь на этой неустойчивой грани между жизнью и смертью. Только я могу окунуться в тот самый миг, когда жизнь вылетает из теплого еще тела, и воссоздать его прежнюю целостность, живую суть, будто она не исчезала вовсе.

На мгновение между нами промелькнул образ Федры, медленно и тяжело покачивавшейся на ветви.

– Когда тело остыло, я бессилен, – признал он. – Если душа уже отделилась и направляется к Аиду, перехватить ее не могу. Лишь пока не иссякло еще последнее биение жизни, способен я обратить все вспять. Если бы только мог забрать еще одну душу из того мрачного царства, поверь, Ариадна, я вернул бы тебе сестру. Это невозможно, иначе бы я так и сделал. Сделал бы это ради тебя.

Я поверила ему. Поверила, что если бы мог он спуститься еще раз в царство мертвых, то вернул бы ее мне, и радовалась хотя бы этому.

– Из всех олимпийцев, однако, я один на такое способен, – снова повторил он. – Не могут они притязать на такую мощь. А для моих последовательниц, моих менад это и вовсе за гранью вообразимого. Поэтому столь многие стекаются сюда – гораздо больше, чем раньше. Весть о Дионисе, способном возвращать мертвых к жизни, распространяется, и скоро они будут прибывать ко мне тысячами.

Дионис помолчал. Он смотрел на меня, а видел дымящиеся алтари, жертвоприношения, молящихся, распевающих гимны, в каждом большом городе, коих за пределами нашего острова, в огромном мире, вырастало множество. Соблазн и правда был велик. А у меня не хватало духу указать ему, что это ведь только уловка и больше ничего. Все станут поклоняться Дионису сообща в надежде на воскрешение дорогих им мертвых, я прекрасно это понимала. Вот только их милые сестры и братья, драгоценные сыновья и дочери, любимые родители так и будут пребывать под неусыпным оком Аида, а муж мой сможет предложить своим последователям лишь ожившего козлика, собранного по кусочкам через мгновение после того, как они сами же и разорвали его на части голыми руками.

Когда-то я, может, и могла ему это сказать. Но догадывалась, что теперь он меня не услышит. Будет стоять с невозмутимым лицом, как Федра, когда я говорила ей неприятную правду.

Я не знала, с чего даже начать. И сказала – неубедительно, безвольно и без всякой пользы:

– Мне это не нравится.

– Тогда больше не ходи за нами, – ответил он. Но ответил беззлобно.

Дионис помог мне подняться, я послушно встала. И мы пошли вместе к дому, где играли наши дети. Мы были рядом, и, может, даже он считал, что мы близки, как прежде. Но я-то знала: между нами разверзлась пропасть, и вряд ли он сможет перекинуть мостик через нее. А я и пытаться не буду, наверное.

Жизнь на Наксосе проходила все так же. Простая радость нашего существования разрушилась, но я обнаружила, что жить, как раньше, на удивление легко. Мы с Дионисом смеялись и беседовали по-прежнему, но только не об увиденном мной и не о богах. Дети продолжали расти, менады пели днем, при свете солнца, а под покровом ночи шли, покачиваясь, в горы.

Дионис отправлялся в странствия и возвращался, как всегда, но я теперь не просила рассказать, что он слышал и видел. Не желала больше слышать новостей из-за моря. И перестала интересоваться, почему он и не думает брать меня с собой.

Дионис повеселел, это точно. Вновь обретенная сила привлекала к нему все больше поклонников, как он и ожидал, и теперь мой муж не возвращался из путешествий вздорным и угрюмым. Напротив, возвращался как прежний Дионис – легконогий и вечно смеющийся.

Иногда в ночной тиши я открывала глаза в черноте и видела искаженные лица с пустыми глазами на той поляне, слышала жуткое пение, похожее на стон. А позади крутилась на веревке Федра – туда-сюда, и в отдалении ревело море. Тогда я вставала, выходила в серый туман, клубившийся на берегу перед зарей, и расхаживала взад-вперед, пока восходящее солнце не сжигало эти образы.

При ясном свете дня всему находилось разумное объяснение. Ритуалы их безвредны, козленок ведь не умер и цел-невредим. Никакой жестокости в менадах, плававших днем по нашим полям, я не замечала. И думала: может, именно оттого они так кротки, что облекают свой гнев и горе, которое многих и привело сюда прежде всего, в столь устрашающую форму, именно для того кричат и танцуют в кровавом исступлении по ночам, чтобы безмятежно жить при свете солнца? Дионис не вернул Евфросине ребенка, кости ее дочери так и лежали там, где она умерла совсем одна и даже плача ее никто не слышал. Представляя себе это, я почти понимала, почему они испытывают некое удовлетворение, завывая вместе в первобытном экстазе, когда разрывают на части кожу и жилы живого существа – вплоть до самого сердца; понимала, что, отдаваясь всеобщему безумию, они криком исторгают из себя бессилие и боль. Кто я, мать пятерых живых и здоровых детей, чтобы осуждать страдающую женщину? Может, поклонение моему мужу – лекарство от боли потерь, которую иначе приходилось бы сносить молча.

Мы примирились: Дионис, я и менады. Решительно отводили глаза, неудобные места обходили неловким молчанием, не признавая, чего избегаем и почему. На этом все и держалось. Когда он отлучался, я дышала свободнее, вновь обретала леса и берег, покой и тишину под огромной серебряной луной.

Однако разногласия с аргивянами беспокоили Диониса по-прежнему. Он все так же горячо возмущался поведением своего единокровного смертного брата – ханжи, упорно выступавшего против культа вина.

– Меня, однако, это не удивляет, – сказала я Дионису как-то вечером, когда он жаловался снова на упрямую непокорность Аргоса.

Из глубины острова накатывал густой и чувственный аромат жасмина, плавал над ленивым прибоем, набегавшим на золотой песок. Но Дионис, кажется, не замечал окружающей красоты. А ведь раньше упивался ею, возвращаясь из знойной пыли пустынь и жаркого зловония городов. Запрокидывал голову, вдыхал свежий, девственный воздух Наксоса и объявлял, что вот теперь он доволен, сыт и пьян от одного только благоуханного ветерка. А сейчас пинал ногой глубоко засевший в песке камень, пытаясь выбить его наружу. Насупив брови, морщил свой безупречный лоб.

– Что тебя не удивляет? Высокомерие его или непокорность? – проворчал Дионис.

– И то и другое. Все вместе. И по отдельности.

Я смотрела, как он бьет по камню большим пальцем. Смертный уже скривился бы, схватился за ногу, запрыгал на другой, изобразив на лице немое страдание. И на коже его расцвел бы зеленовато-сине-желтым цветком синяк. А Дионис опять прицелился и ударил. Шероховатую поверхность камня расколола тоненькая зубчатая трещина.

– Размахивающий таким щитом не имеет понятия об уважении и смысла в нем не видит.

Всякий раз, когда Дионис заговаривал о Персее, я думала о Медузе. Представляла, как его огромный меч рассекает воздух, сверкая на солнце, а сам он, скосив глаза, смотрит на отражение Горгоны в своем зеркальном щите и целится в ее беззащитное горло. О Медузе, которая зазналась просто из-за своих золотых волос – вот и все преступление. Я представляла ее изменившееся до неузнаваемости лицо – искривленное и безобразное, оно, замерев в бесконечном, беззвучном крике, смотрело сейчас с того самого щита. Застывшие каменные статуи стояли вдоль стен Аргоса, с лицами, навсегда исказившимися от ужаса в тот миг, когда Персей ослепил их этим металлическим диском, обладавшим великой силой, ведь так он поступал со всяким, самым жалким злодеем, нечестивцем или обидчиком-врагом. Если верить слухам.

– Не любишь ты эту историю с Горгоной, – заметил Дионис. – Что внушает тебе такое отвращение?

Когда мы в первый раз говорили о Пасифае и Семеле, он сразу понял мои чувства – по лицу прочел. Понял, поскольку чувствовал то же самое. Почему теперь не понимает?

– Медуза расплатилась за преступление Посейдона, потому и стала чудовищем, – напомнила я ему. – А теперь мужчина выставляет напоказ ее уродливую, жуткую голову, дабы карать своих врагов. И все шарахаются от нее в страхе и отвращении. А алтари Посейдона курятся по-прежнему.

– Персей использовал Медузу так же, как Минос – твоего брата, – сказал Дионис тихо.

Я удивилась, повернулась к нему. Стало быть, он помнит. Дионис взял меня за руку. Сухой и теплой ладонью. И разделяющее нас пространство сузилось слегка.

– С наказанием Минос встретился далеко от дома, при заморском дворе, правосудие над ним свершили чужестранцы. Это неправильно. Я должен был сам назначить ему кару – ему и Тесею тоже за совершенное ими.

Я никогда не жаждала мести, освободилась от них обоих – и хорошо. А теперь гадала, способна ли голова Медузы до сих пор думать и чувствовать, навечно прибитая к щиту отрубившего ее, дабы повсюду приносить ему победу и славу. Какая месть утолила бы ее жажду? Чем охладить разверстую пустыню раскаленной добела ярости, которая, должно быть, снедает Медузу беспрерывно, если она понимает, что Тесей выставляет ее перед всеми как трофей, вынуждая людей падать, трепеща, к его ногам, но не ее?

– С чего тебе было враждовать с царем Крита или афинским царевичем? – спросила я. – Они тебя не оскорбляли. Тесей привез меня сюда и оставил, а ты нашел, так, может, тебе стоит благодарить его. – Я рассмеялась. Будто кто-то другой говорил эти слова. – Но Персей… Персей твой младший брат. Ты прав, он должен с тобой считаться. И кому же его наказывать, как не тебе?

На самом деле я так не думала. Меня не волновало, что Персей запрещает поклоняться Дионису. Пусть бы аргосские козлики жили себе спокойно. Однако Дионис мог присмирить Персея, а это мне уже нравилось. Если бы мой муж отнял у Персея этот отвратительный щит, может, чудовищная дева наконец смогла бы перевести дух…

Он сплел свои пальцы с моими. Когда Дионис улыбался, все как будто опять становилось на свои места.

– А не отправиться ли нам вместе на приключения, в Аргос? – предложил он. Глаза его лучились былым весельем. – Ты говорила, что хотела бы сопровождать меня – сейчас самое время. Покажем Персею, чего он лишает свой народ, запрещая мои обряды.

Я не стала спрашивать, как именно покажем. Но согласилась все равно. Так могу ли отрицать, что тоже в ответе за сделанное им?

Той ночью по Наксосу прокатилась буря. Небо заволокли грозные серые тучи, и Эол напустил на наш остров яростные ветра, которые ломали кипарисы и виноградники, сгибали даже могучие горные дубы, и те валились, расщепляясь с оглушительным треском. Прерывистые молнии вспыхивали ослепительными белыми полосами, гром рычал, как хищный зверь.

Мы с детьми обложились мягкими подушками, и я, покрепче прижав к себе сыновей, рассказывала им обо всем на свете. О добрых нимфах горы Ниса, вырастивших их отца. О полчищах диких, вольных амазонок, которые способны нацеливать стрелы с убийственной точностью, даже сидя на спине вставшего на дыбы коня, а в искусстве метания копья не знают себе равных. И наконец, несмотря на грохот дождя, неустанно колотившего в каменные стены, они заснули. Осмелившись отпустить наконец маленькие тельца и высвободить руки, я подкралась к окну, из которого так часто наблюдала за дионисийской процессией, направлявшейся в горы. Но нынче ночью менады не ходили по Наксосу. На поляне никого не было. Одни только деревья и буря.

Я, конечно, задавалась вопросом, что Дионис собирается делать в Аргосе, но, признаюсь, размышляла об этом праздно и неопределенно. Наверное, каким-то образом проявит свою силу, чтобы доказать превосходство над неподатливым, упрямым братом. Но как именно проявит, я не могла представить в точности. Ведь так поступали обычно другие олимпийцы – боги, которых Дионис всегда презирал. А как он сам это сделает, я не понимала.

К утру буря выдохлась.

Проснувшись, мы позавтракали фигами с медом под слабыми лучами солнца и пошли гулять по берегу, всей грудью вдыхая свежий воздух, промытый, сверкающий. Прекрасный выдался день для плавания.

Дети тревожились: опять я собралась их покинуть, на этот раз еще и вместе с отцом. Привыкли, что мать всегда с ними. Я даже Тавропола не взяла, сколь ни мучительно было оставлять его, – препоручила заботам бдительных менад, любивших его тоже, ведь он все-таки уже подрос и мог обойтись без меня. Я не знала, чего ожидать, и не могла допустить, чтобы хоть кто-то из детей стал свидетелем какого-нибудь кошмарного зрелища – вроде разорванных в клочья козлят.

– Не волнуйтесь, о вас прекрасно позаботятся, – уверяла я сыновей, а Дионис качал их на руках, целовал и нарекал отважными хранителями Наксоса на время нашего отсутствия.

Они наблюдали с берега, как мы отплываем, вместе с немногими остающимися менадами. Все прочие отправились с нами. Тяжелый плющ свешивался с мачты огромными гребнями, а белые гребни волн сверкали на солнце. Дионис вложил ладонь в мою руку. Мы отбывали в Аргос, и впервые после смерти Федры во мне зажглась лучина надежды.

Глава 38

Впервые увидев полуостров Пелопоннес, я воодушевилась. Роковое путешествие в Афины ослабило мою зародившуюся было тягу к странствиям, и все же приятно было оказаться в новом месте, никак со мной не связанном. Не запятнанном моей семьей и несчастьями, за нами тянувшимися.

Мы не направились сразу в город. Царского приема нам бы там не оказали, ждать этого не следовало. А бросили якорь в тихой бухте, на которую глядели одни лишь горы.

– Мы что, пешком отсюда пойдем? – удивленно спросила я Диониса.

Он улыбнулся.

– Явимся скромными путниками. Не хочу поражать брата, представая во всем своем божественном блеске, – пока не хочу. Вопреки ожиданиям, он человек с простым вкусом, хоть и царь.

Хорошо было на просторе, воздух пах свежей листвой и солью.

– И ты всегда так путешествуешь? – спросила я. – Не ездишь в колесницах, не летаешь на крыльях?

Он пожал плечами.

– Бывает. Но лучший способ мир повидать – ходить пешком. Боги, предпочитающие молнией носиться по небесам или рысью скакать в зверином обличье, многое упускают. А я люблю узнать всякую местность, понять ее особенности. Забрось меня с завязанными глазами в дюжину разных мест, и я наверняка смогу определить, где оказался, – по одному лишь дуновению ветерка.

Это и впрямь несложно, если ты бог, думала я. Однако удивлялась теперь, хоть и любила Наксос, что до сих пор почти не путешествовала.

Мы шли, наверное, около часа, и вот я увидела ее неясные очертания вдалеке. Исполинской статуи, рисовавшейся на фоне неба. Блестело, мерцая на солнце, золото и слоновая кость. Мы подошли поближе, и я лучше ее разглядела. Надменное лицо, венец из жестких кудрей, а поверх – сияющая корона. Распахнутые глаза смотрят на нас сверху вниз, неумолимые, холодные. По спине струится резными волнами свадебное покрывало. В руке – высеченный из камня огромный гранат, размером с мою голову, наверное. Никогда еще не видела я такой грандиозной, великолепной и кропотливо исполненной статуи. Она сидела перед входом в собственный храм – Гера, царица олимпийцев. Гонительница моего мужа. Я глянула на Диониса. Лицо его хранило осторожную невозмутимость.

– Достойно восхищения, не правда ли? – сказал он.

Я представить не могла, сколько это стоило, сколько месяцев или лет труда было на это затрачено. Лишь царь мог оплатить такое, и лишь бессмертную покровительницу великого города могли таким образом почтить. Моя простодушная радость от прогулки по незнакомым местам понемногу сворачивалась внутри.

Но задерживаться у статуи времени не было, ведь уже за изгибом следующей бухты перед нами выросли городские стены. Поверху ходили стражники, осматривая окрестности. Сердце екнуло слегка: кто знает, какое противодействие нас ожидает?

Дионис встал у подножия стены. Сложив руки трубой, прокричал:

– Персей!

Стены ему не помеха, я прекрасно знала, он просто играл со смертным братом, не раскрывая своих истинных намерений. Может, хотел подразнить его: вот я пришел к твоим стенам как один из вас, но ты знаешь, что это не так. Поосторожней со мной, не то увидишь, как я силен на самом деле.

Наступила тишина, совсем короткая, а затем огромные бронзовые ворота распахнулись. Я узнала Персея по короне и большому круглому щиту у бедра. Сейчас он был накрыт лиловым шелковым полотном. Казалось, Персей тоже, подобно Дионису, пока что сдерживает свою силу. Стражники обступили его полукругом, одновременно стукнув древками копий о землю, встали навытяжку.

– Дионис, – сказал Персей, и мне почудилось, что в голосе его сквозит усталость. – Ты опять явился в мой город. Зачем?

– Что за прием ты оказываешь брату? – улыбнулся Дионис. – Ты ведь сын Зевса Ксениоса и, уж конечно, не станешь пренебрегать священными традициями гостеприимства.

– Ты злоупотреблял уже моим гостеприимством, – проговорил Персей спокойно. – Я сказал тебе в последний раз, что ворота моего города для тебя закрыты, но ты снова здесь. – Он оглядел нас, остановил взгляд на мне, спросил удивленно: – Ты свою жену привел?

Дионис легонько сжал мою руку: говори, мол. И я задумалась, а ради чего, собственно, мы явились сюда на самом деле.

– Да, я Ариадна, жена Диониса.

Персей учтиво кивнул.

– Прошу простить меня за грубость. Тебя, любезная госпожа, обидеть не хотел.

– Так почему эти врата закрыты для моего мужа, он ведь твой брат?

Я думала, Персей внушит мне презрение. Еще один герой вроде остальных – сын могущественного бога, победитель чудовищ, о последствиях не заботящийся. Знал он, что произошло с Медузой? Было ему до этого дело? Или он просто упивался превосходством, которое принесла ему похищенная голова Медузы? Персей казался человеком на удивление мягким – совсем не тот чванливый глупец, какого я ожидала увидеть.

– Твой муж напомнил всем нам, что я и правда сын Зевса, – ответил Персей. – Как и он, я дитя постыдного союза, причинившего ужасную обиду верной Гере. Догадываюсь, как страдает она, вынужденная смотреть на нас – живые свидетельства искушений, заставляющих великого мужа изменять ей. – Он взглянул на Диониса холодно. – Но в отличие от тебя, брат, я не хвастаю этим перед Герой, умножая ее страдания. Я загладил вину перед богиней. Воздвиг огромную ее статую и храм, где мы приносим ей жертвы. И она проявила ко мне благосклонность. Простила мне мое рождение и удостоила наш город своего покровительства.

Теперь я все поняла. Персей, сын Зевса, не обладал, однако, божественной силой, защитившей бы его от гнева Геры. Даже Диониса она терзала когда-то, и он не мог сопротивляться. А на что Персей мог надеяться, что ей противопоставить? Я поняла, чего он боится. Гера способна была растереть его город в пыль между пальцами, а может, и того похуже. Ему стоило только взглянуть на других несчастных детей Зевса, рожденных вне брака. Кровопролитие, муки, утраты и смерть – вот что они получали в избытке. Да посмотри он только в ночное небо – сразу увидел бы некоторых из них, навсегда застывших там.

Словом, Персею пришлось решать, кому нанести оскорбление – Гере или Дионису. Чудовищно сложный выбор для смертного. Я по глазам видела: Персей, столь непоколебимо пытавшийся дать нам отпор, натянут как струна. А Дионис, должно быть, страшно злился, видя, что влияние могущественной Геры намного превосходит его собственное. Теперь я поняла, почему Персей для него – как глубоко засевшая заноза, как назойливая муха, от которой не отмахнуться. Этой битвы Дионис не мог проиграть.

Он громко фыркнул.

– Ревнивая старая ведьма. Я думал, ты смелее, победитель Горгоны.

Персей отшатнулся.

– Ты богохульствуешь у стен моего города. Как такое стерпеть?

– А разве ты не богохульствуешь, порицая меня? – возразил ему Дионис с легкой издевкой. – Твоего собственного брата, бога, властвующего над жизнью и смертью?

Персей сдвинул брови. Он вроде бы гневом пылал, а в то же время казался страшно усталым.

– Нет у тебя такой власти. Твои последователи – пьяницы и бесстыдники, изгнанные из приличного общества. Порядочные люди не хотят твоего вина, они против порока и распущенности. Твой культ позорит человечество. Народ Аргоса ни за что тебе не подчинится.

Веселой, хоть и презрительной усмешки в глазах Диониса как не бывало. На мгновение небо над нами полыхнуло белизной.

– Ты говоришь откровенно, – сказал он глухо. – Позволь и мне ответить так же. Ты пожалеешь об этих словах, Персей, царь Аргоса. Изгоняешь олимпийца, отворачиваешься от собственного брата. Презираешь вино и истину, которую оно несет в себе. Оскорбления твои жалки и слабосильны, как и ты сам, но стоящие за ними намерения ранят глубоко. Обещаю, придет время, и ты захочешь забрать свои слова назад.

Сделав разворот, стражники сомкнули ряды вокруг Персея, и все они зашагали обратно к огромным сияющим воротам. Но когда приблизились к ним, Персей не сдержал досады и резко обернулся.

– Прочь, Дионис!

Крик его преодолел разделявшее нас пространство. Эхом отразился от высоких стен и гор, пошел гулять по долине. Бронзовые ворота захлопнулись за ними с громким лязгом, и я вздрогнула.

Лицо мое горело. И зачем только я согласилась в этом участвовать? Поверила рассказам Диониса о надменном Персее. Думала, он вроде Тесея. Никак не ожидала увидеть ни спокойного его достоинства, ни терзаний. Бессовестной заносчивости, с какой он носил свой щит, я не могла ему простить, но не могла и не посочувствовать, ведь самолюбивый Дионис поставил его в трудное положение.

Путь назад к кораблю в жгучем молчании показался длиннее. Лишь когда мы достигли этого святого убежища, ушли подальше от чутких менад, я обратилась к нему. Перед ними Дионис не захочет, конечно, терять лицо, но, может, наедине удастся его упросить?

– Уедем, – взмолилась я, едва дверь за нами затворилась.

Он посмотрел на меня сердито, налил вина, сделал большой глоток.

– Почему это я должен уезжать? Сказал же, что мы явились преподать урок моему братцу, этому напыщенному глупцу. Думаешь, он все уже понял?

– Думаю, он многое понял о богах, – съязвила я. – Ты правда хочешь обрушить на его голову гнев Геры? Если она сровняет Аргос с землей, поклонников у тебя не прибавится. Оставь их в покое. Отправимся в другое место.

– Другое не подойдет. – Залпом выпив чашу, он налил еще. – Мне нужен Аргос. И он покорится. Обязан покориться!

Я провела рукой по волосам, покрывшимся пылью, хлеставшей путников на равнинах за городскими стенами.

– А как насчет твоих обязанностей перед нами? – спросила я.

Он посмотрел на меня.

– О чем ты?

– У тебя на Наксосе жена и пятеро сыновей. День за днем мы становимся старше. Ты прекрасно это знаешь и все же оставляешь нас снова и снова. Ты ищешь любви всего мира, а ведь мы пробудем с тобой недолго – одну лишь человеческую жизнь. Хочешь целый город заставить подчиниться, а детство твоих сыновей тем временем обращается в прах, ничего не остается, кроме воспоминаний, которые ты отодвигаешь в сторону.

Он долго молчал. Налил еще вина, выпил с молчаливым упорством, сосредоточенностью, прежде ему несвойственной.

– Ты не понимаешь, что значит быть богом.

– Это значит, что без нас ты проживешь еще целую вечность. Может, об этом тебе стоит подумать, – сказала я тихо.

Он вскинул голову, посмотрел на меня.

– Я только об этом и думаю!

И показался вдруг слишком высоким в тесном пространстве, словно запертый зверь или птица – павлин за решеткой или леопард в клетке, рыщущий без конца, исследуя ее границы.

– Быть богом – значит наблюдать, как умирают смертные, которых ты любишь, вот и все. Кому как не мне это знать! Смотрю, как мой ребенок овладевает новым умением, осваивает новое слово, отходит от нас еще на один шаг, и каждый раз вижу тень, что спустя годы будет плавать по чертогам Аида, вне досягаемости. И ты однажды превратишься в дым и пепел. – Последнее он проговорил бесстрастно, но слова были безжалостны по-прежнему. – Так можешь ли винить меня, если я предпочитаю заполучить любовь тысячи смертных, обожание целого города, не довольствуясь хрупкой смертной плотью?

Я отвернулась от него. Не хотела показывать слез, обжигавших глаза. И напомнила:

– Ты ведь всегда это знал. И как-то сказал мне, что смертная любовь, пусть всего лишь в жизнь длиной, стоит потерь.

– Глуп был, – ответил он.

Наконец признался честно. Забарабанил дождь, опять плеснулось в бокале вино. Я поняла, что потеряла мужа, наверное, еще до той ночи в лесу. Но не понимала, что боль утраты терзает его так же, а то и сильней.

Много лет назад как раз за ранимость я и полюбила Диониса. Ведь она так отличала его от других богов. А теперь он мучился, и именно это очень меня тревожило. Может, я и мало чему научилась, но точно уяснила одно: страдающий бог опасен.

Глава 39

Он поднял паруса, и я было воодушевилась. Подумала уже, что мы домой идем. Но ошиблась. Он повернул к главной аргосской бухте, располагавшейся прямо у городских ворот, где Персей так презрительно с ним разговаривал. Сошел с корабля, зашагал по прибою, закричал, обращаясь к немым стенам. Он призывал аргивянок, и голос его громом рокотал над бухтой. Я наблюдала с палубы, как они птицами слетаются на городские стены.

– Аргивянки! – воскликнул Дионис. Гладкая речь его лилась густыми сливками, он раскрывал женщинам объятия. – Ваш бог призывает вас! Слушайте меня, ибо вы нужны мне, все до единой.

Лицо Диониса озарила улыбка, теплая, широкая, глаза его искрились восхитительным озорством, как в тот самый день, когда он впервые прибыл на Наксос, объятый ликованием после победы над работорговцами и просто неотразимый.

Они смотрели на него сверху настороженно, с опаской. И не двигались с места.

Он продолжал, а я гадала, почудилось ли мне за его цветистым многословием легкое колебание.

– Умилостивьте олимпийского бога! Придите ко мне и слушайте меня – больше ничего от вас не прошу. Царь ваш сказал обо мне неправду. Следуйте за могущественным богом – никакого греха и позора в том нет. Идите за мной и посвящайтесь в таинства Диониса. А не пожелаете остаться – держать вас не буду. Я лишь хочу разделить блаженство со всеми вами – и молодыми, и старыми, чудеса моих обрядов доступны всем! Ключ к самой жизни и смерти – вот какую тайну я могу вам приоткрыть, придите же и будете под моей защитой.

Они, конечно, не могли не расслышать угрозы, скрытой под этими до странности бессвязными словами.

А меня, наблюдавшую, как он упрашивает сотни женщин пойти за ним, сковал холод безысходности. Я была опустошена и в то же время уязвлена, унижена. Что мне-то делать теперь, когда мой муж, бог, возжаждал собрать вокруг себя всех женщин мира? Теперь, когда любовь, которую мы вместе взрастили, кажется, причиняет ему одни только страдания?

Однако аргивянки к нему не шли, и в груди моей затрепетал страх. Я, конечно, только того и хотела, чтобы они оставались на месте – может, тогда Дионис сдастся и уйдет, оставит их всех в покое, – но внутри крепла мрачная убежденность. Он не отступится.

– Следуйте за мной! – кричал он им. – Бросайте отцов и мужей, этих деспотов и угнетателей! Идите в леса с моими менадами и узнаете, что такое поистине свободная женщина!

Дионисом словно овладевало безумие, и я испугалась. Женщины на стенах качали головами, отворачивались. Я поняла, что он замыслил – увести их из города, посвятить в свои таинства. Думал, после этого Персей вынужден будет признать его культ, чтобы вернуть женщин.

Но ничего не получалось. Идти они явно не хотели. Дионис разъярялся все сильней, но аргивянки, по двое, по трое, спускались вниз, в свои безопасные жилища, и вот он уже кричал в пустоту.

Тогда он повернулся к городу спиной. Я увидела его лицо – чужое, лишенное всякого выражения. Он поднял свой жезл с листом плюща вместо наконечника и с грохотом обрушил на землю. Я вздрогнула. Он обнажил зубы, и из уст его полилась сплошным потоком та самая древняя, недоступная пониманию гортанная речь.

Сначала появились змеи – разматывая петли огромных тел, выползли из леса. Зашипели хором – словно разбушевавшиеся волны или обрушившийся на землю дождь. Небо над нами потемнело, и всю округу залило мертвенно-бледным сиянием.

Вот теперь женщины вышли, широкой рекой потекли из бронзовых ворот. Они падали, катались по земле, схватившись за головы, будто черепа их раскалывались. Они терзались, выли от боли, изо ртов их текли потоки невнятицы. Они сходили с ума, теряли человеческий облик.

Я вспомнила, как бились о палубу морские пираты, принявшие новое, неуклюжее и чуждое обличье. Подумала в ужасе, уж не решил ли Дионис аргивянок перевоплотить. Но, кажется, тела их не были затронуты, только разум. Они скрежетали зубами, стонали хором, а потом поднялись с земли и огромной волной, все как одна, хлынули в город. Слушая чудовищный вой, поднятый этой процессией, я вспоминала пронзительный плач афинских женщин по Федре. В пустом желудке сгустилась дурнота, и меня вывернуло, а по лицу от дикого страха потекли ручьями слезы.

Он что, решил их всех с ума свести? Такой урок им преподать? Вокруг него кишели змеи, откликнувшиеся на его зов, от диких женских воплей подрагивали небеса. Я смотрела на него во все глаза и думала, что же случилось с улыбчивым богом, который в мгновение ока снял с Мидаса проклятие.

А потом поняла, что больше не могу смотреть. Зажав руками рот, побежала под палубу, где жались друг к другу онемевшие от ужаса менады. Они испугались тоже, а значит, ярость, которой Дионис дал волю теперь, была им незнакома, он подвергся какой-то страшной перемене, и моя слабая надежда, что им известен способ предотвратить это, увяла.

– Как нам быть? – спросила я их в отчаянии.

За жуткими женскими криками послышался новый звук. Многоголосый блеющий плач, тоненький и пронзительный.

Я видела одного козленка, разорванного ими на куски в припадке безумия. Видела до сих пор, закрывая глаза, их руки, обхватившие его слабенькие ножки. Слышала его беспомощный вопль. Вспоминала бессмысленные и безучастные лица женщин, сомкнувшихся вокруг него. Я проклинала свою трусость и все же не могла заставить себя сойти с корабля и увидеть опять это зверство, совершающееся снова и снова.

Я осталась с менадами, мы стояли, крепко держась за руки. И ждали, когда это закончится.

Глава 40

Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем все стихло. Кошмарные исступленные крики, отдававшиеся в моей голове, перешли в жуткое пение, от которого у меня кожа сползала с костей, а оно сменилось первобытными воплями сумасшедшего веселья. После я услышала плач. Сначала тихий, он усиливался, словно дождь. И наконец наступила тишина.

Я смотрела на перепуганных женщин, обступивших меня. Они явились к Дионису на Наксос в поисках священного убежища. Ради мирной жизни вдали от тех, кто делал их несчастными, заставляя страдать. Не за этим пришли они к нам. В груди моей жидким огнем разливался гнев на мужа, заставившего нас всех рыдать от страха перед ним во тьме корабельного трюма, пока он играет в свои ужасающие игры с аргивянками. Которые просто отказали ему, и больше ничего.

Не позволю такому повториться. Я встала, поднялась, спотыкаясь, на палубу, вдохнула желанный свежий воздух. И обратила лицо к городу.

Дул легкий, свежий ветерок, облака сулили очищающий дождь, заново омывший бы мир. Ни змей, ни бурь, ни обезумевшего бога, вздымающего жезл к небесам, свершая страшное возмездие. Ни женщин. Огромные бронзовые ворота были замкнуты, а тайны города крепко заперты внутри.

На песке стоял беспечный златовласый юноша, ничуть не изменившийся с тех пор, как я увидела его впервые. И так оно и будет, пока не выкипят моря и купол неба не рухнет на землю.

Он поднял на меня глаза. Но разглядеть в них, что он сотворил, я не смогла.

И вот он уже был передо мной, на палубе. Похожий на собственную статую с непроницаемым лицом. Сделать к нему хотя бы шаг я не решалась.

Страшный одинокий вопль разорвал тишину. Городские стены стояли, как прежде, гладкие и непоколебимые, но за этим воплем последовал другой, третий, и наружу выплеснулся многоголосый рев и лязг металла.

– Что там происходит? – спросила я его.

Он улыбнулся, как-то странно изогнув губы, почти кривляясь.

– К битве, полагаю, готовятся.

– Но почему?

Я поверить не могла, что мы преспокойно об этом беседуем. Хотела схватить его за тунику, вытрясти ответы, но не знала теперь, смогу ли вообще притронуться когда-нибудь к собственному мужу.

На мгновение его гладкое лицо будто треснуло, распалось на кусочки от огорчения, но все прошло – я едва заметить успела. Он вздохнул.

– Персей, уж конечно, захочет мне отомстить.

Говорил так, будто это легкое неудобство.

Пересилив себя, я все-таки сделала к нему шаг, хоть ноги дрожали.

– За что? Дионис, что ты сотворил?

Он подошел стремительно, взял меня за локоть, увел подальше от борта. От прикосновения его пальцев я вздрогнула. Он стал чужим, будто в форму моего мужа залили кого-то другого, а что думал – я не могла понять.

Он откинул со лба золотые кудри.

– Я не хотел…

Сердце мое мучительно колотилось.

– На нас что, войско идет? Скажи.

– Войско Персея мне нипочем, – ответил он тут же. – Оставайтесь здесь, я их не подпущу.

Проглотив отвращение, безотчетное нежелание притрагиваться к нему, я обняла его лицо ладонями. Он мог бы стряхнуть меня, как муху, но медлил. Лицо Диониса в обрамлении моих ладоней казалось совсем юным, из-за спины его струился солнечный свет. Он был похож на мальчишку, пойманного за шалостью, – вид и виноватый, и дерзкий одновременно.

– Персей разъярился и устроит большое представление. Мне следовало это предвидеть. Но я все улажу, настоящего вреда он нам не причинит. Однако вам лучше оставаться здесь и не показываться, пока я его утихомириваю.

Как нелепо это прозвучало – впору рассмеяться, хотя если кто и мог утихомирить буйное войско, то, конечно, Дионис. Он ведь, как известно, дарил людям отдых, легкое опьянение рассудка, утешительную радость и дружеское веселье. Откуда только взялось в нем побуждение разгневать целый город, вознамерившийся теперь нам отомстить? А если он не сможет их убедить, что тогда? Я вспомнила, как много лет назад Тесей говорил Федре: знай ты, как поступают армии, не захотела бы увидеть эту самую армию у своих ворот.

– Дионис, объясни из-за чего.

Я родила ему сыновей, годы свои отдала. И если он решил навлечь войну на мою голову, заслуживала объяснений, Дионис это понимал.

Он разнял мои руки, отошел и сказал:

– Я вызвал женщин.

Будто я сама не видела.

– Они не стали слушать, не хотели мне поклоняться. Повторяли слова Персея, отворачивались, отказывались пить вино – мое мерзкое вино, от него ведь один только позор, один разврат. Сказали: не нужны нам твои обряды, и показывать нам ничего не нужно. Все повторяли, что останутся покорными своим мужчинам. – Он помолчал. – И я разозлился.

– И наслал на них безумие, как Гера когда-то поступила с тобой, чтобы выгнать с Олимпа, – сказала я чуть слышно.

Он глянул на меня мельком.

– Ты все сама видела. Я так и сделал. Воззвал к отцу, к Зевсу, и тогда женщины вышли ко мне. Они не понимали, что делают. Я хотел показать им свою силу, показать экстаз. Хотел доказать им…

Он замолчал.

– Козлята? – отважилась я спросить.

Он покачал головой.

– Женщины вернулись в город, в пелене безумия они не ведали, что творят. И принесли не козлят.

Он отвернулся. А я ждала, впившись ногтями в ладонь.

– Мне всегда удавалось их оживить. После всеобщего исступления я всегда их возрождал, целыми и невредимыми. С этим даром и пришел.

В желудке моем зашевелилась тошнота.

– Кого они тебе принесли?

Бездна простиралась меж нами. Он покачал головой – будто бы рассерженно, будто бы именно в этом заключалась удручающая причина некоторой его растерянности.

– Они принесли своих детей.

Не мог он быть моим мужем. Тем ласковым богом с израненной душой, которого я полюбила. Он ведь сам прижимал к груди нежные тельца сыновей и умилялся. Ощущал их неописуемо драгоценную хрупкость. Я яростно замотала головой. Нет. Не может быть.

– Вернуть к жизни человека, который уже на краю… – продолжил он, – это, как оказалось, не то же самое. Может, надо заклятие изменить, не знаю. Но после общего безумия я не смог оживить их детей.

Пасифая. Семела. Медуза. За обиды, похоть и алчность заносчивых мужчин мы платили собственной болью, ослеплявшей подобно блестящему, заново наточенному клинку. Когда-то Дионис казался мне лучшим среди них всех, но теперь я видела, каков он – ничем не лучше могущественнейших из богов и подлейших из людей.

За моей спиной плакали менады, а я и не заметила, как они собрались. Но тихое женское горе заглушил рев армии, поднимавшийся над стенами города, – жаждавшего мести полчища, которое Дионис собирался умиротворить. Я подумала, какую бурю гнева захотела бы обрушить на посмевшего хоть волосок сорвать с головы моего ребенка. А он всех детей в городе истребил. Даже золотой язык олимпийца слов не подберет, чтобы унять негодование, вызванное подобным зверством.

Я не могла даже плакать по этим матерям. Величину необъятной пропасти их страдания и не пыталась постичь. Слезы бесполезны, ущерб от такой боли неизмеримей глубочайшей морской пучины. Хрупкий мир на Наксосе сохранялся лишь потому, что я уверяла себя, будто мой муж дает всем женщинам мира, ставшим жертвами несправедливости, убежище и возможность излить свою боль. Но в конце концов он поистине превзошел и собственного отца – метателя молний, и дядю – сотрясателя земли: даже они никогда еще не сокрушали столько женщин одним махом. Если горе чужое – мерило величия, он мог теперь называться величайшим из богов. Собственную славу исчислить в женских муках и провозгласить себя на небесах легендарным победителем младенцев, истребителем невинных чад.

Крупные холодные капли дождя полетели с неба, забрызгали мое обращенное кверху лицо. Охладили кожу и очистили разум. Я подумала о Евфросине. Страдая от безмерной утраты, как всякая скорбящая мать, она все же нашла утешение на Наксосе, хоть погибшего ребенка вернуть так и не смогла. И многие другие женщины остро нуждаются в таком пристанище – даже не будь волны горя, обрушенной Дионисом на Аргос. Но пристанища они не найдут, пока этот бог правит нашим островом, и не найдут, если Наксос сожгут дотла воины Персея, ведь не сдержи их Дионис – они придут взыскать долг. Придут на Наксос за моими пятью сыновьями. Его сыновьями. Лязгнула бронза – городские ворота распахнулись. Ревущее воинство наступало на нас.

Разум мой уподобился кристаллу – стал чистым, блестящим, холодным.

– Иди, – поторопила я Диониса. – Задержи их, сделай что сможешь. Но не причиняй им боли. А потом не возвращайся – распространяй свой порочный культ, где хочешь. Оставь Наксос мне и женщинам.

Он не взглянул на меня. Ничего не ответил. И исчез.

Затаив дыхание, я повернулась к менадам. И быстро заговорила:

– Я буду добиваться мира. Пойду к Персею просить пощады. Мы, женщины и дети, ничего ему не сделали. Вся вина на Дионисе. Мы не станем расплачиваться за содеянное им. Я пообещаю Персею, что на Наксосе не будут больше совершаться кровавые обряды и жертвоприношения. Мы, женщины и дети, просто будем жить там, ни для кого не представляя угрозы.

Одобрение в их глазах смешивалось с сомнением: удастся ли мне такое?

Я обернулась и ахнула. Черной вязкой волной прихлынуло аргосское воинство к кромке берега. Дионис шагал к бойцам, похожим за своими щитами на жуков, – золотой и огромный. Теперь уж точно истинный олимпиец.

А над полчищем, на вершине отдаленного холма, стоял безошибочно узнаваемый Персей. Сквозь пелену моросящего дождя сиял серебристый щит, а не нем – неприкрытое жуткое лицо Медузы, застывшее в беззвучном крике на стали, к которой она навечно теперь прикована. Нужно было действовать быстро, немедля, пока он не отдал приказ атаковать. Сказать свое слово, прежде чем мой муж нанесет еще больший ущерб, не соизволив подумать даже, что в конце концов от этого опять пострадаем мы.

Я стиснула зубы. Ни доспехов у меня нет, ни другой защиты. А идти надо сейчас или будет поздно.

Я перелезла через борт, прыгнула в ледяной прибой. Вода сбивала с ног, но я шла вперед, глаз не сводя с фигуры Персея.

Дионис заговорил, его неземной голос загремел над бухтой.

– Аргивяне, в последний раз предупреждаю! Сложите оружие, не идите против вашего бога. Станьте моими последователями, и я всех вас помилую.

Он продолжал свою громкую речь, а я бежала со всех ног, глядя только на Персея. Не позволяя себе представлять его армию у берегов Наксоса и ужас на лицах своих сыновей.

Приблизившись к аргосскому войску, я стала протискиваться сквозь строй бойцов, зажатая меж тяжелых накладок из бронзы, пристегнутых к каждой мощной груди. Они недоумевали, говорили что-то, осекаясь на полуслове, наваливались на меня всей тяжестью, выдавливая воздух из груди, и голова моя уже шла кругом. Дождя на лице я больше не чувствовала, только тяжелое дыхание мужчин, их лица заслоняли белый свет, но наконец – о чудо! – я выкарабкалась, тяжело дыша, на свободу.

К подножию холма. Полезла наверх, колючки редких кустов царапали тело. Склон постепенно становился пологим, Персей стоял надо мной, но меня не видел. Я была уже так близко, что слышала, как змеи шипят, извиваясь на голове Горгоны, насаженной на его щит, но, кроме того, слышала и тихий женский голос.

Рядом с Персеем стояла женщина, ростом выше него. Я увидела, как блеснула корона, когда она, склонив голову, зашептала что-то ему на ухо. Обнаженные руки незнакомки сияли белизной.

Я приостановилась, присмотрелась. Глаза внимавшего женщине Персея остекленели.

Она подняла голову, отошла от него. На прекрасном лице мелькнула довольная улыбка. Повернувшись, она посмотрела на Диониса, и большие глаза ее засветились ненавистью. А потом глянула на меня – ослепительно и самодовольно. Гера. Ну конечно, не могла же она не участвовать в битве за собственный город. Давний ночной кошмар ожил, и я, испытав минутную дурноту, вновь ощутила гнетущую тяжесть ее взгляда.

Запрокинув голову, Персей издал громогласный боевой клич. Дионис вскинулся и оторопел, заметив меня рядом с ним. Внизу оглушительно лязгнула бронза, и воины, возопив в ответ, ринулись на моего мужа.

Персей был совсем рядом. Вспомнилось, как он смотрел на меня издалека, через равнину, и между нами, кажется, проблескивало понимание. Я уже открыла рот, собираясь начать переговоры, но глаза его, хоть и смотрели на меня, меня не видели. Неизвестное видение, сотканное Герой, зачаровало его, и ко мне он теперь был слеп. Я протянула к нему руки в отчаянной надежде остановить его, пробудить от этого сна, но он двинулся вперед. Занес огромный меч, готовясь спуститься с холма и ринуться в схватку, а я, отскочив в сторону в тот самый миг, когда он развернул серебристый диск щита, взглянула, не успев отвернуться, прямо в искаженное лицо в самой его середине.

И взгляд ее сомкнулся с моим. Я ожидала увидеть зеленые глаза, цвета холодной плоти змей, извивавшихся у нее на голове. Но глаза эти были голубыми, как безоблачное небо, как безмятежный океан. Неиссякаемый колодец печали, сапфировая грусть, на удивление нежная. Шум битвы затих, превратился в слабый гул, отдалявшийся с каждой минутой. Я подумала, что надо бы опять попробовать остановить Персея, но ноги так отяжелели. Краем глаза я видела, в далеком далеке, пламенеющую золотую полосу, но повернуть голову и посмотреть на нее не могла. Тело каменело постепенно – будто медленно наползала волна, холодная, сковывающая, а он тем временем переместился и оказался передо мной. Звуков больше не было, и рот мой застыл, глупо разинутый от страха, поэтому я не могла произнести его имени, хоть замедлявшийся разум и узнал его.

Я заметила – и поразилась, но лишь едва ощутимо, – что он плачет.

– Ариадна, – сказал он.

И провел пальцами по высеченной из камня поверхности моего лица, но прикосновений оно уже не чувствовало.

Я понимала, что мы не в гуще битвы, что он каким-то образом вознес меня над ней. Позади его лица было лишь чистое небо. Он опять заговорил, но я ничего не слышала. Прижался лицом к моему лицу – бессмертной плотью к холодному камню. Его боль еще проникала в мой разум, который исподволь захватывала неподвижность. Да, я почувствовала рваное биение этой мучительной боли. Скорбь бога. И поняла тогда, что он ничего не может поделать. Откуда-то из сгущающегося тумана мыслей извлекла образы детей, вытянула на передний край гаснущего зрения и увидела всех нас снова вместе, как когда-то.

Промежуток длиной в десять замирающих ударов сердца. Наше последнее объятие.

А потом Дионис отстранился от меня, решимость успокоила его черты, изгладила муку с лица, и оно превратилось в то самое, так хорошо мне знакомое.

Он легко взмахнул рукой – это движение я видела уже, но лишь однажды. Много лет назад таким образом он забросил мою свадебную корону прямо на небо. Я думала, она сгинула в пучине моря, но он сказал: посмотри в ночную высь, вон она, и будет теперь светиться там вечно.

Я не услышала его слов, но сказать он мог только одно.

Прощай.

Глаза мои ничего не выражали, но я беззвучно отвечала ему тем же – пока твердело и застывало последнее движение крови, пока последний проблеск мысли обращался в камень, – и надеялась, что он это понял.

Эпилог

Я парю в чернильной тьме. Если посмотрите снизу, увидите лишь крапинку света, а на самом-то деле это яркое пламя. Я вспыхиваю, когда Гелиос направляет свою колесницу вниз, за линию горизонта, – мерцающий, переливчатый алмаз в самой середине короны. Мысли мои теперь неспешны и тяжеловесны, перекатываются в самом сердце вечности, но жизнь, проходящую внизу, я вижу целиком.

Моих сыновей, выращенных, как их отец когда-то, ласковыми менадами. Бремя бессмертной крови не легло на них проклятием, они безмятежны и известности не жаждут вовсе. Продолжают вести тихую, ничем не примечательную жизнь, а это величайший подарок из всех возможных. Когда придет время, Гермес тихо проводит их вниз, к тем сумрачным берегам, и они перейдут в царство Аида без сожалений, без тоски по легендарной славе. Дионис оставил Наксос после того, как достиг с Персеем мира и щедро возместил аргивянам ущерб. Братья продолжали соперничать, но кровь не проливалась больше, и постепенно пыл этой борьбы за первенство угас. Дионис занял трон на Олимпе, а наш остров достался женщинам.

Здесь, наверху, плавая в беспредельной тьме, я слышу их молитвы – женщин с Наксоса и Крита, из Афин и Аргоса и всякого удаленного уголка земли. Они обращаются ко мне, когда претерпевают родовые муки, когда вступают в величайшую борьбу человечества, привлекая всю свою решимость и настойчивость до последней капли, дабы зажечь новый свет во вселенной; они просят меня помочь вывести детей на белый свет, в безопасное тепло влажных материнских рук. И я слышу их под темным куполом ночного неба. Обращаю к ним свой свет, купаю их в неугасимом сиянии, всех до одной созываю, чтобы поделиться нашей общей неистощимой силой.

Благодарности

Составить список благодарностей, мне кажется, почти невыполнимая задача – не знаю, с чего и начать, ведь появлению этой книги, как я теперь понимаю, содействовало множество людей. Поэтому начну с сердечных извинений перед всеми, кого забыла упомянуть. Миллион раз я от нечего делать составляла этот список мысленно, а сейчас, когда и правда нужно приступить к нему, слов не подберу, чтобы выразить свою признательность.

Прежде всего должна поблагодарить моего необыкновенного агента Джулиэт Машенс. Ей показались многообещающими и наша первая встреча, и мой ранний набросок, благодаря ей я поняла, что в нем нужно изменить и как. Джулиэт изменила и мою жизнь, и это не преувеличение.

Огромная благодарность также замечательному коллективу Wildfire Books. Почетно работать с людьми, настолько преданными своему делу и настолько влюбленными в книги. Мой прозорливый редактор Кейт Стефенсон неизменно воодушевляет меня, и мне невероятно повезло, что над “Ариадной” колдовала именно она. И в США у меня потрясающий редактор – Кэролайн Блик из Flatiron Books. Большая честь, что такие талантливые женщины продвигают мою книгу. Благодарю также моего редактора-стилиста Шан Морли Джонс, чья скрупулезность и внимание к деталям просто поражают. И спасибо сотрудникам отдела авторских прав – с вашей помощью “Ариадна” отправилась путешествовать по миру.

Я хотела написать древнегреческий миф, в котором женщины выйдут на первый план, а значит, должна поблагодарить множество ярких, вдохновляющих женщин, повстречавшихся мне не жизненном пути. Моих коллег по отделению английского языка в школе Хонли (Кэролайн, Рейчел, Сару, Сурьяну, Клэр, Эмму, Люсинду и Николь) – они верили в меня и поддерживали меня долгие годы. Я многому у них научилась и очень рада, что нам довелось познакомиться. А еще мне повезло с друзьями, приобретенными в детстве, в школе, на работе и после рождения детей, в один голос и беспрестанно призывавшими меня писать.

Особая благодарность Би, которая и находясь по ту сторону Атлантики была со мной на протяжении всего пути “Ариадны”, и Кларе, Фионе, Джоанне, Джо и Шону за многолетнюю дружбу.

Эта книга строится вокруг отношений сестер. И моя жизнь строится вокруг отношений с сестрами, Салли и Кэтрин, они – неиссякаемый источник утешения, мудрости, веселья и любви.

А еще мне посчастливилось выйти замуж за человека из замечательной, отзывчивой семьи. В особенности я благодарна своей свекрови Линн – за очень многое, не в последнюю очередь за la petite maison[2] в Нормандии, где был написан финал “Ариадны”.

Мои родители, Том и Анжела, верили в меня безгранично, их любовь и поддержка всегда придавали мне сил.

И наконец, спасибо Алексу за то, что он совсем не похож на мужчин из этой книги. Напротив, для меня он лучший.

Примечания

1

Перевод с латинского С. Ошерова.

2

Маленький домик (фр.).

Content

Дженнифер Сэйнт
Ариадна

Пролог

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Часть вторая

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Часть третья

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Часть четвертая

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Эпилог

Благодарности

Примечания