Крис МакКормик

Братья

Chris McCormick

The Gimmicks

© 2020 by Chris McCormick

© Светлов И. М., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2022

* * *

Посвящается Мейрид

Чтобы стать самим собой, нужно много репетировать.

Уильям Сароян

Голос из неизвестности

«Ты не можешь объяснить боль – только лишь почувствовать ее…» Это я усвоил от великого Дэйва Финли, ирландца, который с грохотом клал на стол руки своих соперников при помощи «Кельтского креста», а потом, завязав с этим делом, отправился куда глаза глядят в поисках спокойного паба. Однако покоя он не обрел. Его донимали толстопузые дураки и прочая шушера, пытаясь оспорить смысл и чистоту рестлинга. Дэйва честили гомосеком, но чаще всего говорили, что он занимается надувательством. Каждый такой комментарий сдергивал Дэйва с барной табуретки. Он хватал обидчика за большой палец руки и говорил:

– А вот теперь слушай. Ты сейчас говоришь своим друзьям, что я издеваюсь над тобой. Хочешь, я просто надавлю на твой палец, и они поймут, что тебе действительно больно.

И он действительно нажимал на палец, да так, что тот становился красным, словно человеческий язык, а обладатель конечности начинал визжать и просил отпустить. Но Финли и не думал отпускать – знай насвистывал какой-то веселый мотивчик. Вокруг собирались зеваки, наполняя бар сдержанным смехом. Друзья жертвы приходили в смущение, полагая, что все это постановка, прикол, шутка… И тут Финли переставал насвистывать и одним щелчком ломал придурку палец. Словно зуб вырывал. От Кёльна до Осаки, от Канзас-Сити до Перта в местных пабах было полно таких, кто называл рестлинг надувательством, а потом судорожно засовывал покалеченную руку себе в карман. Слушайте, может, это и есть великое наследство мистера Финли – сотни поломанных рук, засунутых в карман джинсов, словно свидетельство того, что рестлинг вполне имеет право на существование, что Финли вовсе не шарлатан и что его жизнь и его боль вполне реальны?..

Часть первая

Глава первая

Кировакан [1], Армянская ССР, 1973 год

Холмы разрезала длинная грязная дорога, делившая пастбища на две половины. Скотина в поисках корма разбрелась, оставив братьев наедине друг с другом. Да нет, не наедине поначалу. Один из них остановился, чтобы глотнуть льющейся с неба дождевой воды и дождаться отставшего брата. Все равно сапоги облепила грязь и идти было трудно.

Они были не родными братьями – двоюродными, и это совсем другое дело. Им было по семнадцать, и различала их только разница в росте. Один был выше другого. При таком дожде сложно определить, кто именно, да и какая разница, да? За те два года, что они прожили вместе, им удалось как-то объединить судьбы. Брат брата стоит… Так и есть.

На околице им махала рукою старуха. Даже сквозь ливень парни поняли, что это была Сирануш. А кто еще? Только у нее были рыжие волосы, пусть и тронутые сединой.

Укрывшись вместе с нею под металлическим навесом, один из братьев спросил:

– Ну, как он?

– Все еще говорит, – ответила старуха, подразумевая своего мужа Ергата.

Старик восьмидесяти восьми лет сидел там же, под навесом, поглаживая потертые шляпки латунных гвоздей на подлокотниках своего кресла. Кресло один из братьев – тот, что был повыше, – вытащил под навес еще три дня назад. Чтобы старик не замерз, Сирануш набросила ему на ноги колючее шерстяное одеяло, а на плечи – серое пальто.

Братья поочередно наклонились, чтобы поцеловать старика в щеку. Тот не обратил на них никакого внимания. Сидел и рассказывал о своей юности. О геноциде. Он называл это Катастрофой. Сирануш слышала его истории тысячу раз за прошедшие полвека, но только недавно сдалась и уже не просила мужа заткнуться. Правда, теперь он рассказывал уже по-другому, более подробно, ибо он умирал, и, умирая, ясно помнил, как ему удалось победить смерть.

Навес дрожал от молотящих по нему капель дождя. Весна в Кировакане выдалась очень уж шумной от постоянных ливней. Чтобы тебя услышали, приходилось говорить человеку прямо в ухо.

Оба брата любили зиму. Зимой тихо падал снег и насыпал такие сугробы, что можно было спокойно добраться до небес. А как только выпадал снег, начинал работать ведомственный курорт, и жители деревни то и дело собирались толпой, чтобы поглазеть, как приехавшие туристы устремляются к вершине горы, словно ангелы, а потом слетают с нее. Зима означала, что в их деревушку придут русские и грузины и дети смогут покататься на настоящих лыжах. Но сейчас была весна, и горные склоны стали зелеными, напоминая кладбище. С северной стороны хозяйственные постройки и стволы деревьев начал покрывать нитевидный мох. Между кирпичами появились тяжи плесени, затянувшие также дровяники и курятники. В лужах плавали маленькие островки из водорослей, окруженные пеной. Все из-за дождя. Дождь не переставал. Дождь шел дни напролет. Что ж – весна в Кировакане.

– Пахнет… – произнес старик, и братья наклонились, чтобы разобрать слова.

Ергат не хотел умирать в доме, потому-то они и вынесли его под навес, чтобы он мог слышать шум и запах дождя. В этих местах протекала его юность, и Ергат рассказывал свои истории, которые подхватывал ветер, словно семена.

– Теперь он поэт, – пробормотала Сирануш.

Она вилась вокруг мужа, как огненный сполох. Рыжие волосы и веснушки – ну кто мог бы признать в ней армянку?

Поговаривали, что когда-то она была обычной армянской девочкой: черные как вороново крыло волосы и нежная кожа. Но случилось так, что однажды ее отец – человек злобный по натуре, – уличив Сирануш в каком-то мелком проступке, сказал ей, что лучше бы она не рождалась на этот свет. И девчонка исчезла. Ее не могли найти в течение трех дней, а когда она появилась, то и сама толком не могла объяснить, где ее носило. Но четко сказала, кто был с нею – ангелы. Ангелы забрали ее в ту же ночь, чтобы наказать отца. Ангелы были совсем молодыми, почти подростками, но уже успели разочароваться в человеческом племени, мелочном и мстительном. Эй, послушайте, разве можно винить в чем-то ангелов?

Но тем не менее даже те, кто относился к Сирануш хорошо, не мог не признать, что история была неправдоподобной. Кто может доказать твои слова? – спрашивали ее. Единственный, кто поверил и чье мнение в данном случае действительно имело значение, был ее отец. Когда Сирануш наконец вернулась, он держал ее на руках, плакал и смотрел ей в лицо. Она рассказала ему свою историю, и он поверил… Сирануш вернулась такой же, как и была, но только волосы ее сделались рыжими, и по лицу рассыпались веснушки.

С той поры отец стал следить за своими словами и уже не обижал ее.

Так, ладно. Сирануш позволила своему мужу вспоминать прошлое. А что? Пусть в полной мере насладится ролью местного историка. К тому же каждый должен услышать лекцию историка-армянина на его родном языке. О, это было одновременно возвышенное и эпическое повествование. Словно корабль заходил в гавань.

– Сначала, – говорил Ергат, – турки пришли изымать у нас оружие…

Тогда у него была первая семья – жена и маленькая дочь. Жили они недалеко от Вана, что в Турции. Был тысяча девятьсот пятнадцатый год, и Ергату исполнилось тридцать.

– Вот тогда и пришли турки, – говорил Ергат. – Чтобы нас разоружить.

Оба брата, словно два низверженных ангела – и высокий, и другой, пониже, – наклонились к старику, чтобы лучше разобрать слова. Как и положено каждому армянину, они знали все о Катастрофе. В этом смысле их жизнь была сродни усикам плюща, ползшим по каменным стенам. Каждое новое воспоминание выжившего в Катастрофе давало им возможность зацепиться за новый выступ.

Ергат рассказывал, что у него вообще не было оружия. «Только трусу нужно ружье», – думал он тогда. Но остальные жители деревни поспешили сдать требуемое к озвученному турками сроку. Ергату нечего было сдавать, не в чем каяться – и он, нарядившись эдаким щеголем, спокойно остался дома пить кофе. Он даже велел своей дочери, которой было тогда всего десять, налить ему порцию коньяку.

Но турецкие власти не поверили ему. Солдаты говорили, что знают, где Ергат прячет оружие, и обвиняли его в неповиновении. Они говорили, что он может использовать свое ружье, которого на самом деле не было, против турецких военных.

Турки подозревали Ергата в том, что он относится к тем армянам, которые русских любят больше, чем их, турок. Тогда Ергат со смехом сказал им:

– Идите вы все к черту, и русские, и турки!

Однако турки не оценили его юмора. В полночь, когда уже все в деревне спали, к нему в дом вломились, вынеся входную дверь, и арестовали. После этого Ергат узнал одно турецкое слово, которое врезалось ему в память, как выстрел: «фалака». Оно означало старинную пытку, когда человека бьют палками по подошвам ног. Турки мучили Ергата, одновременно угрожая убить его дочь и жену. Ергат вынужден был сказать, что у него есть ружье, что он его спрятал. Он обещал принести ружье на следующий день к двенадцати часам. Ради спасения жизни пришлось соврать… Турки поверили ему и отпустили. Ергат полз к дому через всю деревню. Когда он добрался до двери, был в таком состоянии, что жене с дочерью пришлось самим усаживать его в кресло.

Старик приподнял ноги, словно возлагая на воображаемую подушку. Затем он рассказал, как попросил жену принести зеркало. Та плакала, что его ступни стали похожи на собачьи лапы – волдыри одни, и те в крови. Ему хотелось посмотреть.

Невольно оба брата взглянули на ноги старика. Шестьдесят лет прошло, но даже кожаные чувяки не могли скрыть следов того избиения – настолько деформировалась стопа.

В Кировакане говорили, что некогда у Ергата был великолепный голос. Обычно Сирануш аккомпанировала ему на дудуке – древнем инструменте, без которого невозможно представить армян. Но теперь, когда он был на пороге смерти, единственной его песней стала нестройная, бесконечно мучительная повесть о депортации, о скитаниях по сирийским пустыням, о насилии, о пытках и казнях, о трупах, плывших по реке Евфрат… словно цветы или мусор, – аллегория зависела от того, как много успел к этому моменту выпить Ергат. Он называл мертвых несчастными душами, сравнивал с теми, кто переплывает Стикс на лодке Харона.

Ноты его мелодии могли варьировать, но сама песня оставалась той же. Деревенские тетушки надеялись, хоть это было и грешно, что старик наконец преставится. Эх, чем раньше, тем лучше…

– Про оружие-то я им соврал, – снова сказал Ергат мальчишкам. – Но я обещал принести ствол в комендатуру, хотя не мог стоять на ногах. Не исполнить своего обещания я не мог. Поэтому рано утром я велел дочери идти и купить ружье. Будь Господь ко мне более милостив, у меня был бы сын, которого я смог бы послать на это дело. Жена упаковывала наши вещи, прятала семейное серебро. Глупость, как оказалось… А дочке я сказал, чтобы она шла в соседнее село, где жил мой давний друг-турок. Он мог нам помочь. Я вложил ей в кулачок деньги, и она отправилась в путь. Думаю, она так крепко сжимала монеты в ладошке, что они должны были отпечататься на ее коже. Много лет потом я разглядывал ручки маленьких девочек, надеясь увидеть эти отпечатки.

Под навес забрела курица. Еще раньше, в тот же день, Сирануш изловила такую же и свернула ей шею. Процесс напоминал выжимание мокрого полотенца, пока голова птицы не откинулась назад. Затем Сирануш ощипала тушку и выпотрошила, пока Ергат блаженствовал в своем кресле. Старуха удалилась в дом и вскоре вынесла мужу его любимую еду – жареную куриную ножку. Тот сначала съел мясо, а потом принялся за кость, положив ее в рот, отчего щека оттопырилась.

Сирануш спросила мальчишек, хотят ли они есть.

– Ты лучше спроси их, – отозвался Ергат, – что они думают о моих зубах? У меня никогда не было кариеса, да и о зубной боли я ничего не знаю. Идеальные зубы! Притом что мне уже почти девяносто…

Маленький брат вытер свои очки о рубашку и спросил Сирануш:

– А на что ему такие зубы, если турки остались?

Та пожала плечами:

– Думаю, он сам вам объяснит. Он же не рассказывает, а разъясняет.

– Истории, связанные с армянским народом, всегда требуют разъяснений, – заметил Ергат, не вынимая кости изо рта.

– Что, даже для армян?

– А, они не армяне. Они советские люди.

– Нет, в первую очередь мы – армяне, – произнес коротышка в очках.

– Может, и да. – Старик вытащил изо рта куриную кость и стал размахивать ею наподобие дирижерской палочки. – А может, и нет. Но, как бы то ни было, вот вам хороший совет – никогда не выбрасывайте кости. Грызите их, ешьте. Неважно – курица, говядина, свинина… Когда моя мать готовила, я просил ее оставить мне кости. В детстве я перемолол больше костей, чем любое кладбище. Тому же я научил и свою дочь. Когда меня посадили, а турки погнали моих через пустыню, дочке приходилось грызть кости павших животных. А иногда она съедала пару-тройку зерен, вытащенных из конского навоза, и такое случалось. Но я надеюсь, что мне удалось натренировать ее в этом деле… укрепить ее зубы. Другие дети, скорее всего, мучились от голода, но моя дочь питалась на славу… словно королевна на званом пиру. Да, она была подобна собаке, стервятнику, мыши – но перемалывала все кости в труху.

– Если вы позволите спросить, – наклонился к старику высокий юноша, – что же случилось с вашей дочерью?

Ергат не мог ответить на этот вопрос. Его дочь могла принять ислам и поверить, что она – турчанка. Если выжила, конечно. Но кто знает об этом? Ергат мог только догадываться…

– А как ее звали?

Старик зашмыгал носом, словно вторя дождю. Потом покачал головой, обсосал до конца кость и вздохнул:

– Я не помню…

– А как же вы выжили? – спросил брат поменьше. – Я слышал, турки уничтожили всех армян-мужчин.

Сирануш неловко шлепнула его ладонью по лицу. Сказала, что Ергату надо бы немного вздремнуть.

– Оставим конец истории на завтра, – пояснила она.

Знала ли она, что ее муж проживет так долго? Возможно… Но он сильно устал, и она понимала это лучше, чем он сам. Сирануш сама закончила его рассказ.

Они встретились в тысяча девятьсот семнадцатом в лагере для беженцев. Она носила на голове платок, чтобы ее рыжие волосы не привлекали удивленных взглядов. Ергат тоже повязал голову и одевался в женскую одежду, чтобы спасти себе жизнь. Он считал это постыдным, однако Сирануш была другого мнения на сей счет. Жизнь… Она понимала это, как никто иной.

Теперь, на пороге смерти, ее муж рассказывал свою историю каждому в мельчайших подробностях. И Сирануш не хотела, чтобы он снова пережил это бесчестие.

К креслу подошла приблудная собака и, облизываясь, с интересом уставилась на старика. Брат, что был поменьше ростом, надулся. Ему хотелось услышать, как Ергату удалось сбежать от турок. Сирануш прошептала ему: «Завтра он тебе сам расскажет». А потом, в качестве компенсации, предложила кое-что получше, чем воспоминания старика. Она расскажет братьям – точнее, двоюродным братьям – историю о будущем.

– Пусть себе спит, – сказала она. – А я сейчас вернусь.

Сирануш исчезла в доме и вышла, держа в руках миску с молоком. Затем внимательно вгляделась в поверхность молока, по которой побежала мелкая рябь. Перекрестилась.

– Я вижу здесь кое-что… О, я хорошо умею провидеть, я одна из лучших в этом деле… Но таких становится все меньше и меньше. Какой стыд! Так, я вижу, что вы оба полюбите одну и ту же женщину. Бог ей в помощь! Но не представляю, кому из вас она ответит взаимностью. Здесь одно лишь имя… О, здесь мало приятного – к счастью, мне не придется быть этому свидетелем! Что еще? А самое главное: только один из вас настоящий армянин. Другой же покажет, что он дешевая подделка.

– И это говорит женщина с рыжими волосами! – воскликнул низенький.

Сирануш засмеялась и поставила миску на пол, где уже принюхивались кошки. Затем, жалея промокшую, но терпеливую собаку, осторожно вытащила из руки своего дремавшего мужа куриную кость и бросила ее дворняге. Та поймала кость на лету, и, казалось, даже сделала легкий поклон, перед тем как убежать и насладиться угощением.

Братья внимательно смотрели друг на друга, словно изучая. Они вроде были одинаковыми, но в то же время разными, словно их похитили во младенчестве и что-то поменяли в них. По пути обратно в город тот, кто был повыше ростом, пошутил, что ангелам небесным нужно было бы поселить эту рыжую старуху где-нибудь в Ирландии или Америке, уж там-то она вполне могла найти себя.

Когда они уже стояли на центральной площади Кировакана, низенький снял очки и стал протирать полой рубашки.

– Вот я бы ни за что не позволил, – начал он, – ни за что бы не позволил арестовать меня, да еще и бить по ступням… Ни за что бы не позволил забрать мою родную дочь!

Он водрузил очки на нос, и за линзами его глаза сделались огромными. Около носа прилипла выпавшая ресница. Высокий заметил ее и протянул пальцы, чтобы смахнуть.

Глава вторая

Округ Кинг, Вашингтон, 1989 год

Удивительно, как охотно всплывают в голове воспоминания во время длительного путешествия… Они принимают отчетливые формы, словно дым на морозе. Я уверен, что многие в этом мире смогут понять: долгая дорога тормозит процесс забывания, так что путешествия – это божественный дар. Однако дело в том, что сам я забываю намеренно, и это потребовало от меня многих лет тяжелейшей душевной работы, так что для меня путешествия опасны. В дороге я чувствую угрозу, что прошлое снова всплывет. Именно поэтому много лет назад я фактически превратился в отшельника, именно поэтому мне так страшно выдвигаться в дальний путь.

Разумеется, эта поездка не была моей личной инициативой. Проработав большую часть своей жизни в борцовском спорте, исколесив всю страну, от штата к штату, я в конце концов решил осесть неподалеку от Сиэтла – там, где прошло наше с братом детство. Завел себе кошек. То, что было до этого, почти никогда не тревожит меня, за исключением разве что торжественных приемов, когда ветеранов, наподобие Бадди Роуза или Датча Сэвиджа, ну, и нас, динозавров калибром поменьше, загоняют в спортзал какой-нибудь школы – пятнадцать долларов за фотографию со звездами. Раз в пару лет могли также позвонить парни, у которых я был менеджером, – Микки Самодельщик Старр или хамоватый Джонни Трампет. Прошлое кажется мне мухой в янтаре. Иногда я сомневаюсь, что все это действительно происходило со мной. Эти истории пересказывались так часто, что вполне могут сойти и за мифы.

Нет и нет, сейчас для меня важнее всего – кошки. Точнее, их разведение и продажа. Буквально на днях мне удалось продать целый помет золотоглазых метисов: мейн-кун и сиамская кошка (нос поплоще, и характер более-менее) – заработал я на этом куда больше, чем за полтора месяца разъездов из штата в штат.

Вообще, я никогда не чувствую себя одиноким, даже если прогуливаюсь возле доков, откуда целую вечность тому назад мой младший брат отправился в Корею. Я счастлив – у меня есть кошки, клиенты, дом, океан и пурпурная дымка этого мира… Видите ли, после стольких лет занятия борцовским спортом мало кому удается обрести душевный покой. Так что мое путешествие – отнюдь не попытка воскресить в памяти дни моего триумфа в спорте. Я не хотел бы возвращаться к образам тех, кого мне удалось пережить, тех, кто душил свою личную боль алкоголем, наркотиками или еще чем похуже. Все эти кошмары и ужасы могут казаться реальными, но иногда даже самая правдивая история может стать похожей на вымысел. Тем более что мне было бы крайне затруднительно оправдать смерть, убийства и прочее. Но нас так учили – защищай себя, своего товарища и свое дело.

Так что нет, тут дело было не в спорте. И кошки тут, в общем-то, ни при чем. Мое путешествие началось с того, о чем я вообще не имел ни малейшего представления. То есть – с женщины.

Она позвонила мне в декабре 1988 года. Вернее, как раз на Рождество. Я почему так хорошо помню дату – именно в тот праздничный день я отправился гулять в доки. На месте крейсера «Джуно» стоял белоснежный круизный лайнер. Может, от этого пирс выглядел убого, а барашки на волнах напоминали выбившиеся из разношенных петлиц нитки.

Я основательно замерз, но настроение у меня было лучше некуда. Вернувший домой, я с удивлением обнаружил, что лампочка автоответчика на телефоне мигает темно-красным цветом. Необычно, чтобы в праздник кто-то позвонил с таким вопросом, но еще необычнее было то, что женщина говорила с каким-то странным акцентом. Я никак не мог понять – то ли арабский, то ли еврейский… Но как только она назвала интересующую ее породу кота, я понял – персидский, фарси. Она сказала, что у нее есть маленькая дочка, которая мечтает о домашнем питомце, но страдает сильной аллергией на кошек. От одной из моих клиенток она узнала, что кошки породы энджел хейр [2] – даже длинношерстные – являются гипоаллергенными, и вот теперь она желала бы посмотреть на них. Сама дама проживала в Лос-Анджелесе, но собиралась прокатиться вдоль побережья. Она оставила свой телефон и домашний адрес: 700, Оранж-Гроув-авеню, на тот случай, если я отвечу ей письмом. И еще имя – Мина.

Утром на пирсе я был совершенно один, если не считать переодетого в Санта-Клауса проповедника из Армии спасения, который, завидев меня, сразу же вытащил руки из карманов и зазвонил в колокольчик. Я выгреб все, что у меня было, и положил в его ведерко. Мелочь, конечно, но Санта сказал мне: «Да благословит вас Бог!» И хотя сам я неверующий, в тот момент мне показалось, что проявленное к незнакомцу участие делает меня чуточку святым.

Вероятно, что-то похожее я ощутил, когда поднял телефонную трубку, чтобы перезвонить Мине. Она ответила сразу, и я услышал на заднем плане смех, также звучала музыка, показавшаяся мне загадочной. Мина спросила, когда она может приехать посмотреть котят. Я ответил, что ехать до меня – путь не близкий, от Лос-Анджелеса-то до Сиэтла. А в наши дни время – деньги. И что неподалеку от нее есть еще несколько кошачьих заводчиков, которых я могу ей порекомендовать. В ответ она как-то недовольно клацнула зубами, и я тут же почувствовал себя дураком, взявшимся объяснить взрослому человеку размеры Америки.

– Вы будете дома, если я приеду через три дня? – спросила она.

– Да, мэм, прошу прощения! Счастливой поездки, – произнес я в трубку.

А что еще я мог сказать?

Через три дня на грязнющей дороге, ведущей к моему дому, остановилось зеленое такси. Я выскочил наружу с зонтиком наперевес, чтобы встретить гостью.

Зная, что она приедет, я с усердием чистил пристройку, где жили мои кошки, и граблями прочесал траву около нее. Но я никак не мог предполагать, что дождь так размоет места, где привыкли гадить мои питомцы. Дело не в этом. Едва увидев, как она морщится от мерзкого запаха, я сразу понял, что приехала эта Мина отнюдь не за котенком. Но я все талдычил ей об оставленном для нее кошаке – пока еще безымянном американском кёрле черной масти.

– Вот, гляньте, – сказал я и буквально вылил живой комочек ей в руки, словно бульон в чашку переливают. – По-моему, он чем-то на вас похож, – добавил я, имея в виду, что кошачьи шерстинки на ушках напомнили мне модную дамскую прическу; со мной такое бывает – я уже давно привык сравнивать людей с кошками.

Однако женщина осталась холодна к моему комплименту и сразу спросила:

– А вы кофейный человек?

Говорила она по-английски, но подобный оборот заставил меня зависнуть, прежде чем я понял вопрос. Мина поинтересовалась, люблю ли я кофе, не против ли выпить чашечку с ней. Впрочем, я понял, что ей не нравится в помещении для моих любимцев.

– Ступайте за мной, – сказал я, но, прежде чем последовать в указанном направлении, она подошла к такси и что-то сказала водителю.

Пока я варил кофе, Мина задавала дежурные вопросы: как кормить? каков размер взрослого кота? какой у кёрла характер? – а я предлагал ей варианты имени для животинки.

– Правильно подобранное имя очень важно, – поучал я. – Это позволит котенку развиваться.

Женщина подошла к камину и стала рассматривать фотографию сорокалетней давности, на которой были изображены моя бывшая жена и брат Гил, сидящие рука об руку. На каминной полке лежал мой чемпионский пояс. Мина осторожно прикоснулась к нему, затем еще раз. Помолчав, спросила, готов ли кофе. Когда я вернулся из кухни, она сидела, положив подушку на колени, чтобы обороняться от кошек. Три из них с интересом посматривали на нее, притаившись под подлокотником. Я поставил чашки с «фолджерсом» на стол так, чтобы их не свернули кошки, – привычка, однако.

– Здорово, что вы решили приобрести котенка для вашей дочери, – сказал я. – Но вы, судя по всему, совсем не любите кошек.

– Когда-то я их любила, – отозвалась женщина. – Но, мистер Крилл, я должна сказать вам правду.

– Правду о чем? – спросил я, подыгрывая ей.

– Я приехала к вам не за котенком.

– Так, минуточку. – Я встал и скрестил руки на груди. – Тогда скажите, зачем?

– Вы ведь Терри Крилл, да? Энджел Хейр?

Она сунула руку в карман и достала черно-белый флаерс. Его края от старости замахрились, словно афишку погрызло само Время. У меня было чувство, что я заглянул внутрь застывшего янтаря. Большой Олимпийский зал, что в центре Лос-Анджелеса, 1979 год. Буян Родди Пайпер и Плейбой Бадди Роуз – главные бойцы того вечера. Под их фотографиями более убористым шрифтом указывались (без фото) поединки таких ребят, как Молния Паттерсон и Монгольский Топтун. И уже ниже было напечатано таким мелким шрифтом, что мне пришлось поднести флаерс к лампочке: Броубитер и его менеджер Терри Энджел Хейр Крилл».

Я взмахнул своими собранными в хвост волосами, совсем как раздраженная кошка. Кстати, не перекрасить ли мне шевелюру снова в белый цвет?

– Что вы имеете в виду? – удивился я. – Я, по-вашему, еще гожусь для этого?

Прошло ужасно много времени с того дня, как меня навещал последний фанат. Правда, эта женщина не была похожа на поклонницу – на ней не было футболки с какой-нибудь моей крылатой фразой. Но все же я был польщен тем, что она узнала меня, и уже искал глазами ручку поприличнее, чтобы подарить ей автограф, и тут понял, что глубоко заблуждаюсь.

– Броубитер, – сказала она.

Только сейчас я заметил на ее пальце обручальное кольцо.

– Вы ведь были его менеджером, да? А как его звали по-настоящему? Его имя?

Во многих отношениях я не такой уж приверженец старых традиций, но в одном остался тверд: я свято соблюдаю принцип «кейфеб», призванный поддерживать иллюзию реальности боя в профессиональном рестлинге. Сейчас многие разоблачают этот бизнес, но дело в том, что с десяток моих товарищей лишились жизни, отстаивая эту иллюзию, и из-за них я не мог просто так раскрыть секреты индустрии первой встречной дамочке, которой вдруг приспичило стать детективом.

– Броубитер, – сказал я, – был тем, кем он был, как на ринге, так и вне его, – мерзким, отвратительным типом, наихудшим из всех иностранных монстров, с кем я работал.

Нетронутая чашка кофе все еще стояла посреди стола.

– У меня есть молоко для кошек. Если не любите черный кофе, могу принести.

– Нет, – ответила женщина, забирая афишку и пряча ее в карман пальто. – У меня на родине кофе пьют малыми порциями. И только черный и крепкий.

Ее акцент я определил неправильно. Откуда она родом, я понял, как только она спросила меня про Броубитера. Но что было еще важнее, я понял, с какой целью она приехала ко мне.

– Вы заплатили таксисту за ожидание? – спросил я.

Она кивнула и вышла, а когда вернулась, наконец сняла пальто и сказала:

– Он переехал в мой город совсем мальчишкой. Мы росли вместе.

Я хотел было ответить, что мы тоже росли вместе, но побоялся, что она подумает, будто я высмеиваю ее английский. Хотя это была сущая правда – Броу и я действительно вместе росли, пусть он и был наполовину младше меня. Я был одним, когда мы познакомились, и стал совсем другим, когда наши пути разошлись.

– Вы из… СССР? – спросил я ее.

– Да. Из Армении.

В углу дивана Фудзи, самая старая моя кошка, поймала маленького черного кёрла и стала вылизывать ему ушки. Мина заметила это и улыбнулась. На ней был свитер, и она все время теребила воротник. Скорее всего, она одного возраста с Броубитером, то есть лет тридцати двух. У нее было светлое лицо, нос – ну в чистом виде конфета «Херши Кисс», и огромные глаза с густыми ресницами. Я мог бы влюбиться в нее, будь я молодым русским эмигрантом, а не старым американским балаганщиком.

– Вы с ним поддерживаете связь? – спросил я как можно небрежнее.

– Нет, последний раз я разговаривала с ним в восемьдесят третьем. Может, вы знаете, где он сейчас.

Но дело-то было в том, что последний раз я видел Броу гораздо раньше. О чем и сообщил Мине, рассказав, как мы колесили с ним два года по дорогам Америки, а в восьмидесятом, когда мы остановились в каком-то городке неподалеку от Гринсборо, Северная Каролина, он взял и исчез. Я не стал выкладывать ей полностью эту историю – я вообще никому об этом не говорил.

Мина оглядывала мою гостиную. Вдоль одной из стен стояли обтянутые ковролином кошачьи домики. Дубовые полки пестрели корешками грампластинок, принадлежавших моему брату.

Я пересел на другой конец дивана.

– Вы женаты? – вдруг спросила Мина. – Дети есть?

– Был женат… – ответил я, – но не официально, скажем так.

– Из-за того, что вы всегда были в разъездах?

– Ну да. И кроме того, рестлинг – это довольно трудный бизнес.

– Он как-то сказал мне, что собирается вернуться в дело и работать с вами. Я подумала, что он может быть здесь…

– Он действительно так сказал? В восемьдесят третьем? Что снова хочет работать со мной?

– Ну, он говорил о нескольких возможностях для него.

– А, значит, он явно не меня имел в виду. Слушайте, а почему бы вам и в самом деле не взять его? В смысле котенка?

– А вы знали человека по имени Рубен?

Честно говоря, я ни разу даже не слышал подобного имени.

– Как вы сказали?

– Рубен. Он был нашим другом еще в Армении.

– Знаете, тут уж я ничем не смогу вам помочь. Разве что продать вам котенка. Я же говорил, что не стоит ехать в такую даль, но, боюсь, котенок – единственное, что я могу вам предложить.

Хотя я поставил чашку с кофе далеко от края, Мина все же дотянулась до нее. И хоть я сидел теперь в дальнем углу дивана, она дотянулась и до меня, а дотянувшись, положила свою руку на мою.

– Я знаю всю его жизнь, – сказала она, – за исключением того времени, когда он работал с вами в Штатах, и нынешнего периода. Мне думается, что если понять одну половину явления, то можно понять и вторую. Я – одна половина, вы – другая. И тогда вместе мы сможем его найти.

Встав с дивана, я отошел к камину.

– Все это очень больно, – сказал я. – Знаете, не могу припомнить ничего такого, что было бы вам интересно. И не могу сказать вам ничего, что вы бы хотели услышать.

Мина накинула пальто, подошла ко мне и протянула на прощание руку. Еще раз махнув мне, она наклонилась за котенком.

– Ну что ж, – сказала она. – Какое же имя дать ему?

Мне показалось, что она прокрутила в уме все возможные места нынешнего пребывания нашего общего друга. Его или кого-нибудь еще.

– Дайте ему значительное имя, – произнес я. – Настоящее.

И я назвал ей это имя – имя, которое я не произносил уже лет десять. Имя, принадлежавшее Броубитеру, человеку, скрывавшемуся под маской борца.

– Назовите его Аво. Созвучно с «браво».

«Быть может, – подумалось мне в тот момент, – это имя поможет установить между нами связь, сплести нас окончательно…» Но Мина лишь наклонила голову набок и спросила:

– То есть вы хотите, чтобы я назвала кота Аво?

Я приступил к своим обычным занятиям – легкомысленным или нет, судить не мне. Однако прошло несколько месяцев, и мои «ангельские шерстки» подверглись неприятной и чрезвычайно тщательной проверке со стороны Национального Одюбоновского общества [3]. Как мне заявили представители этого общества, активность моих кошек вызвала у них обеспокоенность судьбой перелетных птиц. Около трех месяцев сразу после Нового года я угрохал на то, чтобы сохранить жизнь кедровым свиристелям и собственной фирме. Деятельность эта была неблагодарной и отупляющей.

Каждый раз, когда мои мысли поворачивали в сторону разговора с Миной – зачем же она все-таки предприняла столь длительное путешествие ко мне? – я начинал проклинать установку стеклянных панелей вдоль забора и развешивание миниатюрных колокольчиков по периметру земельного участка. Все это приводило к новым проблемам: стеклянная стенка, хотя и не давала моим питомцам хулиганить в лесу, сама превратилась в угрозу, ибо о нее разбилось несколько певчих птичек. Пора бы уже понять, что так всегда и происходит, когда ты сталкиваешься с самоуверенными людьми. Что бы я ни делал, приводило к тому, что они еще больше убеждались в своей правоте (а я думал, с чего бы мне подчиняться их требованиям). И по мере того, как они все дальше и дальше погружались в бездны своего святого негодования, мои искренние попытки найти с орнитологами и кем там еще компромисс выглядели все более беспомощными. Меня снедала горечь, и, фигурально выражаясь, я остался сидеть на берегу океана моей обиды. Мне хотелось бы понять самого себя, но, кроме сравнения обиды с океаном, ничего в голову не приходило, а сама метафора многим могла показаться претенциозной и напыщенной.

В мае около трех сотен человек написали на меня жалобу в администрацию города. Читая подписи под петицией, я увидел множество знакомых фамилий, что чрезвычайно меня расстроило. От меня требовали уменьшить количество кошек. Чтобы показать городскому совету, как жалко будет выглядеть мой кошачий завод перед клиентами, я привез в прицепе двадцать два хвостатых питомца. Но надо сказать, что все это не только окончилось полным фиаско, но еще и повесткой в суд от Общества защиты животных, не говоря уже о дорогостоящем переоборудовании моего внедорожника.

Если говорить кратко, тем летом после визита Мины я крепко сел на мель.

Во время наших закулисных спортивных совещаний, в которых мне приходилось участвовать: мы пытались соединить несоединимое, словно обломки самолета после катастрофы, – я замечал, что рядом со мной постоянно трется какой-то приветливый тип, явно раздолбайской наружности. Ему было что-то около сорока, выглядел он доброжелательно, и он охотно ностальгировал, рассказывая, что в те времена, когда я продвигал в середине семидесятых, а затем в начале восьмидесятых Микки Самодельщика Старра, я был, наверное, самым недооцененным менеджером во всей истории этого вида спорта. Когда я услышал эти слова впервые, то был настолько растроган, что не выдержал и обнял его. Я сам искренне думал, что меня обошли, но, услыхав, что меня на самом деле недооценили (я боялся этой мысли), почувствовал, как с моих плеч упал камень. Во всяком случае, на какое-то время я воспрянул духом. Но, вероятно, я выразил свою признательность слишком эмоционально, поскольку во все последующие встречи на протяжении многих месяцев этот самый тип неизменно показывался перед моим взором и, напоминая о моих былых успехах, произносил одни и те же хвалебные слова. Ясное дело, что чем чаще он повторял одно и то же, тем сильнее мне начинало казаться, что он пудрит мне мозги. Я уже научился чувствовать его приближение миль за сто. Перспектива встреч с ним наконец привела меня к мысли прекратить всякие посещения наших сборищ, и было это где-то за год до знакомства с Миной.

Но вернемся в настоящее. Этим летом мне пришлось фактически ликвидировать мою кошачью фирму. Я набрал номер своего старого знакомого и договорился с ним об организации распродажи фотографий и автографов в душном общественном центре Кента. Конечно же я не сомневался, что этот тип не преминет явиться. Еще издалека он начал петь старые дифирамбы, но я сразу же сменил тему:

– Так, все, забудь про Микки Старра! Лучше припомни того парня, с которым я работал в межсезонье.

Под мышкой тип держал небольшую стопочку подписанных фотографий, которые он успел прикупить до моего прихода. Задумавшись, парень едва не выронил свою добычу.

– У тебя ведь было несколько подопечных? – спросил он.

– Нет, – ответил я. – Только один.

– Хм, – отозвался он. – Значит, это тот, что не попал к Дону Оуэну. Ты, верно, выгнал бычка за пределы его загона.

– Я познакомился с ним в Лос-Анджелесе, если что.

– Угу… Все по любви, так сказать. Психея и Фатум. Не, я ни на что не намекаю…

– Слушай, – сказал ему я, – мне тут нечего стыдиться.

Впрочем, я лгал. Еще как я должен был стыдиться!

– Лос-Анджелес, да? Это мог быть Чаво… Толос… Слушай, если бы он был такой же звездой, то я бы не выпрыгивал сейчас из штанов. Давай же, иначе я вовсе торкнусь головой, если ты не скажешь!

Я смягчился, но при условии, что этот тип купит сувениров на сто долларов.

– Броубитер, – сказал я, пересчитывая деньги и украдкой глядя на него.

На лице парня не промелькнуло и тени узнавания.

Тогда я рассказал о приемах, которые применял Аво Григорян, о его уловках – но этот тип явно ничего не знал. Он ничего не слышал ни о «Самом Страшном Божьем Творении», ни о «Самой Большой Божьей Твари», ни о «Самом Непреклонном Детище Создателя». Не знал он также ни о Гарри Шарнире, ни о Моноброви, ни о Бровастом Громиле (иногда просто Бровь)… Не слышал он и о Харри Кришне или Волосатом Гарри, а имена вроде Ра, Шах, Ближневосточный Зверь вообще не произвели никакого впечатления. Даже не стоило упоминать Огра Грегори, Кебоба-Убийцу или Браво Аво. Когда я произнес имя Кавказский Кинг-Конг, парень даже бровью не повел.

Он совсем не знал, кто такой Аво.

– И что же с ним случилось? – осведомился он.

– Сам не знаю, – ответил я. – Только мы собрались сорвать большой куш, а он – бах – и поминай как звали…

Вот в таком вот состоянии души я и пребывал – затюканный и утомленный, – когда в прошлый уик-энд мне позвонил мой старый приятель, тот самый хамоватый Джонни Трампет, и позвал меня в дорогу.

– Тут до меня дошли слухи, – раздался голос в телефонной трубке, – что ты ударился в ностальгию. И меня что-то тоже потянуло, особенно если вспомнить твой старый должок, о котором я тебе никогда не напоминал…

Позвони он мне в другой ситуации, я бы послал его куда подальше и повесил трубку.

– Трампет, что тебе надо от меня?

– Слушай, твой долбое… просто потрясает меня! Ты что, не в курсе, что наше дело сейчас процветает? Ты не слышал про Халка Хогана и Уорриора, что прямо сейчас ломят бабки в Нью-Йорке? Даже те раздолбаи, с которыми мне приходится работать и которые то и дело пускают слезу при воспоминании о былых деньках, – даже они говорят, что новые правила пошли для нашего спорта на пользу. Я звоню тебе, чтобы попросить у тебя кое в чем мне подсобить. А потом ты сможешь еще и заработать на этом. Ты же знаешь, что я тебе доверяю. Я не хочу нагреть тебя или что-нибудь в этом духе, я хорошо отношусь к тебе. Но дело в том, что финансист из меня никакой, да еще есть привычка швыряться деньгами. Но я готов покупать истории, которые потом могли бы использовать мои биографы.

– Короче, ты о чем?

– Понимаешь, тут, в Калифорнии, есть несколько косноязычных сукиных сынов, которым ты мог бы помочь извлечь их мысли наружу. Мне казалось, что калифорнийцы поумнее жителей Кентукки, но я попал в страну индейцев и ковбоев, которые, прежде чем родить какое-нибудь проклятое слово, должны обдумать его и вспомнить, как оно произносится по-английски. Когда они пытаются что-то сказать, ты буквально можешь видеть, как в их черепах создаются схемы и конструкции предложений. Лучше бы они просто хрюкали, как я им и посоветовал, – в хрюканье эмоций больше. Как бы то ни было, у меня есть на примете несколько борцов, и если тебе удастся их понять и разговорить, то, вполне вероятно, это принесет нам реальные деньги. Я жду тебя в четверг.

– Что, прямо в этот четверг? Ты вышлешь мне билет на самолет?

– Э, нет. У нас практически нулевой бюджет на переезды. Все, что мы сделали, выполнялось на студии, прямо на VHS. Твоя старушка «Каталина» все еще на ходу?

– Да нет. Обменял ее пару лет назад на грузовичок.

– Ну и прекрасно. Значит, доползешь. Единственное, что я смогу тебе предложить от щедрот, – спальное место. У меня тут посреди пустыни бунгало с верандой. Веранда отделана заново кедровой доской. Такой горчичный цвет – очень красиво.

– То есть в четверг, да? А тебе известно, что завтра уже вторник? Чтобы добраться до тебя, мне понадобится двадцать часов – причем без остановок!

– Вот и не останавливайся. Тогда приедешь на день раньше срока. К тому же сдается мне, что ты здорово соскучился по путешествиям.

– Черт его знает, – отозвался я.

– Бьюсь об заклад, что и дорога скучает по тебе.

…И вот я снова в дороге. Изо всех сил пытаюсь сохранить в неприкосновенности то, что мне удалось забыть. Я выехал во вторник утром настолько рано, насколько может покинуть место, называемое домом, человек моего возраста. Короче говоря, за мгновение до рассвета. Ночью зарядил проливной дождь, и мне пришлось сунуть Фудзи, единственную кошку, с которой я не смог расстаться, к себе под пальто. Взревел мотор. Работающие «дворники» помахали на прощание дому. Я сдал назад, развернулся, и мы тронулись в путь.

Едва выехав на улицы Вашингтона, я сразу вспомнил вечерний ливень, что как-то застал меня в Алабаме. Потоп был поистине библейских масштабов, и нам даже пришлось сделать остановку, чтобы переждать его. Это случилось в семьдесят девятом – десять лет тому назад. Я очень удивился, когда увидел, что Броу полез из машины наружу. Представьте – шести футов и шести дюймов роста, полностью бритый, одетый лишь в майку с эмблемой Gold’s Gym и спортивные шорты, которые напоминали салфетку, пытавшуюся растянуться на всю длину обеденного стола. Я сидел в сухом салоне машины и слушал, как над Таскиджи ревел гром. Потом Броубитер, весь промокший, залез обратно и сказал, что эта гроза напомнила ему о родине, о зеленых склонах армянских гор, где дожди так свирепы, что кажется, будто с неба падают не капли, а стрелы.

За те два года, что мы были с ним знакомы, – едва ли не самая развернутая речь, посвященная родному дому. Броубитера куда больше интересовали Америка и американцы. Я неустанно повторял, что ему здорово повезло в этом вопросе: лучше всего можно узнать об американцах, профессионально занимаясь рестлингом. Вообще, многие привели бы в пример скорее футбол или бейсбол, но я настаивал, что именно рестлинг – наше национальное развлечение.

– А почему, братан? – спросил он, подмигнув своим советским глазом. – Может, именно из-за того, что постановочные сцены выдаются за честное соревнование?

– Не будь циником, – ответил я. – А в сущности, это ведь и есть Американская Мечта – обмениваться уловками, пока сам не поверишь в их реальность. Жизнь американца – это матч типа «Я сдаюсь» [4]. Если ты сдался, то непременно проиграл.

Он положил руку себе на сердце и затянул национальный гимн.

– Давай, смейся-смейся, – сказал я, – но скоро ты у меня станешь самым настоящим патриотом Америки, здоровяк!

Если честно, я не говорил так про свою страну с тех пор, как мой брат уехал в Корею. Но в компании Броубитера я почему-то мог раскопать в себе забытые старые версии самого себя. Я прежний верил в то, чему не верю я нынешний. И вдруг это все всплыло. Уж не знаю, нашел ли он мой подновленный лакированный патриотизм убедительным. Но чем дальше мы ехали, тем больше он смеялся, и это само по себе было хорошим знаком. Возможно, в Советском Союзе было подругому, но здесь, в Америке, проще наладить контакт с человеком, если он кажется тебе забавным. Или если он вызывает у тебя интерес. Конечно, можно нарваться на дурного человека, но в случае с Броубитером я знал, что он доверяет мне, так как постоянно ерошил мне волосы своими лапищами, приводя в негодность мою фирменную прическу. Я был его менеджером, мне давно уже стукнуло пятьдесят, а он – двадцатитрехлетний иностранец. Как мне казалось, он был очень доверчивым, совсем зеленым, как склоны его родных армянских гор. Все деньги, что мы зарабатывали, он складывал в дешевый, красного цвета поясной кошелек, какие обычно носят туристы. Во время боев он передавал его мне, и в конце концов этот красный кошелек сделался чем-то наподобие маяка, когда я появлялся у ринга. А он там, на ринге, все время посматривал на меня, как бы проверяя, не потерял ли я этот чертов кошель… Когда он исчез, кошелек остался у меня (и до сих пор еще валяется в кабине моего грузовика). После него осталась масса безделушек и прочего мелкого барахла, что он насобирал, путешествуя со мной по стране.

Вот так. Под моим пальто ворочалась кошка, пока я мчался в сторону бунгало Джонни Трампета. Я просил Фудзи дать мне возможность сосредоточиться на поставленной передо мной задаче, но она переворачивалась с боку на бок, не глядя на меня. Нет, она не то чтобы игнорировала мои слова, просто думала о чем-то другом, очарованная дорогой.

Глава третья

Кировакан, Армянская ССР, 1971 год

Мина сказала, что она выросла вместе с Аво, хотя это было не совсем так. Она жила на первом этаже самого высокого здания в Кировакане, а Рубен – единственный, кого, кроме Мины, приглашал к себе в гости мастер игры в нарды, – жил со своими родителями в исхлестанной дождями горной деревне. И так продолжалось довольно долго, хотя Мина и говорила другое. Она жила в городе, а Рубен – в деревне, да.

И только лишь когда им обоим исполнилось по пятнадцать, тогда и возник Аво – уже в этом возрасте выше на голову любого мужчины на вокзале. Случилось это зимой семьдесят первого года.

Тем утром Аво пожал своему дяде руку и сел в поезд, что направлялся на восток от Ленинакана [5]. От дядюшки, как потом рассказывал Аво, так сильно пахло булгуром [6], что этот запах преследовал его чуть ли не до Спитака. Этот же дядя, по рассказам Аво, на общегородском митинге сказал, что ему следует гордиться тем, как умерли его родители.

– Ты же знаешь, что мы за народ, – произнес он с улыбкой. – У нас есть старая традиция – умирать во время крупных катастроф. Пожар на фабрике… что ж, во всяком случае, твои родители погибли, как истинные армяне!

– Да уж, – отреагировал Аво, хотя почти и не слышал, о чем там разглагольствует его дядя на трибуне у исполкома. Ледяной ветер задувал в микрофон и гнал дым от десятков сигарет прямо Аво в нос. Он чихнул – и дядя протянул ему свой носовой платок, словно поднял флаг на длиннющем флагштоке.

Аво правильно поступил, что не замкнулся в своем горе, – его родители были всего лишь двумя среди пятидесяти девяти погибших. В подобных обстоятельствах делать акцент на личном неблагородно, так как речь шла об общенациональной трагедии. К чести Аво можно сказать, что если он и грустил, то это было почти незаметно, особенно под надзором дядюшки, который полностью его контролировал. Но Аво надеялся, что ему станет легче, если они с дядей расстанутся и он – Аво – осядет на чужбине, где никто не знает о его прошлом.

– Ну и как далеко ты собрался? – спросил как-то раз дядя, поймав племянника за изучением карты.

К своему удивлению, Аво узнал, что у него имеются родственники в Ливане, Сирии и Иране. У него даже имелся троюродный брат, который переехал в город под названием Фресно, США.

– Да мне все равно, – ответил племянник. – Но лучше попытаться во Фресно.

Дядя несколько недель писал письма и разговаривал по международному телефону, надсаживаясь, чтобы докричаться до оператора сети. Но перспективы оставались туманными. Большинство родственников просто не имели средств, чтобы пригласить к себе Аво, а некоторые и не ответили. И вдруг дядина двоюродная сестра, мать пятнадцатилетнего мальчишки – ровесника Аво, – охотно предложила свое гостеприимство. Как заметил дядя: «Она всегда мечтала о втором сыне».

– Так где же она живет? – воскликнул Аво. – В Бейруте, Париже или во Фресно?!

– Несколько ближе, – отозвался дядя, выбивая пыль из своей шляпы.

И вот, окутанный ароматом булгура, Аво сел в поезд, что отходил из Ленинакана, его родного города, и меньше чем через час оказался в городе поменьше. До этого он знал о Кировакане, что этот городишко знаменит зелеными склонами гор и своими чувствительными, доверчивыми жителями.

– У них, – сказал ему дядя еще в Ленинакане, – в каждой шутке есть глубокий смысл. В том-то все и дело…

И хотя Кировакан был еще далеко, Аво уже испытывал некоторую симпатию к его жителям, которым удалось создать о себе подобное мнение.

Он пожал дяде руку совсем как взрослый, словно уезжал не просто в другой город, а на всю оставшуюся жизнь.

Едва лишь поезд подкатил к вокзалу, как блуждавшие по небу тучи вдруг сошлись единым фронтом и разразились ливнем. Между рядов сидений протискивался худощавый билетный контролер, безо всякого выражения выкрикивая: «Кировакан!»

– Позвольте, я помогу, – сказал Аво миниатюрной женщине, которая пришла встретить его.

Он взял у нее из рук зонтик и высоко поднял над их головами.

– И его тоже прикрой, – ответила женщина, указав на тщедушного мальчика в очках, что плелся вслед за ними.

Аво уже знал, что у нее сын его возраста, но мальчишка явно не тянул на пятнадцать. Сам-то Аво уже в двенадцать был ростом со своего отца, и привык, что он на голову выше своих одноклассников. А этот – пусть и дальний, но все же родственник – был не выше девчонки. Да еще и смотрел хмуро, что делало его похожим на старика, обреченного жить в детском теле. Аво внезапно захотелось вернуться к дяде и попросить его забыть о затее с отъездом. Как только он подумал об этом, маленький злюка по-джентльменски протянул ему руку, которую Аво осторожно пожал.

Мальчика звали Рубен.

Мина познакомилась с Аво несколько позже. Впервые она услышала о нем во время урока игры в нарды. На уроки вместе с ней ходил и Рубен, который считался одним из лучших учеников мастера Тиграна. Помимо утренних занятий перед школой, они три раза в неделю оставались у Тиграна на ужин, чтобы заниматься еще и вечером. Мина и Рубен были единственными из учеников, кого Тигран приглашал к себе в дом. К Рубену Тигран был очень внимателен, с Миной он ни разу не заговаривал просто так, разве что за исчерченной острыми треугольниками игральной доской. Но вот когда появился Аво, все изменилось.

Сначала жизнь Аво в деревне над Кироваканом была легкой и спокойной. До начала учебного года было еще далеко, соседи оказались добрыми и гостеприимными людьми. И даже то, что постоянно лили дожди, отчего стекла в окнах становились матовыми, словно во сне, ему нравилось. Он спокойно засыпал под звук бьющих о крышу капель. Никогда еще не спал так крепко! Отец Рубена восхищался его успехами на первенстве юниоров по борьбе, и не сводил с Аво глаз, пока тот ел. Аво много раз подмечал, что он сравнивает его со своим собственным сыном, которого мать избаловала настолько, что до сих пор аккуратно стригла ему ногти. Аво наслаждался отношением «суррогатного отца» к себе, ему было приятно, что он полноправный член семьи, что ему доверяют. Ему позволялось просматривать книги, которые хранились на высоко подвешенной лакированной полке. Рубен утащил с нее все толстые тома, так что на долю Аво остались тоненькие брошюрки. Но и этого хватало. Он растягивался на полу рядом с кроватью Рубена, постелив одеяло, и под шум дождя читал. Прозы тут не было – только стихи: Пушкин, Некрасов, Мандельштам… Тексты были набраны порусски, но на полях кто-то от руки написал переводы на армянский (уже потом Аво догадался, чей это перевод). Чтобы прочесть косые строчки, то и дело приходилось вертеть книгу. Он чрезвычайно гордился тем, что ему и самому удавалось переводить; чем больше он читал, тем легче было понимать строчки и каждое слово в отдельности. А вот стихов Ованеса Туманяна, чье имя Аво слышал еще дома от родителей, тут не было, но он даже был рад этому.

Аво боялся, что Рубен может неожиданно заглянуть ему через плечо и спросить, о чем там пишут. Но на самом деле Рубен почти никогда не задавал Аво никаких вопросов, и они избегали разговоров о смерти его родителей. О взрыве котла на текстильном предприятии Ленинакана в семьдесят первом и последовавшем за ним пожаре и так все знали, поэтому рассказы Аво, в некотором роде, оказались бы излишними. Зато сам Аво в первые дни своего пребывания в доме Рубена то и дело задавал новоприобретенному брату разные вопросы, ответы на которые Рубен неизменно сводил к трем своим любимым темам – нарды, история и возможность загробной жизни. Нарды казались Аво наименее мрачной темой, и он старался придерживаться хотя бы этого русла.

– Нарды – величайший вид спорта, – сказал как-то Рубен, вытягивая из-под своей кровати доску и поправляя очки. – Это не шахматы, которые, по сути, являются просто стратегией, и это не кости, игра азартная. В нардах равно важны и навыки, и случайность. Именно поэтому нарды очень напоминают жизнь.

– Ты это сам придумал? – спросил Аво.

Рубен поколебался, но все же ответил:

– Нет. Это сказал мастер Тигран. Но я с ним полностью согласен, – добавил он таким тоном, будто и сам был гением.

Аво не спорил, боясь, что тема разговора сменится на другое направление. Он даже покивал на то, что нарды – это спорт. А так – просто слушал, как Рубен объясняет правила игры, подкидывая в тщедушных руках два кубика размером не больше грецкого ореха.

Как-то посреди лета Аво проснулся от звука бьющейся посуды и громких криков. За стеной разворачивалась семейная сцена между родителями Рубена. Аво сел и потряс Рубена за плечо, однако тот не проснулся… или притворился, что продолжает спать.

После той ссоры Аво стал плохо спать. Но самое главное – к нему переменился отец Рубена. Поначалу называвший его своим вторым сыном, теперь он безустанно ворчал по любому поводу. А за стенкой каждую ночь твердил одно – как, мол, жена согласилась приютить столь дальнего родственника? Принять парня, который один способен сожрать больше, чем вся остальная семья! Мать Рубена мужу не перечила, просила только, чтобы тот умерил свой голос, иначе Аво может услышать. Умеряй не умеряй, Аво все прекрасно слышал. За пару недель отец Рубена восстановил генеалогическое древо и в два счета доказал жене, почему он не должен заботиться об Аво, жена – та пусть занимается.

Услышав это, Аво протянул руку и растормошил спящего Рубена:

– Слушай, уж не знаю, что я такого сделал, но теперь твой отец невзлюбил меня.

Рубен повернулся в его сторону, потянулся за очками и нацепил их на глаза.

– Ты тут совсем ни при чем, – сказал он. – Отцу перестали давать работу – ему больше не присылают учебники на перевод. Сам-то думает, что это из-за того, что он оставил в тексте упоминание об американской помощи после геноцида, потом редактор это вырезал. Но на самом деле он срывает все сроки, потому что пьет. И об этом знают абсолютно все.

В соседней комнате громко хлопнула дверь. На пол упало что-то тяжелое – то ли молоток, то ли чугунный горшок.

– И что, ты можешь спокойно спать, когда тут такое происходит? – спросил Аво.

И тогда Рубен рассказал ему о своих ночных похождениях.

За много лет до приезда Аво Рубен, еще ребенок, в разгар родительских ссор убегал из дому. Если ссоры происходили днем, он уходил в лес, прогуливая школу. Но бывало, что и ночью бродил по городу в полном одиночестве. Шел к памятнику Сергею Кирову, в честь которого был назван город, садился и разговаривал с ним, как с живым человеком, как с другом.

Однажды у памятника его застала мать. В тот раз ссора была совсем уж невыносимой: муж швырнул в нее книгой и стал угрожать, что подпалит себя собственной сигаретой. Он в своем уме? «Хватит», – подумала она. До этого она никогда и никому не рассказывала о своих семейных неурядицах, но теперь была исполнена решимости прямо сейчас забрать сына и вернуться в Ереван, чтобы жить там с родителями и братьями. Было поздно, она устала. Но ничего… Встань и иди.

Однако Рубена не было в постели. И тогда она выбежала под дождь, разбрызгивая грязь, бросилась в город, к дому мастера Тиграна – ну куда еще мог отправиться Рубен? Она уже понимала, что все равно вернется домой, что ее порыв бросить мужа прошел – и она винила в этом Рубена: и надо было ему куда-то пропасть… Но, увидев сына, бесконечно одинокого, как он сидит под зонтиком и разговаривает с памятником, она расплакалась. Жить с таким отцом, в такой стране… К тому же он такой хрупкий, цыпленок совсем… Два поколения назад лучшие представители народа были убиты, и Рубен был живым доказательством вырождения.

Потом она жалела, что упустила момент – ей надо было не прятаться, а выйти и приободрить сына. Заставить его посмеяться над собой, как свойственно жителям соседнего Ленинакана. Разговаривать с памятником – да это же смешно, пусть и смех этот сквозь слезы… Но ничего такого она не сделала, стояла за деревом и боялась пошевелиться, чтобы Рубен не заметил ее. Он и не заметил. И она ни разу не заговаривала с ним на эту тему.

Рубен стал водить Аво по ночам на центральную площадь. В такие часы, когда улицы пусты, Аво разглядывал неосвещенные прямоугольники жилых домов на фоне темнеющих гор, и горы казались ему ужасно древними, да впрочем, как и все вокруг. Он чувствовал себя ученым-историком, изучающим неведомую цивилизацию. И пока Рубен без умолку вещал ему о стратегиях в нардах – прайминг, блиц-удержание и тому подобное, – Аво задавался вопросом, какие строчки из прочитанных им стихотворений могли бы выразить раскрывавшиеся перед ним образы.

Во время одной из таких прогулок Аво увидел Мину. В тот раз они просидели у памятника гораздо дольше обычного. Уже над горами взошло солнце, и через площадь на работу повалили толпы людей. Среди них была девочка с черной лентой в волосах и лакированной доской для игры в нарды под мышкой. Проходя мимо, она неловко махнула им рукой.

– Кто это? – спросил Аво.

– Никто, – ответил Рубен, закрывая свою доску.

– Она махнула тебе. И у нее тоже есть доска. А тебе не кажется, что хорошо бы рассказать мне о твоей подруге. И может, ты меня познакомишь с ней?

– Ничего она не подруга. Мы просто вместе учимся. Она мой соперник.

– Она нравится тебе?

– Не, мне все равно.

– А, ну, значит, нравится. Как ее звать?

– Ты что, есть не хочешь? Ты же все время жуешь. А тут завтрак пропустил.

– Какие у вас тут все обидчивые! – сказал Аво, решив про себя, что общение с этим тщедушным букой ему особо-то и не нужно. Не хочет, ну и черт с ним.

Так они и проделали весь обратный путь до деревни – невыспавшиеся, раздраженные, и да, Рубен правильно заметил – голодные.

Позже Рубен рассказал еще одну историю. В прошлом году из Министерства образования ему пришло приглашение поступить в Ереванский университет. Письмо доставили в школу, и учителю Рубена, товарищу В., велено было лично вручить конверт адресату. Но, как выяснилось, проблема заключалась в том, что товарищ В. двадцать лет назад сжульничал во время игры в нарды с отцом Рубена. Это вскрылось, и, компенсируя свой позор, он решил мелочно отомстить. Вместо того чтобы отдать письмо, он сам вскрыл конверт и зачитал приглашение перед всем классом, причем таким издевательским тоном, что вся гордость и радость Рубена сразу испарились.

Выслушав исповедь Рубена, Аво издал что-то наподобие сочувствующего мычания, однако еще в Ленинакане ему доводилось общаться с подобными ребятами. Начисто лишенные чувства юмора, вечно хмурые, они, казалось, родились не в том месте и не в то время. Аво не испытывал к ним никакого сочувствия. Поддержать? Невозможно давать ободряющие советы – по сути, единственный совет, который мог бы сработать: «Будь поменьше похожим на себя».

Лето близилось к концу, и Аво с нетерпением ждал начала школьного года, чтобы познакомиться с новыми ребятами. Ему было неприятно признаваться себе в этом, но он готов дружить с кем угодно, кроме странного мрачного подростка, с которым спал в одной комнате. Так-то так, но даже при одной мысли, что он стремится оставить общество Рубена, ему делалось не по себе; в нем поселялось чувство вины, и совесть не давала покоя. Однако разрыв казался неизбежным. Нужно найти себе подходящую компанию, а Рубен пусть возвращается в тот мрачный мир, в котором он пребывал до их знакомства. Вряд ли в старости они вспомнят друг о друге…

На первых порах все вроде складывалось. Как только другие ученики узнали, что Аво родом из Ленинакана, они немедленно стали приставать к нему, прося рассказать какой-нибудь анекдотец. Не любитель анекдотов, он рассказывал, что помнил после посещений ресторана «Полоз Мукуч» и пивной, куда тренеры водили всю борцовскую команду, отметить очередную тренировку. Глупые истории об идиотизме жителей одних селений, об алкоголизме других и – на бис – о простодушии кироваканского населения.

– Вот, например. Колхозник просит ветеринара сделать аборт его захворавшей корове. А ветеринар ему говорит: «Вот уж не думал, что ты настолько одинок!»

У себя в Ленинакане Аво точно не блистал, но в глазах кироваканцев стал настоящей звездой, и его постоянно просили рассказать еще какой-нибудь анекдот. Рубен в этом не участвовал. После уроков он неизменно зажимал локтем свою доску и исчезал где-то в городе.

Они общались все меньше и меньше, даже дома. Рубен опаздывал к ужину, его мать сердилась и упрекала Аво, тот отшучивался, а отец Рубена, казалось, подсчитывал каждое съеденное «родственником» рисовое зернышко.

Новые друзья Аво приглашали его к себе в гости, и он частенько оставался у них ночевать. В деревню приходил все реже и реже. Иногда он мельком видел Рубена в дальнем уголке деревни, около дома, где жили жертвы геноцида. Рыжеволосая старуха играла на дудуке так, словно это был голос самой земли, и, казалось, даже овцы и куры замирали, прислушиваясь к мелодии. А Рубен сидел на пне с книгой по истории, такой толстой, что она ничуть не уступала толщине самого пня.

Мина и Рубен вместе посещали занятия у Тиграна. Однажды вечером они увлеклись и вместо одной партии сыграли сразу четыре. Вдруг учитель взглянул на часы и, побледнев, спросил, сможет ли Рубен, как истинный джентльмен, проводить в столь поздний час свою прекрасную соперницу домой.

– Тем более что идти-то всего несколько минут, – добавил Тигран, помогая девочке надеть пальто.

Рубен шагал рядом с Миной. Из-за того что ее ноги были длиннее, ему то и дело приходилось догонять девочку. Они не разговаривали. А когда подошли к ее дому – самому высокому во всем Кировакане, – он вдруг вспомнил, как однажды Мина обратила внимание на его новую прическу (мать зачесала ему волосы на другую сторону) и сказала: «Вот теперь твое лицо стало куда ярче!»

В тот вечер он надеялся, что Мина скажет что-нибудь похожее, и у него загудит сердце… но она открыла дверь парадного, буркнула что-то вроде «спасибо» и исчезла.

Все здания, построенные в Кировакане при советской власти, демонстрировали поступь технического прогресса. Конечно, город обладал некоторым очарованием, но оно таилось в близких горных склонах, на которых расположились деревушки вроде той, в которой жил Рубен. Сам Рубен думал, что ему повезло жить в деревне. Он прослеживал в этом связь с древней историей Армении, которую знал из отцовских книг. Киликийская Армения, просуществовавшая до пятнадцатого века, вдохновляла его. Ему хотелось, чтобы его родина снова стала великой, как во времена средневековых правителей.

Проходя через площадь с такими мыслями, он салютнул памятнику Кирову, приподняв в знак приветствия очки, словно рыцарское забрало.

В темноте у постамента раздался смех. Рубен узнал троих своих одноклассников. Они явно заметили, как он салютовал памятнику, выдвинулись вперед и окружили его. Один из них, толкнув Рубена, выбил доску на тротуар. По мостовой разлетелись фишки и игральные кости. Другой схватил его за воротник рубашки, назвал сыном алкоголика, а затем напомнил про письмо из Еревана. Третий сорвал с него очки, нацепил себе на нос и стал скакать вокруг, хихикая и повторяя: «Я важная персона! Я незаменим!» Затем он бросил очки на мостовую и с хрустом раздавил каблуком.

– Может, министерство пригласит тебя в Ереван, – ерничал он, – а может, и в саму Москву! Да хоть куда – от тебя все равно будет вонять сыростью!

Наконец Рубен остался один, почти ослепший. Кое-как собрал свои вещи и положил в карман растоптанную оправу от очков.

На следующее утро он остался в постели.

– Разве тебе не нужно в школу? – спросила мать, но Рубен сделал вид, что спит.

Мама принесла ему завтрак – яйца, помидоры и сыр – и оставила рядом с кроватью. Рубен все это посолил, съел и заснул уже по-настоящему.

Проснулся он от воплей родителей.

– Тогда перестань пить, идиот! – кричала мать, стоя в дверном проеме, а отец то выбегал из дома, то снова влетал внутрь.

Рубен пошел за отцом под навес, где вовсю дымил тонир. Тонир служил для выпечки хлеба, но отец бросал в его огненную полость свои книги.

– Они не ценят мою работу, они не платят мне денег, они отдают все заказы этим козлам и бездельникам из Еревана! – гремел он, швыряя в огонь томик за томиком.

Рубен вернулся в дом и взглянул на почти опустевшую полку. На ней остался лишь толстый том «Армянской национальной истории» – он очень любил эту книгу, изданную в короткий период независимости между османами и Советами.

Однажды Рубен услышал историю о том, как турки жгли армянские деревни и местные жители спасали из огня только самое необходимое. И некоторые предпочли вытаскивать книги; трудно поверить – даже детей бросали на произвол судьбы. «Жизнь может начаться и снова, – рассуждали они, – а вот утраченную историю народа уже не вернешь».

Отец продолжал орать все громче. Он вбежал в комнату и схватил последние остававшиеся на полке книги – ту самую историю, которую любил Рубен, и стихи, что нравились брату. Если бы Аво был дома, им бы удалось спасти если не все, то большую часть книг. Но Аво нигде не было.

Тот пришел домой к ужину. Рубен молча сидел за столом. Отец уже спал, а мать на одной ноте оправдывала мужа:

– Он так много работал всю жизнь, он хороший человек, и у него доброе сердце…

Аво спросил ее, что случилось, и та объяснила, что отец, оставшись без работы, побросал все книги в тонир.

– Что, все до одной? – удивился парень.

– Остались лишь те, что лежали у Рубена.

Аво нахмурил лоб и посмотрел на брата. Увидел скрепляющую оправу проволоку, потрескавшиеся линзы.

– Я ими мух бил, – отозвался Рубен, глядя в тарелку.

– У его отца такое доброе сердце, – не унималась мать, словно хотела убедить себя в том, что это правда. – В Армении никогда еще не было столь великого сердца…

Учитывая испепеленную в тонире историю, трудно было проверить, так ли это.

– О, взгляните, кто изволил нас посетить! – воскликнул товарищ В. на следующее утро, постукивая по циферблату своих часов.

Класс наполнился хихиканьем.

– И не трудно бы вам счистить грязь, прежде чем войти? Все остальные приходят вымокшими, вы же – еще и грязным!

Рубен потопал ногами, чтобы стряхнуть налипшую на ботинки глину, и направился к своей парте. Каждый его шаг сопровождался скрипом и хлюпаньем. И – хихиканьем.

– Как я вам уже объяснял, – продолжил товарищ В., не обращая внимания на шум в классе, – как я вам уже объяснял, гипотенуза не может быть по своей длине меньше любого из катетов. Давайте попробуем вообразить обратное. Представьте себе треугольник с гипотенузой короче катетов. Тогда более длинный катет сам превратится в гипотенузу, оттеснив ее в значение катета. Как видите, и здесь без жульничества не обойтись.

Рубен насторожился. Слово «жульничество» служило детектором – товарищ В. любил рассказывать историю о том, как он играл в нарды с отцом Рубена.

– А ведь мне совсем и не нужно было жульничать в игре! – воскликнул товарищ В. – Я был лучшим в нашем состязании, и лишь страх проиграть отвлек мое внимание. Это неплохой урок для всех нас, не так ли? Победить должен был я! А тот… вот его наследие! Посмотрите-ка на его сынка, которого папаша не в состоянии отправить вовремя в школу!

Смех перерос в рев. Рубен уколол себя в ладонь карандашным грифелем, но вдруг смех прекратился. Стало так тихо, что можно было расслышать, как на пол падают капли с курточки Рубена. Все хором, включая товарища В., повернулись к двери.

Один из одноклассников, как раз тот, что несколько дней назад растоптал очки Рубена, стоял, изогнувшись в нелепой позе, – его держал в заломе Аво. Обхватил за поясницу, словно железным поясом сковал. Мальчишка хотел было закричать, но в его легких совсем не осталось воздуха.

– Отпусти его! – крикнул товарищ В. – Отпусти немедленно!

Однако Аво был куда крупнее учителя, поэтому продолжал держать обидчика Рубена в зажиме. Товарищу В. только и оставалось расхаживать взад и вперед на безопасной для него дистанции, и на его лбу выступил обильный пот, словно он попал под ливень.

Мальчишка наконец смог закричать, и из его рта потекла пена. Ученики замерли, испуганные силой этого рослого парня.

– Отпусти его! Отпусти! Ты же сломаешь ему хребет!

– Отпущу, – отреагировал Аво. – Но как только меня попросит Рубен.

– Рубен? – взорвался учитель. – Да пошел он к черту! Я, я приказываю тебе отпустить мальчика!

Аво еще крепче сжал свою жертву, и по лицу мальчишки покатились слезы.

– Ладно! – сдался учитель. – Рубен, во имя мира, скажи ему!

Рубен взглянул на своего огромного, словно ожившая греческая статуя, двоюродного брата:

– Ладно, Аво, довольно…

Тот разжал захват и отпустил плачущего одноклассника.

– Что ж случилось с этим поколением? – пробормотал товарищ В. и осторожно обошел Аво, чтобы посмотреть на распростертого на полу ученика.

Судя по всему, что-то случилось не с поколением школяров, а с самим учителем, ибо после этого случая он никогда больше не упоминал про ту злосчастную партию в нарды и не третировал Рубена из-за опозданий. Он вообще забыл пренебрежительный тон по отношению к мальчику.

А Аво и Рубен после этого сделались самыми настоящими братьями. Именно так их теперь и называли жители Кировакана: один большой брат, другой маленький. Один качает мускулы (когда не ест), а другой ходит с игральной доской, зажав ее под мышкой.

Аво тоже пристрастился к нардам. Их часто видели, как они бросают кости после уроков, а по выходным большой и маленький братья обосновывались с доской на центральной площади у памятника – вылитая парочка пенсионеров.

Иногда после уроков они ходили послушать истории стариков, переживших геноцид. Сирануш будет играть на дудуке, и эта музыка делала ее совсем древней, словно она застала Киликийскую Армению, и каждая веснушка на ее лице была отметиной не слишком легких лет, что прожгли ее кожу и душу… Если выдавался особо дождливый день, Рубен и Аво ориентировались по звуку дудука. Сирануш специально играла громче и протяжнее, чтобы гости не сбились с пути. А когда они наконец приходили, то сразу же снимали носки – одна пара большая, а другая на несколько размеров меньше – и клали их сушиться на разгоряченный глиняный край тонира. Потом ложились на животы или пили чай, ели соленый сыр и слушали, как старуха выводит свои мелодии. Время от времени Сирануш вытряхивала накопившиеся в дудуке слюни, и они шипели на раскаленной глине.

Она неизменно играла на похоронах, когда умирал кто-нибудь из бывших жертв Катастрофы. Закончив, она наставляла свой инструмент на кого-нибудь из участников церемонии.

– Дудук, – говорила она, – имеет два язычка. Они ударяются друг о друга. Именно два язычка. С одним язычком дудук никогда бы не заговорил.

Когда умер ее муж, его обрядили в дорогой костюм и опустили в землю. Аво следом за Рубеном бросил горсть земли на гроб. Рубен перекрестился, а затем приблизился к Аво и что-то очень тихо сказал. Чтобы расслышать его слова, Аво пришлось наклониться к брату.

– И мы можем быть так же, как этот двойной язычок, – сказал Рубен.

Деревенские договорились пригласить на похороны священника. Тот пришел и окурил свежую могилу ладаном. Рубен беспокоился о своих скрепленных проволокой очках. Ведь Аво легко мог дать ему, не дотягивающем уся и до его плеча, подзатыльник за сказанные слова.

Но Аво не сделал этого.

Глава четвертая

Кировакан, Армянская ССР, 1973 год

Теперь они проводили каждый вечер на центральной площади. На семнадцатый день рождения Аво Рубен украл из дому бутылку водки, и они раскупорили ее у подножия памятника Кирову. Уличные фонари едва светили, и братья передавали друг другу бутылку почти на ощупь. Издалека могло показаться, что их фигуры двигаются хаотично, особенно когда большой наклонялся к маленькому, чтобы лучше его слышать.

– Посмотри-ка, что у меня есть, – сказал Рубен, вертя что-то в руках. – Вот книга…

И хотя Аво ничего не мог различить в полумраке, он передал Рубену бутылку и взял книжку. Она оказалась в мягком кожаном переплете, а страницы ее были так тонки, что едва не таяли под пальцами.

– Это дневник, вернее записки. Бесценная штука.

– Дневник? Чей?

– Ты не поверишь…

Аво поклялся, что поверит.

Прежде чем начать объяснения, Рубен глотнул водки, и только тогда сказал, что этим запискам более трехсот лет. Дело в том, что некогда один священнослужитель переписал в дневник некоторые алгоритмы решения математических задач, что принадлежали древнему армянскому математику и философу пятого века по имени Анания Ширакаци. Первоисточники к настоящему времени не сохранились, а записи священника, датированные тысяча шестьсот шестьдесят девятым годом, были одной из немногих научных ценностей, что удалось спасти от турок в Диярбакыре в пятнадцатом году. Рубен назвал эту книгу бесценной – но не столько из-за ее исторического значения или денежной стоимости, сколько благодаря возможности применения содержащихся в ней выкладок на практике. Самое главное, в ней было множество описаний игровых стратегий для игры в нарды. Если учесть, что сама игра была изобретена примерно лет за сто до Ширакаци, возможно, что ученый описывал самые первые стратегии. Эта книга никогда не переводилась на другие языки, и вдобавок передавалась она из рук в руки: мастер вручал ее своему избранному ученику, а тот потом – своему ученику и так далее. И вот теперь эта книга принадлежит Рубену.

Аво вдруг ощутил проснувшуюся в его сердце нежность к брату.

– Значит, Тигран выбрал тебя…

– Нет, – ответил Рубен, – он не давал ее мне. Я ее украл. Три дня назад.

Под воздействием выпитого ощущение времени терялось, но Аво прекрасно понимал, что до момента обнаружения пропажи книги легендарного математика пятого века осталось всего ничего.

– Тигран, наверное, сейчас умирает от горя, – сказал он Рубену.

– Да ничего он не умирает, – отозвался тот. – Я украл ее не у Тиграна, а у его ученика.

– Ученика? – удивился Аво. – Как его звать?

Рубен снова глотнул из горлышка.

– Ну, у ученицы. Он отдал эту книгу Мине.

Мина. Девочка, которая во время разговора прикрывала рукой подбородок. Девочка, которую Рубен не любил чуть меньше, чем всех остальных людей.

– А, ты двинул книгу у своей пассии? – рассмеялся Аво.

– Вот и не смешно, – буркнул Рубен.

– Да она же может утопиться, как поймет, что потеряла книгу!

Рубен успокоил брата, сказав, что скоро вернет дневник. Он провел три ночи, копируя текст, и вечером грядущего дня должен закончить.

– Понимаешь, вся сложность в том, что мы должны вернуть ей книгу так, чтобы она не поняла, кто ее украл на самом деле. Нужно придумать уловку… чтобы она подумала, будто забыла, куда положила дневник, а потом сама же и нашла.

– Мы должны? – поразился Аво.

На следующее утро Аво ввалился в комнату, где ежедневно собирался клуб любителей нард перед уроками. Среди семи учеников совсем не трудно было найти Мину. Она беспокойно ерзала на стуле, нижняя губа прикушена. Едва в комнату вошел Тигран – полный, с благородной сединой, в толстом пальто и синей мягкой шляпе, – девочка кашлянула, будто прочищая горло. Аво готов был поклясться, что Мина на грани, что сейчас она сообщит учителю о пропаже единственной в мире книги, а потом залезет на самое высокое здание в Кировакане и сиганет с него вниз. Но прежде чем она произнесла хоть слово, Тигран картинно схватился за сердце, выпучил глаза и, хлопнув Аво по спине, воскликнул:

– Господи боже мой, парень! Да какой же у тебя рост?!

Две недели тому назад Рубен стоял на стуле и карандашом отмечал на стене рост брата. До двух метров оставалось совсем чуть-чуть.

– Метра два, наверное? – угадал Тигран. – Сколько же тебе лет?

– Семнадцать…

– Боже мой, а выглядишь на все тридцать! Может, ты станешь первым в мире человеком, который дорастет до трех метров?

– Тигран, – раздался дрожащий девичий голос. – Мне надо сказать вам кое-что очень важное…

– Да нет. Еще сантиметров десять, и я перестану расти, – торопливо заговорил Аво, заметно повысив голос. – Так врачи говорят. Если человек вырастает выше положенного, значит, у него проблемы с железами. Такие прямо в монстров превращаются. У них железы работают, словно сломанные водопроводные краны, которые выключить нельзя. Гормоны беспрерывно поступают в организм, и из-за этого возникает множество проблем. Но врачи говорят, что мне повезло. Да, я большой – но вовсе не больной.

– Тигран? – снова послышался голос Мины. – Тигран, извините, что я вмешиваюсь, но я должна вам сказать, что…

– И как только я это услышал, – продолжал греметь Аво, – я вдруг подумал, где бы мне еще попытать счастья? Быть может, попробовать научиться бросать кости у вас в клубе и посмотреть, улыбнется ли мне фортуна и здесь?

– Э, – произнес Тигран, – если бы нарды были азартной игрой, то да. Но, в отличие от шахмат, которые являются борьбой наработанных навыков, или от костей, что являют собой чистую случайность…

– Тигран!

Мина, вскочив со стула, крепко треснулась бедром о край стола (синяк не сходил потом месяца полтора). Она схватилась за ушибленное место, а другой рукой за подбородок. В ее крике слышались подступающие слезы, словно раскаты грома перед дождем.

– У меня есть к вам разговор, учитель, и я не могу больше ждать, а этот дебил-переросток постоянно меня перебивает!

– Может быть, ты не расслышала, что я говорил про железы, – сказал Аво, – но дело в том, что я не переросток.

– Ладно, Мина-джан, скажи нам, о чем таком важном ты хотела сообщить?

Но едва Мина раскрыла рот, как ей на глаза попалась та самая книга, поблескивавшая золотым обрезом страниц. Она поняла, что книгу подсунул Рубен, а Аво просто отвлек ее своими глупыми речами.

– Так что же? – вопросил Тигран.

Мина оглянулась, словно искала хоть какое-то оправдание своего порыва. Она с облегчением посмотрела на Аво, а его сердце усиленно заколотилось в груди. Сердце дебила-переростка…

– Она имеет в виду, – пояснил Аво Тиграну, – что не может сосредоточиться на игре, когда я нахожусь рядом.

В комнате раздался дружный смех.

– И вот еще что. Дело не только в моем росте. Тут еще и мои карие глаза, и сросшиеся брови, и мои медвежьи лапы, которые вы, смертные, по ошибке именуете руками. Так что мне нужно уйти отсюда, пожалуй. Вы только гляньте на нее – она же просто одержимая!

Смех не прекращался. Даже Тигран натянул свою шляпу на глаза и, качая головой, что-то насмешливо пробормотал себе под нос.

Мина взглянула на Аво с выражением ненависти и одновременно признательности. Что же до Рубена, то тот сидел на своем месте, смиренно ожидая начала занятий.

– Все в порядке, я ухожу, – сказал Аво, сгибаясь, чтобы пройти в дверь. – Я не вернусь, так что можешь спокойно сконцентрироваться на игре, Мина-джан! Помни: удача и стратегия! Всем до свидания! До свидания!

Все же иногда дождь переставал. В один из таких редких солнечных дней у фонтана на площади скрипнул тормозами белый автобус с бледно-голубой крышей. Сидевший в тени памятника Кирову Аво увидел в окне Мину, которая по привычке подпирала рукой подбородок. Она вышла из автобуса и направилась по улице Московяна, зажав под мышкой лакированную доску для игры в нарды. Около школы девочка остановилась поболтать с подругой, и Аво заметил, что она смеется. Мина буквально согнулась от смеха, и доска в ее руках засверкала в солнечных лучах так ярко, что он не удержался и чихнул. Потом он увидел, что Мина смотрит на него, и помахал ей рукой. Мина махнула ему в ответ.

– Вот мне интересно, – подал голос Рубен, напомнив Аво о своем присутствии, – вот что такого могло произойти между ней и учителем, что он отдал книгу именно ей? Объясни мне, а?

– Может быть, потому, что она играет лучше тебя? – предположил Аво.

– Да нет, – помотал головой Рубен. – Но ты знаешь, я еще не видел более удачливых игроков, чем она.

Рубен снова уткнулся в книгу на русском языке о геноциде. Он не переставая говорил о ней, превознося российскую помощь беженцам. Книга была перечитана им вдоль и поперек, так что Рубен мог свободно вести разговоры на какие угодно темы, даже не отрываясь от текста.

– Не знаю, как так получается, – продолжал он, – но мне кажется, что кости всегда выбрасывают ту самую комбинацию, которая ей нужна.

Он перевернул страницу.

– А тот, кому везет, может принести неудачу тем, кто его окружает.

Аво ничего не ответил и вернулся к своей книге. Ованес Туманян, сын священника, по его мнению, был чересчур религиозен, но время от времени в его стихотворениях сквозила мысль, которую можно было бы выразить словами: «Приходи иногда взглянуть на мою могилу, друг», – то есть об искренней и крепкой дружбе. Эта мысль ему нравилась.

Рубен отправился в туалет в здание, где размещалось управление по переписи населения, и вдруг рядом раздался голос:

– Я даже не знаю, бываешь ли ты когда-нибудь один.

Перед Аво стояла Мина. Он повернул голову – маленькая фигурка Рубена поднималась по ступенькам. Брат то и дело снимал очки и проверял стекла на предмет пятен.

– Да он ненадолго, – сказал Аво и рассмеялся. – Даже странно, какой короткий у нас с ним поводок.

– И кто же собака, а кто хозяин? – спросила Мина, перекладывая доску в другую руку.

– Да мы по очереди.

Хоть Мина и не присела рядом, по ней было заметно, что ей очень хотелось этого.

– Нет, я не могу сказать, что не люблю Рубена. Просто я каждый день вижу его на занятиях. А вот тебя почти никогда, – сказала она.

– Да ну? – удивился Аво. – Меня, вообще-то, трудно не заметить.

Мина достала игральную кость и кинула ее Аво в лоб.

– Да, действительно. Даже промахнуться трудно.

– А у тебя есть чувство юмора. Даже побольше, чем у меня. Ты точно родом из Кировакана?

– Мы тут не такие унылые, как Рубен, – сказала Мина.

– Он немного странный, но мне это даже нравится. Тем более он мой брат. Что тут еще скажешь?

– Не то чтобы странный, – отозвалась Мина, несколько раздраженная тем, что приходится тратить драгоценные минуты на обсуждение Рубена. – Он напоминает мне моих дядюшек и их друзей, таких же стариков. Они ни о чем больше не могут говорить – только о турках. Это настолько…

– Скучно? – подсказал Аво.

– Я хотела сказать «настолько по-мужски». Но «скучно» тоже подходит. Не смейся, это действительно так. Бесконечное переливание из пустого в порожнее! Видел лимонные деревья у горнолыжного подъемника? А теперь представь, что они никогда бы не роняли созревших плодов – лимоны так бы и висели, пока ветви не опустятся до земли; места для новых завязей там бы не нашлось.

– Да ты, я смотрю, поэт, – заметил Аво.

Но Мина сразу же прикрыла рукой подбородок, и Аво догадался: девчонка подумала, будто он издевается над ней. Говоря по правде, он бы хотел уметь выражать подобным образом свои мысли или хотя бы иметь смелость высказываться. Но вместо этого он продолжил гнуть свою линию:

– Если у тебя зайдет об этом разговор с Рубеном, то он скажет, что мы всегда должны помнить о геноциде, поскольку турки отрицают то, что было на самом деле.

– О, видишь? Видишь, как сразу стало скучно? Конечно, это все так, но… Как только ты заговорил о геноциде, у тебя сразу же потускнел взгляд.

– Долг памяти – это серьезно, – усмехнулся Аво.

– Ой, вот давай поговорим как раз о несерьезном. О кино или о музыке. Вот, например, у моей сестры есть маленький переносной проигрыватель. Но она слушает ужасную русскую эстраду. Так что я познакомилась с одним парнем, который фарцует зарубежными пластинками. Купила у него альбом Pink Moon, английский. Это что-то необыкновенное! Не похоже ни на что, что я раньше слушала. И ведь альбом издан только в прошлом году. Мир движется вперед, люди создают новое, а не цепляются за прошлое. У тебя есть проигрыватель?

– У меня?

– Нет, так ничего страшного. Одолжу у сестры. А куда бы нам пойти так, чтобы Рубен нас не нашел?

Аво буквально ощущал флюиды, исходившие от этой девушки с огромными глазами и маленьким подбородком, что стоит сейчас перед ним и спрашивает, где бы они могли уединиться.

Тут он заметил, что у него развязаны шнурки. Быстро нагнулся и так туго завязал их, что скрипнула кожа ботинок.

– Я бы хотел послушать пластинку, но нужно взять и Рубена. Мы с ним всегда вместе.

Мина снова переложила доску.

– Ах да, – сказала она, посмотрев на здание, в котором скрылся Рубен, – собачий поводок. Но если вдруг передумаешь, приходи сегодня вечером к тем самым лимонным деревьям у подъемника. Я возьму проигрыватель и пластинку.

– Сегодня?

– Завтра будет дождь. У нас тут дожди могут хлестать целыми неделями.

Мина поспешно удалилась, зажимая под мышкой лакированную доску, от которой во все стороны брызгали солнечные зайчики.

– Я пролистал твою книгу по истории, – сказал Аво Рубену, когда тот вернулся.

– Вот как?

– Ага. Она заставила меня вот о чем задуматься: мы, армяне, просто одержимы нашим прошлым. Это подобно тому, как если бы лимонное дерево перестало избавляться от зрелых плодов, мешая появляться новым. Тогда бы и не было свежих лимонов – одни сморщенные.

– Какие еще лимоны? Ты о чем, брат?

– Ну… Ладно, давай сначала. Помнишь те лимоны, что растут у подъемника?

– Что за шутки?

– Ничего я не шучу. Просто я думаю, что сегодня можно заняться чем-нибудь другим – нет дождя, и на улице славно. Прекрасный денек!

– Ты считаешь, что это – прекрасный денек? А знаешь, какой день станет по-настоящему прекрасным? День, когда мы заставим турок признать резню армян, что они до сих пор отрицают!

Рубен уткнулся в свою книгу.

– Или тот день, – вскинул он голову через какое-то время, – когда нам удастся доказать, что никто, кроме самих армян, палец о палец не ударил, чтобы обнародовать данные о гибели почти двух миллионов наших соотечественников. Случится такое – тогда и настанет прекрасный денек!

– Нас сегодня вечером пригласила Мина, – сказал Аво.

– Нас? – оторвался от чтения Рубен.

– Да, нас обоих. Она проходила мимо, пока ты бегал в туалет. Случайно. И сказала, что у нее есть новая пластинка, которую можно послушать.

– Армянская?

– Нет, английская.

– На фиг надо. Забудь.

– Ну, быть может, у нее есть и армянские записи. Я не знаю.

Рубен призадумался.

– Знаешь, – наконец сказал он, – единственные, кто, кроме самих армян, могут нам помочь, это Ленин и Иисус.

– Слушай, как я могу не смеяться, когда ты несешь такую чушь?

– А Ленин с Иисусом могли, а? Могли они вообще шутить? Шутить, когда правда стала кривдой? Или же они убедились, что жизнь есть не что иное, как шутка, и они сами сделались солью этого анекдота? Что им еще оставалось, как не смеяться? Плакал Иисус или смеялся? Вот в псалмах Бог говорит царям, что замышляли против Него: «Смеется восседающий на небе!» Понимаешь, смех – это награда за праведную жизнь, а не средство ее достижения!

– Мина сказала, что альбом довольно хорош.

– Признайся, – сказал Рубен, – признайся, что ты не валял дурака перед Тиграном, а просто старался понравиться Мине.

– А ты сам не старался?

Рубен закрыл свою книгу:

– Слушай, ты же мужчина, правильно? Значит, тебе не нужно спрашивать меня, идти с нею или нет. Так что выбирай.

– Я выбираю и то и то, – сказал Аво, потрепав брата по волосам.

– И то и другое – не выбор, – отозвался Рубен.

Тем вечером контрабандная пластинка – сначала ее незаконно ввезли в Советский Союз, а потом незаконно продали в Кировакане – вращалась на диске проигрывателя, словно планета. Мина не понимала ни слова из песен, но подпевала каждой. Над ее головой, маленькие, словно пламя от свечки, зеленели в сумерках молодые лимоны. Мина радовалась и музыке, и погожему вечеру – убедила себя в том, что это хорошо. Прослушала пластинку четыре раза, а потом отправилась домой.

Глава пятая

Лос-Анджелес, Калифорния, 1989 год

Добраться из округа Кинг до бунгало Джонни Трампета в пустыне Мохаве можно было двумя путями – через Айдахо и Неваду, двигаясь на юго-восток, или через Орегон и Калифорнию. Мне не хотелось пробираться через горные разломы, и я выбрал второй вариант. Мы с Фудзи ехали вдоль равнин западных штатов, словно нас засосало в аэродинамическую трубу. Если не считать нескольких остановок на заправочных станциях, через мрачные леса графства Гумбольдт и виноградники Центральной долины прокатили почти без отдыха. При такой-то скорости мы должны были появиться на раскаленной пыльной сковородке калифорнийской пустыни раньше срока, оставив за собой день в запасе. Но после шестнадцати часов пути, невыспавшийся и одуревший, я пропустил поворот на восток и оказался на дороге, ведущей в Лос-Анджелес.

К моменту, когда я понял, что ошибся, было уже десять часов вечера. У меня слипались глаза, свет уличных фонарей стал сливаться со свечением габаритных огней впереди идущих автомобилей, и я едва удерживался, чтобы не уснуть. О том, чтобы вернуться на автостраду и продолжать путь на восток, даже и речи не шло. И тут мне повезло – в стояночном «кармане» я заметил свободное место. У меня был час времени, чтобы передохнуть. Я перенес Фудзи в кузов грузовичка и залез в спальный мешок.

Час пролетел мгновенно, как в бытность мою на флоте, когда я дежурил в «вороньем гнезде» и слезал оттуда с красным, обветренным лицом. Однако этого часа хватило, чтобы я проснулся достаточно бодрым и мог продолжать свой путь.

Было около полуночи, и я мог бы добраться до бунгало горчичного цвета, обещанного Трампетом, где-то часам к двум-трем, причем без особого труда. Однако стоило мне выглянуть из окна, чтобы пропустить встречный поток и выехать на автостраду, я внезапно понял, куда меня забросила судьба.

Вряд ли я когда-нибудь смогу понять – что в нашей жизни случайно, а что нет. Как выяснилось, я припарковался в одном квартале от забегаловки, где в семьдесят восьмом познакомился с Броубитером. Короче, это был бар «Выстрел в желудок».

Весной семьдесят восьмого я поссорился со своим лучшим борцом Микки Старром – по причинам, о которых не буду рассказывать, – и разорвал с ним контракт. Несколько недель после этого я варился в собственном соку в трущобах Северного Голливуда, думая, что делать дальше. Понятно, я был уже стар, к тому же у меня болела поврежденная шея, из-за чего мне пришлось расстаться с карьерой рестлера и превратиться в менеджера лет десять тому назад. На выбор оставалось два варианта: либо вообще уйти из этого бизнеса, либо найти замену Старру, чтобы поправить дела и начать зарабатывать. На все про все я положил себе месяц сроку.

К последней неделе установленного срока я бросил попытки найти новую звезду и переключился на поиски самого щедрого бармена в городе. В конце концов я набрел на «Выстрел в желудок» и познакомился с барменом, Лонгтином. Он был весь седой, хотя и намного младше меня, и только недавно стал отцом. С момента рождения дочки Лонгтин бросил пить и, как мне показалось, выставил мне дополнительную порцию бурбона, которая предназначалась ему.

В самую последнюю ночь перед концом злополучного месяца он открыл банку ананасового сока и чокнулся со мной, приветствуя мое решение: я переезжал в Тусон, чтобы быть поближе к бывшей жене. К такому решению меня подвигли бесконечные разговоры Лонгтина о своей крохотной дочке. Под парами я забывал о том, какие проблемы доставил своей бывшей, когда женился на ней, и искренне думал, что она как-никак самый близкий мне человек. Нам обоим было уже за пятьдесят. Возможно, у нее появилась новая семья – я не знал наверняка, но думал, что еще не поздно проявить к бывшей хоть каплю доброты.

Едва я объявил о том, что окончательно ухожу из рестлинга, и чокнулся с барменом, как заметил в зале Броубитера. Не скрою – поначалу меня привлекли его габариты, и моя умиротворенная виски душа впечатлилась от такого зрелища.

По обе стороны от его широкой шеи отходили два могучих плеча, напоминавшие гигантские эполеты. Даже фартук, повязанный вокруг его талии, не мог скрыть мощи тела, которое при этом выглядело не глыбой, а сгустком энергии. Он зевнул, и мне показалось, что на миг раскрылась его душа. В тот момент я подумал, что чихал и пердел этот парень с такой же душевностью. Потом он повернулся ко мне лицом, и я сразу понял, что может стать его отличительной чертой на ринге – густые, темные сросшиеся брови, проходившие через переносицу. То есть я сразу стал думать, как можно представлять его публике. Я понятия не имел, что там скрывается в глубине его черных глаз – змеи или сокровища, но это только раззадорило меня. Кошмары или благодать – я не мог понять, зато твердо понимал, что это деньги. То, что можно выгодно продать.

Однако помимо его габаритов меня привлекло и нечто иное. Я обратил внимание, как он исполняет свои рабочие обязанности. Выглядело это довольно странно: парень, зажав в руке кусочек мела, то и дело подходил к большой грифельной доске (там, к слову, стояли самые дорогие бутылки) и рисовал на ней какие-то странные закорючки.

Бар уже закрывался. Табуреты у стойки опустели – остался только я. Мне было хорошо слышно, как этот амбал напевает, чиркая мелком по доске. Не выдержав, я сказал Лонгтину, который стоял спиной ко мне, склонившись над кассой:

– А ты в курсе, что этот верзила разрисовывает твою доску?

– А, это мигрант, – отозвался бармен. – Мы зовем его Браво.

Я снова посмотрел в сторону черной доски, но парня там уже не было. На доске остались цепочки непонятных символов, которые, должно быть, являлись буквами его национального алфавита, сложившимися в слова. Много позже, когда я напомнил Аво эту историю, тот сказал, что совсем не помнит, что он там писал. К тому времени мы достаточно поколесили вместе по Америке, и я полагаю, он вполне мне доверял, чтобы сказать правду.

– Может быть, я переводил названия сортов пива, – со смешком пояснил он.

– Да, но слова казались чем-то более значительным, чем пиво.

– Это же армянский язык, бро, – отозвался Аво. – У нас даже проклятия напоминают молитву.

В тот вечер я понял, что этот парень – мой шанс снова вернуться в рестлинг. Едва только он, как бульдозер, прорвался в зал через дверь подсобки со шваброй и ведром, я спрыгнул с высокого барного табурета, и стянул волосы в хвост.

– Здорово! – сказал я, когда он толкал свое ведро мимо меня.

– Братан, мы закрываемся, – сказал он, не останавливаясь.

– Видишь ли, нам надо познакомиться, как мне тут посоветовали, – возразил я, соображая, как бы мне себя отрекомендовать. В его глазах я выглядел, наверное, неважнецки – средних лет, загорелый, с обесцвеченными волосами до плеч, собранными аптечной резинкой, рубашка расстегнута до груди, словно у голливудского прощелыги.

Я несколько сбавил тон, чтобы не отпугнуть его.

– Обычно меня зовут Волосы Ангела, но, как ты понимаешь, я вполне вменяемый чувак.

Понял ли он, о чем я говорю?

Я протянул ему руку:

– Терри Крилл.

Его исполинских размеров ручища на мгновение отцепилась от ручки швабры, тряхнула мою, и он снова принялся тереть пол.

– Эй, Терри, – крикнул мне Лонгтин из-за барной стойки, – тебе, кажется, уже пора!

Не обращая внимания на его слова, я засыпал Аво кучей вопросов. Поначалу он вообще никак не реагировал, но стоило мне заикнуться о борьбе, парень сразу заинтересовался. Сказал, что участвовал в юниорских состязаниях. Я поманил его пальцем, и тот согнулся, чтобы расслышать меня:

– Это прекрасно, сынок, но я имею в виду не борьбу, а профессиональный рестлинг. Знаешь, в чем их отличие?

Он не знал, и я совершил тяжкое преступление в отношении принципа «кейфеб» – сказал ему, что собираюсь нанять его для развлечения публики, что это всего лишь представление, и единственное, что в рестлинге реально, – это деньги. Деньги и мили, накрученные на спидометре автомобиля. «Этому научил меня Капитан Лу Альбано», – сказал я, но это имя не произвело на парня никакого впечатления. Тогда я спросил его, сколько он получает у Лонгтина, и продолжил расписывать сказочные перспективы, не забыв упомянуть о больших деньгах, что мы могли вместе заработать. Но Аво только без конца повторял, что бар закрывается, и елозил шваброй по полу, едва не задевая носки моих мокасин.

Только потом, гораздо позже, я понял, как мало повлияли деньги на его решение. Но тогда я не переставая твердил ему о долларах. Возможно, надо было попытаться соблазнить его чем-то другим – вниманием со стороны девушек, славой или необычайно пьянящим ощущением, что ты можешь заставить людей или обожать тебя, или ненавидеть. Но пока я распинался, Лонгтин вдруг вмешался в разговор из-за барной стойки:

– Так ты вроде собирался в Тусон?

Именно эта брошенная барменом фраза неожиданно заинтересовала Аво.

– Вы уезжаете из Лос-Анджелеса? – спросил он.

В его глазах появился какой-то особенный блеск.

– Если ты примешь мое предложение, то многие годы тебе придется жить в номерах отелей и в машинах, – честно сказал я.

Когда Аво спросил, как скоро мы сможем отправиться в путь, я понял, что достиг своей цели.

– С самого утра, – сказал я, поигрывая ключами в кармане.

Аво сказал, что раньше полудня не сможет. Я немного поломался для вида, но согласился.

На следующий день он подошел к моей «Каталине» с той самой красной поясной сумкой-кошельком на талии. На его лбу красовалась свежая ссадина.

– Что, прощальный подарок от Лонгтина? – поинтересовался я.

Впрочем, винить Лонгтина было бы несправедливо – он буквально за мгновение потерял хорошего работника. Но я был рад тому, что сделал. Во всяком случае, какое-то время я испытывал удовлетворение.

Возвращение в «Выстрел» чем-то напоминало вторжение в чужую собственность, ладно хоть вторгался я, а не ко мне. Думая, что вряд ли я еще когда-нибудь окажусь в этих местах, я решил все же зайти и посмотреть, помнит ли меня Лонгтин, как я его. Дочке Лонгтина, должно быть, уже исполнилось двенадцать. Черт возьми, почему к памяти прилипают чужие имена? «Выстрел в желудок», Лонгтин, его дочка – кажется, ее звали Харпер…

Открыв для Фудзи банку с тунцом, чтобы та не скучала в мое отсутствие, я направился знакомым переулком к «Выстрелу». К выкрашенной желтой краской двери бара вели пять ступенек, но не вверх, а вниз. Само помещение мало изменилось за эти годы – те же покосившиеся картинки с героями перестрелки у корабля «О’Кей», – но я сразу заметил главную перемену: за стойкой был не Лонгтин, а какой-то тип с выкрашенными в розовый цвет волосами, да к тому же весь в пирсинге. О как… Я забрался на табурет в дальнем углу напротив стайки подростков, которые, судя по металлическим побрякушкам на теле, явно были друзьями бармена. А тот согласился подождать, пока я обдумаю, что пить, и налил мне с собой стаканчик сливок – Фудзи любила это дело.

– Вы ищете Лонгтина? – спросил он, едва я заикнулся о бывшем хозяине. – Никогда не слышал о таком. Ну так что вам налить?

Да, я уже немолод, но я затягиваю волосы в хвост, и не только потому, что мне так удобно, а чтобы продемонстрировать вертикальные шрамы на лбу – их я заслужил не на ринге, а во время службы в ВМФ в сорок шестом. Когда я впервые пересек экватор, мне выбили на плече татуировку в виде двух перекрещенных орудийных стволов – и меня стали принимать за сидельца, хотя я ни разу не был в тюрьме. За последние тридцать лет я привык, что законопослушные граждане шарахаются от меня в супермаркетах, но вот эти детки в пирсинге совсем не удивились при моем появлении. Похоже, я сошел у них за своего. Ну что же, хоть это радует.

– Моя бывшая жена как-то раз сказала, что если нет денег на чаевые, то и пить не следует. Так что я просто так заглянул. Всем удачи! – без особого вызова произнес я.

Но разукрашенный перец за стойкой остановил меня и сунул кружку под кран. Хорошим он оказался парнем, о чем я ему сразу и сообщил. Слушая его, я понял, что все эти воткнутые в тело безделушки, розовая краска на волосах и привычка сбиваться в стаи – есть не что иное, как попытка избавиться от какого-то внутреннего страха. В этом смысле мы были с ним чем-то похожи.

Я поблагодарил его и поднес к губам кружку, а парень отошел к друзьям. Я успел выпить половину, когда он вернулся и спросил:

– Как, ты сказал, его звать?

Затем он обернулся и крикнул через плечо:

– Рауль, иди сюда!

Из кухни вышел мужик в таком же бежевом фартуке, что в свое время носил Броубитер. Новый работник подвязывал лямки гораздо свободнее, чем его предшественник, и почти не поднимал ступни при ходьбе.

– Ну?

– Вот этот старик с хвостом справляется о том, кто здесь работал до тебя.

– Его звали Лонгтин, – добавил я, проглотив слово «старик».

Рауль почесал свою козлиную бородку:

– Черт, вот мне делать нечего, как только думать об этом! Давно это было…

– А когда он уехал отсюда? – спросил я.

– Десять-одиннадцать лет назад, твою мать…

Рауль развязал фартук и подошел к стойке.

– Девчонки тут вовсю развлекались с музыкальным автоматом…

С этими словами он уселся на соседний стул и кивнул бармену, чтобы тот налил нам по пиву.

– Чаевые… – начал было я, но Рауль махнул рукой.

– Да, тут была история с Лонгтином, – сказал он, щедро обмочив усы пивной пеной. – Как-то раз он открывал бар, а этот парень стал к нему ломиться в дверь.

– Ох ты ж! – воскликнул один из посетителей. – Это ты о том самом ограблении?

– Типа того, – отозвался Рауль. – Только это не было ограблением. Тот чувак с пистолетом даже денег не взял, ничего такого. И вообще, он выглядел небедно. На вид – так себе. Коротышка, но одет был с иголочки. Костюм, обувь – все как надо.

– Ну, прям как гангстер! – произнес кто-то из компании.

– И чего этому гангстеру было нужно?

– Да то же, что и вам. Он сказал, что ищет какого-то чувака – вот только не спрашивайте, кого именно, – кажется, того, кто работал тут до меня. Может, он разыскивал своего hermano [7], я не знаю. Лонгтин сказал, что этот адрес дала этому чуваку одна женщина, преподавательница английского.

И вот тут-то я наконец вспомнил, как Лонгтин нанял Аво на работу. Я же знал эту историю. В его бар постоянно заглядывала немолодая женщина, преподавательница английского языка. Она работала с иммигрантами. Большинство ее учеников были из Латинской Америки, и она свободно говорила по-испански. Однако часть ее работы была посвящена языковой адаптации выходцев из Армении, откуда в Штаты переехали ее родители. Армянские ученики были, как она говорила, ее личным проектом, и помимо помощи в овладении языком она старалась как-то устроить их в американской действительности: хобби, спортивные клубы, работа волонтерами. «У меня есть новенький студент, – сказала она Лонгтину, – тоже из Армении. Огромного роста, но очень добросердечный паренек. Он мог бы стать вышибалой в клубе или разнорабочим».

Лонгтин согласился взять его к себе на работу, и учительница в знак благодарности принесла ему еще теплую домашнюю пахлаву с медом.

– А ты не припомнишь ее имя? – спросил я Рауля.

– Да… – кивнул тот, допивая свое пиво. – Ва-лен-ти-на… Она приходила сюда почти что каждый вечер. У нее еще была собака размером с крупную крысу, но Лонгтин не ругался на этот счет. Она постоянно совала мне свою визитку ESL [8] – а я такой про себя: «Да блин, достала уже, старая калоша, мы тут с тобой каждый день видимся, и я нормально говорю по-английски!»

– Это же расизм! – отозвался один из парней (кстати, единственный белый из всей компании).

Открылась входная дверь, и наш импровизированный симпозиум сам по себе закончился. Все вернулись на свои места. Я проводил взглядом Рауля, который захлопнул за собой дверь подсобки, одновременно завязывая фартук. Черт ли меня дернул или любопытство, но я крикнул ему вдогонку:

– Эй, у тебя не осталось хотя бы одной ее визитки?

Да, тогда я говорил Броубитеру, что в жизни существуют лишь деньги и мили. Но и время тоже существовало. В нашей работе не было межсезонья, не было больничных листов, не было профсоюзов, которые регулировали бы часы работы и минимальный размер оплаты труда. Не было ни страховки, ни пенсии. Мы были всего-навсего подрядчиками, эдакими фрилансерами, наемниками в средневековом смысле. Мы были бойцами или, скорее, шутами, которых нанимали сюзерены. Мы были обречены скитаться из штата в штат, чтобы наши уловки, секреты постановочного мастерства оставались тайной для публики. Для нас не было проблемой провести девять матчей за неделю, причем в пяти разных городах, а по выходным – по два зараз. А потом каждое утро тренажерные залы и мили автомагистралей между ними…

Время летело слишком быстро, чтобы он мог учиться, поэтому мы отрабатывали все приемы во время наших переездов. Он постигал мастерство прямо на работе, то есть на ринге, а потом мы закрепляли материал в дороге. Броубитер сносно говорил по-английски, но все же не бегло, поэтому большую часть его рекламных роликов я делал сам. Кроме того, я давал ему некоторые базовые навыки – как не повредить позвоночник при сильных столкновениях и ударах, например. По пути до следующего города мы подробно разбирали его прошлые матчи. Школа греко-римской борьбы сделала его выносливым и дала способность правильно работать ногами, но в остальном я велел Аво забыть о том, чему его учили.

– Ты же поистине гигант, – сказал я ему. – Твой стиль – некоторая неуклюжесть, но при этом ты должен использовать свою силу и не гнуться под ударами. Тебя нельзя уронить. Это все чисто психологические моменты. О чем ты должен думать на ринге? Кто есть ты сам, кто есть твой противник. Что мы можем рассказать и показать публике? Ты слишком большой, – добавил я, – чтобы хоть как-то выказывать боль, разве что тебе начнут выдавливать твои глубоко посаженные глаза.

Это было единственное его слабое место – глаза под могучей бровью, и больше ничего. Он вроде понял. На какое-то время…

Чуть позже он понял, что боль – это реальность. Пытаясь не причинить вреда другому, мы часто раним сами себя. В конце концов, Броубитер был большим, но совсем еще зеленым – а ведь ничто так не разрушает тело, как отсутствие зрелости и неслабые габариты. Я наблюдал за ним, как он боролся с выбитым большим пальцем, вывихнутым плечом, разрывом мениска, как минимум с двумя сотрясениями мозга… а еще сокрушительные удары о настил, от которых долго не сходили кровоподтеки; казалось, что болевой синдром испытывают даже волосы на его груди.

Прошло примерно месяца четыре с момента нашего знакомства в «Выстреле», когда я подумал: Аво, что называется, «испекся» и готов уйти. И тогда я стал рассказывать ему о своем брате.

В течение нескольких первых недель нашего сотрудничества, когда мы наматывали мили от Лос-Анджелеса до Ванкувера, я, не умолкая, говорил ему о психологии, о бизнесе, но, оглядываясь, замечал, что Броубитер смотрит в окно, слушая меня вполуха. Я списал его рассеянность на отсутствие интереса.

Как-то раз, во время особо затянувшегося молчания в дороге, я сказал ему:

– Знаешь, парень, нет ничего постыдного в том, что ты хочешь бросить это дело. Я бы и сам, ей-богу, послал бы рестлинг подальше, если бы не Гил. Гил – это мой брат. Именно из-за него я и увлекся.

И вот же момент – клянусь всеми святыми – Аво так резко повернулся на своем сиденье, что моя «Каталина» сама собой перестроилась в другой ряд безо всякого моего участия.

– Эй, бро, – удивился Броубитер, впервые за последнее время искренне заинтересованный моими словами. – У тебя что, есть брат?

– Был, – ответил я.

Потом я рассказал ему про спортивный клуб в Бремертоне, Вашингтон. Именно там я и увидел первый бой в сентябре сорок пятого года. («Черт побери, брателло! – сказал он. – Я и не подозревал, что ты такой старый».)

В сорок пятом, когда люди вовсю праздновали окончание войны, а мне только исполнилось восемнадцать, я как раз собрался вступить в ряды ВМФ. Услышав эту новость, Гил – ему тогда было двенадцать – расстроился и две недели канючил, чтобы я не уезжал. Я было треснул его открытой ладонью – любовно, полушутя, – но брат только сильнее расплакался и совсем ушел в себя. А потом ему на глаза попался плакат с анонсом матча, и я решил сводить его посмотреть. Я чувствовал себя виноватым перед ним за то, что ударил его, за то, что довел до слез, и – как я сейчас понимаю – я немного тосковал по тем временам, когда мы с братом были совсем еще мальчишками. Так что я приобрел два билета и встретил его после школы, доставив немало радости… Что я запомнил тогда? Ничего особенного – какие-то едва различимые фигуры, они безрассудно бросались друг на друга, сверкая потными телами. Осталось лишь чисто детское ощущение победы истинного добра над абсолютным злом.

Победителем в финале вышел борец по имени Лу Тес. Надо же, я даже имя его запомнил! Я подвел Гила к рингу, хотя сам доподлинно знал, что все матчи постановочные. На обратном пути в автобусе Гил приподнял свою кепку и сказал мне:

– Ну вот, я же говорил, что все это взаправду.

И я, Теренс Джей Крилл, без пяти минут, господи боже мой, курсант Крилл, ответил:

– Ну, быть может, и действительно Лу был прав, и это все на самом деле по-настоящему.

Рассказывая эту историю Аво, я не просто хотел поведать о некоем эпизоде из моей биографии, а скорее дать ему понять, на что должен быть способен настоящий борец, в чем заключается его послание к публике. Я хотел объяснить: рестлинг – это своего рода магия, фокус, и для успеха нужно лишь одно – настолько глубоко верить в свое дело, чтобы зритель забывал, что перед ним сцена. В нашем деле, говорил я, необходимы талант и харизма, то есть способность сделать сказку более реальной, чем сама жизнь.

Только после службы на флоте, после того, как я отпахал на рыболовецком траулере, мне удалось научиться тем особым методам, которые заставляли зрителя верить. Я не чувствовал боли, зато научился показывать ее. Я понял, на что нужно обращать внимание, – не на кровь, что возбуждает среднего зрителя, а на глаза: в них можно увидеть осознанность присутствия на ринге. Не то, что мы имеем в виду, когда речь идет о «звездности», а нечто менее заметное, неуловимое. Объездив всю страну, я понял, что ринг – это единственное место, где двое по-настоящему заботятся друг о друге. Дада, именно так. Там, на ринге, мы буквально дышали жизнями, что держали в своих руках. Если внимательно понаблюдать за поединком, то можно заметить чрезвычайную сосредоточенность в каждом наносимом ударе, чрезвычайную аккуратность при каждом захвате. Это похоже на современную живопись, пояснил я Аво. Со стороны это похоже на насилие. Но если подойти поближе, то увидишь нежность.

И тут Броубитер прервал меня:

– Так, значит, у тебя был брат?

– Вот именно сейчас и расскажу тебе, – сказал я.

Дело в том, что я хотел рассказать ему не только о смерти брата, а о том, как эта смерть привела меня в мир рестлинга. Вернее, привело чувство вины перед братом. Это было признание, а такие вещи не делаются наскоро.

Война как раз закончилась – я стал совершеннолетним на следующий день, как мы сбросили на Японию вторую атомную бомбу. Поэтому мое последующее пребывание на военной службе стало простой формальностью. Спустя четыре года службы в ВМФ я демобилизовался и вернулся домой в сорок девятом году, поразив ближних своими моряцкими татуировками. Делать было решительно нечего, только пить и показывать любопытствующим роспись на моем теле. Так что, едва представилась возможность, я незамедлительно променял Сиэтл на побережье Аляски, нанявшись на рыболовецкий траулер. Должность моя теперь называлась «переработчик морепродуктов», что звучало немного странно для палубного матроса. Моим уделом стало вытаскивать на борт огромные, размером с трейлер, сети, чтобы затем сортировать различные виды морских гадов. Помимо этого мне вменялось в обязанность управление обрабатывающим оборудованием, с которого приходилось счищать налипшие внутренности, кровь и слизь. Затем я запихивал добычу в лотки, а их нужно было еще маркировать и отправлять на хранение в рефрижераторный отсек. Итак, я грузил улов на палубу, чинил порванные сети, чистил гальюны, оттирал примерзшую к рукам рыбью чешую… Было дьявольски холодно. Во время шестиминутных перерывов в течение шестнадцатичасового рабочего дня я наблюдал, как от моих штанов поднимается пар. Три месяца подряд без выходных я шел через океан с серебристыми рыбьими кишками в волосах, которые боцман называл «ангельские волосы».

В перерыве между рейсами я ужасно мучился на берегу. Целую неделю приходилось жить в компании родителей и младшего брата, словно я все еще оставался маленьким ребенком. По закону следующий контракт я имел право заключить не менее чем через неделю. Если бы не это обстоятельство, я бы до конца своей жизни не возвращался из рейсов.

Из каждых тринадцати недель двенадцать я проводил в море. Именно из-за этого я пропустил большую часть важных событий в жизни своей семьи. Я был в море, когда обокрали наш дом, похитив, среди прочего, медальон с изображением святого Христофора, который был семейной реликвией матери. Она хотела подарить его своему первому внуку. Потом у отца случился второй сердечный приступ – и опять я был в рейсе. Гил окончил школу – но я не смог его поздравить, ибо работа.

Когда же я вернулся из рейса, он сказал мне, что записался в армию. Стоял февраль пятидесятого.

– Что я там должен делать? – спросил меня брат.

– Война окончена, – ответил я. – Мы родились слишком поздно, чтобы стать пушечным мясом.

Я вернулся на траулер и не смог поехать в доки вместе с семьей, чтобы проводить Гила в Корею. В декабре он был убит, но поскольку я снова был в море, то узнал об этом лишь в феврале пятьдесят первого. Его тело к тому моменту отправили на родину, но похороны мне пришлось пропустить. Родители места себе не находили от горя, а девушка Гила – Джойс, которая уже стала для нас членом семьи, – вообще восприняла это событие в своем абсурдном и нелепом ключе. Не буду говорить, что с ней стало. Я накручивал себя, и я тогда думал, что мне будет легче, если отправиться в дальний путь.

– Как я попал в рестлинг, – заметил я Броубитеру, – это уже другая история, но теперь ты понимаешь, почему это произошло.

Вместо ответа он положил мне ладонь на макушку, и какое-то время мы ехали, не разговаривая. С того самого момента я точно знал, что он никуда не уйдет.

Мы с Фудзи спали, пока не включились стояночные счетчики. Была среда – значит, я поспевал к Джонни Трампету за сутки до обозначенного срока. В кармане рубашки я нащупал старую визитную карточку, которую Рауль снял с доски объявлений на кухне «Выстрела». Карточка истерлась, пожелтела от жира и была похожа на клочок кружева. На лицевой стороне можно было разобрать: «Валентина. Уроки английского языка».

Передавая этот клочок, Рауль сказал мне:

– Если увидишь как-нибудь Лонгтина, передай ему, что я рассказал, в чем тут дело.

– Конечно, – ответил я, хотя знал, что теперь мне нужен совсем другой человек.

Глава шестая

Батуми, Грузинская ССР, 1974 год

Мина не могла не отметить, что, когда она сама бросала игральные кости, те катились совсем по-другому. Ей чаще выпадало большее количество очков, чем Рубену. Вся их юность прошла в бесконечных районных и национальных турнирах, причем Мина, как правило, одерживала верх над Рубеном. Так что неудивительно, что Тигран, получив распоряжение выбрать достойного представителя Армянской ССР для участия в международных играх в Париже, сказал, что впервые за всю историю возьмет с собой девушку.

Незадолго до отъезда во Францию Тигран назначил спарринг-партнером Мины ее заклятого соперника. Это должно было послужить для Рубена отличной тренировкой, но ежедневные десятичасовые сессии скорее утомляли его, делая еще более обозленным. После нескольких таких занятий Рубен однажды вечером отправился на центральную площадь, чтобы пожаловаться Аво на несправедливость.

Незадолго до этого Аво узнал, что девушки собираются в кинотеатр посмотреть новый русский фильм «Дуэль». Не то чтобы он так уж хотел приобщиться к искусству, но среди зрительниц должна была быть Мина.

Когда Рубен нашел его, Аво как раз скрывался от дождя у здания исполкома. Он то и дело выглядывал из-за угла, наблюдая за входом в кинотеатр, что располагался в другом конце площади. Смеркалось, и, должно быть, фильм только-только запустили. Быть может, думал Аво, для него найдется местечко рядом с Миной?

Рубен хлопнул в ладоши, привлекая внимание. Почему-то брат показался Аво очень большим. На стене рядом висел плакат, вылинявший от постоянных дождей. От лозунга на плакате «Мы растём под солнцем нашей Родины» остались лишь буквы: «…тём под…ны!»

– С другой стороны, – рассуждал Рубен вслух, – может, я и сам буду приятно удивлен. Если она займет первое место в Париже, то получится так, что я ей в этом помог… То есть мы как бы возьмем главный приз вместе…

Дождь ненадолго перестал, и площадь запрудили голубиные стаи. Отовсюду слышалось хлопанье крыльев, и статуя Сергея Мироновича Кирова вскоре щедро была украшена птичьим пометом. Даже бронзовая прическа побелела, словно товарищ Киров внезапно поседел. Из-за туч выглянула луна. Вероятно, до утра дождя уже не предвиделось, и вскоре на площади появилась команда рабочих, которые принялись отмывать статую от голубиного дерьма. На другой стороне отворились двери кинотеатра, и повалил народ. Аво представил Мину, как та кидает себе в рот финики и грецкие орехи.

– Да, скоро все выяснится, как я думаю, – не унимался Рубен. – Они уезжают в Париж через пару недель. Если она выиграет, то, может, это и хорошо. А то еще останется там и больше не вернется сюда…

Они вышли из-под козырька здания исполкома и направились к фонтану. Аво поставил одну ногу на парапет. Вероятность того, что Мина захочет остаться за границей, казалась ему ничтожной.

– Надеюсь, она вернется, – сказал он. – Я только-только стал привыкать к ней.

Рубен промолчал, и Аво продолжил:

– Они едут вдвоем?

– Да, – отозвался Рубен. – Дело в том, что на каждую союзную республику выделена квота – по два человека: мастер и его ученик.

Аво не отрываясь смотрел на раскрытые двери кинотеатра, но от него не ускользнула горечь, прозвучавшая в голосе Рубена. Тогда он напомнил брату, что Министерство образования обратило на него персональное внимание – дало ему возможность продолжить учебу, так стоит ли расстраиваться из-за какого-то дурацкого турнира?

– Да я не о нардах, – сказал Рубен и указал на людей, поливавших статую Кирова из шлангов. – Вот видишь? Считай, что это мы с тобой. И это – Армения. Империи сменяли друг друга, а кем мы стали? Годимся лишь для того, чтобы отмывать от дерьма русские статуи!

– Точно, точно, – отозвался Аво. – Армянские голуби должны гадить исключительно на армянских героев.

– Можешь, конечно, смеяться, но у меня есть кое-какие новости. Помнишь, я рассказывал о человеке из Бейрута?

– Это который? – удивился Аво.

– Да тот, кому я дал прочесть письмо из Министерства образования. Он видел мои оценки. И еще он знаком с одним из дядьев Мины через международную армянскую ассоциацию. По сути, это группа любителей истории. Дядя Мины познакомил меня с ним в прошлом году.

– Как это в прошлом году? Ты мне ничего не рассказывал об этом.

– Чего это не рассказывал? Может, ты плохо слушал меня?

– Так что это за человек? – спросил Аво, вытирая капли на лбу.

– Его зовут Акоп Акопян – так он подписывает письма, что присылает мне. Я даже читал о нем в газетах. Но, судя по всему, у него еще много других имен. Ему двадцать три года, хотя, мне кажется, он намного умнее меня. Он участвовал в Иракской революции, воевал в Иране, и он может дать фору нашему старому Ергату. Он все твердит об искуплении перед нашим народом. И хочет пообщаться со мной. То есть с нами.

– С нами?

– Да, я написал ему, что с тобой очень легко общаться. Тебя нельзя не любить – я именно так и сказал.

Аво дотронулся до макушки Рубена ладонью и тихонько толкнул его:

– Вот так. Именно этого и ждали турки… Очарования…

– Да ладно, шучу. Шучу. Но вот что важно: Акопян не сможет приехать сюда – его сразу задержат на советской границе. И он хочет, чтобы мы встретились с ним за пределами Союза.

– Ага. Только мы туда не попадем – за пределы.

– Ну, разве что через пару недель в Париже, – сказал Рубен. – Я написал ему, что мы будем ждать его там.

– Да какой Париж? – удивился Аво. – Туда же едут Тигран и Мина.

Рубен обернулся на открытые двери кинотеатра.

– Теперь, – сказал он, – ты понимаешь, о чем я говорю.

На следующий день, проиграв подряд несколько раз, Рубен сложил свою доску и собрался было домой. Тигран вышел следом. Они остановились около чахлого куста.

– Ты серьезный парень, – сказал Тигран, с трудом переводя дыхание. – Серьезный. Скромный, и всегда по делу говоришь.

От старика – на самом деле Тиграну было не более шестидесяти – пахло сушеным инжиром и табаком. Он закурил и притянул Рубена к себе.

– Завтра мы с семьей и внуками едем в отпуск, – сказал он, глотая дым. – Я знаю одно хорошее местечко на Черном море. Выпьем арака, закусим, поболтаем. Ты же уже пьешь арак? Искупаемся. Поедем все вместе, и Мина тоже. Выпьем за то, что ты помогаешь ей поддержать нашу честь в самом Париже. Пройдет еще лет десять, и ты тоже будешь участвовать в таких играх. Мина, она, конечно, чудо, но именно ты помог девочке раскрыть ее дар. Причем куда лучше меня, Рубен-джан. Браво!

Последнее слово напомнило Рубену имя его брата, и, прежде чем он успел опомниться, услышал собственный голос: а сможет ли вместе с ними поехать Аво?

– Этот Геркулес? – рассмеялся Тигран. – Ну, нам тогда придется привязать его к крыше автомобиля!

– Если он не поедет, – ответил Рубен, – то и я никуда не поеду.

– Ладно, – смягчился Тигран, протягивая юноше сигарету. – Не сердись. Думаю, мы найдем ему место в машине.

Сколько же сигарет выкурил Рубен, которого кое-как втиснули в тесный салон «жигулей» прямо на колени Аво… Помимо них на заднем сиденье устроились еще четверо мальцов детсадовского возраста.

До прибрежного городка, что располагался неподалеку от Батуми, было около девяти часов езды – нормально для каравана из трех автомобилей. Аво все это время мечтал, чтобы у него на коленях сидела Мина, а не Рубен, но девушка с комфортом путешествовала на переднем сиденье в другой машине, за рулем которой сидел Тигран. Всякий раз, когда Рубен опускал стекло, чтобы глотнуть свежего воздуха, Аво высовывал руку наружу и складывал из пальцев какие-то дурацкие фигуры. Его пальцы напоминали клешни рака-отшельника, когда тот вылезает из своей раковины. Быть может, рассчитывал он, Мина заметит и вспомнит о нем.

На повороте они увидели дорожную табличку, приветствовавшую путешественников на нескольких языках. Машины въехали в Грузию. Рубен потрепал Аво по руке, словно они сотворили бог весть что такое великое. А может быть, подумал Аво, так оно и есть. По сути, они все еще оставались в пределах СССР, но даже ветер, уносивший дым и пепел от сигарет в открытое окно, казалось, дул иначе. Братья впервые покинули свою родину и впервые ощущали дуновение столь странного ветра.

Черное море тянулось мирной голубой полоской где-то на горизонте. Когда же путешественники остановились и разбили лагерь на берегу, начался сущий ад. Комары были повсюду. Рубен выругался и хлопнул себя по шее, потом еще раз и еще. Лодыжки Аво через час распухли так, что стали напоминать коленные суставы. Дети ныли и бегали между палаток, шлепая друг друга. Тигран уселся у костра, что пытался разжечь его взрослый сын Дев. Разговор как-то не клеился – говорили лишь о ненасытности бесчисленных кровососов и о сумрачной красоте моря.

Спустя какое-то время из палатки вышла Мина в желтом сплошном купальнике. Она села на перевернутое ведро и вытянула ноги. Ее ступни чуть светились от сполохов разгоревшегося пламени.

– Ну и чего вы все так разворчались? – спросила она. – Меня вот ни разу никто не укусил.

– Ну что ж! – воскликнул Тигран, поднимая стакан. – Удачливый человек удачлив во всем. Пусть парижане услышат этот комариный писк: «О, мы недостойны крови Мины!»

Позже, когда братья залезли в свою палатку, где, помимо них, устроились маленькие внуки Тиграна (мальчишки либо спали, либо ловко притворялись), Рубен неожиданно разозлился.

– Нет, ты только посмотри, даже насекомые не смеют пить ее кровь! – зашипел он. – Они что, пресытились ее ядом? Или она действительно самая везучая на всей планете, как я и говорил? Клянусь тебе, Аво, она выезжает на одном везении! Тут нет ее личных заслуг, она ни над чем не властна! У нее нет ни ума, ни таланта. Только везение. Понимаешь – только везение! Я больше не хочу терпеть это!

– Дело не только в везении, – прошептал Аво в ответ. – У нее есть опыт. И ей потребовалось много времени, чтобы изучить все тонкости игры. Вот я бы никогда не смог так.

– Ну, ты бы не смог, а я смог. Я запомнил все главные последовательности. Но Мина все равно побеждает меня раз за разом. Удача на ее стороне, а я в пролете.

Аво вспомнил, как золотились в отблесках огня ступни девушки, как вздувались вены на подъеме ноги… Он плохо знал анатомию. В секции борьбы он изучал названия мышц, но мало что помнил. Вроде бы кровь, омывающая мозг, отличается по составу от крови, циркулирующей по сосудам конечностей. Так это или нет, но, глядя на ноги Мины, озаренные пламенем, он думал, что ее кровь уж точно везде одинаковая: горячая и… он не мог подобрать определения. Наверное, так: формирующая ее личность, ее «я». Все это жило в ее крови: то, как она подпирала подбородок большим пальцем, как она хлопала глазами, глядя на него через площадь, стук ее каблуков по брусчатке, придуманное ею же слово «дакалаш» – что означало «восхитительно»… Этим словом она описывала свой восторг, будь то удачный бросок игральных костей или же созерцание могучих бровей Аво. Теперь, после этого вечера, Мина олицетворялась в его воображении с золотом пламени на ее ступнях. Аво так сильно захотелось дотронуться до них, что он издал прерывистый вздох, похожий на всхлип.

Рубен спал. Аво приподнял полог палатки и выбрался во тьму к воде. Вдоль пляжа выстроился целый палаточный городок. Интересно, в какой из этих палаток – самодельных, сооруженных из шестов, на которые натянули простыни, – спит Мина? Любое неосторожное движение может разбудить всех остальных. Не вспарывать же каждую простыню! Вот ведь тоже – вместо того чтобы болтать с Рубеном, нужно было бы подсмотреть, куда Мина направилась спать.

Аво скользнул к ближайшей палатке. Встал на цыпочки – его рост позволял заглянуть внутрь через щель в импровизированном потолке. Там спали Тигран вместе с женой. Вид двух стариков, лежащих на тонкой подстилке, показался ему жутковатым, и он решил, что, если не найдет Мину в следующей палатке, тотчас отправится спать.

Но именно в соседней палатке он ее и нашел. Мина спала в окружении четырех внучек Тиграна, закрывшись до подбородка одеялом. Аво едва удержался от того, чтобы рассмеяться, – ни дать ни взять Мадонна в окружении херувимов! Будить ее казалось святотатством. Но все же он твердо решил выманить ее из палатки ради свидания на пустом берегу.

Он подошел к воде, стащил с себя рубашку и окунул в воду. Потом вернулся к палатке Мины, привстал и осторожно начал выжимать рубашку, стараясь, чтобы капли попали ей на лицо. Он представил ее ангелоподобное пробуждение: сначала она не может понять, что происходит, где она и кто ее будит, а потом… Аво ждал реакции.

И она последовала. Мина дико заорала, причем совсем не по-ангельски. Вопль девушки разбудил не только внучек Тиграна, но и все остальное семейство. Большие и малые в ужасе повыскакивали из своих палаток. Один из сыновей Тиграна подобрал выброшенный на берег сук и ринулся на выручку.

Когда Мина пришла в себя настолько, чтобы связно объяснить, что произошло (кто-то капал ей на лицо водой, а потом она увидела чью-то фигуру, что заслоняла собой полнеба), Аво успел ретироваться, а потом вернулся, старательно выражая недоумение.

Снова запалили костер, и жена Тиграна, чтобы успокоить Мину, положила ее голову себе на колени и стала гладить по волосам. Аво заметил, что девушка плачет. Не Мадонна, а самая простая семнадцатилетняя девчонка. Всхлипывая, она пересказывала услышанные истории своей бабушки – о том, как турки выгоняли людей ночью из домов, о том, как бабушку изнасиловали курдские наемники, о штыках, которыми кололи беженцев, и о других ужасах, вынырнувших из подсознания, как только она увидела тень в ночи.

«О боже, – подумал Аво, стараясь не отводить от нее взгляд. – А ведь я хотел всего лишь потереть ей ноги!» Но все вышло хуже некуда. Мина рыдала, закрывая ладонями лицо, – и все из-за его глупой затеи.

Дети тоже расплакались, и родители затолкали всех в одну из палаток. Аво вернулся к себе. Рубен лежал, обнажив тощую спину, на которой, как показалось Аво, отражалось ночное небо. Он оттащил свои пожитки на освободившееся после детей место и сказал:

– Ну вот видишь, теперь палатка стала побольше.

– Это был ты, – отозвался Рубен сквозь шерстяное одеяло, служившее ему подушкой. – И зачем только я взял тебя с собой? Тем более в компании с женщиной…

– Ты о Мине?

– А о ком еще?

– Она еще не женщина. Она же нам ровесница. Девчонка.

– Нет, женщина. И ты просто не можешь этого понять, потому что она завладела твоим умом. Нет, она давно не девчонка – она самая настоящая женщина. Ну, если хочешь, она женственная…

Аво понимал, что брат не шутит – он вообще не умел шутить, – но сдержаться не мог.

– Женственная! – хмыкнул он. – Так ее можно и вообще кем угодно назвать!

Рубен повернулся на бок. Его тело сотрясалось, но вовсе не от смеха. Он издал какой-то фыркающий звук носом и шумно втянул воздух.

– Вот бы мне хоть чуточку ее везения…

«Каким же нужно быть неудачником, чтобы так говорить?» – подумал Аво, одновременно и осуждая и жалея брата. Ни один мальчик, даже вдвое младше Рубена, не имел права говорить столь презрительно, не рискуя при этом заработать в лоб. Аво уже было собрался донести до брата эту мысль, как тот еще сильнее изумил его.

– Ты, в общем-то, не виноват, – сказал он. – А что до меня, я просто хотел бы ей показать, что плевал я на Париж. Ведь у меня есть то, чего нет у нее, – у меня есть ты. Я никогда не предавал тебя. Никогда, но теперь вот чувствую себя довольно глупо. И одиноко…

Аво повернул голову.

– Нет. Нет, брат, это не так.

С близкого расстояния он разглядел на спине брата огромное пятно в месте комариного укуса. Ему захотелось почесать собственные зудящие лодыжки и запястья, что он и сделал. Извне доносилось потрескивание догорающих веток, слышались тихие разговоры взрослых. В палатке было темно, но спать не хотелось – какое там спать.

– В Париже довольно много армян, – прошептал Рубен, расчесывая очередной укус. – А ты, наверное, и не знал…

– Ага. И ты хочешь стать одним из них. Нужно только придумать способ, как тебя туда отправить, да?

– Есть два билета. Один – Тиграна. Второй – для ученика, которого он возьмет с собой.

– Уверен, если ты попросишь, Мина уступит тебе свой билет.

– На самом деле это мой билет. Ей просто страшно везет, и не более того. Скорее всего, она жульничает. Так что просить ее я не собираюсь.

– Ну, тогда можно подсунуть ей в карман крапленый кубик, и тогда все увидят, что она жульничает, – шутя предложил Аво.

– Точно. Вот вернемся домой и найдем такой. Точнее, ты найдешь. А то все сразу подумают на меня, потому что я напрямую заинтересован.

– Остынь, – сказал Аво. – Я пошутил.

Он объяснил брату, что никогда не позволит, чтобы на Мину пала хотя бы тень подозрения, от которого ей потом не избавиться до конца жизни, и напомнил, в какое ничтожество превратился товарищ В., который спустя двадцать лет все не может забыть о той игре с отцом Рубена.

– Представь только, что ей придется всю жизнь оправдываться и защищаться. Она будет говорить правду, но ей никто не будет верить, потому что всем наплевать. Я устрою тебе поездку, но не таким способом. Я придумаю что-то получше.

– Есть другой способ, – отозвался Рубен. – Например, если она не сможет выехать из страны.

Аво думал, что с момента захода солнца комары уже не будут проблемой, но кровососы тучей роились над его головой, и он замахал руками перед лицом, чтобы не быть съеденным заживо.

– Ты желаешь ей зла, – сказал он.

– Не то чтобы зла, – ответил Рубен. – Просто хочу уехать вместо нее.

– Ну, валяй. Должно быть, комары высосали всю кровь из твоих мозгов.

– Аво-джан, послушай меня. Если в Париж поедет Мина, то она просто неплохо проведет там время – не более того. А если поеду я, то наша судьба может круто измениться. Конечно, ничего нет хорошего в том, чтобы обидеть девушку, но, с другой стороны, нет ничего хорошего и в том, чтобы доживать наши жизни среди деревенских пьяниц в захолустье умирающей империи.

Признательность может быть одновременно и эгоистичной и искренней, подумал Аво. Разве кто-нибудь уступит ему свое место в предполагаемом будущем? Да никто. И уж точно не Мина, которая, как она сама не раз утверждала, не думает о прошлом, но продолжает бояться его. Причем настолько, что спросонья не узнала Аво, когда тот склонился над ее палаткой.

– Я бы не смог так поступить, – сказал он.

– Знаешь, на мокрых камнях очень легко поскользнуться и упасть. Держу пари, что за сезон здесь случается немало вывихов и растяжений. Готов биться об заклад, что…

– А может, Тигран скоро умрет, – заметил Аво. – Страшно такое говорить, но возможно, это произойдет очень даже скоро. Тогда ты займешь его место и возьмешь с собой ученика на следующий турнир. Лет через десять. В принципе, десять лет – это не так уж много. Вообще ничто, по сравнению с комариными укусами.

– Не остри. Все может измениться в одно мгновение, и кому, как не нам, армянам, больше других знать об этом? Понимаешь, каждый в этой дурацкой стране прежде всего – советский человек. Сначала советский, а только потом – русский или украинец. А вот мы – другое дело. Мы прежде всего армяне, и всегда были ими. Мы видели, как создаются и рушатся величайшие империи, как свергались правительства, как в два счета уничтожались целые цивилизации. Ты не хуже меня знаешь об этом. Вспомни Ергата. Сколько лет было его дочери? Десять. Десять лет – это целая жизнь. За это время там, в Париже, среди мыслящих армян, мы сумеем построить свои судьбы. Это единственная возможность. Наш шанс, твой и мой. У меня есть план для нас обоих, настоящий рабочий план. Либо мы остаемся здесь и прозябаем, либо пробуем исполнить этот план. Прямо сейчас. Ведь без тебя я никуда не поеду. Если не выгорит, что ж… Буду работать на заводе вместе с тобой. Научусь какому-нибудь делу и в конце концов сдохну, пришивая пуговицы или отмывая памятники от голубиного дерьма. Я сделаю это ради тебя. Но ведь мы сможем добиться гораздо большего, если ты поможешь мне.

Братья перестали чесаться. Треск хвороста затих, и наступившую тишину наполнили другие звуки. Было слышно, как плещутся волны, нагоняя одна другую и создавая странный неустойчивый ритм.

Оба молчали – лежали с закрытыми глазами, притворяясь, что спят.

Туман. Раннее утро. Погода неяркая, но теплая – словно лампочка в носке. Дети собирали на берегу камни. Это больше напоминало охоту. Они нагибались, изучая свои трофеи, вертели их в руках, подражая отцам, которые примерно так же разминали фильтр от сигарет, и решали, стоящий это камень или нет. Хорошие камни они совали в вязаные сумки, висевшие на плечах. Признанные негодными летели в воду.

Вскоре к ним присоединилась и Мина, одетая в желтый купальник. Почесывая ямочку над ключицей, она забрала волосы под купальную шапочку, однако две непокорные черные прядки все равно выбивались на шею. Дети сразу же стали демонстрировать ей свои сокровища. Мина зашла в море, сделала несколько шагов и поплыла. Навстречу ей катилась волна – девушка поднырнула под нее, и водяной горб рассыпался пеной у ног стоявшей на берегу малышни.

Пока Аво наблюдал за Миной, Рубен устроился у костра. Жена и невестка Тиграна готовили завтрак – выложили на складной столик целую стопку лахмаджунов [9]. Каждая лепешка была бережно проложена пергаментным листом. Рубен и Тигран набрали начинки из кастрюлек, подогрели свои лепешки на огне, сбрызнули лимонным соком и съели в один присест. Грузинское побережье вдруг запахло типичной армянской кухней.

– Ты есть-то будешь? – крикнул Тигран Аво, бродившему по берегу. – Хотя лучше тебя не звать. У меня был дядя – точь-в-точь как ты. Его жене приходилось прятать от него еду.

Все засмеялись, кроме Рубена. Он молча сидел рядом с мастером, жевал и смотрел на море. Аво понимал, что он наблюдает за Миной, – она одна плавала среди волн. Надеется небось, что та вдруг захлебнется.

– Ешьте-ешьте, пока идет, – неловко попытался пошутить Аво. – А я вот думаю все-таки искупаться.

Он быстро переоделся в палатке и прошел мимо собирателей сокровищ, возившихся на берегу. Дети боялись его – уж слишком он был большой, и всю дорогу старались держаться от Аво подальше. Но один из мальчиков, лет семи, все же набрался храбрости и, ухватив Аво за шорты, сказал:

– Угадай, сколько я нашел камушков?

Мина тем временем заплывала все дальше, где волны были сильнее. Она перевернулась на спину и, сложив руки на груди, заработала ногами. Солнечный луч пробил облака, и за девушкой потянулась искрящаяся полоска.

– Ну и сколько? – спросил Аво, не отрывая от нее глаз.

– Догадайся!

Неужели Мина повернула назад? Небо очищалось, скоро совсем не останется облаков.

– Ну, шесть…

– Не-а. Подумай.

Мина стала помогать себе руками.

– Разреши-ка, я немного поплаваю, а потом отвечу тебе?

– Нет. Сначала угадай, а потом пойдешь купаться.

– Семь?

– Вот ты такой большой, а совсем не умеешь угадывать!

– Да пусти же меня! – сказал Аво, однако мальчик продолжал держать его за шорты.

– Угадай!

Аво понял, что упустил свой шанс – Мина плыла обратно.

– Ты должен угадать! – настаивал мальчик.

– Десять?

– Нет. Давай еще раз.

– Так просто скажи мне, и все, черт возьми! – хрипло выдавил Аво.

Он не кричал, и, кроме самого мальчишки, никто его не мог услышать. И тем не менее малец разревелся.

– Э, парень, – сказал Аво, опустившись на колени и заглянув ребенку в лицо. – Ну, извини меня…

В этот момент из пенящейся воды вышла Мина.

– Что случилось? – спросила она. – У вас все нормально?

Она тоже стала на колени и обняла плачущего мальчика.

– Все хорошо?

На ее коже мерцали и дрожали прозрачные капельки.

– Неудовольствие, видишь ли, – пояснил Аво. – Я не смог угадать, сколько у него в сумке камней.

– Он меня проклял! – ревел мальчишка.

– Н-да, – отозвался Аво. – Проклял. Но не его, а этот дурацкий случай.

– А вот давай так сделаем, – сказала Мина, обнимая мальчика за плечи. – Позволь мне угадать, сколько ты собрал камней, и тогда мы простим Аво? Идет?

– Ну, давай, – всхлипнул ребенок.

– А если у меня не получится угадать, тогда мы пожалуемся на него твоему дедушке.

– Да! – воскликнул мальчишка, мигом успокоившись. – Давай, угадывай!

Мина подперла кулаком подбородок и изобразила на лице долгие и глубокие размышления.

– Вот ведь хорошо, что на тебе шапка-скородумка, – заметил Аво, подцепил пальцем резиновую шапочку, стянул ее и щелкнул ею по голове девушки.

Шутка была так себе, но все ж лучше, чем ничего.

– У тебя только одна попытка! – сказал мальчик.

– Одна? Ну что ж, хорошо. Так, поехали… Семнадцать? У тебя семнадцать камней?

У паренька вытянулось лицо. Он долго смотрел Мине прямо в глаза, затем вывернул содержимое сумки на песок, сосчитал добычу и принялся пересчитывать снова.

– Что, угадала? – усмехнулась Мина. – Ну да, так и есть.

– Ух ты! – воскликнул мальчик. – Да ты куда лучше, чем этот! – Он кивнул на Аво и радостно принялся собирать свои сокровища.

– Как это у тебя получилось? – спросил пораженный Аво, когда они шли к костру.

Скорее всего, думал он, Мина могла следить за мальчишкой из воды.

– Честно? – Мина засмеялась. – Просто догадалась.

Наверное, она и правда была самым везучим человеком на свете. Аво вдруг пришло в голову, что если Мина обладает способностью притягивать к себе хорошие, добрые вещи – во всех смыслах, – то и ему надо стать хорошим, добрым человеком, чтобы провести с нею всю жизнь. Запах лепешек, пропитавший воздух, и проявленное внимание Мины показались Аво неким знаком, утверждавшим его в способности быть хорошим человеком.

Есть им пришлось в одиночестве. Рубен при их появлении бросил половинки лимонов в костер и ушел в палатку. Тигран курил. Потом они с Миной стали обсуждать стратегии игры на предстоящем турнире. Девушка сразу изменилась, стала серьезной, и Аво внезапно показалось глупым все, что произошло буквально несколько минут назад: неловкая попытка флиртовать, когда он поддел ее резиновую шапочку, ответный взгляд девушки, исполненный притворного негодования… Да было ли это?

Мина завернулась в зеленое полотенце, отчего в ее глазах заплясали такие же зеленые пятна. Но на Аво она больше не смотрела. В отличие от него, у нее была причина находиться здесь. Вернее, она сама и была этой причиной. А Аво здесь просто потому, что так захотел Рубен. И как же ему до сих пор не приходило это в голову? Видимо, Рубен настоял, чтобы его взяли с собой. Поставил мастеру ультиматум: либо они едут вместе, либо он, Рубен, остается. Прием сработал, а то, что брат ни словом не обмолвился об этом Аво, превращало его поступок едва ли не в подвиг… Да нет, какой там подвиг – его преданность была искренней, Рубен просто делал то, что считал нужным.

Закрывшись в палатке, брат читал карманную Библию, которую прихватил с собой. Первые страницы Писания выглядели более потрепанными, чем остальные.

– Вот тебе дыня, – сказал Аво. – Жена Тиграна нарезала целую кучу… Я понимаю, что ты наелся, но закусить-то не помешает.

Рубен отвлекся от чтения и сунул в рот сочный кусок.

– Слушай, – продолжил Аво. – Я профукал свой шанс из-за мальчишки, но не хочу, чтобы ты думал, будто я отказался от нашей затеи. Ты действительно прав, хоть мне и неприятно признавать это. Мы должны сделать эту маленькую гадость – Мина не будет играть на турнире. Я обязательно тебе помогу.

– Когда же? – спросил его Рубен.

– Сегодня вечером, – пояснил Аво. – Когда дети заснут.

Рубен встал, потянулся на цыпочках и обнял брата.

Снаружи раздался голос Тиграна – тот объявил, что собирается идти на другой конец бухты ловить рыбу. «Это тайное место, – сказал учитель. – Пойдем мы вчетвером: я сам, Дев, Рубен и Аво». Вернуться с уловом они должны были после захода солнца. «Тогда и будет обед», – добавил мастер.

Шли довольно долго. Впереди выступал Дев, старший сын Тиграна. Он тащил на себе удочки и ведерко с наживкой. Рубену и Аво доверили нести сумку со льдом, куда предполагалось поместить пойманную рыбу. Время от времени Дев останавливался, чтобы указать пальцем на какой-нибудь интересный валун или на расщелину в темнеющих слева скалах, и рассказывал истории из своего детства:

– Вон, видите, чайки? Так вот, я был совсем еще мальчишкой и швырнул в чайку камнем. Ох, как меня отлупил отец! После этого я больше никогда не обижал птиц.

Тигран хранил молчание. Под ногами была влажная галька, идти было тяжело, и мастер присел на камень передохнуть. Дев сорвал травинку и засвистел, зажав ее между пальцами.

– Ох, без меня вы бы уже ловили рыбу… – вздохнул Тигран. – Наверное, было бы лучше, если б я остался в лагере! На следующий год я больше не пойду.

– Ты и в прошлом году говорил то же самое! – засмеялся Дев. – Хватит говорить глупости. Ты еще молодой!

Тигран завел свою трость за шею и положил сверху руки:

– В прошлом году я пошутил!

Когда они добрались, уже смеркалось. Как ни странно, комаров не было. А сардины буквально кишели в воде. Бухта напоминала воронку, которая «засасывала» в себя глубоководную рыбу.

Тигран ловил, сидя на камне, однако ему то и дело приходилось вставать, чтобы положить в сумку новую рыбину. Держался он бодро. Комары появились, как только село солнце. Пора было сматывать удочки и уходить, но Дев повел всех на дальнюю оконечность бухты.

– Тут полно крабов, – пояснил он. – Они живут в расселинах под водой. В общем-то, их можно ловить и днем, но для этого пришлось бы нырять. А в темноте они сами вылезают на скалы. О, гляньте! Уже полезли!

В свете фонарика камни на дне зашевелились и поползли.

– И сколько мы сможем наловить? – поинтересовался Аво.

– Столько, сколько сможем унести! – отозвался Дев из воды.

Аво полез было в воду, но Рубен удержал его:

– Эй, а кто потащит сумку назад?

– Мы, понятное дело…

– Ну так давай не будем слишком увлекаться. Несколько крупных крабов да куча сардин – этого хватит на целую неделю.

Однако у Дева было другое мнение.

– Раньше мы таскали совсем по чуть-чуть, а теперь, с нашим-то здоровяком, пожалуй, и побольше унесем!

Он бросил на берег краба, оглушил его камнем и вернулся обратно в воду.

– Вот же жадюги, – тихо произнес Рубен. – Тебе не кажется, что только они и знают про это место? Ну, где хорошо клюет…

– Тигран говорил, что нашел это место во время свадебного путешествия, – сказал Аво, не отрывая глаз от отца и сына. – Сорок лет прошло, и никто, похоже, так и не дошел сюда. Ни один человек.

– Тогда нам будет проще, – отозвался Рубен. – Ведь никто не знает, что мы были здесь.

В этот момент Тигран поскользнулся на камне и едва не упал, но успел сохранить равновесие и рассмеялся:

– Ага, вот я и снова молодой! Дев-джан, не слушай меня! Неважно, что я там навыдумывал. Лет десять еще точно протяну!

– Ты о чем? – вздрогнув, спросил Аво Рубена.

– Слушай, представь себе, что Тигран на самом деле грохнулся. Ведь никто ничего не видит.

Аво посмотрел на брата, закатал штаны и зашел в воду. Мысль о том, что он сейчас сделает, казалось, не принадлежала ни Рубену, ни ему самому – она просто появилась из ниоткуда. А может быть, проникла в его мозг после очередного комариного укуса.

– А, вот и славно! – воскликнул Тигран, увидев приближающегося Аво. – Дев за утесом возится, а мне нужен помощник – никак не вытащу эту сволочь! Ну-ка, помоги мне!

– Да, хорошо, – отозвался Аво, чувствуя, как сжалось сердце. – Иду-иду!

Дева и правда не было видно, так что свидетелями были только комары и Рубен. Взмахнув руками, Аво сбил Тиграна с ног. Тот даже не упал, а рухнул в воду.

– Господи боже мой! – воскликнул Аво, наклоняясь и протягивая руку. – Тигран-джан, извините, я сам чуть не упал!

Он подивился своей способности казаться одновременно и искренним и лживым. Впрочем, ему не пришлось притворяться.

– Простите, – сказал Аво.

Тигран не шевелился. На поверхности воды у его головы появилось темное пятно.

Послышался плеск – по мелководью, стараясь не наступать на камни, мчался Рубен.

– Твой отец упал! – крикнул он Деву, приподнимая голову Тиграна. Он понимал, конечно, что сейчас ждать помощи от Аво, чтобы перетащить старика на берег, не приходится.

Прибежал Дев и, увидев отца, захлебнулся рыданием. Аво никогда еще не видел, как плачет взрослый мужчина.

– Давай его на берег, – сказал Рубен, и они с Девом потащили Тиграна.

В уголках рта старика скопилось немного окрашенной кровью морской воды, за бороду зацепились мелкие водоросли. Аво даже не понял, как он оказался на берегу рядом с Девом, который, склонившись над отцом, пытался остановить кровь. Рубен достал из сумки кусок льда и приложил его к ране на голове. Тщетно…

Дев понял это и упал лицом на грудь отца.

Стало совсем темно. Дев попытался взять себя в руки и спросил, что произошло.

«Я его убил», – хотел было сказать Аво, но не произнес ни слова. Он и в самом деле хотел сказать правду. Подумай он, что ложь – лучший выбор в такой ситуации, он бы утопился – плыл бы до тех пор, пока воды не сомкнутся над его головой. Это было бы справедливо, но Аво понимал, что не способен рассказать Деву правду. Допустим, он произносит роковые слова. А дальше что? Крики, возможно, драка. Драки Аво не боялся, ему ничего не стоило убить Дева, применив борцовский прием, которым он не пользовался с самого детства. И Дев бы лег рядом со своим отцом… А Рубен? Что сделает Рубен? Допустим, он заступится за Дева – кто знает, – сможет ли он, Аво, убить брата? В голове прокрутился фильм – три распростертых на берегу тела, он взбирается наверх по скалам, бежит прочь, вскакивает в поезд, идущий в Россию, меняет свою жизнь целиком и полностью, превращается в тень, что трудно сделать, учитывая его размеры и вину. Что за дурацкая мелодрама…

Нет, невозможно сказать правду, решил Аво, и сразу стало легко. Теперь опять можно жить нормальной жизнью.

На небе густо высыпали звезды. В их свете Рубен и Дев, подхватив тело Тиграна за руки и за ноги, понесли его в лагерь. Сзади тащился Аво, волоча ящик, набитый снулыми сардинами.

Глава седьмая

Кировакан, Армянская ССР, 1974 год

То, что раньше называлось караваном, превратилось в похоронную процессию. Труп лежал в одной из машин и был похож на подвыпившего и заснувшего человека. За рулем сидел Дев. Всю дорогу от Батуми до Кировакана он не снижал скорости и едва выворачивался на крутых горных поворотах. На одном из особенно узких участков мужчине показалось, что дверь машины вот-вот раскроется и тело отца улетит в пропасть. Но дверь осталась на месте, а дорога мало-помалу выпрямилась. Дев продолжал жать педаль газа, как будто их дом в Кировакане мог исчезнуть без следа, если они не вернутся как можно скорее, как будто скорость могла воскресить отца…

Рубен вспоминал, как все произошло, покусывая заушники очков.

– Я буду молиться, чтобы Бог дал мне мужества вспоминать об этом, – сказал он Мине.

Но он конечно же промолчал о том, что после того, как Тигран предпочел кандидатуру Мины, не раз задумывался о смерти своего учителя. Рубен видел в этом проявление высшей справедливости, и теперь, когда Тиграна не стало, считал, что учитель сделал ему подарок. Теперь все было так, как надо. Покойный мастер наверняка видел большой творческий потенциал Рубена и вовсе не считал его ограниченным. Кроме Тиграна, в Рубена верил только Аво. Аво… Он, вероятно, полагал, что Рубен ничего не чувствовал по отношению к покойному, но на самом деле Рубен страдал настолько сильно, что внутренняя боль не давала ему сосредоточиться. Молчание, отсутствие слез можно было принять за черствость, но это была своего рода дань Тиграну, проявление чувства вины перед ним. Рубен покривил душой – Бог ему не помощник, он и так в деталях запомнит тот вечер, когда случилось непоправимое; запомнит, как ныли руки, когда он помогал нести тело обратно в лагерь, запомнит, как цеплялись за бороду старика хворостинки, запомнит прилипшие к одежде мертвеца песчинки и то, как скрежетал по песку ящик с рыбой. Они останавливались двадцать четыре раза, как только приказывал Дев. Дев еще привязал леской к телу отца его трость. И труп совсем не напоминал цветок, плывущий вниз по течению реки Евфрат…

А вот Аво почти ничего не мог припомнить. Он еле дотащил тяжеленный ящик до лагеря, понимая, что с Миной переговорить не удастся. Какое там переговорить – он даже не мог посмотреть ей в глаза, не говоря уже о попытках утешить девушку. Сама мысль о том, чтобы приобнять рыдающую Мину, казалась ему кощунственной. Ни сегодня, ни завтра – никогда он не сможет рассказать ей о том, что сотворил.

После возвращения в Кировакан Аво несколько дней избегал проходить мимо ее дома, мимо горнолыжного подъемника и рощицы лимонов. Родители Рубена не могли взять в толк, почему парень целыми днями сидит дома. Тот ссылался на усталость, хотя усталость тут была ни при чем – Рубен встречался с Миной, и Аво там не было места. Как он считал, у Рубена с Миной есть общие дела. Разумеется, Мина не поедет в Париж без Тиграна, и если эти двое играют в нарды, то явно не к зарубежному турниру готовятся, а просто чтят память мастера.

«Ну и пусть, – думал про себя Аво, – Тигран свел их вместе, и вполне логично, что и после его смерти они продолжают общаться». Действительно, зачем тревожить их своим появлением? Пусть переживут это горе вдвоем. Немного терпения, и все восстановится – они снова будут втроем.

Однако тянулись бесконечные дни, и Аво начинало казаться, что Рубен и Мина никогда не закончат свою партию…

Что до Мины, то она, как ни странно, отнеслась к потере прагматично. Ей надо было продолжать тренировки, и она убедила Рубена, чтобы тот ассистировал ей. Рубен согласился, расценив просьбу как дань уважения к Тиграну. Они раскладывали доску, кидали кости, переставляли фишки, но вскоре запал угасал, и они говорили лишь о Тигране.

Как-то раз Мина начала рассказывать Рубену о том, как учитель подарил ей ту самую редкую книгу, но осеклась на полуслове.

– Жаль, что я не смогу поехать в Париж… Он бы гордился, если б я смогла победить.

Мина посмотрела на доску, потом завела за уши черные прядки.

– Да, это было бы здорово, – кивнул Рубен.

Следующие несколько ходов они сделали в полном молчании.

– Я давно не видела Аво, – вдруг произнесла Мина. – Мне кажется, он корит себя за то, что произошло. Я была бы очень благодарна тебе, если бы ты объяснил ему, что он ни в чем не виноват. И ты тоже…

Мина коснулась руки Рубена. Тот перевел взгляд на ее пальцы.

– Ты всегда хорошо относилась ко мне, не то что остальные, – сказал он. – Я не умею ладить с людьми, как Аво, но ты… ты хорошая. И мне это приятно.

– Ты тоже хороший, – ответила Мина. – И Аво тоже. Я хотела бы повидать его.

Рубен поправил очки и бросил кости.

– Да, я ему передам.

Мина благодарно улыбнулась, а когда бросила кости, у нее выпала победная комбинация. Она собрала фишки и предложила:

– Ну а если ты?.. В смысле если бы ты занял место Тиграна в этой поездке? Я думаю, Тигран был бы не против.

– Благодарю! – отозвался юноша, прижав руку к сердцу.

Немного погодя пришли документы на выезд.

Ночью в доме протекла крыша – и конечно же прямо над головой главы семейства. Отец Рубена спал чутко и просыпался с воплями «А! Что? Кто здесь?!», даже если его будил воображаемый скрип половой доски. А тут – потоп, и вскоре вся деревня стояла на ушах от его криков.

– Что за…? – орал он. – Какого черта?!

Наутро Аво было велено залатать прореху. Тот взял инструменты, залез на крышу, снял треснувшую черепицу и стал прилаживать новую. Работая, он слышал пение Сирануш, растапливающей тонир:

– Тесто, тесто, белое тесто! Ты знакомо лишь с огнем, что под тобою… – Старуха не замечала, что ее подслушивают.

Чуть погодя до носа Аво донесся запах тлеющих углей.

– Где там огонь подо мною?.. – пела Сирануш.

Она встала на колени перед тониром: у нее это была вырытая в земле яма где-то в метр шириной. Рядом располагались разделочная доска, щедро посыпанная мукой, и еще одна – для готовых лепешек. Пока угли набирали жар, Сирануш раскатывала тесто, пришлепывала его к глиняным стенкам тонира и разглаживала рукой в рукавице. Тесто ложилось на стенку, как простыня на кровати, а предыдущий пласт уже пузырился черными пятнами. Старуха ловко отдирала готовые пласты и складывала на доску. Работа шла беспрерывно, и вскоре на доске уже высилась приличная гора готовых лавашей.

«Надо же, крутится как молодая», – думал Аво, восхищенно наблюдая за руками Сирануш.

А та продолжала свои нехитрые действия: раскатывала, сплющивала, раскладывала, прихлопывала, раскатывала… и так далее.

– Черные пузырики, пузырики мои… Что, видно вам, где во мне горит огонь? – напевала она.

Аво замер, наблюдая за старухой. Но тут молоток заскользил вниз и с глухим стуком упал на землю.

Сирануш подняла голову и увидела парня.

– Эй, верзила! Что ты там делаешь? А где брат твой, Рубен? Что, неплохо у меня получается, правда? Причем само по себе.

– Да, впечатляюще, – отозвался Аво.

– Спустись-ка сюда, – крикнула Сирануш.

Аво спрыгнул вниз и подошел к тониру. Уселся напротив старухи – сквозь огненное марево печи та казалась ему быстро мелькающим темным пятном.

Сирануш, не прерывая беседы, продолжала лепить тесто.

– Вы снова встретитесь, – сказала она.

Она имела в виду Рубена – он что-то давненько не попадался ей на глаза.

С момента отъезда брата и Мины прошло уже две недели. Аво не пригласили на вокзал – он пришел сам. На перроне стояла мать Рубена и родители Мины. Утро выдалось на удивление ясным, и вчерашние лужи, скопившиеся между шпалами, сверкали почти нестерпимо. Мина сразу села в вагон. Сначала они доедут до Еревана, а уж оттуда самолетом в Париж. Родители девушки обступили Рубена, давая указания насчет дочери. А его мать отошла в сторону – она-то первой и заметила Аво. Но стоило ей махнуть рукой, подзывая Аво к себе, как Рубен резво заскочил в вагон, едва не уронив с носа очки. Аво показалось, что они неминуемо упадут на бетон перрона, но Рубен ловко подхватил их на лету. Похоже, он и сам немало удивился своему проворству, проверяя, цела ли оправа.

– Вы снова встретитесь, – повторила Сирануш.

В ее голосе прозвучали возвышенные нотки, даже какая-то выспренность, что-то неестественное, как оттенок ее рыжих волос. Аво подумал было, что старуха имеет в виду не Рубена, а кого-то другого – его погибших родителей или Тиграна, а то и самого Всевышнего в Судный день.

– Тетя Сирануш, – тихо произнес Аво, мучимый чувством вины, – я не верю в Бога. Мне не хотелось бы проявить неуважение по отношению к вам, но и в ангелов я тоже не верю. Мне кажется, что в этом мире нет иной справедливости, кроме той, что творят люди.

– Ты слишком много общался с Рубеном, – покивала Сирануш. – Кроме того, ты мог бы быть и поскромнее, а не показывать, какой ты оригинальный мыслитель. Насколько я помню, у тебя вроде было чувство юмора.

Она раскатала кусок теста, чуть расплющила его и прилепила на стенку тонира.

– Вот так, значит, – сказал Аво. – Но это ваше ви́дение. Вы сами-то верите в то, что говорите?

– Ну… – отозвалась Сирануш, не отвлекаясь от работы. – Если бы ты видел то, что довелось видеть мне, то и ангелы показались бы тебе вполне реальными. Знаешь, когда видишь, как пытают и убивают людей прямо на улице, поневоле встаешь перед выбором. Либо ты начинаешь верить в Бога, который допустил такой ужас, и пытаешься понять, какое такое благо может случиться взамен сотворенного зла, либо понимаешь, что люди – скоты. Слишком большие скоты, чтобы говорить о какой бы то ни было цивилизации. Меня спас турок – здоровый амбал, страшный, как сама смерть. В феске… Благодаря ему я осталась жива и была признательна за это. Но потом я спросила его, что случилось с моей семьей, с моими подругами и близкими. Знаешь, что он сказал мне? Что никого из них никогда и не было, что все это мои грезы. Он сказал, что теперь я его сестра, что его семья стала моей семьей. У меня больше не было прошлого – только он и его родня. Но он спас мне жизнь… впрочем, нет… он спас мое тело. Мою жизнь он хотел стереть, уничтожить. Мне удалось бежать от него, и я не забыла своих родных. Понимаешь, когда я думаю о Боге, мне на ум всегда приходит этот турок. Спасибо за то, что я еще могу дышать, но все-таки будь он проклят!

Сирануш подмигнула Аво сквозь поднимающееся от тонира марево. Руки ее не останавливались – раскатывали тесто, плющили, шлепали в печь.

– У меня все еще есть чувство юмора, – произнес Аво, испытывая неодолимое желание надавать самому себе пощечин за то, как жалко и неубедительно прозвучал его голос. Он стыдился самого себя; впрочем, он ведь не хотел убивать Тиграна. С другой стороны, если он оказался способен на такое, то вся благость его намерений автоматически аннулировалась. Оставалось лишь залезть куда-нибудь повыше и спрыгнуть вниз головой.

Аво посмотрел на крышу, откуда он недавно так легко соскочил, и призадумался.

– Тетя Сирануш, вам помочь с лавашами?

– Может быть, – сказала Сирануш, отмахнувшись от предложения Аво, – может быть, я и говорю страшные вещи, но это ничуть не страшнее того, что произошло с нами. Пока был жив Ергат, я молчала, потому что мой муж искренне веровал. Но ведь мне пришлось видеть, как обезглавливают человека тупым ножом. Всего шесть ударов, а потом ему буквально отпилили голову… Мне довелось видеть, как четверо турок держали за руки и за ноги мою соседку и поджигали ей волосы. Но за что?! За то, чтобы из этого родилось какое-то «благо»? Нет уж, спасибо!

Ее руки снова раскатали, расплющили и шлепнули тесто на стенку тонира.

– Единственное, что я терпеть не могу, – продолжала Сирануш, – это когда одни люди начинают учить жизни других. Нет, Аво-джан, так нельзя. Я никогда так не делала. Просто вы должны жить, и жить как можно дольше. Люди, как мне кажется, самые выносливые животные. Так что надо жить и помогать выживать остальным. Насколько это возможно.

Аво подумал, что должен рассказать старухе о смерти Тиграна. Мине – нет, не смог бы, потому что та любила своего учителя, как родного отца. Ему хотелось сознаться, поведать темному пятну, мелькающему в раскаленном воздухе, пятну, которое он мог бы принять за Мину, историю своего злодеяния, пронзить словами этот тяжелый, как сама Истина, воздух…

Он не рассчитывал сбросить груз. Если подумать, все это напоминало ситуацию, когда тебя запирают в чулан в разгар праздничного вечера. Он не мог сказать Сирануш всей правды – это выглядело бы как истерика запертого в чулане ребенка. Но вот если бы удалось намекнуть ей, дать понять о том, что он совершил… возможно, боль хотя бы чуть-чуть отпустит. Дверь приоткроется, и ему принесут кусочек праздничного пирога, дадут понять, что его не бросили, не забыли о нем.

– Тетя Сирануш, – произнес Аво. – Тетя Сирануш, я недавно причинил человеку зло… случайно.

– Мне всегда казалось, – отозвалась она, – что ты слишком уж высокий. У тебя мозги далеко от рук. Понятно, что тут не обойдется без неприятностей.

– На самом деле это случилось намеренно…

– А знаешь, раньше мы пекли лаваши на продажу, – сказала Сирануш. – Пекла, само собой, мама, а я помогала. И каждую неделю мы ездили в Карс. Потом я этим не занималась, но вот когда умер Ергат, пришлось. Все возвращается… Может, снова начать продавать? Наняла бы тебя – делом бы занялся. Мне кажется, что тебе все равно руки девать некуда.

– Да я ж работаю на текстильной фабрике, – справедливо возразил Аво. – Там еще работает друг моих родителей…

– Ну и что? Тебе бы хлеб продавать – так и с людьми научишься общаться. Ты, в общем-то, общительный, хотя и ведешь себя странно. Кроме того, меньше будешь дышать всякой гадостью. И меньше риска получить травму. Меньше… ну, ты понимаешь меня, всякое может случиться на фабрике.

– Хорошо, – сказал Аво.

– Я все равно раздаю хлеб бесплатно, – сказала Сирануш. – Считай, уже месяц кормлю всех тут даром. Вот ты, например, небось ел, а не знал, кто этот лаваш пек. Вот я и подумала, что можно начать торговлю… хотя я пеку только потому, что так научила мать. Я и на дудуке играю, потому что отец научил. Я вообще считаю, что всякий человек должен делать то, чему он научился от родителей. Это… я хотела сказать, что это продлевает жизнь нашим родителям, да куда уж! Нет, тут вообще странное дело. Это поможет тебе жить. Не выживать, а именно жить. Понимаешь, в чем тут разница? Мне-то, если честно, куда как больше нравится шлепать тестом по тониру, чем получать за это деньги. Мне нравится смотреть, как оно прилипает к стенкам. А потом хлеб, он ведь никогда не хрустит одинаково. Каждая лепешка получается отличной от другой. Думаю, это прекрасный способ заработать – лучше любого другого.

– Вы сами-то едите свой хлеб?

Сирануш так сильно сморщилась, что лицо стало напоминать резиновую маску.

– Желудок, – объяснила она. – Последнее время вообще ничего есть не могу, одни только сухофрукты. Вот, держи. – Сирануш сняла готовую лепешку со стенки тонира и протянула Аво. – Ну как? Прямо с пылу с жару.

Лепешка была горяченной, и Аво стал перебрасывать ее из руки в руку. Наконец ему удалось оторвать от нее кусок, который он сунул в рот, даже не подув. Изо рта вырвался пар. Чтобы не обжечься, жевать приходилось, не смыкая челюстей.

– Ведь это Рубен подбил тебя на это дело, да? – спросила вдруг Сирануш, пока онемевший Аво пытался справиться с лавашем. Он не мог солгать ей или как-то уйти от вопроса – выражение его лица говорило о том, что старуха попала в точку. – Твой брат? Да что я такое говорю? – Сирануш снова принялась лепить тесто. – Он же ведь не родной тебе…

Прошло несколько дней, и, как показалось, желудок Сирануш чудесным образом пошел на поправку. Она снова могла есть обычную пищу: кёфте [10], плов и табуле [11] – ее любимые блюда, которые ей было нельзя есть в течение многих лет. Сирануш наслаждалась вкусом, и ей не требовалось вскакивать с постели посреди ночи и бежать в уборную, мучаясь от колик. Ее будто бы полностью исцелил тот разговор с Аво. А однажды вечером она присела вздремнуть на кресло Ергата, которое сама когда-то вынесла из дома на улицу, и умерла на нем вслед за мужем.

После прощания с Тиграном для Аво это были третьи в его жизни похороны. Во время церемонии он вдруг рассмеялся. На него недоумевающе оглядывались, и Аво, зажав себе рот, попытался выдавить слезы. Он понимал, что смеяться нельзя, но едва его лицо исказилось для плача, он понял, что не в состоянии уронить ни слезинки. Тогда он обратил взор поверх голов скорбящих, надеясь разглядеть кого-нибудь из хороших знакомых, хотя у него и не было таких.

Толпа стала расходиться от могилы, потянувшись к припаркованным неподалеку машинам. И тут Аво все-таки услышал знакомый голос:

– Некогда я махал лопатой, чтобы расчистить от снега дорогу к дому Сирануш, – заговорил с ним бывший учитель, товарищ В. – А вот сегодня пришлось потрудиться, чтобы прикопать старушку. Тебе не кажется, что в этом что-то есть? Как бы свыше задумано, почти…

– Почти? – опешил Аво. – Да вы же сами отобрали лопату у могильщика! Я слышал, как он рассказывал об этом в хвосте процессии.

– Черт тебя дери, а! – вскинулся товарищ В. – Ты и этот Левонов сынок, твой приятель, никогда не дадите рассказать хоть что-то о себе, ведь так же? Кстати, а где сейчас Рубен? Он же обычно ходит за тобой как приклеенный.

– Чем вы старше, – ответил Аво, – тем страннее делаетесь. И более вызывающим.

– Ах да, он же сейчас в Париже! Изящно звучит, правда? Ест, наверное, французский сыр…

Кажется, впервые после того давнишнего происшествия в классе учитель решил подтрунить над Рубеном. Однако на этот раз Аво не стал защищать брата.

– Я вот только беспокоюсь о девушке, что поехала с ним, – продолжал товарищ В. – Как только родители позволили ей отправиться во Францию с этим щегленком? Впрочем, вряд ли я смогу знать это. У меня вот четверо сыновей, но, если вдруг появится дочка, она и шагу влево-вправо не ступит без моего разрешения. Будет катиться, словно дрезина по рельсам, куда я укажу. Школа, дом – а больше девчонке никуда и не надо. И никаких там Франций! Будь у меня дочь, я бы так и назвал ее – Дрезина. Именно так – чтобы все знали, что она не свернет со своего пути.

– Ага, прекрасная мысль – назвать девочку Дрезиной! – отозвался Аво.

– Помолчал бы! На похоронах такое обсуждать! Вы, ленинаканцы, вечно ищете, к чему бы прицепиться! Имя как имя, а тебе лишь бы позубоскалить. Тут все же кладбище, и нечего выделываться.

Как только последние из провожавших Сирануш покинули место скорби и добрались до деревни, Аво вернулся к простенькому казенному надгробию, что возвышалось над свежим холмиком земли, и пересказал Сирануш свой разговор с учителем.

Глава восьмая

Глендейл, Калифорния. 1989 год

Утром в среду мы с Фудзи сменили автостраду и вскоре добрались до места, которое было указано на визитной карточке наставницы Броубитера. Я полагал, что это будет жилой дом или школа, и трижды перепроверил адрес, но все было точно. Поэтому ничего не оставалось, как подняться на второй этаж торгового центра Hi Plaza в небольшой ювелирный магазинчик.

Оштукатуренное здание с рекламными щитами на нем светилось в лучах восходящего солнца, словно храм. Не желая оставлять Фудзи в салоне машины, я взял ее с собой. Едва мы успели прочитать режим работы магазинчика, как раздался звон дверного колокольчика, дверь распахнулась, и появившаяся из-за нее старуха стала тыкать в меня шваброй. Старуха выглядела дряхлой, зубастой, кожа ее имела красновато-коричневый оттенок. Короткие седые волосы двумя прядями прикрывали скулы. Она что-то пробормотала на своем языке.

– Валентина, – сказал я. – Вас ведь так зовут?

Старухино лицо изменилось. Она жестом попросила меня подождать, закрыла дверь и, судя по шагам, исчезла в глубине магазина.

Я повернулся и показал Фудзи панораму города, что открывалась со второго этажа торгового центра. Среди припаркованных и проносящихся по усаженной пальмами улице машин мы разглядели три магазина одежды, четыре пекарни, винный магазин, пять ресторанов с уличными террасами, галерею, церковь, два рынка и еще одну церквушку. На террасе одного из ресторанов выделялась группа седовласых мужчин, что-то бурно обсуждавших за утренним кофе.

– А моя тетка подумала, что ты какой-нибудь бродяга, – послышался голос позади нас, и я повернулся.

В дверях стояла высокая женщина почти одного со мной возраста. Ее запястья украшали несколько золотых браслетов, а пальцы были буквально унизаны кольцами. Завязанные в узел бордовые волосы, а цвет губ, когда она говорила, напоминал красное вино.

– У тебя что, кошка?

– Ну да, – сказал я, придерживая Фудзи.

– Так что же, ты попросил меня выйти из-за кошки? Неужто хочешь прикупить ей что-нибудь? Например, ошейник с драгоценностями.

– Да нет, кошка здесь ни при чем.

– Ну, слава богу! Терпеть не могу, когда наряжают животных.

Я поглядел поверх ее плеча, которым женщина загораживала дверной проем.

– Что ж, уверяю, эта животина смогла бы изменить ваше мнение. Но я приехал затем, чтобы потолковать с вами об одном человеке, которого мы оба знали. У вас найдется пара минут?

– Меня ждет тетя. Если вы обратили внимание, у нас торговля, и мы должны поторопиться открыть магазин к нужному часу, – ее тон немного смягчился.

– Мы можем войти? – спросил я.

– Мы? В смысле?

– Фудзи не вызывает у людей аллергии, не линяет и не пахнет. На самом деле она куда чистоплотнее меня самого.

– Вы мне сейчас напомнили пару анекдотов, – сказала женщина.

Я расправил завязанные в хвост встрепанные волосы.

– Ну и как? Может, сделаете исключение для моей красавицы, как некогда Лонгтин позволял вам приводить собаку в «Выстрел»? Он же и познакомил меня с одним из ваших учеников, Аво Григоряном.

Казалось, Валентина теперь и взглянула на меня по-другому. Моя шевелюра больше не выглядела бахвальством молодящегося перестарка – она означала упорство в ее отращивании. А шрамы на лбу, татуировки были началом моей повести.

Я объяснил ей, как нашел ее адрес и зачем приехал в этот город на пару часов: узнать, где сейчас может быть Аво. Это все равно что потерять ребенка, добавил я, и женщина сделала приглашающий жест.

Когда я рассказал Броубитеру о своем брате, тот сразу стал выискивать Гила в толпе. Я описал его таким, каким запомнил в начале пятидесятых. После этого Броу принялся наблюдать за зрителями, молодыми парнями на бензоколонках, присматривался к гостиничным швейцарам или к студентам колледжей, которые наполняли бары после боев.

Куда бы он ни бросал взгляд, он тотчас узнавал копию моего брата. И ведь точно – та же квадратная челюсть, те же волнистые, умащенные брильянтином, волосы, та же трикотажная рубаха и подвернутые джинсы. В пятидесятых это было бы в порядке вещей, так одевались все – но теперь, в конце семидесятых – начале восьмидесятых, это заставляло мое сердце подпрыгивать в груди. Некоторые даже щеголяли с зачесанными налево вихрами, совсем как у Гила, но стоило мне подойти поближе и присмотреться, как парень настораживался, спрашивал, что мне нужно, и инстинктивно загораживал свою подружку или товарищей, как будто я представлял бог весть какую угрозу для них. И конечно же вблизи тот или другой парень совсем не был похож на Гила. Стоило им заговорить или даже шевельнуться, и всякое сходство с братом удивительным образом пропадало. С Аво было совсем наоборот – хоть он и был внешне полной противоположностью Гилу, но его жесты, повадки, привычка медленно моргать обоими веками сразу, пережевывать еду – сразу же делали его копией моего брата.

Даже то, что он постоянно таскал на себе эту красную поясную сумку с деньгами, напоминало мне Гила, о чем я и сказал Броубитеру:

– То, что ты щупаешь ее на себе каждую минуту, еще не означает, что это твой текущий счет. Ты не доверяешь банкам? Гил тоже не очень-то верил им. Все свои деньги он хранил в стареньком проигрывателе. Все колонки были забиты купюрами, а сам проигрыватель заполнен монетами, словно дно колодца желаний. Мне кажется, он бы тебе понравился. А ты – ему.

По тому, как шарахались от меня случайные прохожие, можно было подумать, что я какой-то маньяк или грабитель… Но как же загорался Аво, стоило мне заговорить с ним о моем брате! Довольно долгое время эта тема оставалась единственной в наших разговорах.

После перепалки с теткой (я все равно ничего не понял) Валентина провела меня в помещение магазина. Витрины блестели желтым и белым золотом, платиной, жемчугами, изумрудами, топазами и лазуритом. Последний вызвал в моей памяти далекий образ – серьги из лазурита постоянно носила моя бывшая жена.

Женщина открыла металлическую дверь, за которой находились касса и сейф, напоминавший кладбищенский склеп. Торчавшая у сейфа тетка смерила меня подозрительным взглядом. Мы прошли через подсобное помещение и оказались в небольшой задней комнате с викторианскими креслами и накрытым кофейным столиком. От маленьких чашечек поднимался пар.

– Только не говорите мне, что ваша тетя сервировала кофе специально для меня.

– У нас всегда все готово для приема гостей.

Тетка, оставшаяся сторожить сейф, немного подалась вперед, чтобы одновременно видеть и нас, и входную дверь.

– Скажите ей, что я сейчас чувствую себя как будто на смотринах у родителей моей девушки.

Валентина перевела. Тетка что-то ответила. Женщина засмеялась, но слова ее тетки остались без перевода.

Я поинтересовался, почему она предпочла работу в ювелирном магазине урокам английского. Женщина пояснила, что раньше бизнес принадлежал ее мужу, но тот умер в семьдесят шестом, и она взяла дело в свои руки, а язык преподает в свободное время. Потом бизнес унаследуют ее взрослые сыновья. Ей доставляло удовольствие заниматься бизнесом в наступившую эпоху торговых центров. Она заметила, что для нее это представляет некоторую трудность, однако для армян, которые, пережив несколько империй, сохранили свою национальную идентичность, на самом деле это не является серьезной проблемой.

– Национальная идентичность – это тоже своего рода малый бизнес, – сказала Валентина.

Я откровенно признался, что мало разбираюсь в этом вопросе, и она дипломатично изобразила на лице удивление.

– То есть вы и ювелир, и учитель одновременно, – заметил я.

– Это не так уж и трудно, – улыбнулась женщина. – Все ведь происходит в этом помещении. Перед тем как умер мой муж, я преподавала язык в муниципальном колледже Глендейла. Но как-то все не ладилось. Было очень много пропусков на занятиях, и явно не хватало чего-то, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки. Путем проб и ошибок я поняла, в чем дело – ко мне не было доверия. И тогда я стала приглашать своих учеников сюда. Мне было приятно видеть их в этой комнате, особенно тех, кто приехал из-за границы. После закрытия магазина мы собираемся вместе, вот здесь, я начинаю готовить кофе, они раскладывают принесенную еду. Тут полно драгоценностей, вон сейф стоит – кто знает, сколько там денег и прочего… Я хочу, чтобы мои ученики сразу же оказались в атмосфере полного доверия. Они ведь попали во враждебную им среду – эта страна признает только своих, вроде вас, а так они смогут повысить свою самооценку, учатся верить людям.

– Мне, например, мало кто доверяет, – заметил я. – Я тот еще тип.

Фудзи направилась в сторону сейфа. Как мне показалось, она учуяла собачий запах. Дойдя до сейфа, кошка потерлась о туфли тети, и та, наклонившись, нежно почесала ее за ушками.

– А что, ваша собака, с которой вы появлялись в «Выстреле», еще жива?

– Нет, – грустно ответила женщина. – Ее звали Дарья. Я даже представить не могу, чтобы кто-то мог ее заменить.

Я было пустился в рассуждения о том, что никакой новый питомец не должен быть заменой ушедшего, но, я был уверен в этом, Валентина меня не слушала. Как только я замолчал, она сказала:

– Удивительно. Вы работали с Аво, но так ничего и не узнали об истории Армении. А ведь у него это был пунктик. Он работал над своим выпускным проектом, переводил на английский свидетельства тех, кто пережил геноцид. Вы же слышали о массовых убийствах армян в 1915 году, да? Тогда погибло более миллиона человек. Мои дед с бабкой тоже были убиты. Голубая мечта Гитлера, хотя все произошло еще до него. Что, не слышали?

Наша мать всегда требовала доедать все с тарелок, упоминая при этом голодающих армян. Собственно, до моего знакомства с Броубитером я больше ничего не знал об этой нации. Да и он рассказал лишь пару-тройку историй. Однажды, поддав после очередного матча, Броу поведал мне о том, как получил главный приз на соревнованиях борцов-юниоров. По его словам, он подавал надежды на олимпийское золото, а обладая силой взрослого мужчины, да еще благодаря своим длинным рукам, мог справиться даже с тренерами. Аво Григорян мог стать лучшим советским борцом, и на него даже обратили внимание в Москве. После победы в турнире юниоров его родителям пришла оттуда посылка – уникальная запись голоса Чайковского, сделанная в 1890 году на фонографе Эдисона. Копий этой записи не больше дюжины, и она была поистине бесценна. Родители Аво ценили музыку Чайковского превыше всего, и теперь могли насладиться ценным подарком, который, по сути, сделал для них сын. Аво прямо-таки светился, когда рассказывал мне про этот случай, – положительно, я никогда еще не видел столь гордившегося своим успехом человека.

Затем Броу рассказал мне, что послужило причиной его неудачи. Рост – из-за которого я и обратил внимание на него в баре Лос-Анджелеса. Для меня – самое то, но на родине это обстоятельство разрушило его карьеру. Габариты сделали Аво уязвимым на борцовском ковре. Соперники тыкались в его огромные ножищи, и из-за большого объема грудной клетки Аво постоянно приходилось удерживать равновесие. Нужно было сохранять контроль над собственным телом, отчего его движения становились неуклюжими, словно он пытался бежать под водой. После того как ему исполнилось тринадцать, его перестали посылать на турниры. Но что самое обидное и непонятное – из Москвы прибыл чиновник, чтобы изъять запись Чайковского…

Я спросил Валентину, общается ли она сейчас с Аво, но та отрицательно покачала головой. Скорее всего, он перестал посещать ее уроки в семьдесят восьмом, когда я встретил его в «Выстреле», но говорить об этом мне показалось излишним.

– Я почему-то думаю, что он сейчас где-то отшельничает и переводит стихи, – сказала женщина.

– Стихи?

– Он решил создать проект… свидетельства тех, кто пережил геноцид. Поначалу Аво хотел перевести на английский произведения Туманяна – это наш национальный поэт. Туманян сам пережил Катастрофу. Я сказала, что это очень хорошая мысль, однако дело в том, что поэзия – это совершенно другой способ выражения мыслей, и посоветовала ему начать с чего-нибудь попроще. Аво вроде согласился, но как-то неохотно.

– Стихи… – произнес я. – А как долго вы были его преподавателем?

– Несколько лет. Мы познакомились в семьдесят пятом, когда он только переехал в США. У него была пара друзей – ребята учились у меня, а потом он и сам присоединился. Он совсем не говорил по-английски, но мы быстро достигли значительного прогресса. Было довольно забавно: тут ведь как здороваются – «Хай!» А по-армянски «хай-ка» означает: а где тут армянин? Так вот, поначалу у него было совершенно опрокинутое лицо, и он буквально вздрагивал, когда слышал «Хай!». И все спрашивал: «Откуда, мол, все тут знают, что я из Армении?» Так что пришлось объяснять, что просто здесь так приветствуют друг друга. А он-то думал, что его хотят обидеть.

Женщина рассмеялась и добавила:

– К тому времени, как ему удалось устроиться на работу в том баре, «Выстрел», он уже вполне сносно говорил. Ну, если не считать некоторых слов-паразитов.

Я понял, что имела в виду Валентина, – словечко «бро». Аво подхватил его у завсегдатая бара, сына священника-пятидесятника, который называл остальных людей братьями и сестрами. Ну, если точнее – «бро». Как бы то ни было, редуцированное словцо намертво застряло в лексиконе Аво и пустило обширные корни. Аво употреблял его, словно некий знак препинания: «Эй, бро, когда следующее выступление?» Или: «Слушай, бро, мне нравится этот штат – лошадей здесь поболее будет, нежели людей!» Еще он мог сказать: «А расскажи-ка мне что-нибудь о твоем младшем, брателло!» Поначалу это звучало довольно забавно, потом я привык, и вот теперь, оглядываясь в прошлое, я испытывал какое-то трогательное чувство. Все это никак нельзя измерить, сосчитать, дать количественную оценку, но мне кажется, что именно это слово – «бро» – превратило Аво в настоящего американца, а все прочее – гражданство, музыка, еда, стиль одежды и так далее – не оказало на него никакого влияния.

– «Выстрел»… – вздохнула Валентина. – Как же я скучаю по тем временам! Я специально возила туда Дарью прогуляться, чтобы посидеть в баре. Это была своего рода уловка – тайно от всех прийти туда.

– Н-да, все очень изменилось, – сказал я. – Теперь там розовые волосы и все такое…

– Да странно все это. Действительно, все меняется. Мы состарились. После того как Лонгтин уволился, меня уже не пускали в бар с собакой. Пришлось забыть про это место.

– Валентина, – сказал я, – тут вот парни из этого бара сказали мне про одного невысокого мужичка в костюме. Он что, тоже учился у вас?

Женщина подцепила печеньице, что лежало на тарелке между нами, и поднесла ко рту.

– Вы сыщик? Полицейский?

– Что, похож на копа? – рассмеялся я.

– Ну, тот человек тоже спрашивал меня про Аво, хотя и зашел с другой стороны.

Валентина проглотила кусочек печенья и продолжила:

– Мы с Аво на тот момент не виделись около двух лет. Я понятия не имела, где он. А может, он вернулся в Армению. Не всем подходит эта страна торговых центров, особенно если ты приехал из Советского Союза… Тот мужчина в костюме – это его двоюродный брат. Мне он показался довольно-таки милым человеком, помоему, он разыскивал своих родных, вот и все. Когда он пришел ко мне, он сидел как раз на вашем месте, и костюм у него был прямо-таки с иголочки, какого-то оранжевого цвета, и еще шелковый голубой жилет и галстук… Он вежливо попросил, чтобы я не позволяла Дарье прыгать ему на колени, – понятно, костюм был очень уж хорош и прекрасно подогнан по его щуплой фигуре, ведь обычно на таких костюмы болтаются, как на вешалке. Было довольно странно, что они с Аво родственники. Короче, он сел на этот самый стул, и мы немного поговорили. Молодой человек хорошо владел английским, ну, разве что речь его отличалась некоторой манерностью. Я сказала ему, что Аво собирается перевести на английский язык стихи Туманяна, и он заверил меня, что, скорее всего, так и будет – Аво не отступится. Аво крупный, сказал он, но у него утонченное восприятие. Готова подтвердить. Однажды я помогала Аво переводить показания свидетелей преступлений турок, и там был рассказ одного мальчика, который забрался на дерево и видел, как солдат отрезал голову его отцу. Я бы употребила именно этот глагол – «отрезать», но Аво считал, что более уместным будет глагол «сорвать». Я стала объяснять, что срывают цветы или фрукты, но Аво не согласился. «Сорвал», – сказал он. У него действительно очень тонкое восприятие, даже на уровне языка. Я постоянно рассказываю эту историю моим ученикам. У нас на витринах, где выставлены недорогие изделия, написано «фианит» или «цирконий», никто не будет писать «заменитель бриллианта». А я, разговаривая с вами, употребляю слово «геноцид», но мне оно кажется чересчур академичным. С теткой мы говорим «потрясение» или «разрыв». Согласитесь, смысл меняется. Слово может резко менять восприятие мира.

Я размышлял о языке, которому сам обучил Аво, – о языке рестлинга. Я показал ему, как можно рассказывать свою историю при помощи тела, как сосредоточиться на каждом мускуле, каждом сухожилии; о мимике, о том, как правильно раздвигать пальцы, как дразнить соперника и как выделываться перед публикой, как выбрать кого-нибудь из толпы зрителей и одарить своим вниманием. И еще чемпионский пояс – обязательно через левое плечо, и уже потом сбросить, когда вышел на ринг. Я не хотел, чтобы Аво, как все, пролезал через канаты. Ему хватало роста, чтобы переступить верхний канат, и это еще больше подчеркивало его габариты. Я разъяснил ему, как прижать соперника, которого он ценит и уважает, и как прижать джоббера одной лишь ногой. Я научил его приему no-sell, то есть притвориться обессилевшим, не оказывать сопротивления сопернику, отскакивать от него, словно мотоцикл при столкновении с прицепом фуры. Научил приему «двойной топор» [12], причем трехкратному, чтобы на середине ринга зажать захватом «беби-фейса» [13] и поввыпендриваться перед негодующей публикой, прижимая соперника к полу. Показал, как поиграть на чувствах толпы, которая уже не верит, что их любимец сможет вернуться в бой. Я научил его уловкам, как грамотно бить соперника по глазам, как не обращать внимания на рефери и наслаждаться негодующей реакцией зала. А когда «беби-фейс» рвался в бой, я сказал, чтобы Броу ложился на пол и терпел захват, но его рука при этом должна была сохранять силу. Важно было дотянуться до огораживающего ринг каната. Я сказал, что большой палец его руки должен дергаться, словно смертельно раненная, но все еще опасная ядовитая змея, хотя прикосновение к канату формально знаменовало его – Броубитера – поражение. Убедив публику в том, что их любимец победил, Броу красиво завершал свою уловку. «На ринге ты рассказываешь историю, – объяснял я ему, – а твое тело – это и есть твой язык. Люди платят не за то, чтобы увидеть подлинную жизнь, – они хотят показной справедливости. Мы же до последнего оттягиваем финал, и справедливость наконец торжествует. Максимальный эффект! Понимаешь меня?» – «Конечно, я все понял!» – отвечал Аво.

Мне приходилось слышать это самое «конечно» от разных людей, но только лишь когда собеседник иронизировал или хотел показать свое полное безразличие. Однако Броу употреблял это слово исключительно в прямом значении, то есть он считал, что это правда: конечно, само собой. Как-то раз мы оказались с ним в Манчестере, штат Нью-Гэмпшир. Заглянули в закусочную, и Аво битый час простоял, рассматривая каменную арку. Он пришел к выводу, что мастер, который сложил ее, был армянином, как и он сам.

– Конечно, – произнес он низким и протяжным голосом, проводя пальцами по камням, до которых только он и мог дотянуться.

– Вообще, мне это напоминает формочку для печенья, – заметил я. – Ты способен заметить разницу?

– Конечно! – повторил он несколько возмущенно.

Тут я понял, что он употребляет это свое «конечно» в значении «я уверен». Я хотел было объяснить ему, что это не совсем правильно, но не смог подобрать нужных слов.

Валентина взяла себе еще одну печеньку.

– Тетка позволяет мне есть печенье, только когда я принимаю гостей. А ваша кошка, я смотрю, ей понравилась.

Действительно, тетка Валентина подхватила Фудзи на руки и бродила с ней по магазину, как носят детишек в салоне самолета.

– Этот молодой человек, двоюродный брат Аво, – сказал я. – Вы не помните его имени?

Валентина сразу откусила полпеченья и стала жевать. Она несколько раз кивнула мне, как бы давая понять, что скажет, как только доест. А я пока сунул себе в карман пару печений.

– Его звали так же, как и моего мужа, – Рубен. Только мой муж всю жизнь звался Роб. А вот фамилия… Петросян.

В этот момент в комнату влетела Фудзи, едва не сметя со стола кофейные чашки. Тетка что-то сказала, и я вдруг понял, что именно она говорит:

– Рубен Петросян? Рубен Петросян?

Глава девятая

Международный турнир по игре в нарды

Шантийи, Франция

23–25 августа 1974 года

ДНЕВНИК МИНЫ БАГОСЯН. КОМАНДА – АРМЯНСКАЯ ССР

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

Мама мне часто говорила, что на Западе много чего бесплатного, но все равно я никак не ожидала, что в самолете мне предложат бесплатную еду или что подарят записную книжку-ежедневник с логотипом турнира.

Честно говоря, мне не очень хочется писать о турнире. Когда умер Тигран, нарды мне разонравились. Я бы вообще не стала ничего писать, если бы можно было с кем-нибудь поговорить. Но французского я не знаю, по-русски едва говорю, а единственный армянин рядом со мной – самый паршивый человек во всем мире. Знаете, о чем мы разговаривали? Ни о чем. Ни единого слова, ни одного вопроса. Нуль. Так что я взялась вести дневник.

Ни Рубен, ни я ни разу не летали на самолете. Мне всегда было интересно, как выглядят верхушки облаков. Я думала, они отличаются от из низа – но ничего подобного, такая же скукотища. Единственное, что было интересно во время полета, – так это наблюдать за тем, как изгибается горизонт. Я и так знала, что Земля круглая, но тут все же задумалась о том, что если мир в вправду круглый, то я смогу вернуться к началу и снова увидеть Тиграна. А Рубен весь полет промолчал.

В расписании турнира значился Париж. Там даже было изображение Эйфелевой башни. Но нас отвезли в Шантийи – это час езды от «города любви». Я несколько разочарована. Вот будь со мной Тигран, я бы упросила его съездить в Париж. Я всегда говорила, что люблю учителя, как родного дядюшку, но это не совсем так. Я действительно любила его, но это было скорее не физическое влечение, а своего рода соперничество с ним. Совсем юной я мечтала о том моменте, когда его жена отведет меня в сторонку и скажет: «Слушай, я уже довольно старая, у меня уже не та прыть – а ему нужна женщина помоложе. И хоть мне этот расклад не по нраву, но ты единственная, кому бы я доверила своего мужа». Мечтать-то мечтала, но мне это казалось чем-то чудовищным, а теперь я бы вполне приняла такое предложение. Но – нет…

Кто скажет, как я буду вспоминать учителя в будущем? И что будет связано с воспоминаниями – Москва, Париж, Шантийи?

Всего три дня – небольшой срок, чтобы хорошо узнать то место, куда мы приехали. Особенно если учесть, с кем я путешествую. В самом деле, можете представить себе поездку во Францию с Рубеном Петросяном? Унылый мальчишка оказался в таком жизнерадостном месте! После ужасного несчастья с Тиграном нам, в общем-то, везло, но Рубен все равно остался нудным до колик. Ему восемнадцать, выглядит он на десять, а ведет себя, как столетний старик. Заграничный паспорт, чтобы он смог отправиться со мной во Францию вместо Тиграна, ему оформили буквально в последнюю минуту. Это было настоящее чудо, но он даже не улыбнулся! Он всегда думает о чем-то другом – но дело не в этом. Каждому приходится думать о нескольких вещах одновременно. Однако Рубен считает, что его размышления самые важные и глубокие, другие люди перед ним ничто. Поэтому, как мне кажется, он никогда и не задает вопросов. И не считает, что я могу чем-то его удивить или порадовать.

Нас поселили в очень красивый отель. Рубен ушел к себе в номер, который прямо напротив моего, через холл. Я стала делать записи в дневник и поняла, что скучаю. Скучаю по Тиграну и по своему дому. Всю жизнь я думала, что на Западе хорошо, все время мечтала уехать из Армении, а теперь меня тянет в Кировакан. Ну и что с того, что все новинки – и музыкальные, и кино – так долго доходят до наших магазинов и кинотеатров? Ну и пусть, что моему отцу приходится тайно вести свои дела. Раза три в месяц он ездит в Ереван сыграть в покер и пообщаться с нужными людьми. Этим нужным людям он вынужден платить деньги, чтобы скрыть свои доходы от государства. Когда к нам приходят гости, мы с сестрой должны быстро спрятать манекены, убрать все, что имеет отношение к тайной работе отца. Теперь это кажется мелочью. Париж, точнее этот отель в Шантийи, полон стремительных разговорчивых людей, от которых пахнет шоколадом, здесь все доступно – и все же я скучаю по дому. По запаху дождя. А здесь все как-то нереально, не по-настоящему. Я скучаю даже по своей кошке, которая не боится воды и, как мне кажется, любит ее. Когда начинается дождь, она не заходит в дом, и нам даже пришлось огородить все окрестные колодцы, чтобы она не залезала в них.

Здесь же такого не увидишь. Может быть, я просто одинока? Ужасно длинный день в обществе Рубена, который постоянно молчит. А вот Тигран непременно превратил бы эту поездку в веселое путешествие. Он бы шутил по поводу запаха шоколада…

Нет, нарды меня больше не интересуют. Я хочу домой.

ДЕНЬ ВТОРОЙ

Проснулась, чувствуя себя совершенно разбитой после вчерашнего дня, когда я выплескивала на страницы свои жалобы. Как-то неловко перед самой собой.

Теперь все видится по-другому. Перед началом турнира был завтрак. В отеле есть большой ресторан с хрустальными люстрами. Для гостей поставили около сорока больших круглых столов. Нас с Рубеном посадили вместе с шестью игроками и тренерами из России, Грузии и Украины. Тренера из России зовут Антон – он был знаком с Тиграном еще с самого начала их спортивной карьеры. Антон рассказал, что Тигран всегда забирал кубик из того набора, на котором ему удавалось выиграть. Я сказала, что хотела бы посмотреть на эту коллекцию, и Антон уверил меня, что кубики должны храниться у вдовы Тиграна в Кировакане. Как только мысль о том, что кубики лежат в сохранности, дошла до меня, я расслабилась, склонила голову на плечо русского тренера и сказала ему спасибо, – перед глазами тут же возник Тигран. А когда мы закончили с завтраком, Антон повернулся ко мне и спросил:

– Ты понимаешь, отчего так угрюм твой Рубен? Да он просто завидует твоему таланту!

И тут передо мной снова явился Тигран, и мне захотелось выиграть у всех.

Потом, собственно, начался турнир. Моей первой соперницей была девушка из ГДР. Кроме меня и ее, здесь больше не было девчонок. Я уделала ее одной левой, но девчушка была явно не промах. После игры она пожала мне руку. Как мне показалось, организаторы специально поставили нас вместе, чтобы на турнире осталась одна-единственная женщина.

Ха! Они думали так легко разобраться со мной? Мне хватило восьми часов и двадцати семи минут, чтобы разделаться со всеми – то есть выиграть пять матчей с участниками из ГДР, Канады, Израиля, Швеции и Чехословакии. После этого я почувствовала себя готовой к завтрашней схватке, которая, судя по всему, будет продолжительной. Три встречи… Интересно знакомиться с людьми из разных стран. Каждый из них выглядит по-разному, но кости бросают все одинаково. Завтра, кстати, будет матч против принимающей стороны, и я надеюсь, что задам им перцу!

Пока я шла от победы к победе, чувствовалось что-то странное. Рубен наблюдал за мной из-за стола армянской делегации, которая состояла из нас двоих. Я несколько раз бросила на него взгляд, чтобы посмотреть на его реакцию, но его взгляд оставался безжизненным и холодным. И не важно, получался ли у меня удачный бросок, или болельщики начинали негодующе шуметь после очередной моей победы (американцы, кстати, поддерживали меня как теперь уже единственную участвующую в турнире девушку), – Рубен выглядел отстраненным. А потом произошло нечто странное: к Рубену подошли трое в дорогих костюмах, очень похожие на армян (я-то думала, что здесь, на Западе, кроме нас с Рубеном, армян нет). Двое были пожилыми, один – молодой. Симпатичный и идейный, как мне показалось. Увидев их, Рубен поднялся со своего стула. Они начали о чем-то говорить, но мне нужно было сосредоточиться на игре. А когда мне снова удалось посмотреть в ту сторону, то я увидела, что Рубен куда-то исчез.

После того как игровой день закончился, я отправилась в свой номер. В лифте я столкнулась с Рубеном, и – до сих пор не верю в это! – он задал мне вопрос. Даже не один, а целых два. Он спросил, как я себя чувствую перед завтрашним турниром. Не нервничаю ли я. Я ответила, что да, есть немного, и Рубен на это отозвался:

– А, пустяки! Ты на голову выше всех.

А затем – это произошло около часа назад, и я до сих пор чувствую себя ошеломленной – он проводил меня от лифта до моего номера, пожелал мне спокойной ночи и – вот тут уж вообще конец света! – поцеловал меня. Всего один раз, и то в щечку, именно так, как сделал бы мой дядя. Это слегка напоминало предложение руки и сердца, и конечно же мне это не понравилось. С Рубеном я всегда чувствовала себя не в своей тарелке. Но было что-то большее в этом его поцелуе, словно целовал меня не Рубен, а кто-то другой. Поначалу мне казалось, что через Рубена поцелуй мне мог передать тот человек, который должен был сопровождать меня в поездке, – Тигран. А потом меня осенила мысль – а что, если это родной дом поманил меня назад? Мой любимый Кировакан.

Я сейчас пишу это и невольно улыбаюсь.

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

Турнир закончился вот уже два месяца назад. Я в Кировакане, дома. Конец октября. Сейчас очень поздно – кажется, все спят, кроме меня.

Дневник, впрочем, как и все остальные вещи, был изъят у меня сразу по возвращении в Армению, в августе. Моих родителей вызвали на допрос в соответствующие органы. Вызывали и меня – интересовались теми тремя мужчинами, которых я описала в дневнике. Я ответила, что ничего про них не знаю, как ничего не знаю и про Рубена – кроме того, что утром в день отлета его не было в гостиничном номере. Он не появился ни на вокзале, ни в аэропорту. Просто исчез, и все.

А я вот теперь не могу спать. Наверное, весь город уже храпит, а я сижу.

Дневник мне вернули через неделю, и я сунула его подальше в бельевой шкаф. Международный турнир по нардам не принес мне ничего, кроме неприятностей. Мне казалось, если я забуду об этом дневнике, то быстрее оправлюсь.

Но неделю назад до нас дошли новости из Парижа, отчего я окончательно потеряла сон. И вот буквально минуту назад меня осенило: а что, если все так вышло, потому что я не описала третий день? Опишу – и снова смогу спать! Все дело в том, что никому – ни родителям, ни органам – я не могу рассказать правду о том, что случилось с Рубеном. И пока пустые странички не заполнятся правдивым рассказом, мне не будет покоя. Так что я выудила дневник из груды белья – и вперед!

В последний день турнира (за сутки до отлета домой) мне пришлось общаться с французской прессой за завтраком. Рубен сидел рядом со мной – после вчерашнего чудесного преображения его было не узнать. Он охотно переводил мне вопросы, которые задавали на английском и русском языках. На некоторые он отвечал самостоятельно. Журналисты были настроены по отношению ко мне едва ли не враждебно, к тому же Рубен, который, казалось, умел говорить на любом языке, ни слова не знал по-французски. Потом он что-то произнес по-английски, и все, кроме французов, засмеялись. А потом вообще произошло то, чего я никогда не видела: Рубен тоже рассмеялся!

Мне понадобилось два часа, чтобы обыграть французского игрока. Тут все стали аплодировать, даже участники турнира – вероятно, потому, что моя победа казалась состоявшейся, а им еще нужно было побороться между собой. Мне оставалось выиграть всего две партии, чтобы получить золото.

Следующую партию я должна была играть с представителем Ирландии. В перерыве мне удалось отделаться от болельщиков и журналистов, и я побежала искать Рубена, который опять выскользнул из зала.

Я увидела его на улице под большим навесом при входе в отель. Рядом стояли те же прилично одетые люди – двое постарше и один молодой. Они приветливо махнули мне, приглашая в компанию. Предложили сигарету. Я согласилась, закурила и поблагодарила за теплый отзыв о моей игре. И тут вдруг молодой человек спросил меня:

– А вы знаете, с кем сейчас будете играть?

– Да, конечно, с ирландцем.

– А вы что, не слышали, что команду Ирландии обвинили в жульничестве? Большой скандал. Ирландия дисквалифицирована. Следовательно, их место занимает другой противник.

– О, – выдохнула я. – И кто же?

Мужчины засмеялись – кроме Рубена.

– Турция, – сказал он, взглянув мне в глаза.

Да, разумеется, я изучала историю нашей страны. Но мама всегда говорила мне, что прошлое – это всего лишь прошлое, а те армяне, которые обвиняют турок в геноциде, просто таким образом пытаются компенсировать свое чувство вины перед соотечественниками, потому что живут за рубежом.

Услышав слово «Турция», я поняла, что матч предстоит куда более сложный, чем с ирландцем. Но мужчины и Рубен, казалось, хотели сказать нечто большее, чем просто сообщить мне о смене соперника.

Только сейчас я это поняла…

Другой полуфинал был между Марокко и США. Американец одержал победу. Теперь все смотрели на нас с турком. Я почти прижала соперника, но все же проиграла. Мы просидели за доской около четырех часов, дыша друг другу в лицо. Я встала и протянула парню руку, однако он не захотел принять мое приветствие, и ответил рукопожатием только после того, как его заставил это сделать наставник. У турецкого тренера было доброе лицо, черные усы и зачесанные назад волосы. Он поздравил меня, сказав, что я прекрасно играла и что могу гордиться своими достижениями. Потом они ушли готовиться к финалу, и все, кто был в зале, повалили за ними.

У меня было такое ощущение, что я осталась одна на всем белом свете, и по щекам потекли слезы. Но плакала я не потому, что проиграла и потеряла веру в себя. Я оплакивала Тиграна. Его очень не хватало…

Однако оказалось, что в зале еще есть люди. С другого конца раздался голос:

– Эй, девушка!

Это был самый молодой и самый шикарно одетый из той троицы. Лет ему было, на мой взгляд, двадцать пять, не больше.

– Тебе нельзя плакать! Они и так уже заставили рыдать многих наших женщин.

– Я не из-за проигрыша плачу, – ответила я.

– А вам известно, кто я такой? – спросил молодой человек.

Его тон заставил почувствовать себя невежественной дурой. Молодой человек провел рукой по волосам, словно пытался как можно больше открыть свое лицо. Шевелюра у него была густой, волосы черные. Кожу между бровями прорезала глубокая морщина, словно большую часть времени он проводил в глубоких раздумьях. Борода – у него была борода – аккуратно подстрижена, а воротник модной сорочки лежал на лацканах коричневого пиджака.

«Еще минут пять с ним наедине, – мелькнуло у меня в голове, – и я сделаюсь вся его, без остатка!»

– Нет, не знаю, – честно ответила я.

– Ну, скоро узнаешь, – подмигнул он мне. – Не могу не сказать, что меня очень сильно впечатлил твой парень – ну, такой маленький. Рубен, да? Мал, а как хорошо знает историю, и языками владеет.

– Это вовсе не мой парень!

– Меня зовут Акоп. Вообще, я живу в Бейруте. А вы там бывали?

– Нет, только в Грузии. На Черном море, – добавила я, как будто это имело какое-нибудь значение.

– Армянки такие простушки, – отозвался Акоп. – Вы хотели бы путешествовать по всему миру?

– Да, – молвила я, потому что именно такого ответа он и ожидал от меня.

На самом-то деле мне дико хотелось вернуться домой и уже остаться там навсегда.

– А куда бы вам хотелось отправиться? Я могу предложить любую страну. И даже оформить гражданство. Любое. Хотите стать американкой?

– Нет, спасибо, – ответила я.

– Такой ответ по-французски называется «клише». А ведь почти все ваши сверстницы в Армении прямо-таки мечтают перебраться в Америку! А вот вы – нет. Кстати, скажите, а почему вы проиграли этому турку? Он жульничал?

– Нет.

– Вы уверены? Если дело было нечисто, то я могу восстановить справедливость.

– Он честно победил.

– Вы любите справедливость? Правду?

– Я даже себе стараюсь не лгать.

– Деревня, – разочарованно протянул Акоп. – Вот твой кавалер – парень что надо. Кругозор у тебя узковат.

Он явно хотел меня унизить, и это вызывало некий страх. Однако меня все равно тянуло к нему. И даже не из-за его пристального взгляда – он щурил глаза, когда говорил, и это еще больше притягивало меня. Я была готова отправиться с этим человеком хоть на край света, но тут в зал вошел Рубен, и чары мгновенно рассеялись.

– Собирай-ка вещи, – произнес он. – Нам завтра рано вставать.

– А что, ты не будешь смотреть финал?

– Нет, мне хочется погулять по городу.

Рубен взглянул на Акопа, и тот едва заметно покачал головой. У меня возникло ощущение, будто я только что провалила некое важное испытание.

– У нас есть кое-какие дела, – добавил Рубен. – Возможно, я вернусь очень поздно, и даже спать не стану ложиться. А ты посмотри финал и иди отдыхать. Завтра вставать рано.

Они ушли, а я отправилась посмотреть финальную встречу, на которой победил американец. Я направилась к себе в номер и залезла под одеяло.

Утром я спустилась в холл, ожидая, что вот-вот подойдет Рубен. Может, проспал? Я поднялась в его номер, но увидела распахнутую дверь и горничную, которая прибиралась. Рубен свой номер уже сдал.

Я отправилась на вокзал – Рубена там не оказалось. После дошла до церкви, которую мы договорились осмотреть, – пусто. Поезд домчал меня до аэропорта, и я все ждала и ждала, пока не объявили посадку. Но Рубен так и не пришел.

Дома, в Армении, меня буквально засыпали вопросами о Рубене. Его и мои родители, милиция. Я не стала ничего рассказывать им про Акопа. Было как-то стыдно, неловко, что Акоп не увидел во мне «гражданина мира». Не стоило распространяться об этом, тем более что судьба Рубена оставалась неизвестной.

Акоп обещал сделать меня гражданкой любого государства – я подумала, что это пустые слова, флирт. Чепуха.

А потом, через неделю, пришли новости из Парижа.

Тут я должна вернуться немного назад. Финальный матч прошел быстро и неинтересно – американец легко одолел турка. Я стояла в толпе зрителей и наблюдала за церемонией награждения. Рядом с победителем турнира стояли его наставник и человек, которого ведущий представил как посла США во Франции. Потом на сцену позвали турка, с которым я играла. Он вышел вместе со своим тренером и турецким послом. Тот важно передал тренеру ключи от автомобиля и предложил ему должность личного шофера. Под одобрительный рев публики мужчина принял предложение. Видно, посол хотел подольше удержать нужного человека рядом с собой.

Так вот, на прошлой неделе в новостях сообщили, что в Париже четверо мужчин, которые называли себя армянскими патриотами, убили турецкого посла прямо перед воротами посольства. Все это произошло в два часа дня. Посла расстреляли в машине, шофер тоже был убит – увидев его фотографию в газете, я больше не могла спать. Именно воспоминание о его добром мягком лице заставило меня залезть в шкаф, достать дневник и дописать, что произошло. Я не знаю, где теперь Рубен Петросян, но чувствую, что он был причастен к тем событиям.

Да, именно так.

Меня отпустило, и я снова могла спать. Вот сейчас лягу, а потом сожгу свой дневник. Мне не нужны неприятности. Я хочу быть обычной девушкой, похожей на мою сестру.

P. S. Нет, время не похоже на круглый земной шар… Прошлое – оно и есть прошлое.

Часть вторая

Глава десятая

Кировакан, Армянская ССР, 1974 год

Когда Мина приехала одна и рассказала Аво ужасные новости, он понял, что работы на фабрике ему уже точно не избежать. Брат оставил его совсем одного. Что там с ним стряслось во Франции – не ясно. Либо все получилось так, как и хотел Рубен, либо брат попал в серьезные неприятности. Как бы там ни было, вывод один: Рубен сбежал.

Значит, все-таки фабрика. Аво не слишком переживал по этому поводу. На фабрике в Ленинакане когда-то работали его родители, там же работали его дядья – как на подбор крепкие, высокие мужчины, все Григоряны. Аво тоже не мал ростом. Да что там, хотя ему исполнилось лишь восемнадцать, подходящую пару рабочих перчаток и ту не могли подобрать, такой здоровой была лапища. Пришлось делать специально для него. Аво попал в цех, где выпускали искусственный каучук, из него и сделали ему перчатки.

Все работающие на фабрике знали, что около трети продукции – это спецзаказ военного ведомства. На всякий случай готовились к войне, которая не должна была случиться.

Мастер на участке Аво, толстячок, которого за глаза называли Кнопкой, новенького, как казалось, невзлюбил. Обычно он стоял за спиной и нудил:

– Давай, давай, дылда! Чего застыл, словно уксусу выпил? Мне тут не нужен размазня! Хочешь не хочешь, а работать придется! Что-то не вижу задора! Ты делаешь вещи, которые могут пригодиться на войне, и нечего телепаться.

Аво механически выполнял несложные операции, но думал о другом. Он лишил жизни человека, и это не отпускало его. Сирануш, единственная, кто выслушала его исповедь, скончалась через несколько дней после их разговора. И вот теперь, когда исчез Рубен, Аво остался один на один со своей виной… Вина давила на него. И ведь он не мог никому объяснить, что это он способствовал побегу Рубена. Если бы он не убил тогда Тиграна, то и вины бы не испытывал, да и от одиночества не страдал. «Если уж и суждено нам было расстаться, – думал Аво, – то уж точно не так».

Работая, Аво становился все злее, а своего сбежавшего брата клял в душе самыми затейливыми ругательствами. Себя тоже не жалел.

Каждый день Аво курсировал между заводом и деревней. Там, в деревне, он по-прежнему жил в комнате Рубена.

Мать Рубена приносила ему поужинать – ставила на тумбочку то дымящийся горшочек борща, то тарелку с мясом. Аво не мог припомнить, чтобы она так ухаживала за своим собственным сыном. Трудно было сказать, что означала ее забота – доброту душевную или завуалированное извинение за то, что Аво теперь вносил плату за проживание. На этом настоял отец Рубена. Принимая деньги, он говорил, что ему неприятно брать деньги у своего, при этом добавлял, что денег много не бывает.

Аво не спешил домой после работы и иногда специально делал свой путь длиннее. Как-то раз в конце октября, когда дождь не лил, а висел тонкими нитями в воздухе, он, куря одну сигарету за другой, пошел от завода к площади Кирова, обогнул самый высокий дом в городе – двенадцатиэтажный красавец со стрельчатыми окнами, напоминавшими кошачьи глаза, и двинулся дальше, поднимаясь в гору. Не заходя в деревню, шел и шел в сторону Спитака, думая о том, что, может быть, и привыкнет со временем к одиночеству и даже полюбит его. И перестанет обижаться на родителей за то, что бросили его одного, да еще в таком месте, которое он лично не выбирал для жизни.

Наконец он повернул назад. Горечь и раздражение, поселившиеся в его душе два месяца назад, никуда не делись. Снова минуя деревню, Аво вернулся в город, который, казалось, вымер. Все спали – ночь на дворе. И вдруг он увидел свет. Свет шел из окна того самого двенадцатиэтажного дома. Аво заглянул – письменный стол, за столом девушка. Девушка что-то писала, и до Аво дошло, что это Мина.

Они давно не виделись. Когда Мина вернулась из Парижа, ее вызывали на допрос в органы, кроме того, ее засыпали вопросами родители и просто любопытствующие. Аво знал, что она не имела никакого отношения к побегу Рубена, и не стал лезть с расспросами. Он не видел ее с того момента, когда она приехала из аэропорта, а не разговаривал аж с поездки на Черное море. И вот теперь, глядя на нее сквозь мутноватое стекло, он подумал, что Мина может испугаться его взгляда, как тогда, в палатке.

Он вздохнул и пошел дальше. Отошел уже шагов на тридцать, и тут услышал торопливые шаги позади.

– Может, хватит уже бегать от меня? – раздался голос Мины.

– Ты заболеешь! – встревожился Аво, увидев, что девушка стоит под дождем в одной ночной сорочке.

– Я не знала, что Рубен останется. Я бы обязательно предупредила тебя. Вы же так дружили…

Аво приподнял полу своей куртки и сказал, чтобы Мина спряталась от дождя.

– А то заболеешь, – добавил он.

Девушка шагнула к нему. Ей даже не пришлось пригибаться.

– Убери руку от подбородка, – велел Аво.

Мина убрала руку и обвила Аво за талию. Он низко наклонился и поцеловал ее. Куртка свалилась с его плеч, и их обоих обдало дождем.

– Мне жаль, что так вышло с Тиграном…

Мина прижалась к Аво лбом и некоторое время стояла неподвижно. Потом подняла на него глаза и спросила:

– Хочешь посмотреть на город с крыши моего дома?

Лифт своим воем и грохотом перебудил бы весь дом, поэтому пришлось идти по лестнице пешком. Двенадцать этажей. Намокшая от дождя рубашка Мины маячила перед глазами Аво.

Они вышли на крышу, тяжело дыша. Ветер играл с дождем, причудливо закручивая холодные нити. Обвиваемые этими нитями, Аво с Миной целовались и обещали никогда не покидать друг друга. Мина просила Аво быть осторожным, они оба смеялись, и их тела двигались в такт дождю.

Комары никогда не кусали ее, игральные кости все время выпадали в нужном сочетании – пообщавшись с Миной какое-то время, Аво стал замечать, что и его дела потихоньку налаживаются. Однажды к нему подошел Кнопка, сказал, что его временно переводят в Москву, и если Аво согласится присматривать за его кошками, то пусть себе живет в его квартире. А однажды по дороге на работу Аво нашел сторублевую купюру. Новенькая банкнота лежала себе спокойно на тротуаре. Изображенный на ней Ленин смотрел в никуда, на все сразу, будто бы в глубоком раздумье. Казалось, вождь мирового пролетариата задавался вопросом: вот сейчас Аво поднимет бумажку, сунет в карман – и на что потратит?

Да, Мина, несомненно, приносила удачу. Аво подобрал деньги и вскоре приобрел на них пластинку. Купил у фарцовщика на улице Прошяна, в машине. Пластинка называлась «Songs in the Key of Life». Фарцовщик сказал, что это лучшая музыка со времен Баха. Так что теперь Мина приходила к Аво с одолженным у сестры проигрывателем. Они играли с кошками Кнопки и кошкой Мины, которую та приносила с собой, слушали без конца Стиви Уандера, болтали о музыке, а иногда просто молчали под музыку, пригрев кошек на груди.

В своих разговорах они не касались только одного – прошлого. Говорили о семье, о браке, о детях, о том, что Мина будет вести в школе кружок по нардам, а Аво – тренировать борцов. Только однажды Мина упомянула Тиграна – она хотела сходить к его вдове, чтобы взглянуть на коллекцию игральных кубиков, про которую узнала в Париже.

– Она искала повсюду, я даже просила ее остановиться, – рассказывала Мина после своего визита. – Но, представляешь, коллекция исчезла. Невыносимо было видеть, как она с трудом наклоняется, чтобы посмотреть под кроватью.

Девушка смахнула выступившую слезинку, и Аво положил ей на голову свою лапищу.

Потом из Москвы вернулся Кнопка, и с квартиры пришлось съехать. Счастливые времена, казалось, закончились. Аво посетовал, что ему, видимо, придется вернуться обратно в дом Рубена. Но Мина спросила его, а что мешает им снять квартиру?

– Это что же, – рассмеялся Аво. – Ты мне предложение делаешь?

Мина потянулась было рукой к подбородку, но отдернула руку и прижала ее к сердцу.

– Да.

Аво попросил благословения у отца Мины, а потом заглянул к матери Рубена – не найдется ли у нее ненужного ей колечка? Та вынесла из спальни тоненькое кольцо с камушком.

– Это, конечно, не брильянт. Фианит, – пояснила она. – Но ведь правда красиво?

– Да, в самом деле! – сказал Аво и так крепко сжав кольцо в руке, что едва не погнул. – Мне так повезло, тетя, что я пользовался вашим гостеприимством, – добавил он. – Спасибо, спасибо вам!

Мина как раз любовалась кольцом, когда Аво еще раз улыбнулась удача. На этот раз это была открытка из Бейрута. На открытке была изображена огромная площадь у моря, пальмы, отели и белый автобус с красной полосой. С другой стороны корявым почерком было написано поармянски: «Господин Григорян! Как там старик, все еще мертв? Может, он оживет в Новый год ровно в полночь. Совсем как в детской сказке. Это невозможно, понятное дело, но попробовать-то можно? Ваш Ширакаци».

Открытка была, скорее всего, от Рубена, но что она означала? Минуту или две Аво испытывал чувство некоторого облегчения и одновременно – гнева, который он обрушил бы на брата, появись тот сейчас в комнате. Потом снова вернулся к посланию. Имя Ширакаци показалось ему знакомым. Где же он раньше его слышал?

Несколько последующих дней он не расставался с открыткой ни дома, ни на работе. И, даже уходя на прогулку, брал ее с собой.

Однажды декабрьским вечером Мина тоже вышла с ним. Дожди уже перестали, но снега пока не было. Межсезонье. Воздух словно выжали.

– Ширакаци, – произнес Аво. – Уж больно знакомо звучит.

На лице Мины промелькнуло выражение узнавания. Едва она повернулась в его сторону, Аво тотчас же вспомнил, сам.

– Забавно, – произнесла Мина. – Ведь действительно, был древний математик с такой фамилией. Занимался доказательством теорем.

Они пошли дальше обнявшись. Мина утонула под мышкой у Аво. Тепло, но все же идти неудобно, когда тебя прижимает к себе другой человек. Девушка предложила присесть где-нибудь, но Аво только прибавил шагу. Он думал о Рубене. Мина не поспевала за гигантскими шагами Аво и попросила идти помедленней.

– Интересно, – сказала она, – а есть ли у Ширакаци живые потомки? Но как они могли узнать о тебе? Может быть…

Она что-то говорила, и пар от дыхания делал ее лицо почти неразличимым. Аво снова стал думать об открытке. Старик? Новый год? Он решил разобраться с этим позже – сейчас хотя бы и то уже хорошо, что с Рубеном все в порядке. Он в безопасности, и все же не бросил его.

Рассказывая о жизни Ширакаци, Мина вдруг заметила, что Аво совсем не слушает ее. Она замолчала и задумалась, кто все-таки прислал эту открытку. Судя по всему, Аво уже догадался, как только речь зашла о древнем математике. Сама не зная почему, она начала фантазировать: вставляла в свой рассказ разные вымышленные подробности из жизни Ширакаци – например, о том, что у него была ручная крыса, которая не ела ничего, кроме дорогого греческого сыра. И вдруг, впервые после их свидания на крыше, она поняла, что они с Аво не смогут быть вместе всю жизнь.

Она вспомнила, как они вместе собирали лимоны на рассвете. На ней был повязан любимый желтый шарф, связанный для нее матерью. Аво низко пригнулся, Мина села ему на плечи и крепко сжала бедрами его шею. Солнце еще не вышло из-за горизонта, но уже освещало утреннее небо заревом. Мина срывала лимоны, забыв о своей привычке без конца хвататься за подбородок. А Аво рассказывал ей о будущем, о том, как они вместе будут путешествовать по свету.

Не будет у них никакого будущего. Стараясь не отставать от Аво, она, с трудом сдерживая слезы, продолжила свой рассказ.

– А в своем завещании, – говорила она, – Ширакаци оставил все свои деньги, чтобы его любимая крыса могла получать тот самый греческий сыр.

– Вот уж чего не знал, – рассеянно отозвался Аво.

Возможно, ему было неловко перед ней за то, что он слушал ее вполуха. Он остановился, подхватил Мину на руки и пощекотал губами ее шею – обычно это заставляло девушку заходиться от смеха.

– Прости, что кольцо дешевое. Да и камень искусственный.

Мина ответила, что кольцо просто идеальное, а в будущем он подарит ей настоящее обручальное колечко. И добавила, что единственный способ сделать кольцо дешевым, – это попытаться выдать его за настоящее.

– Расскажи еще, как мы будем путешествовать!

Аво осторожно опустил ее на землю и сказал:

– В Америке у нас будут лошади, коровы. Мы будем носить широкополые шляпы. По ночам мы будем смотреть кино и целыми днями слушать музыку. Ты поступишь в университет и станешь изучать высшую математику. А я буду писать тебе стихи. А ты за это…

– Ничего себе! Не буду я ничего делать ради стихов! Уж извините мою испорченность, но стихи пишут просто так.

– Ну и мне кое-что нужно будет просто так.

– Дурак!

– Вообще-то, я имел в виду уроки игры в нарды, а не то, что ты подумала. Слушай, для девушки из Кировакана у тебя довольно-таки порочное воображение.

И они пошли дальше, веря и не веря в то, о чем говорили.

Телевизор в квартире Мины показал крупный план Спасской башни: старый год от нового – семьдесят пятого – отделяли двадцать минут. Мина, ее сестра, мать и тетушки возились на кухне, спеша приготовить десерты. Женщины слаженно двигали локтями, как в часовом механизме. В гостиной дети уже уснули, а мужчины, рассевшись на массивных стульях из букового дерева, ждали застолья. В углах окон потихоньку разрастались морозные узоры, напоминавшие плесень, и в них отражались расставленные на столе пирамиды гранатов и нектаринов.

– Я выйду на минутку, – сказал Аво, берясь за пальто.

Отец Мины возразил, что нет смысла выходить на улицу, чтобы выкурить сигарету, и достал свою. Но Аво объяснил, что любит курить на холоде, – это было правдой.

– Я вернусь еще до того, как Мина управится на кухне, – добавил он, прихватив со стола нектарин.

Кироваканские улицы были обрамлены зубчатыми горами снега. Последние несколько дней Аво не ходил на прогулки, а шел сразу в дом родителей Рубена, чтобы перечитать им открытку. Он так и не смог понять, что хотел сказать Рубен. Брату стоило быть попрямее в высказываниях, хотя, с другой стороны, Аво понимал, что Рубен неспроста задает загадки. От одной мысли, что брат тайно перебрался из Парижа в Бейрут, захватывало дух. Он в розыске, да еще и перебежчик! Сам факт переезда в Бейрут говорил о том, что Рубену помогали профессионалы, и от этого становилось еще интереснее. Но все же Рубен мог бы написать что-нибудь более доступное для понимания. На самом деле жаль, что столь захватывающая история побега была разбавлена какой-то детской нелепостью про старика и полночь.

«Какой смысл спрашивать, мертв ли еще мертвец?» – думал Аво. Ему казалось, что он помнит текст наизусть, и он произнес вслух:

– Как там старик, все еще мертв?

Накануне он занимался тем, что менял порядок слов в этом письме. «Еще мертв»? «Мертв еще»? Какая разница? Мозг Аво переставлял слова и так, и так. Он попробовал сделать паузу: «Мертв… пока». Пауза вроде бы меняла смысл.

«Как статуя», – подумал Аво, и тут до него дошло, где и что нужно искать. И рассказать матери Рубена всю историю.

Он решил пойти на площадь до наступления Нового года.

Там, на заснеженной площади, он проверил часы. В запасе оставалось еще четырнадцать минут. Уже собиралась толпа, рабочие готовили фейерверк. Толпа окружила памятник Кирову – мертвого старика, который может ожить в новом году.

Аво присел на постамент. Он наблюдал, как мальчишки Манукян катаются на санках. Как сестры Барсамян и девочка Мирзоян сапожками затаптывают в снег бумажки с пожеланиями. Еще много кого из детишек видел Аво. Их родители курили на ступеньках исполкома. Это было все, ради чего они жили и выжили – ради одной-единственной ночи, которую проводили вместе, глядя в будущее, а не в прошлое. Аво узнал почти всех. Пока тянулось время до полуночи, к нему подошли несколько человек, поздоровались и предложили выпить-закусить.

Аво и сам удивился, выяснив, что на таком морозе совсем не ощущает холода. Правда, его габариты позволяли ему чувствовать себя комфортнее по сравнению с другими. Кроме того, сердце его сейчас билось чуть быстрее обычного. Аво взял несколько грецких орехов у Мано Наджаряна, с которым работал на заводе, и бросил свой нектарин дочке Мано.

Ему казалось, что он может просидеть на этом месте столько же, сколько старик Киров простоять на своем постаменте.

Когда часы на башне возвестили о наступлении нового года, загремел фейерверк. Зеленоватые ракеты взлетали навстречу падающим снежинкам. Аво не поднимал головы и не видел взрывов. Он повернулся и стал рассматривать статую, которая должна была «ожить» после полуночи. Он не воспринимал слова брата буквально, но ожидал, что что-то должно произойти. Еще раз внимательно оглядел статую – ничего особенного. Ему показалось, что толпа на площади кого-то ждет – посланца? Или сам Рубен сейчас выйдет к нему из-за памятника? Но нет – он видел только радостные лица детишек, на которых отражались зеленые сполохи.

На ресницы налипали снежинки. Он слышал смех и свист в перерывах между хлопками.

Нет, никто так и не вышел к нему.

Фейерверк закончился. Люди разошлись по домам, на площади остались лишь Аво да Киров.

Аво почувствовал, что замерз.

Мысль о Мине, которая ждет его, обиженная, или разозленная, или еще хуже – равнодушная, заставила его горло судорожно сжаться. Он уже хотел было покинуть свой пост, но что-то удерживало его на месте. Что за представление задумал Рубен?

Еще недавно, когда стрелки часов только подходили к полуночи, открытка в кармане казалась Аво спасительной рукой, что тянется, желая помочь ему. Теперь же, когда новый год наступил, она стала ботинком, толкающ им его под зад. В глубине души Аво винил брата в смерти Тиграна («отчасти» – поправлял он себя) и теперь подумал, что брат знал об этом. Эта выходка с открыткой – уловка, сделанная для того, чтобы поссорить их с Миной.

Аво охватил приступ злобы на Рубена – за то, что подставил его, и на себя – за то, что повелся.

От спазма в горле стало больно. Нужно было идти домой.

– Спокойной ночи, Киров-джан, – пробормотал он, приподнял кепку и пошел с площади. Но тут же обернулся и повторил слова прощания громче, забавляясь дурацким представлением. Сделал несколько шагов к памятнику, потом отступил.

– Нет-нет, дружище! Не могу я остаться с тобой. Было бы приятно поболтать, но мне через несколько часов выходить на работу. Да и ты уже не так молод, как когда-то! Посмотри на свои волосы – они же белые как снег!

К его удовольствию, дурашливость погасила гнев. Если бы кто-то видел это со стороны, он бы непременно смутился, но площадь была пустой. И представление продолжилось.

– Вот так-то, брат, – карабкаясь наверх, говорил Аво. – Дай-ка я немного поправлю это дело, чтобы ты снова сделался молодым.

С этими словами он наступил на бронзовую складку на штанине Кирова и потянулся, чтобы достать кончиками пальцев головы памятника и смахнуть снег.

– Вот так, старый товарищ, – выдохнул Аво. – Старость тебе не идет, будь то голубиное дерьмо или снег. Я останусь с тобой, чтобы сохранять твою молодость. И не жалей меня – ведь я влюблен!

Аво снова рассмеялся и решил завершить свой номер поцелуем. Он обхватил бронзовое лицо обеими руками, подался вперед… и обнаружил закатанный в ноздрю памятника конверт.

Позже, рассказывая эту историю, Мина припомнила один разговор, который состоялся у горнолыжного подъемника. Как ей сказал Аво, он мечтал стать национальным героем, когда был мальчишкой и входил в команду олимпийского резерва. «Я не мог представить ничего лучше, чем когда тебя узнают на улице незнакомые люди. Но теперь у меня есть идейка получше».

Больше всего Мину заинтересовало откровение о незнакомых людях на улице. Раньше у нее была точно такая же мечта. И еще ей нравилось быть первой. Аво уверил ее, что он до сих пор не утратил состязательного духа, но здесь не так много возможностей, чтобы доказать свое преимущество. Затем Аво признался, что при всем этом испытывает чувство неловкости, если незнакомец подойдет к нему на улице. «Ну и что в этом такого? – отвечала Мина. – Ты стыдишься самого себя? А я вот хочу всего. Хочу и тебя, и любви со стороны окружающих. Тебе смешно, но это так. Я не хочу выбирать». Она засмеялась, но не потому, что была так уж уверена в своих словах, а чтобы убедиться, что Аво слушает ее. «Может, это слишком жирно – сразу все?» – спросила она. Теперь уже Аво развеселился: «Что, хочешь бросить меня?» – «Кировакан – это мой город, – ответила Мина. – И если я захочу, чтобы ты ушел, ты и уйдешь». Аво обнял ее. «Но если хочешь остаться – оставайся».

Может, и хорошо, что камень в кольце оказался ненастоящим. И решение уйти уже не казалось Аво нарушением собственной клятвы. Клятвы? Не была ли его преданность Мине ненастоящей, как искусственный каучук у них на фабрике? Или его манила Америка, которая уже была не миражом, а почти состоявшейся реальностью, что подтверждала американская виза, присланная в плотном конверте вместе с квитанцией об оплаченном авиабилете? А может, он скучал по брату, двоюродному или какому там, которому было плевать на любовь окружающих, который, как думал Аво, посвятил себя героическому делу, который говорил, что правильное понимание истории – не менее важно, чем материальные ценности.

Вполне вероятно, что Аво, как его и учили, считал, что всякий мужчина – мужчина-армянин – должен забыть о своем сердце ради большего.

Может быть, ему тяжело было носить в себе правду о Тигране, а еще тяжелее было то, что он не мог поделиться этим с Миной. Или же (Аво постоянно размышлял об этом) он только притворялся, что любит ее. Скорее это была нелепая, детская любовь – ведь их отношения стали серьезными только с октября…

Уехать – без размышлений, бездумно – просто. Сел в автобус, и все дела.

Аво решил уехать на следующий день. Единственный автобус до Еревана уходил сразу после рассвета. И если он опоздает, то уже не уедет никогда.

Когда он вернулся с площади, Мина клевала носом. Она лежала на диване, облитая голубым сиянием приглушенного телевизора.

– Ты не успел, – сказала она.

Аво опустился на колени и поцеловал ее в лоб. Мина, поморщившись, сказала, что у него холодный нос, но Аво повторил поцелуй.

– Кажется, семьдесят пятый будет великим годом, – сказала Мина.

Глаза у нее слипались, голос дрожал.

– Ну, если этот год будет не наш, то какой-нибудь точно будет, – ответил Аво.

– М-м-м, – промычала Мина. – Этот год будет нашим.

Всю ночь шел снег. Приехавшие туристы спали в выстроенных в горах домиках турбазы, чтобы утром отправиться к подъемнику. Из города базы не было видно. Аво вышел из дома и стал ждать автобуса. Он вспомнил, как впервые увидел подъемник из окна комнаты Рубена. Сиденья, что поднимались вверх на тросах, казалось, приветствовали его вступление в новую жизнь. Они поднимались и опускались, как бы ожидая, когда он сядет и направится к своим вершинам.

В Лос-Анджелесе снега нет, а здесь намело на полметра. Аво подумал, что автобус вряд ли сможет проехать, и перспектива застрять в городе привела его в такое замешательство, что свело живот.

Перед тем как уйти, он написал Мине записку, однако не стал вдаваться в подробности. Он не хотел, чтобы ее снова стали таскать на допросы.

Сначала маленький хилый, болезненный мальчик. Потом большой и высокий… Что у них может быть общего, кроме тебя, Мина Багосян?

Конечно, это не совпадение.

Он написал: «Я люблю тебя. Когда придет наш год, я скажу тебе».

Теперь бы найти лопату. Было еще темно, когда Аво, зашнуровав покрепче ботинки, отправился на поиски. Лопата нашлась у бюро переписи населения. Он вернулся на остановку. Под фонарем мерцал снег, пестрея миниатюрными тенями от падавших снежинок. Если автобус застрянет, он никогда не сможет уехать.

Аво взялся за лопату и в течение часа расчищал дорогу до ближайшего поворота, что находился метрах в пятидесяти от остановки. Этого должно хватить, чтобы автобус, разогнавшись, не увяз в глубоком снегу. Он так сильно вспотел, что, когда снял куртку, кожа буквально задымилась. Вдалеке маячило самое высокое здание в Кировакане. Сквозь падающий снег и поднимающийся от кожи пар Аво исподлобья посмотрел в ту сторону. Затем вернулся к работе. Лопатил и лопатил снег, боясь, что вспыхнет свет в знакомом окне. Но дом стоял, погруженный в темноту.

Всем было известно, что это самое высокое здание в Кировакане. Но не в мире.

Глава одиннадцатая

Лос-Анджелес, Калифорния, 1975–1978 годы

Прежде чем сделаться Броубитером, Аво провел свои первые калифорнийские годы на складе на окраине Глендейла. Склад располагался за рекой. Если проехать мимо муниципальных полей для гольфа Уилсон и Хардинг в Гриффин-Парке, то можно заметить тупик, застроенный складскими коробками. Улица называлась Сперри-стрит. В самом ее конце стоял безобразный бетонный куб, на котором был укреплен щит с надписью: «Не может быть БОЛЬШИХ ПЛАНОВ без Л.А.».

До того как новое законодательство о зонировании ограничило хранение легковоспламеняющихся веществ, склад в конце улицы Сперри использовали компании, торговавшие удобрениями. При Никсоне группа армян подписала договор аренды, и из склада были вывезены последние мешки с дерьмом. Теперь, по прошествии шести лет, к сохранившемуся амбре внутри склада добавился запах водочного перегара профессиональных «саботажников». Рубен использовал французское написание Saboteurs, когда направил Аво письмо из Парижа, чтобы изложить свое мнение о тех, с кем теперь работал его брат в Лос-Анджелесе: «…саботажники, поддерживающие антиисторическую позицию турецкого правительства». Он заблуждался.

Несмотря на то что на складе беспрерывно работали огромные вентиляторы, несмотря на то что на гриле во внутреннем дворике жарили кебаб с ягнятиной, несмотря на количество лимонов, которые выдавливались в каждое блюдо, запахи птичьего помета, навоза и гниющего сена упорно не выветривались. Каждое утро Аво входил на склад, потягивал носом, садился в одно из потертых кожаных кресел, расположенных кругом, и говорил «доброе утро» тем, кто уже насквозь пропитался этой вонью.

Они называли его Meds Mart – «Большой человек».

Как и все люди, которым свойственно объединяться в группы, его новые сотоварищи говорили всегда одновременно, не слушая друг друга. Среди них не было лидеров, но если кто-нибудь начинал говорить, то делал это с таким видом, что уж он-то точно знает истину, а истина у них была на всех одна. Эти шестеро никогда не делились подробностями своей личной жизни. Правило было неписаным, и Аво подчинился ему. Он чувствовал, что не очень-то вписывается в эту компанию, но выбора у него не было.

В 1975 году была создана Армянская секретная армия освобождения Армении [14], и все эти люди входили в нее. Сформировал ее Акоп Акопян, армянин, живший в Бейруте. Цель организации была ясна – принудить Турцию, а вместе с ней и другие страны признать геноцид, добиться извинений и возмещения причиненного ущерба, и в любом случае – атаки на турок по всему миру, а заодно и на тех, кто поддерживает их. Все разговоры шли исключительно в этом направлении. Вопросов, которые могли бы вызвать разногласия, здесь никто не задавал, и это еще больше дезориентировало Аво. А разговор о лидерстве сразу вел в Европу, на Ближний Восток или в Азию, смотря где в текущий момент находился Акоп Акопян.

Как ни странно, тон бесед не был страстным, а скорее академическим, и Аво, вступившему в АСАЛА, как требовали обстоятельства, это напоминало обсуждение школьного проекта, который он мог бы реализовать в одиночку. Постепенно он научился отключаться от этих разговоров, слушая их, он думал о своем доме, о Мине… Исключением было, когда произносилось какое-нибудь неармянское имя. Аво сразу обращал на это внимание – еще бы, ведь речь шла, например, о похищении турецкой кинозвезды или убийстве турецкого посла.

На складе постоянно проигрывались пластинки с записями народных исполнителей Армении. Те же трели кларнетов, которые Аво слышал всю жизнь, то же дыхание дудука, извлекаемое иглой из винила.

Однажды, чтобы хоть как-то разбавить мрачную атмосферу, Аво решил рассказать анекдот. Он слышал его в Ленинакане, когда еще был ребенком, от одного старого пьяницы, который анекдотами расплачивался за водку. Суть заключалась в следующем: пожилой командир рассказывает своим солдатам всякие истории. Однажды, по его словам, он попал в плен прямо на передовой. А враги пленников либо расстреливали, либо насиловали. Один молодой солдат спрашивает: «А что они с вами сделали?» Командир помолчал немного и говорит: «Расстреляли меня, сынок, расстреляли».

Аво поднял руки, показывая, что анекдот окончен. Но никто не смеялся. Потом кто-то начал говорить о зверствах, которым подверглись армяне в ходе стычек с турками.

– Мы тут пытаемся добиться справедливости, а эта дубина словно в шоу Джонни Карсона выступает!

Аво вжался в кресло так глубоко, насколько это было возможно для человека его роста. Говоря по правде, он и сам считал этот анекдот не слишком смешным. Но ему казалось, что остальным анекдот нравится, и потому рассказал его. Надеялся найти хоть какую-то связь с этими людьми.

Он извинился, но мужчины уже вернулись к своему бесконечному разговору. Некоторое время он прислушивался, запоминая подробности о доме турецкого посла в Ла-Кресента-Монтроуз, округ Лос-Анджелес, – на этого посла готовился теракт. Потерев проступающую уже в девятнадцать лет лысину, он подумал, интересно, где сейчас его брат? Рубен бы тоже не посмеялся, но он мог понять мотивы, которыми руководствовался Аво.

Выйдя со склада, Аво нырнул под арку Чеви-Чейз-Драйв. Он жил в небольшой студии, которую снял для него Рубен. К его первоначальному удивлению, и слева, и справа соседями оказались армяне. Но оказалось, Глендейл был городом армянских мясников, бакалейщиков и владельцев недвижимости. Аво еще долгое время жил в Америке, не слыша ни слова по-английски. Он надеялся, что армянская диаспора поможет ему почувствовать себя дома, а гул проносящихся машин при некоторой натяжке можно принять за шум дождя.

Почти каждый вечер несколько семей собирались у кого-нибудь в квартире, чтобы вместе выпить и поужинать. Когда одиночество становилось невыносимым, словно рыбья кость в горле, Аво присоединялся к компании. Он был слишком молод, чтобы поддерживать беседы со стариками, зато благодаря своим размерам сделался настоящим кумиром ребятишек. Они глядели на него разинув рот, словно Аво был армянской статуей Свободы, а он рассказывал им безобидные анекдоты и позволял забираться к себе на плечи, поднимал малышню под потолок, чтобы они могли заглянуть внутрь светильников и увидеть дохлых мух. Как он сам думал, он давал им не только хороший обзор квартиры, в которой собирались армянские семьи, но и этой залитой солнцем страны, которую они называли своей.

По воскресеньям, вместо того чтобы отправиться в церковь, Аво шел в ювелирный магазин, чтобы пообщаться с единственным взрослым человеком, с которым он мог перемолвиться больше чем просто парой слов. Женщина средних лет, повсюду ходившая с песиком, читала соседским детям книжки, и однажды они познакомились с Аво на каком-то совместном обеде. Ей сразу пришелся по душе здоровяк, умевший развлекать детей. Завязался разговор. Как только она поняла, что Аво совсем не говорит по-английски, она выдала ему карточку с фразами на двух языках и прочитала каждую фразу дважды – сначала на армянском, а потом на английском.

– Քանի տարեկան ես? How old are you? (Сколько тебе лет?)

– Эмм…

– Տասնինն. Nineteen. (Девятнадцать.)

И так далее.

Она велела ему прийти в свой ювелирный магазин.

– Սա Ավո Գրիգորյան (Это Аво Григорян), – сказала она своей тетке в первое воскресенье. – Նրա հետ խոսելու Ես անգլերեն (Будешь говорить с ним по-английски).

– Ох ты ж! – воскликнула тетка, сама не более пяти футов, и полезла в карман, из которого извлекла очки с фиолетовыми линзами. Она водрузила очки себе на нос. – Շատ, շատ մեծ! (Очень, очень большой!)

– Очень большой, – эхом отозвалась Валентина.

– Я вам очень признателен, – сказал Аво поанглийски. – Серьезно!

Каждое воскресенье они пили кофе по-армянски в задней комнате магазина. Рубен строго запретил ему разговаривать с кем-либо, не связанным с АСАЛА, и страх преследовал даже в комнате у Валентины, но все же постепенно отступал. Они вдвоем засиживались за дымящимся напитком, заедая его бореком с сыром и конфетами. Аво продирался сквозь чужие слова и подолгу зависал над учебником, который дала ему Валентина, чтобы показать трудности перевода стихотворений. Рубен приложил немало усилий, чтобы лишить брата возможности беседовать с теми, кто не говорит по-армянски. Но Аво, нарушая данное брату слово, целых три года тайно пробирался в магазин Валентины, чтобы овладеть этим ужасным и таким нелогичным языком. Для чего это ему? Но каждый раз, как только в голове возникал этот вопрос, он отбрасывал его. Бросить обучение было подобно возвращению на фабрику к станку. Однако ночью, когда он просыпался от шума драки у соседей или любовных стонов, этот вопрос всплывал вновь.

Иногда новая жизнь казалась ему близкой. Мираж сердца… Месяц за месяцем он задавался вопросом – осуществится ли когда-нибудь то несбыточное, что обещал ему Рубен? «За Миной пришлют в ближайшие месяцы, – сказал брат, – если только ты сам не подвергнешь ее риску, связавшись с ней». Если Мина приедет, новое место станет для них настоящим домом, думал Аво. А Рубен говорил, что если он будет заниматься делом и обеспечит защиту для Мины, то ему будет дозволено общаться с кем угодно.

Время от времени Аво хотелось связаться со старым миром, но связь была лишь в виде случайных звонков от Рубена. Звонки были короткими и деловыми. Обычно брат справлялся, не видел ли Аво что-нибудь или кого-нибудь подозрительного возле склада. Необычно высокий голос брата не ощущался как ниточка из дома, а скорее напоминал о том, как высоко поднялся Рубен. Они избегали разговоров о Кировакане, о совместной юности, о Мине. И конечно, никогда не вспоминали об инциденте на Черном море, в котором они, тайно или явно, до сих пор обвиняли друг друга. Каждый раз, когда Аво пытался повернуть разговор на личные темы, брат сразу пресекал его. Все это, говорил он, можно будет обсудить, когда сделаем нашу работу. А сейчас нужно сосредоточиться.

Уловка была в том, что Аво писал Мине воображаемые письма и получал воображаемые ответы, в которых Мина принимала его извинения и обещала присоединиться к нему, когда придет время. Ее ответы было легко придумать, поскольку однажды, в совсем еще юном возрасте, он сумел прочитать страничку из ее дневника, который она оставила у подъемника в Кировакане. Ветер распахнул страницу, и Аво успел прочитать несколько строк. Их хватило, чтобы разглядеть неумелого писателя. И все равно в ее строках можно было услышать голос Мины. Она писала так же, как и ходила, – спокойно, замечая все по сторонам. Аво задумывался, было ли это простым совпадением, или то, как пишет человек, действительно связано с тем, как он идет по миру. Однако, вспомнив, как ходит Рубен – неуклюже, приседая, – Аво эту теорию отверг.

Вот что сделала с Аво одна страничка дневника Мины: он представлял ее письма, он думал о прекрасных, но бесполезных вещах. Ни одно из воображаемых писем Мины не было достаточно романтичным, хотя она оставляла воображаемый поцелуй красной помадой в конце каждого письма. Мина писала, что преподает в школе игру в нарды в том же самом классе, где некогда работал Тигран, которого она так любила.

Аво подумал о том, как эти воображаемые дети обожали бы своего учителя.

Несколько месяцев на складе шло обсуждение нападения на стойку Turkish Airlines в Международном аэропорту Лос-Анджелеса. Изучались особенности функционирования терминала, готовилось оружие, и все это под бесконечные композиции Комитаса [15] на пластинке.

До этого проводились многочисленные протесты, боевики разгромили несколько десятков турецких учреждений, пропагандисты написали учебные брошюры, которые предполагалось распространять в детских садах и школах Армении. На приобретение оружия и обучение потратили десятки тысяч долларов, но теракт в аэропорту Лос-Анджелеса должен был стать едва ли не самой крупной операцией. Планировали ее почти год, и оставалось лишь уточнить детали. Но как только все было готово, позвонил Акоп Акопян и сообщил, что Департамент полиции Лос-Анджелеса поднят по тревоге, поэтому в план вносятся коррективы.

– Вместо Лос-Анджелеса операция будет проведена в Риме, – сказал человек, который разговаривал с Акопом Акопяном по телефону. – Наши братья в Италии хорошо подготовились.

– Черт! – воскликнул один из шестерых. – Не сомневаюсь, они вляпаются в дерьмо.

– Что ж, во всяком случае, мы теперь можем сосредоточиться на профессоре. Он такой один. И если черт не дернет его сунуться в Рим, он будет наш.

– Верно! – воодушевленно произнесли остальные.

Аво никак не мог вспомнить разговора о каком-то профессоре. Он хотел было спросить, но решил пока пособирать факты самостоятельно.

Фактов поначалу было немного – только то, что содержалось в коротеньком тексте под фотографией на обороте учебника, и несколько статей. Профессор Марлон Танака… Аво думал, раз профессор – значит, старик с белой бородой, но Танака оказался всего на десять лет старше его.

Танака родился в Бербанке, штат Калифорния, в 1945 году. Была какая-то смутная история с его родителями. Вроде они за что-то были осуждены и содержались в заключении в Мансанаресе, Испания. Сам Танака в шестьдесят первом поступил в университет Беркли. Там он познакомился с Марио Савио, активным участником Движения за свободу слова, и участвовал во многих их проектах. В шестьдесят пятом Танака был приглашен на работу в Калифорнийский университет Лос-Анджелеса. Ожидалось, что он станет японистом, но нет – его заинтересовала история Османской империи. «Я посмотрел список преподавателей, – объяснял он свой выбор в одном из интервью, – и понял, что там подобное тянется к подобному. Арабы изучают арабов, китайцы – китайцев. Вот где источник наших проблем, подумал я, и решил, что однажды в университете появятся студенты, которые узнают о турках от человека по фамилии Танака!»

Такие студенты появились, и вот что они узнали. Когда Османская империя рушилась, армяне, колебавшиеся между русскими и османами, предательски переметнулись на сторону русских после победы последних в битве при Сарыкамыше в 1914 году. Сей факт, как утверждал Танака, привел к все более расширяющимся беспорядкам в контексте Первой мировой войны. Многие армяне (Танака утверждал, что не в таком большом количестве, как считается) были убиты. По мнению профессора, с обеих сторон были и плохие и хорошие люди, и многие «правильные турки» также погибли в огне войны.

Прискорбная промывка мозгов!

Аво знал, что есть люди, отрицающие геноцид, но теперь они обрели конкретное лицо. Никогда еще он не видел так явно и так подробно изложенной лжи. Он не мог поверить своим глазам. Как мог профессор знаменитого на весь мир университета быть столь безответственным в своих утверждениях? Честные историки пытались объяснить, что турецкие армяне уже подвергались массовому истреблению во время Хамидийской резни за двадцать пять лет до геноцида. Аво прочитал в одной из газет диаспоры, что в личную приемную Танаки (девятый этаж Банч-Холла) приносили документы, доказывающие, что Мехмед Талаат-паша, министр внутренних дел Османской империи, а по сути один из трех ее правителей, лично организовывал депортации и форсированные марши, лично отдавал приказы об убийствах. Разве этого мало?

Но как работает отрицание? Какой бы ни была истина, она отбрасывает тень, в которой размножается ложь. И никакие доказательства тут не помогут.

Черт… Разрушение, разрыв – это то, что родители Аво называли геноцидом, и он понял для себя, что требуется еще один Разрыв, чтобы мир наконец это тоже признал.

Следующие два месяца «работники склада» следили за профессором. От его офиса до аудитории, от аудитории – до дома. Так составлялся маршрут его перемещений. Аво из-за его слишком приметной внешности держали в тени. Как только профессор Танака выходил из дверей здания исторического факультета, Аво должен был ехать на автобусе в Вествуд и звонить из автомата одному из боевиков. Это поручение показалось ему совсем не сложным, спокойным, почти медитативным. Сиди себе и жди, пока не откроется дверь и оттуда не выйдет профессор, – а потом беги на автобус.

Аво хорошо изучил план университетского городка, но пока не увидел все это собственными глазами, не знал, что здесь так красиво. Окутывающий город смог чудесным образом приподнимался над зданиями, серые небеса светлели, и под солнечными лучами вспыхивали серебром листья платанов. Однажды он убил человека, пусть и случайно, и знал, что профессор Танака тоже будет убит. Чьими руками – это еще вопрос, но постепенное развитие нового преступления заставляло его обостренно чувствовать красоту. На ум приходили невероятные сравнения. Например, что извивы эритрины, кораллового дерева, похожи на корявые артритные пальцы. Он думал о судьбах студентов, представлял их семьи, смотрел на проезжающих по извилистой дорожке мимо его скамейки велосипедистов.

Аво сидел и смотрел на двери Банч-Холла, уродливого серого здания с черными квадратными окнами, напоминающими кнопки на пульте дистанционного управления. Здание исторического факультета напоминало ему жилые комплексы его детства – все одинаковые, и от всех разит безнадегой. И тут и там – идеальное место, чтобы оглянуться назад, посмотреть своему прошлому в глаза, положить конец противоестественной любовной связи… или же спрыгнуть с крыши, как это сделали семнадцать студентов за последние десять лет, он выяснил даже это.

Валентина случайно пролила кофе на домашнее задание Аво, которое он выполнил на прошедшей неделе. Эссе об американских детях, что-то вроде этого. Кое-что из облитых бумаг удалось спасти, и женщине многое понравилось.

– Твой английский становится лучше, – сказала она, – но ты должен научиться разговаривать с людьми. Ты где сейчас работаешь?

– На складе, – коротко ответил Аво, как учил его Рубен.

– Не лучший вариант. Работа скучная, без общения. Разговорный английский точно не разовьешь.

– Он может работать у нас, – проскрипела тетка из-за сейфа. – Твои сыновья никогда сюда не заглянут, как раньше бывало.

После слов старухи Валентина помолчала минутку, сделала знак Аво, чтобы тот наклонился поближе, и прошептала по-английски:

– Только не говори тете, но иногда я езжу в Голливуд. Там есть один бар, и я знакома с его хозяином. Стоит тебе показаться ему на глаза, и он сразу же даст тебе работу. Будешь у дверей…

– «Doors»? – спросил Аво, изобразив руками, будто играет на гитаре.

– Нет, я не имею в виду эту группу. Я в прямом смысле. Это называется «вышибала». Если понадобится, будешь проверять документы у молодежи, разнимать драки. Для такого верзилы, как ты, это не должно составить труда.

– Ну, не знаю, Валентина-джан. Я все же работаю на складе.

– Я перенесу время твоих занятий. А там ты будешь работать по пятницам, вечером. Раз в неделю. Зато хорошая языковая практика. Ну что, я договорюсь на пятницу к семи часам, о’кей?

Тетка поставила песика на сейф и стала вытирать ему лапы мокрой тряпкой. Аво почесал свою сросшуюся бровь пальцем и сказал поанглийски:

– Благодарю вас!

За время разъездов на такси от Глендейла к бару в районе Голливуда и обратно Аво стал ощущать себя настоящим жителем Лос-Анджелеса. Он уже мог различать запахи разных районов – лимон и табак армянских кварталов, дорогая выпивка и духи в центре. Он представлял, как напишет об этом Мине, а она в ответ обязательно спросит, не забыл ли он еще запах дождя.

О запахе дождя тут и речи не было. Два дня в неделю (так в итоге договорились с хозяином) Аво работал, как говорится, до последнего клиента, в заведении под названием «Выстрел в желудок». Валентина описала далеко не весь спектр его обязанностей. Большую часть времени Аво приходилось драить нужники и раковины, вытирать блевотину, а затем стирать загаженные тряпки.

Так что пах он теперь вовсе не горным дождем, зато его разговорный язык существенно улучшился. Правда, хозяин бара, Лонгтин, бросивший пить несколько лет тому назад и сам обслуживающий посетителей, ценил Аво за другое – за умение молчать.

Иногда с Аво пытались заигрывать девушки, а то какая-нибудь напористая дама и прямо говорила, чего она от него хочет, – но Аво неизменно отвечал:

– У меня есть подружка, бро. Конечно, спасибо, но я занят, бро!

Тем временем люди на складе все ближе и ближе подбирались к профессору. «Ну сколько можно ждать приказа? – возмущался один из них. – Почему бы не сделать это прямо сейчас?» Приказ должен был поступить из Парижа или из Бейрута, из Мадрида или Москвы – смотря где в час «Х» будут находиться Акоп Акопян и Рубен, так что все, что им оставалось, – это ждать.

– Достал уже этот лос-анджелесский япошка! – воскликнул как-то один из шести заговорщиков. И все остальные были с ним полностью согласны.

У Аво вся эта тягомотина с затягиванием операции вызывала лишь скуку. Нужно было что-то делать с собой, чтобы ощутить душевный подъем. Те блаженные видения, которыми одарила его поначалу Америка, стали казаться ему сомнительными. А ценности, которые исповедовали люди на складе, оказались ложными. Ничто, даже болезненный турецкий вопрос, не стоило таких усилий. Аво устал торчать на берегу полуиссох шей речки в ожидании изменений мироустройства, устал мечтать о возможности воссоединения с Миной. Он устал от работы в «Выстреле», ему надоело вышвыривать на улицу пьяные тела. Ему надоело чувствовать себя в миллионе километров от Кировакана, от самого высокого здания в городе, где жила его любимая девушка.

Все чаще его мысли отрывались от склада и от кампуса Лос-Анджелесского университета, все чаще он думал о том, что напишет Мине и нарисует их совместное будущее.

Иногда ему чудилось, что в своих ответах Мина просит его рассказать всю правду о том, что на самом деле случилось с Тиграном. «Я знаю, что это сделал ты, – представлял он себе ее почерк. – Просто признайся мне, и я все тебе прощу. Признайся, и все вернется назад!»

Желая в это верить, он все равно продолжал лгать, лгать и лгать.

Шестеро на складе оживленно обсуждали, что они сделают с профессором, когда тот наконец окажется в их руках. В общине прошел слух, будто бы Акоп Акопян нашел человека, который умеет пытать турок теми же способами, при помощи которых их предки издевались над армянами. Говорили, что у этого человека имеется для этого даже особый инструментарий. Так вот что надо сделать с профессором – вырвать ему ногти, раздробить суставы на ногах или заставить маршировать по пустыне, пока он не потеряет сознание и не изжарится заживо на солнце.

К северу от Лос-Анджелеса как раз находилась бескрайняя пустыня Мохаве – ближайшее место, где можно было бы устроить Сирийскую пустыню и лагерь беженцев Фейр-эз-Зор. Возможно, имеет смысл заснять весь процесс на кинопленку, чтобы профессор публично разоблачил свою ложь и признал: он получал деньги от турецких властей, чтобы распространять идеи отрицания Катастрофы среди населения США. Такую запись потом можно будет распространить через новостные агентства – и тогда многие увидят, что зло может быть уничтожено отречением от него.

Они говорили об этом, словно замерзающие, мечтая о летней жаре, и после этого воцарялось молчание, как будто желаемое было уже достигнуто, и Аво удивлялся тому, как реальное дело может оставаться лишь на словах.

Иногда звонил Рубен и с упоением рассказывал о своих путешествиях по Европе и Среднему Востоку. Для Аво голос брата, несмотря ни на что, был истинным бальзамом, который лечил его истосковавшуюся по родине душу. Не называя конкретных имен, Рубен описывал Акопа Акопяна, всю глубину и силу преданности окружавших их людей. Он говорил о непостоянстве Истории – ведь когда-то он сам был заложником обстоятельств, игрушкой Судьбы, и вот в один миг его нищие лохмотья обратились в великолепное одеяние. Это было превращение из мальчишки в мужчину, а из таких вот мальчишек, как он, только и получаются настоящие мужчины. Чувствует ли Аво себя мужчиной там, в Лос-Анджелесе? – интересовался Рубен.

Аво чувствовал – по крайней мере, он отвечал брату утвердительно. После таких разговоров его угасший было энтузиазм разрастался, и в конце концов он спросил брата, нельзя ли ему ненадолго вырваться из Лос-Анджелеса повидать родные места? Рубен спокойно объяснил ему, насколько опасной может быть подобная авантюра – и не только для самого Аво, но и для всех остальных, для тех, кто остался дома.

– Впрочем, – успокоил его Рубен, – довольно-таки скоро мы вернемся домой, и нас будут почитать как героев.

– Я скучаю по прошлому, – сказал в ответ Аво, и лишь потом до него дошло, что эти слова означают на самом деле. Как объяснить брату, что, перебравшись в Лос-Анджелес, он совершил ошибку? Теперь все, что ему хотелось, – это, как и раньше, работать на фабрике и жить с девушкой, которую он любил с пятнадцати лет. Как объяснить брату, человеку, который пытается исправить историю своего народа, что ему, Аво, просто хочется сделать свои собственные воспоминания явью?

После некоторой паузы Рубен произнес:

– Я знаю, кого тебе не хватает.

Сквозь потолок было слышно, как смеются соседи.

Рубен продолжал:

– Мы уже почти что рядом, брат. Есть дело, ради которого мне придется приехать в Штаты, – я попрошу, чтобы меня перевели. Мы встретимся, и все будет как надо. Будем работать вместе. А потом оформим для нее вызов, и она переедет сюда. Ты что, не веришь мне? Я вышлю тебе кое-что, и это поможет тебе скрасить ожидание.

Через несколько дней Аво получил обещанное, и тут же на складе раздался долгожданный звонок. Аво понял, что их разговор послужил толчком для принятия соответствующего решения. Люди на складе ликовали – наконец-то им больше не придется следить за повседневной жизнью профессора-отрицателя!

Операции был дан старт. Двое должны будут ждать профессора у его дома и, когда тот выйдет из машины на улицу, похитят его и отвезут на склад. Там уже их будут ждать остальные вместе с Аво, обеспечивая «чистый» периметр. План действий был утвержден – до операции оставалось меньше недели. Дело назначили на вечер четверга. Все, включая Аво, подняли бокалы за успех. Наконец-то они займутся тем, что должны были сделать…

– Ты мне-то не говори «бро»! – сказала ему Валентина, когда он занимался у нее в субботу. – Но, впрочем, твой английский вполне прогрессирует. То, что надо.

– А что надо?

– А что есть, то и надо.

– А что есть?

– То, что надо. – Женщина усмехнулась. – Мокор-джан, принеси нам коньяк.

Так они и беседовали на двух языках, пока Аво не спросил Валентину, слышала ли она о событиях в Ливане? Французские военные и местные армяне пытаются там восстановить справедливость, применяя насилие, и все это ради того, чтобы напомнить общественности о жертвах геноцида.

– Ну и дураки, – отозвалась та. – Вот чего у них руки чешутся? Что за матери у них такие? Мозгов совсем нет. Они ничуть не лучше турок!

– А вот здесь ты не права, – раздался голос тетки из-за сейфа. – Что бы он ни делал, но армянин никогда не может быть подобен турку! По определению, да.

– Тут я не буду возражать, – сказала Валентина, – но, по-моему, это не настоящие армяне. Вы оба согласны со мной? Ни один армянин просто так не убьет человека ни за что. Эти – не христиане, они не нашей крови.

– Ну, разве что иногда, – возразила тетка. – Ради защиты семьи…

– Да, разумеется. Когда к тебе вламываются в дом с оружием, ты должен защищаться. Но когда это случилось шестьдесят лет назад, а ты теперь взрываешь бомбу на рынке, где полно народу… Какая же тут защита? Армяне так не поступают.

– Но они не взрывают никаких бомб на рынках, – парировала тетка. – Они атакуют посольства и дипломатические представительства.

– Пока что…

– Возможно.

– Ну а ты, Аво, что об этом думаешь? – повернулась к нему Валентина. – Я права? Или ты придерживаешься тетушкиного мнения?

– Все это ужасно, – выговорил Аво. – Просто ужасно, бро.

– Да уж, тут трудно не согласиться, – кивнула женщина. – И перестань все-таки говорить мне «бро»!

За прошедшие выходные Аво разнял в «Выстреле» семь драк и выгнал из сортира парочку, которой приспичило заняться там сексом. А потом в заведение зашел человек, одни сказали бы – средних лет, другие – пожилой. Волосы с проседью, на руках татуировки. Сам того не ожидая, Аво разговорился с ним. В процессе разговора выяснилось, что ему вроде как предлагают новую работу. Причем сначала Аво даже и не обратил внимания на этого чувака с хвостом на голове, пока тот сам не представился ему.

– Давай во второй половине дня, бро, – предложил ему Аво, потому что на первую половину у него были запланированы дела. Мужик пожал ему руку.

В одиннадцать сорок пять утра следующего дня Аво подошел к телефону-автомату рядом с «Выстрелом». Он прекрасно помнил номер телефона, что был нацарапан на заднике обложки учебника прямо под биографией автора. Набрав нужные цифры, Аво представил, как электрический сигнал идет по проводу дальше. Вот он минует «Выстрел», потом доходит до крыши дома, где он однажды видел птичье гнездо. Аво буквально видел, как сигнал проходит по каждой веточке этого гнезда, а затем по кабелям, что ведут из города, как понесется через Форест-Лаун-Драйв мимо знаменитого кладбища, где гниют старые кости известных и не очень людей, минует Голливуд-Боул с его неоновыми сполохами, и дальше – через долину Сан-Фернандо, через Васкес-Рокс, где зубчатые плиты наносов выбиваются из земли шлифованными пластинами разлома Сан-Андреас. Для Аво эти слои, которым больше миллиона лет, были бесстрастными зубами времени. И вот его голос спустился по проводам в дом у скал, и другой голос, проделав тот же путь в обратном направлении, примчался к нему обратно.

– Слушаю вас, – раздалось в трубке. – Кто говорит?

– В четверг вечером, бро. Будь осторожней, парень, о’кей?

– Простите, кто это?

Аво замялся, прежде чем выговорить поармянски слово ճրագործ – злодей, разбойник.

– Это ведь вы, профессор, да? Они придут за тобой, бро. Операция назначена на вечер четверга.

– Это что, шутка? Мне смеяться или бояться?

Все дело в произношении, думал Аво, в несоответствии между его сердцем и выговариваемыми словами. Плохое знание языка превращало каждое сказанное им слово в ребус, дурацкую игру.

– Ты лжешь насчет геноцида, бро, я ненавижу тебя, я не знаю, зачем ты это делаешь, ты убиваешь целые семьи снова и снова, навсегда. Это большое зло, – сказал он, сжимая металлический шнур в кулаке. – Но я все равно звоню тебе. Я думаю, бро, что убивать тебя – это неправильно.

И прежде чем Танака успел поблагодарить или обругать его, Аво осторожно повесил трубку на рогульки. В телефонной будке было чертовски тесно, и он несколько раз ударил по стеклу, а потом развернулся и вышел.

Вдалеке стоял универсал красного цвета – точь-в-точь такого же, как и поясной кошелек, в котором Аво спрятал подарок Рубена. С сиденья водитель махал ему рукой, и Аво направился к машине, чтобы не останавливаться следующие два года.

Глава двенадцатая

Лос-Анджелес, Калифорния, 1989 год

Похожая на старый грецкий орех тетка Валентайн наверняка слышала раньше имя Рубена, но ничего не сказала. Вместо этого она вышла из магазина и направилась в сторону одной из церквей.

– Пошла помолиться о чем-нибудь, – сказала Валентина.

Было ясно, что старуха вернется не раньше чем через час, а то и через два, но Валентина предложила мне остаться и подождать.

– Тем более вы, наверное, проголодались. На одном печенье далеко не уедешь, – заметила она. – Не желаете перекусить? Мой знакомый держит небольшой ресторан на углу Эверетт и Лосиной улицы. Оставьте кошку здесь, а когда вернетесь, тетушка, думаю, расскажет нам много интересного. Я ведь тоже страшно любопытна.

Я согласился – желудок давно уже выворачивало, да и не хотелось уезжать, не услышав рассказа старухи. Так что я принял предложение. Пока Валентина консультировала покупателя, я подошел к Фудзи, уютно устроившейся на спинке дивана, и прошептал ей на ушко:

– Я скоро вернусь, дорогая.

Мои собственные уши на улице буквально заполнила чужая незнакомая речь. Я подивился, как армянам удалось захватить целый город. Почти все вывески были на армянском, а когда я свернул к ресторану, то заметил, что и дорожные указатели на перекрестках дублируются по-армянски: и Уилсон, и Бродвей, за исключением разве что направлений на Харвард и Оранж-Гроув-авеню. Тут я вспомнил адрес, что оставила мне Мина на автоответчике: 700, Оранж-Гроув-авеню.

Хотя мы проездили вместе уже целый год, Броубитер ни разу не заговаривал со мной о своем доме, однако все время вспоминал одну девушку. Впервые я услышал о ней, когда мы выезжали из Миннесоты после фиаско в Дулуте.

Из-за дрянной погоды пришлось застрять на северных территориях в компании десятка-другого рестлеров. Две недели подряд после боев «хорошие парни» неизменно шли в один бар, а «плохие», соответственно, в другой. Под конец двухнедельных посиделок мы передрались со всеми местными раздолбаями, перепробовали каждую бутылку, что стояла на полках, переспали со всеми шлюхами Дулута. Все, кроме Броу. Он выходил на ринг, смеялся вместе с нами, пил бог знает что, как и мы, но стоило какой-нибудь девице подкатить к нему, он тотчас сматывал удочки. Само собой, парни начали подкалывать его по этому поводу. Тогда все было иначе, не так, как сейчас, когда основная зрительская аудитория состоит из прыщавых мудаков с педерастическими юношами. Тогда среди зрителей были девушки, которые следовали за нами из города в город, переходили из бингозала к арене, из кабака в гостиничный бар…

Не сомневаюсь, они искали какого-нибудь жеребца или качка, блондинчика или жгучего брюнета-сердцееда, но в результате то ли из любопытства, то ли от тоски и невостребованности выбирали какого-нибудь дикаря в маске или уникума вроде Броубитера. Изредка перепадало и менеджерам. Так или иначе, мы были благодарны им. Точнее, все, кроме Броу. Жизнь в дороге – тяжелая штука, жизнь на ринге – тоже не мед, и женская ласка в таких случаях означает гораздо больше, чем просто ласка. Мы же все время проводим в мужской компании – тренируемся, едим, обмениваемся машинами и номерами в мотелях, шкафчиками в раздевалках, нещадно тузим друг друга, чтобы заполнить зрительские трибуны, на которых мужчин по-любому большинство. Мы стремимся развлечь этих мужчин, заслужить их уважение, и после того, как все приемы проведены, а все удары подсчитаны, нам нужно найти себе женщину, одинокую или просто любопытствующую, пусть даже профессионалку, и это было своего рода благословением.

Я знал рестлеров, которые даже женились на таких, принимая отношения за любовь. Но Броубитер был не из них. Казалось, он хорошо понимал, в чем тут разница.

Ну, парни и приняли его соответственно. Они гадили ему в обувь, попытались однажды разделить его знаменитую бровь надвое (нам удалось отбиться), от души лупили его башкой о ринг и сломали ему нос.

Там, в Дулуте, погода наконец прояснилась, и мы двинулись дальше. Именно во время этого путешествия Броу, в глазах которого плясали то желтые, то зеленые огоньки, сказал мне, что хотел бы жениться на одной девушке, что осталась у него на родине.

Что, в сущности, он рассказал мне о ней? Что она любит музыку, кошек и лыжи. У нее был особый дар, который помогал ей выигрывать в жизни, в каком бы направлении она ни двигалась. Аво очень надеялся, что ей удастся переехать к нему сюда, в Штаты. Когда он говорил о ней, его голос непроизвольно делался выше, будто сердце натягивало его голосовые связки. Подобное я слышал гораздо позднее на своем автоответчике под Рождество. Девушка, о которой говорил Броу, была Мина.

В ресторан я не поехал. Развернув машину, я заметил, что небо заволокло облаками, и сразу же изменилось освещение. Я никогда особо не доверял людям, которые любят яркий солнечный свет. Куда как лучше, когда небеса затягивает пеленой, ничего не теряется из-за этих дурацких бликов и даже мысль становится отчетливей. Найдя нужный адрес, я свернул на узкую дорожку, ведущую к трехэтажному дому. Покрытый коричневой и желтой штукатуркой, он походил на батончик мороженого.

У самых ворот я услышал музыку. Проехав на территорию, я последовал за звуками: кларнет, клавиши, голос. То же самое я слышал и тогда, на Рождество, в телефоне Мины. Музыка лилась сверху, куда вела пожарная лестница, и я решил подняться.

На плоской крыше-террасе находилось человек двадцать – тридцать. Были и дети. Многие танцевали. Похоже, я попал в самый разгар веселья. На краю у невысокой балюстрады стоял гриль, и шедший от него запах едва ли не перекрывал грохотавшую музыку. Вокруг гриля суетились несколько мужчин – щипцами переворачивали мясо. Неподалеку, замерев в своих креслах, за праздником наблюдали старики, а между креслами носились дети. Лестница позади меня буквально ходуном ходила, так как кто-то то и дело подносил новые блюда и бутылки. Голубая скатерть была прижата камнем, а самые маленькие дети раскладывали столовое серебро. Повертев головой, я так и не смог найти среди гостей нужную мне женщину.

Наконец один из мужчин отошел от гриля и со щипцами в руке направился в мою сторону. Его товарищи смотрели на меня. Он подошел и широко улыбнулся:

– Налью вам выпить, если скажете, кто вы такой.

– Я ищу Мину.

Мужчина повернулся и что-то сказал поармянски. Компания буквально взревела от хохота. Не смеялся только один, в рубашке с распахнутым воротом. Тот, кто говорил по-английски, представил мне его:

– Галуст, муж Мины.

Он выглядел слишком уж щуплым и старым – в два раза ниже Мины и почти настолько же старше. Но, впрочем, кто я такой, чтобы судить?

– Скажите ему, что я приехал по делу. Его жена в прошлом году купила у меня кошку, и мы договорились, что я подъеду для повторной вакцинации.

Галуст выслушал перевод моих слов, положил мне руку на плечо и повел к грилю.

– Водка? – спросил он.

– Нет, нет, – поспешил отказаться я.

Он махнул рукой кому-то, и скоро я уже поднимал стакан за своих новых друзей – уже во второй раз по прибытии в Лос-Анджелес.

Переводчик тоже выпил. Звали его Шен, он был из шестой квартиры.

– У нас весь дом заселен армянами, – сообщил он мне с какой-то гордостью. – Мы тут обедаем и ужинаем целыми семьями почти что каждый день.

Я поинтересовался, где могу найти кошку. Шен сказал, что, конечно, можно спуститься и посмотреть в квартире, но проще будет подождать, пока сюда не поднимутся женщины с закусками и едой.

– А что, мужчины у вас разве не готовят? – удивился я, показывая на гриль.

– Они занимаются мясом, – пояснил переводчик.

От Шена я узнал, что Мина родила своего второго ребенка прямо накануне землетрясения. «Как будто знала, что случится, – заметил он. – Люди говорят, ей всегда везло. А из ее бывших соседей никому так не посчастливилось».

Он наполнил новый стакан:

– Ладно, проехали. Давай-ка тост за что-нибудь более оптимистичное.

Галуст вдруг разразился громким смехом.

– Чего это он? – поинтересовался я.

– Ну, в переводе будет не так смешно, – пояснил Шен. – В общих чертах, он сказал, что не понимает, зачем ты приехал – лечить кошку или самого себя?

Я поднял стакан за здоровье Галуста. На родине он работал в отделе переписи населения, а здесь вел бухгалтерию в ресторане, который принадлежал дяде Шена. Для Мины же с переездом ничего не изменилось – она, как и любая другая армянская женщина, сидела дома с детьми и вместе другими женщинами готовила еду, пока мужчины пили на крыше водку. Но все же это было не совсем так. Мне показалось, что, судя по тому, что мужчины смогли припомнить о покупке кота (они были уверены, что я живу где-то неподалеку), Мина была с ними не вполне откровенна. У меня в голове нарисовалась более полная картина ее тогдашнего визита ко мне: денег у нее было в обрез, с паспортом, в котором еще не до конца просохли штампы, она осмелилась тайно проделать неблизкий путь туда и обратно, едва владея английским, в надежде, что совершенно чужой человек сможет ей помочь. Я поднял еще стакан вместе со всеми за удачу. И, как я добавил про себя, – за смелость.

Тут передо мной, словно два ангела, возникли дети, которые принесли мне блюдо с куском запеченного ягненка, плов и лепешку с салатом табули. Девочке было лет восемь-девять, волосы она забрала в хвостик, хотя и не такой, как у меня. Мальчишка держался за ее руку. Без всякого сомнения, это были брат с сестрой.

– Меня зовут Араксия, – сказала девочка, – а это Шонт. Мы хотим поблагодарить вас за Смоки. Такая хорошая кошка!

Я оглянулся и увидел, кто их послал ко мне. Я приподнял свою тарелку, она – свою. Получилось что-то вроде приветствия.

Глава тринадцатая

По другую сторону Атлантики, 1978–1979 годы

Утром 1978 года на тихой мадридской улочке группа вооруженных людей открыла огонь по автомобилю, в котором находился посол Турции в Испании Зеки Кюнеральп. Он остался жив, но его жена, Некла Кюнеральп, а также предшественник – турецкий посол в отставке Бешир Балс-оглу, погибли на месте. Шофер-испанец получил ранения и скончался в больнице. Весь салон был залит кровью. Белая кожа, красные брызги… Картина мало чем отличалась от изображения турецкого флага или фруктового парфе. Впрочем, достаточно, смерть – не повод для сравнений. Это случилось, и все.

Семь часов спустя Рубен, еще не пришедший в себя от грохота выстрелов, расправлял на коленях салфетку на террасе уличного кафе в Лиссабоне. Рядом был Акоп Акопян, как, впрочем, и все последние четыре года. К ним подошла коренастая проворная официантка, поставила на столик чашечки с эспрессо и тарелочку со сладостями, но к сладостям никто так и не притронулся. Акопян, докуривая очередную сигарету, сунул в кармашек фартука официантки сложенную купюру, как он это делал всегда, когда та подходила их обслужить. В газетах Акопяна описывали как личность маниакальную, жестокую, но в тот момент Рубен видел его совсем другим. Если бы его попросили что-нибудь добавить к описанию личности Акопа Акопяна, он бы обязательно упомянул вот тот самый момент – и то, как его босс складывал купюру, будто это любовная записка. Он бы отметил его щедрость…

Через некоторое время к ним подсел еще один человек – посланец из Москвы с длинными пальцами, сплошь унизанными кольцами и перстнями. Рубен видел его на памятном парижском турнире.

– У нас есть проблемы в Лос-Анджелесе, – сказал человек.

Лос-Анджелес. Рубен сразу понял, что дело касается его брата. Двоюродного брата. Он ждал, что сейчас гость объяснит, что случилось, и Акопян немедленно попросит счет, чтобы переговорить с москвичом в номере или где-нибудь в безлюдном месте. Но тот даже не притушил свою сигарету, лишь сказал:

– Устраивайся поудобнее и возьми печенье. Моя мама всегда говорит: «Если ты принес дурные новости, то лучше держать во рту что-нибудь сладкое».

Москвич поблагодарил и придвинул стул ближе. Затем положил себе на блюдце печенье и откусил кусочек. И только потом приступил к рассказу о том, что пошло не так на другом конце света.

– На квартире у профессора их уже ждала полиция.

Акопян предположил, что власти кто-то мог оповестить. Москвич откусил еще, а остаток обмакнул в кофе.

– Из семи человек, что были на складе на Сперри-стрит, шестеро арестованы.

– А седьмой?

Рубен достал сигарету и прикурил. Сквозь треск разгоревшейся спички он услышал:

– Аво Григорян. Такой большой, со сросшимися бровями. Ему удалось скрыться.

Даже сквозь бороду стало заметно, как у Акопа Акопяна проступили характерные морщинки. Он подозвал официантку и попросил еще сладостей:

– Порадуйте нас чем-нибудь таким.

Затем повернулся к гостю и сказал:

– Это означает две вещи. Во-первых, мы должны временно приостановить все запланированные операции. На год, а то и подольше. Для безопасности.

Рубен был раздосадован. Ведь все так хорошо начиналось – Париж, Мадрид, Афины, – и вот все нужно бросить!

Официантка принесла тарелку с мраморным печеньем и пончиками. Акоп сунул ей чаевые, и москвич поинтересовался, что там во-вторых.

– А во-вторых, – отвечал Акоп Акопян, тыкая пальцем в пончик, – и так все понятно. Нужно найти исчезнувшего.

Сказав это, он облизнул палец и вытер его о кончик галстука Рубена.

– Это ведь твой брат, верно?

– На самом деле, – отозвался Рубен, – он мне двоюродный брат.

Волосок из бороды Акопяна встал торчком у правой ноздри.

– Вот как. Но когда ты рекомендовал его нам, говорил, что он тебе родной.

– Да, говорил… но я не думал, что он может… родной брат не сделал бы…

– Иногда я забываю, что ты еще совсем ребенок, Рубен-джан.

Рубен тоже забыл об этом. Ему было двадцать два года.

– У тебя еще нет семьи. Ни жены, ни детей.

– Нет, – согласился Рубен. – Моя семья – это вы.

– Ну, и еще твои родители, которые попрежнему живут в Армении.

– Да.

– Это и делает тебя совсем еще молодым. Родители есть, а семьи своей нет. Ни братьев, ни сестер, ни настоящей семьи, о которой можно говорить.

– Кроме вас.

– Кроме нас, – согласился Акоп Акопян, поправил галстук Рубена и бросил быстрый взгляд в сторону москвича. – Тогда, будь другом, найди нам своего брата. Вернее, своего двоюродного брата. Отныне это твое задание. Потому что, если мы еще раз привлечем к себе внимание, нам конец.

– Обещаю, Акоп. Я же не знал. Если б я знал…

– Найди его, и тогда я поверю тебе. Чем скорее ты отыщешь его, тем скорее сможешь приступить к своей основной работе, которую ты так любишь. Я вижу тебя не просто исполнителем. У тебя горячее сердце и живой ум – слишком хорошие качества, чтобы все время быть на побегушках.

Акопян развязал свой галстук и протянул Рубену.

– На, держи.

Затем придвинул к нему тарелку с печеньем.

– Если все не съешь, – сказал он, – то наши бабушки, которые пережили ад, убили бы тебя.

Поскольку у его брата был поддельный паспорт, то бежать дальше границ США он не мог. В чемодан Рубен положил запасной комплект одежды и крем для бритья – этого должно хватить на три недели. Разве так сложно найти высокого плечистого армянина в одной стране?

Он изъездил почти полсвета, но в Штатах еще не был. Выйдя из самолета в аэропорту Лос-Анджелеса, Рубен восхитился погодой, но что-то не отметил запаха свободы. Этого запаха не было ни в очереди к такси, ни в стойбище бездомных, которое он заметил еще на эстакаде. Даже таксист говорил по-английски хуже, чем он сам.

Рубен заказал номер в тихом районе Бербанка, где бетонные тротуары были чинно разделены островками зелени, будто бы олицетворяя компромисс между природой и прогрессом, а ступени, ведущие к некоторым домам, были окрашены в карамельно-красный цвет.

Время от времени он выглядывал из окна третьего этажа на автостоянку внизу, а потом переводил взгляд на холмы дальше. В них он чувствовал что-то знакомое. Если бы эти холмы были чуть позеленее, если бы ступени лестниц не были так ярко окрашены, если бы в паспорте значилось его настоящее имя и самое главное – если бы ему не нужно было ловить собственного брата, он мог бы и забыть, что находится так далеко от родного дома.

Первой его остановкой в поисках Аво была окружная тюрьма Лос-Анджелеса на Бочет-стрит, где содержались те шестеро. Они ожидали наказания за подготовку похищения человека. Рубен по очереди пообщался с каждым по телефону через затемненное стекло, и каждый из них подумал, что он пришел для того, чтобы вытащить их.

– Акоп вам поможет, – убеждал Рубен в трубку. – Но при условии, если вы поможете мне.

Однако все, что они могли сказать ему, – этот огромный бровастый эмигрант на самом деле оказался предателем своего народа, замаскированным вонючим турком, сволочью и сукой, трусливым дерьмом. Толком никто ничего не знал. Совершенно ничего – ни имен тех, с кем общался Аво, ни информации, куда бы он мог отправиться, – совершенно ничего. Рубен говорил им, что Акоп Акопян свяжется с ними буквально на днях, хотя, конечно, ничего подобного от него не слышал.

Из тюрьмы Рубен поехал на такси в Глендейл, чтобы осмотреть квартиру, которую сам и снял для Аво. Прошел по Ломита-авеню к высокому жилому дому с обваливавшейся штукатуркой. Рядом был разбит небольшой, огороженный плохонькой кирпичной оградкой садик. На подъездной дорожке ребенок рисовал мелом цветы.

Рубен был достаточно строен, чтобы без труда протиснуться в приоткрытую створку дверей, и стал подниматься наверх. На каждом этаже располагалось по четыре квартиры. На первом этаже никто не отозвался. Выше отвечали либо по-испански, либо вообще не отвечали. И только за четырнадцатой дверью – средней на последнем этаже – он услышал армянскую речь.

– Барев [16], – сказал он отворившей ему женщине.

Женщина оказалась одного возраста с его матерью. Ее руки блестели от воды – готовка была в самом разгаре. Отчетливо пахло кюфтой [17].

– Я ищу своего друга, который живет в этом доме.

Женщина пригласила его войти, предложила чай, хлеб и сыр. Рубен описал ей внешность Аво, и хозяйка утвердительно кивнула, сказав, что видела его около месяца назад. Иногда Аво разговаривал с ее внуками, но вообще-то она не так много про него знает. Не желает ли гость еще чего-нибудь, кроме чая? – добавила женщина. Ведь обед почти готов. Может, виски, пива?

– Благодарю, – отказался Рубен. – Надо ехать искать его дальше.

– Хорошо, – сказала хозяйка. – Я могу уточнить у внучки, вдруг она еще что-нибудь знает. Ваш друг мог ей сказать, куда он собирается. Но вы точно не голодны? Позвольте, я заверну вам что-нибудь на дорожку.

Рубен прихватил с собой долму, кюфту и лаваш и спустился к такси. Водитель демонстративно принюхался, но не стал возражать, обронил только:

– Вот испачкай мне салон – я тебя сам испачкаю.

Прошло несколько дней, и в номере Рубена раздался телефонный звонок. Он вспомнил, что оставлял для внучки той женщины свои координаты, и снял трубку. По голосу девчонке было лет девять.

– Вы дружите с Аво, – сказала она.

– Ты помнишь его? Высокий, футов сто.

– Ну, он не был таким высоким!

– А, значит, в Америке он все-таки уменьшился.

– Он просто очень высокий, и все.

– Ну, ладно. А ты знаешь, где он сейчас?

– Нет, – ответила девочка. – Он был хороший. А вы?

– Слушай, пока наш чудесный друг был здесь, он, случайно, не говорил, куда собирается дальше?

– Нет, – ответила девочка, и тут же раздался женский голос: «Хватит, дай я сама с ним поговорю!»

«Черт, – подумал Рубен. – Здесь больше нечего ловить». Он собрался уже повесить трубку, размышляя о том, куда на самом деле могло понести Аво.

– Ну, – сказал он, намотав провод себе на руку, отчего побелела кожа. – Bye-bye, до свиданья!

– Вы говорите и по-английски? – удивилась девочка. – Вы тоже учились у Валентины?

– У Валентины? – переспросил Рубен.

– Она учит английскому. Старшие не хотят учиться, а кто помладше, те все у нее учились, даже моя мама. И Аво ходил. Валентина сначала говорит фразу на армянском, а потом повторяет по-английски. Это так долго получается!

Тут в разговор вмешалась бабушка:

– Ну, бог с вами! – сказала она и повесила трубку.

При выходе из отеля Рубен поинтересовался у служащего, где можно найти преподавателя английского языка. Мужчина, подумав, смог назвать только одного – женщину.

– Я помогла ему устроиться на работу, – сказала Валентина.

Они сидели у кофейного столика в небольшой комнатке за торговым залом. В комнату заглядывали ее сыновья, не чаще чем раз в полчаса, но женщина все время нервно оглядывалась, словно опасаясь, что сюда вот-вот ворвутся агенты ФБР.

– Знаете, я пыталась выяснить хоть какую-то информацию, но владелец заведения сказал мне, что уже достаточно потерял работников, у которых были неправильно оформлены документы, – преимущественно из Центральной Америки, но и из Союза. Он сказал, что лишние вопросы вредят бизнесу. Мне стало как-то не по себе. Я боялась, что с Аво может случиться что-нибудь нехорошее, что его могут задержать, увезти куда-нибудь, и он исчезнет насовсем. Он к тому времени неплохо говорил по-английски, но все же его уровня было пока что недостаточно, чтобы общаться с представителями властей.

– Так где же он работал?

Женщина подалась вперед и прошептала:

– Бар называется «Выстрел в желудок». Звучит не очень, но заведение вполне приличное.

– Ну, сейчас как-то не до его достоинств, – махнул рукой Рубен. – Мне главное найти своего брата.

Валентина дотронулась до его плеча.

– Я чувствовала себя такой виноватой перед ним, – сказала она. – Это моя вина в том, что он работал незаконно. И в том, что он исчез.

– Он знал, на что идет, – возразил Рубен. – И когда он найдется, то скажет вам то же самое.

– Спасибо, Рубен-джан.

В четыре часа утра дверь «Выстрела» была закрыта, а близлежащие улицы пусты. Таксист объяснил ему, что бар откроется только через час, но Рубен все равно потянул хромированную ручку и через секунду уже стучал кулаком в дверь. Та наконец распахнулась, в проеме показался молодой человек с седеющими волосами.

– Перестаньте стучать, пожалуйста, – сказал он.

– Я хотел бы поговорить об Аво Григоряне.

В руке человека болталась белая тряпка.

– Я не знаю такого, – сказал он.

– Я не из полиции. Мы были с ним друзьями.

– Вам же сказано – я не знаю такого.

Мужчина попытался захлопнуть дверь, но Рубен (он долго отрабатывал это движение в Европе перед зеркалом) распахнул пиджак и показал пистолет.

Лонгтин не так давно стал отцом. Однажды он заглянул в спальню и увидел свою жену, свернувшуюся на кровати клубочком и прижимающую к себе дочь. Жена напевала какую-то песенку, которую, как она потом объяснила, сочинила сама. Когда Лонгтин открывал дверь и впускал Рубена, у него в голове были лишь два милых ему образа. Он подробно описал внешность менеджера, который увез Аво с собой, и даже припомнил, как точно называется вид спорта, которым тот предложил заниматься его бывшему работнику. Кто теперь может знать, куда они двинулись, в каком штате их искать. Уж точно не Лонгтин, жизнь которого с рождением дочки не принадлежит ему одному.

Рубен, поблагодарив хозяина, вышел вон, залив бар потоком утреннего света, словно открыл дверь в мир.

Несколько позже в гостиничном номере зазвонил телефон. Рубен приглушил звук телевизора. Акоп Акопян интересовался, как идут поиски.

– Я подобрался совсем близко, – ответил Рубен. – Очень близко…

На самом деле он солгал. Он не понимал, чем отличается борьба, которой в детстве успешно занимался Аво, от рестлинга, который теперь стал его профессией. Ему невдомек было, насколько велика разница между спортом и тем шоу, что разворачивается на ринге. А когда наконец его просветил один человек из тренерского центра в Сан-Диего, Рубен столкнулся с тем, насколько индустрия профессионального рестлинга закрыта для посторонних глаз. Он пробовал выдавать себя за репортера или полицейского, но никто не желал с ним общаться. Это обстоятельство заставило Рубена потратить более года, чтобы найти хоть кого-то, кто мог бы хоть как-то приоткрыть завесу. Им оказался мелкий ярмарочный гаер из Кентукки.

– Посмотрим, получится ли связаться с этим твоим менеджером, – изрек он, и снова потянулось изнурительное пустое ожидание.

Рубен провел девять месяцев в Лос-Анджелесе, и в конце концов его вызвали в Париж. Местом встречи был указан некий джаз-клуб, где на его имя был забронирован столик. Располагался он почти у самой сцены, и за ним сидел Акоп Акопян, внимательно следивший за дуэлью саксофонистов. Рубен подсел, но Акоп Акопян даже не взглянул на него. Музыканты продолжали играть мелодию за мелодией, как бы побуждая солистов к новому поединку. Рубену ничего не оставалось, как повернуться к сцене и обратиться в слух.

Подошла официантка.

– Водку, – попросил Рубен.

Тем временем Акоп Акопян потушил свою сигарету и заказал коньяку. На столе перед ним уже стояло четыре пустых бокала.

Оркестр заиграл балладу. Зашуршали щетки по тарелкам, потекли басовые ноты, хриплое дыхание тенор-саксофона сопровождалось приглушенным фортепиано. Тягучая, словно стелющийся осенний дым, музыка потекла в зал, обволакивая слушателей.

Рубен почувствовал, как кто-то прикоснулся к его локтю, выступавшему за край стола. Он подумал, что это официантка, но, оглянувшись, увидел перед собой картонную поставку для пива, на которой было нацарапано по-армянски: «Твой брат – не единственный. Нас раскалывают изнутри. Ты со мной?»

Оркестр почти замолк, предоставив басисту сыграть соло на фоне фортепьянной россыпи. Щетки продолжали шипеть, легонько касаясь тарелок. В зале понемногу оживали звуки – зазвенел лед в стаканах, послышалось чирканье спичек, смутные шепотки губ…

Босс впервые за весь вечер взглянул на своего подчиненного. В облике Акопа Акопяна что-то изменилось. Он казался лет на десять старше того харизматичного молодого идеалиста, с которым Рубен пять лет назад познакомился в этом городе. Морщины меж бровей сделались глубже, нос заострился, отчего отбрасываемая им тень выглядела идеально треугольной. При этом Акоп не проронил ни слова. Алкоголь и совершенно спокойное выражение лица напомнили Рубену тот вечер, когда его отец напился и сжег все книги в доме.

Прочитав послание, Рубен кивнул, попытавшись передать всю свою готовность идти до самого конца. Акоп Акопян снова потянулся к картонке и вывел на ней лишь одно слово: «Доказательства?»

Басист перешел на размеренный шагающий ритм, а саксофонист взял высокую дрожащую ноту на одном дыхании. По лицам музыкантов катился пот, а сами они казались сотканными из воздуха.

Когда музыка стихла, Акоп Акопян стал аплодировать, и к нему присоединился Рубен. Он понял – чтобы доказать свою преданность, чтобы выиграть время для дальнейших поисков Аво Григоряна, ему придется выполнить какое-то поручение босса.

Из джаз-клуба Рубен последовал за Акопом Акопяном в отель со сводчатыми потолками, в окнах которого виднелась базилика Сакре-Кёр, подсвеченная, словно райская куща над городом. В нужном номере они нашли того самого человека из Москвы, старого участника АСАЛА. Тот пересчитывал пачки купюр и едва взглянул на вошедших. Вся мебель в номере была антикварной, обитой бархатом. У кровати стояла тележка, на которой громоздилась грязная серебряная посуда.

– Уже отобедали? – осведомился Акопян.

– Да, недавно, – бросил москвич.

Он был женат на женщине, которую видел от силы раз в три месяца. При каждом удобном случае они созванивались по телефону. Звонки в Москву были недешевы, и большую часть времени москвич был вынужден выслушивать упреки своей недовольной супруги.

Она говорила, что их детям (младшему – пять, старшему – семь) нужны не деньги, а отец. Хорошо, отвечал ей муж, на днях он отвезет босса в аэропорт, и с Парижем будет покончено. Как минимум, у него будет хоть какой-то перерыв в делах.

Конечно, ему вообще не стоило рассказывать жене о своей роли в АСАЛА, но ему никак не удавалось держать язык за зубами. Последнее время он стал спорить с женой, отметая ее бесконечные жалобы: «Детка, все почти что закончено. Доведем дело до конца, а там, глядишь, и руководство сменится, обещаю!»

Он имел в виду то, что не пройдет и полугода, как в АСАЛА сменится глава. Ожидалось, что на это место придет Монте Мелконян, человек, как бы правильнее выразиться? – не слишком требовательный.

Акоп Акопян задушил москвича телефонным проводом. У москвича были длинные пальцы, которыми он попытался сорвать петлю со своей шеи. Но Рубен нашел среди грязной посуды зазубренный нож и быстро решил проблему.

Ему нужно было спешить обратно в Лос-Анджелес.

Глава четырнадцатая

Кировакан, Армянская ССР, 1980 год

На площади у фонтана остановился, шипя шинами, белый автобус со светло-голубой крышей. Отворились двери, и на улицу потянулась вереница ребятишек. Их встречала старая русская церковь с позолоченным куполом, словно врата в новую светлую жизнь, но вместо святых в воротах стояла учительница.

– Идемте за мной, – сказала Мина, и дети гуськом двинулись в сторону железнодорожной станции. Мина замыкала колонну, попутно пересчитывая учеников. Всего двенадцать душ – ни дать ни взять сыновья Иакова. Двенадцать апостолов. А сама она двенадцать дней не разговаривала со своими родителями.

В тот день она с учениками отправилась в шестичасовую поездку в Тбилиси через северные леса. Поговаривали, что среди зарослей скрывались руины времен раннего Средневековья. Сама Мина их никогда не видела. Она почти не смотрела в окно, размышляя о том, что глупо искать сокровища в лесу, когда кругом столько неизведанного.

Не прошло и получаса с начала путешествия, как поезд завизжал, заскрипел тормозами и остановился. По вагонам прошел проводник, объясняя, что железнодорожные пути перегородил селевой поток, и понадобится не меньше дня, а то и больше, чтобы все расчистить. Очень жаль, добавил он, но поезд возвращается назад.

Все двенадцать учеников разочарованно загалдели. Пропала такая интересная экскурсия, и вряд ли родители будут довольны этим. Мина была бы рада взять вину на себя, но она не управляла природными силами в районе Лори. Как будто бы кто-нибудь мог управлять хотя бы частью ее собственной судьбы. Да она и сама не могла!

Поезд тронулся в обратном направлении, и Мине ничего не оставалось, как покорно созерцать уже увиденный за окном пейзаж.

По вагону шел мужчина приблизительно ее возраста. Бородка, воротник рубашки распахнут. Мужчина не был похож на местного жителя, однако поздоровался он по-армянски. Мина кивнула ему в ответ. Взгляд его был открыт, совсем как у того человека, что она видела в Париже. «Симпатичный и идейный», – записала она тогда в своем дневнике. Этот тоже казался симпатичным и с идеями, причем она поняла, что он не преминет начать разговор, хотя и не присел на сиденье.

– Не похоже, чтобы вы были матерью всех этих сорванцов!

– Я учительница.

– Да-да, – согласился незнакомец. – Я просто пошутил.

Мина взялась пальцами за подбородок:

– О, простите…

– Ничего, ничего. Виной всему мое произношение, должно быть. Куда вы ездили?

– В Тбилиси на соревнования.

– И какой же вид спорта вы выбрали?

– Нарды.

– А-а… Я-то лично предпочитаю шахматы. Там требуется работать каждой клеточкой мозга.

У мужчины был довольно-таки необычный акцент – Мина никак не могла понять, откуда этот человек родом.

– Может быть, – молвила она. – Но нарды, на мой взгляд, больше напоминают жизнь. Тут нужны и опыт, и удача.

Мужчина улыбнулся:

– Как ваше имя?

Мина ответила.

– Монте Мелконян, – представился незнакомец и наклонился вперед, чтобы пожать ей руку.

– Никак не могу понять по вашему выговору, откуда вы, – сказала Мина.

– Видите ли, я постоянно путешествую и цепляю самые разные акценты. А родом я из Штатов. Калифорния.

– Никогда не была, – ответила Мина.

Ей показалось, что на этом вроде и надо бы прекращать разговор, но она все же не удержалась:

– Но я знаю одного человека, который там живет.

Мужчина рассмеялся:

– Я бы спросил, как его звать, если б знал вашего друга. Но Америка – очень большая страна. В одной только Калифорнии народу в девять раз больше, чем во всей Армении.

Мина посмотрела ему прямо в глаза. Мелконян выдержал ее взгляд.

– Не беспокойтесь, – сказал он. – Я не собираюсь докучать вам попытками познакомиться. У меня есть любимая, ее Седа зовут. Я еще не открылся ей, но, как мне кажется, она и так это знает. Просто я много разъезжаю по свету – вот недавно был в Иране, участвовал в свержении шаха.

– Надеюсь, вы не собираетесь учинить революцию прямо в поезде?

– А, нет, не здесь. Знаете, я учился на археолога, и вот теперь путешествую, делаю кой-какие заметки для будущей книги.

Мина перевела взгляд на окно. Она еще ни разу не видела таких зеленых холмов. Ей вдруг захотелось сказать что-то о будущем, что восьмидесятые годы могут стать вполне удачным десятилетием для многих поколений армян, но она осеклась и продолжила смотреть на мелькавшие за окном деревья.

– Я не хотел смутить вас, – сказал Монте. – Уж вы меня извините, что побеспокоил.

– Да ничего, – ответила Мина. – Да и что толку знакомиться. Я ведь замужем. В смысле, помолвлена.

– Ах, вот оно что. Это мужчина вашей мечты?

– Нет.

Она спокойно рассказала о женихе, потому что понимала, что вряд ли еще раз увидится с этим человеком, Монте Мелконяном. А может, на нее успокаивающе подействовала сама обстановка.

– Мои родители нашли мне мужа в Кировакане.

– О, как старомодно! – воскликнул Монте. – А он… ну, по крайней мере, он вам симпатичен?

– Я плохо знаю его. Он много старше меня. Недавно переехал из Ленинакана.

– Должно быть, он забавный человек. Мне кажется, что ленинаканцы все с чувством юмора, да ведь?

– Да, попадаются интересные люди. А некоторые еще и сентиментальны, прямо как кироваканцы. И наивны.

Монте подался вперед, уперевшись локтями в колени. Его лицо оказалось так близко, что Мина расслышала его шепот:

– А что, если вы вообще не вернетесь?

– Что, простите?

– Отпустите детей на вокзале в Кировакане. А мы с вами вдвоем поедем дальше, в Ереван. Вы мне чем-то напоминаете Седу. Ее легче полюбить, чем меня. Она – нечто эфемерное…

Мина ощутила прилив уверенности – этот момент она еще долго будет вспоминать, просеивая сквозь память каждое его мгновение.

– Нет, я так не могу, – ответила она.

– Хорошо, – отозвался Монте, откидываясь на спинку своего сиденья. – Вы, главное, не отчаивайтесь. Я уверен, что и в этом положении вы сможете найти счастье в жизни. В конце концов, мы – армяне. И пережили мы кое-что пострашнее, чем, знаете, старик-муж.

Монте замолчал и раскрыл книгу, которую Мина сначала даже не заметила.

Несколько разочарованная, она снова пересчитала детей – двенадцать, как и было. Ровно половина ее прожитой жизни.

В Кировакане Мина все же задумалась: а что теперь делать с детьми?

Первые месяцы после исчезновения Аво ее мучил вопрос: либо он бросил ее, трусливо и неблагодарно наплевав на все доброе, что она сделала для него в их общем прошлом, либо произошло что-то такое страшное, что заставило его бежать без оглядки.

Второй вариант доводил ее почти до исступления: а вдруг она сама была виной такого поступка Аво? И даже когда много времени спустя узнала правду, однозначно ответить на этот вопрос для нее было затруднительно. По более здравым рассуждениям, единственной причиной бегства Аво была угроза ее собственной безопасности. Но в любом случае получалось, что ее любовь к Аво, как и уважение к нему, были безнадежно попраны, а поскольку и то и другое – вещи сугубо абстрактные, у Мины не было точки опоры, чтобы отторгнуть от себя печальные мысли и исцелиться.

Некоторое время после разрыва она провела в одиночестве, целиком и полностью сосредоточившись на реальной потере – пропавшей коллекции игральных кубиков Тиграна. Вдова учителя несколько раз на ее глазах перерыла весь дом вверх тормашками, но безуспешно. Мина решила взять дело в свои руки. Она долго расспрашивала стариков – приятелей Тиграна, что проводили все свободное время на площади или в кафе, но они решительно ничем не могли ей помочь, ограничиваясь лишь пожеланием удачи, что всегда сопутствовала Мине. Тогда она отправилась в бюро по переписи населения, чтобы выяснить, нет ли у них какой-нибудь информации об имуществе Тиграна, которое могло быть передано государству. Но служащий – мужчина средних лет, приземистый и волосатый, с криво приколотой к лацкану пиджака булавкой, – что-то невразумительно мямлил, словно ни разу до этого к нему на прием не приходила женщина с подобными вопросами. Мина даже предприняла путешествие по грязной дороге, ведущей в деревню, надеясь, что мать Рубена может дать ей хоть какую-то надежду на сей счет.

– Я спрошу мальчиков, когда они вернутся, – сказала старуха, и муж ее поддакнул:

– Да, ребята узнают.

Отказавшись от предложенного обеда, Мина развернулась и пошла домой, чтобы больше никогда не возвращаться сюда.

В конце концов поиски привели ее в антикварный магазин, что располагался в четырех кварталах от памятника Кирову. Кубиков там тоже не было, но внимание Мины приковало другое – коллекция карт Америки.

Наверное, весь город знал, что Аво сбежал в Америку при деятельном участии водителя местного автобуса, помогавшего ему добраться до аэропорта. Водитель, в свою очередь, божился, что Аво собирался вернуться назад за своей любимой, однако Мина прекрасно понимала, что он лжет из лучших побуждений.

Стоя в дальнем углу магазина, Мина внимательно изучала карты, изданные на армянском, русском и турецком языках. Карты были снабжены подробными пояснениями, и Мина долго гадала, где же Аво нашел себе новый дом. Она запомнила порядка пятидесяти названий американских городов. Больше всего ее очаровывали Батон-Руж, Чула-Виста, Миннеаполис, Чесапик и Чаттануга. Удивительная страна. В доме ее родителей на стене висела фотография, где был изображен ее дед рядом с Лениным. Всю свою жизнь она слышала о мирном сосуществовании различных рас и народов, хотя все это была ложь. Но стоило произнести вслух названия тех городов, как в душе ее появлялся свет надежды. Так или нет, но Мине казалось, что в названии американских городов соединялись все языки мира. Невозможно было не любоваться таким американским бесстыдством. Как знать, может, это и был обратный эффект пропаганды, но Мина явственно слышала шум винтов пароходов, что везли людей через океан, и стук колес американских поездов, которые не могла остановить такая безделица, как оползень, когда они перевозят людей через границы. Чаттануга, Чаттануга, Чаттануга… Она представляла себе, как Аво пишет ей письма из этих городов, как он заклеивает конверт и облизывает марку.

Но даже если он бы и написал ей на самом деле, Мина все равно не стала бы отвечать. Она бы просто представила тот или иной город, откуда Аво отправил письмо, тот самый день, когда он опустил конверт в почтовый ящик, вообразила бы себя рядом с ним, увидела бы, как скопы ныряют за рыбой у набережной в Чула-Виста, закрыла бы глаза в Луизиане и в следующий момент уже вдыхала бы насыщенный нефтью ветер от перерабатывающих заводов в Батон-Руж.

Однако ее воображение заносило ее чересчур далеко; где бы она ни была, чем бы ни занималась – ничего в ее жизни не менялось, поскольку Мина представляла себе прошлое как те или иные вероятности. Быть может, думала она, это и к лучшему. Жить прошедшими событиями – это роскошь лишь для тех, кто не имеет насущных потребностей в настоящем. Ее мать винила во всем политическую активность диаспоры, которая старалась заменить настоящее прошлым, словно пыталась срастить сломанную кость. Дома армяне все время говорили о геноциде, но сами они не испытали его на себе и за исключением пьяных разговоров в стиле «а вот если бы» не думали об отмщении. Предки Мины почти не пострадали от турок, поскольку жили в восточных районах, и как бы она ни сочувствовала горю своего народа, как бы ни болела за своих сородичей в Турции, Сирии или Ливане, она все равно не могла проникнуть в глубину их сердец, никак не могла понять их тяготение к прошлому. Нет, Мина никогда не заговаривала об этом, так как боялась причинить лишнюю боль, – но все равно ее желанием было только движение вперед.

Вот об этом она и думала, пока шли приготовления к нежеланной свадьбе. Ей уже исполнилось двадцать четыре года, и она все еще надеялась, что вот-вот вернется Аво или хотя бы пришлет письмо откуда-нибудь из Бисмарка или Солт-Санта-Мария. Ее сестра вышла замуж в семнадцать, почти на десять лет раньше. Она то и дело повторяла: «Замужество – это чепуха. Можешь не переживать. А вот когда почувствуешь, что беременна, тогда скажи мне. Каждый первенец – это двойняшка, потому что и твой муж с его рождения сразу превратится в ребенка».

Исполненная подобных мыслей, Мина была представлена в гостиной своей будущей свекрови и жениху. Ей хотелось то рыдать, то смеяться. Везучая – говорили про нее, но теперь ни о каком «везении» и речи быть не могло.

– Барев! – приветствовал ее жених, похожий на волка, обряженного в белый выходной костюм. Рукава пиджака были завернуты, словно он хотел показать, что волосы на его руках не уступают по густоте поросли на груди, в зарослях которой поблескивала золотом цепь. Ни дать ни взять древние развалины, что прячутся под пологом густого леса.

– Меня зовут Галуст.

«Прежде чем получить возможность провести остаток жизни с этим человеком, – думала Мина, – я должна несколько часов просидеть с ним в одной комнате, да еще в компании с его родителями. Мы должны рассказать друг другу о своих семьях. Обсудить ожидания от этого брака».

При этом она должна была стараться выглядеть счастливой. Мина никак не могла понять, каким образом подобное в свое время удалось ее сестре. А мать, неужели и та, знакомясь с родителями будущего мужа, была вынуждена вот так притворяться? Внезапно ее посетила мысль о том, что вся человеческая цивилизация – не более чем случайность, ведь если женщина, чтобы продлить свой род, вынуждена высиживать по нескольку часов на подобном мероприятии, то о каком братстве наций вообще может идти речь?

Мина почувствовала, что начинает ненавидеть эту гипотетическую женщину. Осознав это, она поняла, что и будущая свекровь ей так же ненавистна. Старухе было столько же лет, сколько бабушке самой Мины. Она – мать Галуста – поведала собравшимся, отчего ее пятидесятиоднолетний сын решил вновь жениться спустя десять лет после смерти первой супруги, которая не могла иметь детей.

– Галуст – прежде всего отличный работник, – говорила она. – Бог одарил его острым умом и широким кругозором, что помогло ему четверть века проработать в отделе переписи населения в Ленинаканском исполкоме. После кончины бездетной супруги – Господь да упокоит ее душу! – Галуст перевелся сюда, в Кировакан, где, если уж говорить откровенно, женщины так себе. А потом и я перебралась вслед за ним. Мы долго ждали, пока ему встретится более или менее достойная супруга… и вот наконец Мина… как бы выразиться? – вполне себе привлекательная.

– Она не просто привлекательная, – подал голос Галуст. – Она великолепна!

Мать потрепала его по колену:

– У него есть знаменитое ленинаканское чувство юмора!

– Нет, – отозвался Галуст, глядя Мине прямо в глаза. – Я и в самом деле нахожу вас очень красивой.

– Благодарю вас, – произнесла Мина, нарушая правила приличия. – Но, честное слово, довольно об этом.

Однако Галуст никак не унимался:

– Видите ли, у меня неправильные черты лица – довольно большой подбородок и тонкий маленький нос. По-моему, наши с вами лица прекрасно совпадают для поцелуев.

– Хорошая идея, – торопливо вставила мать Мины, и теперь всем представилась возможность убедиться, что лица будущих супругов действительно созданы друг для друга.

– Браво, – кашлянул кто-то, как только огромный щетинистый подбородок Галуста оцарапал лицо Мины, смяв ее черты, словно трактор котенка. Со стороны матери Мины донесся отрывистый звук отвращения, а самой Мине пришлось впиться губами в зубы Галуста, чтобы не издать подобного звука.

Город носил множество названий. До того как Советы нарекли его именем своего героя, он назывался Каракилиса. Это слово было заимствовано из языка турок-сельджуков и означало «черная церковь» – когда сельджуки захватили эти земли, они обнаружили здесь старую армянскую церковь, сложенную из черного камня. Храм простоял более пяти веков, пока в 1826 году не был разрушен в результате одного из мощнейших землетрясений, которое стерло город с лица земли. Восстановление церкви началось спустя два года. В новом строительстве использовали как черный, так и оранжевый туф – этот туф добывали на родине Галуста в Ленинакане. Какое-то время город носил название Александрополь, а еще до установления царской власти – Гюмри. Туфовый камень, тень от однокупольной базилики, несколько сохранившихся с XIII века крестообразных камней, именуемых «хачкары», – все это могло служить прекрасным фоном для свадебных фотографий. Но пока что церковный двор принадлежал одной лишь Мине – все остальные ждали ее в самой церкви, среди каменных свидетельств меняющейся, перестроенной истории.

Сколько же родственников у нее было? Казалось, что они умножаются на глазах, рассевшись на скамьях. Она почти никого из них не знала, и уж тем более не знала родственников Галуста. Ее новая семья, частью которой она должна была стать. Стоя у алтаря, Мина не отрывала взгляд от своих туфель.

Священник предложил новобрачным прикоснуться друг к другу лбами и поднял над ними огромный бронзовый крест. Крест всей своей тяжестью лег на супругов, пока иерей читал над ними длинные выдержки из библейских стихов, а кроме того, цитаты из городского устава. Именно в этот момент Мине пришла в голову забавная мысль – она представила себя стоящей на стуле и прижавшейся лбом ко лбу Аво – иначе бы ему пришлось согнуться вдвое или вообще встать на колени. Мина не выдержала и так широко улыбнулась, что это заметил Галуст. Не отнимая лба, он прошептал:

– Я так рад, что смог сделать тебя счастливой!

Мина подумала, что это самое приятное, что она могла услышать, и на глазах у нее выступили слезы. Галуст был ниже ее, и в тот момент Мина держала на себе всю тяжесть креста. Теперь всю жизнь она будет просыпаться ранним утром с головной болью, которая не отпустит ее до вечера, и так будет всегда, и крест никогда не приподнимется.

Стойка для приема гостей была установлена снаружи, на городской площади. Дождя в этот день не было – вот уж поистине милость природы. Мужчины протанцевали вокруг невесты, потом принялись свистеть и вытирать ее туфли обеденными салфетками – и в этот момент Мина увидела знакомое лицо неподалеку от памятника Кирову. Улучив момент, она подобрала подол платья, чтобы не волочить его по земле, и направилась к памятнику.

– Рубен, – спросила она, – это ты?

– В Париже только и разговоров что о твоей свадьбе, – сказал Рубен. – Так что я не смог остаться в стороне и приехал лично тебя поздравить.

Мина не нашла что ответить. Она хотела спросить Рубена, где он был все это время, почему он сбежал, знает ли он, где сейчас Аво. С другой стороны, ей нужно было возвращаться – нехорошо, если гости увидят ее с Рубеном. Хотя они и так видят.

– Ну, прими мои наилучшие пожелания! – произнес он.

Мина уже приготовилась задать ему вопрос, но Рубен, по-видимому, понял, что ее волнует, и прервал ее:

– А что, Аво в церкви?

– Ах, – выдохнула она. – Его-то как раз и нет. Ты что, не знал об этом?

– Я не видел его с того самого дня, как мы уехали в Париж, – пояснил Рубен. – Но мы разговаривали по телефону. Я думал, что он приедет к тебе на свадьбу.

– То есть ты с ним разговаривал?

– Постоянно. Он брат мне.

Мина повернула на пальце кольцо. На этот раз драгоценный камень в нем был настоящий.

– Он счастлив?

– Думаю, да. Голос у него именно такой. Каждый раз, стоит мне набрать его, он начинает одну и ту же песню о том, как ему славно в Лос-Анджелесе.

– Калифорния, – произнесла Мина.

– Совершенно верно, – отозвался Рубен и улыбнулся. – Он сказал, что нашел работу. Борцом. Ну, ты знаешь, он всегда был атлетом. Как я слышал, получает неплохие деньги, но это довольно опасное занятие – можешь представить. Люди готовы поубивать друг друга ради денег. Но я не мог бы представить более «американской» жизни для него. О, мы много болтали об этом. Но с тех пор, как я приехал сюда, я больше ничего о нем не слышал. Ты ж понимаешь, что гораздо проще позвонить, когда я за пределами Союза – ну, во Франции, Израиле, в Испании или еще где.

– Так он стал борцом?

– Мне кажется, что он довольно много разъезжает по стране, хотя, я думал, он должен был приехать на свадьбу.

Мина переспросила еще раз, скорее больше для самой себя:

– Он стал борцом?

– Америка и не такое может сделать с человеком.

– Так почему он вообще уехал? Рубен, пожалуйста, скажи мне, если знаешь!

Рубен положил руки Мине на плечи:

– Хорошо… Или – нет, я не должен гадать.

– Скажи! – настаивала Мина.

– Что ж… Мне кажется, что это связано с тем, что случилось с Тиграном. Это его и подкосило.

– Да он едва знал его! Это уж нас тогда должно было подкосить, а не его.

– А, Мина-джан! Он что, ничего тебе не говорил об этом?

– Что именно?

– Не хотел бы тебе говорить… Я думал, он тебе давно все рассказал. Мне он сказал, едва только приехал в Штаты.

– Что он рассказал?

– О том, как умер Тигран, – начал было Рубен, но осекся. Он поправил рукава свадебного платья и отступил на шаг. – Аво сказал мне… Ладно, я и приехал для того, чтобы сказать тебе о том, что он хранил в тайне много лет.

– Скажи…

Рубен съежился и теперь выглядел еще меньше, чем когда сидел за игровой доской. Он нацепил очки и заговорил снова:

– Ну, когда Тигран умер, Аво пожалел тебя. Это так. Поверь, я бы и сам не хотел говорить об этом, но это правда, клянусь. Он сказал, что увидел, как ты плачешь совсем по-детски, и ты тогда напомнила ему – да, именно так он и сказал, – ты напомнила ему его же маленького, когда у него погибли родители. И он перепутал тогда жалость и любовь. Да, именно так он мне и сказал – жалость с любовью. И я хотел бы, чтобы ты и твой муж жили счастливо, не думая о том, что могло бы быть… Аво перепутал жалость с любовными чувствами и решил уйти, пока вы не совершили ошибку и не поженились.

– Понятно, – сказала Мина, прикрыв подбородок.

– Но это же и хорошо, – продолжал Рубен. – Ты свободна, счастлива в браке, а Аво… Аво станет только легче, когда я расскажу, как здорово тебе сейчас. Не следует оборачиваться назад. Тебе же больше не нужна его жалость? Посмотри же на себя, посмотри на свое свадебное платье!

Вскоре Рубен ушел, а Мина вернулась к гостям: свист и крики, крики и свист.

Молодая пара переехала от родителей невесты на верхний этаж самого высокого дома в Кировакане. В течение еще нескольких лет Мина продолжала учить игре в нарды после школьных уроков; она готовила, прибиралась в квартире, пришивала пуговицы к манжетам рубашек Галуста, прося его аккуратно закатывать рукава. После нескольких попыток она наконец забеременела. Потом еще. Сразу после свадьбы она перестала изучать карту Америки, хотя и продолжала перечислять названия городов. Купленная карта поначалу лежала в ящике стола рядом с книгой Ширакаци и ее парижским дневником. Но после, когда у Мины появились дети, карта стала тянуть ее в прошлое. Тогда она сложила карту в небольшой треугольник и бросила в мусорное ведро.

Глава пятнадцатая

Париж, Франция, 1983 год

Под балконом «Отель де Крийон» в сторону, откуда слышались хлопки петард, прошествовали всадники в белых портупеях, держа на плечах обнаженные шпаги. Марширующие музыканты выделывали со своими барабанами и трубами, тени от которых то и дело мелькали над собравшейся толпой, чудеса эквилибристики. Должно быть, только на протяжении одного квартала скопилось около пятидесяти тысяч парижан и туристов. Взрослые сажали своих отпрысков себе на плечи и кормили конфетами. Все махали руками, приветствуя президента и приглашенных глав иностранных государств. Это был День взятия Бастилии, 1983 год. Двести лет назад семеро узников были освобождены из этой тюрьмы, и теперь вся страна чванливо праздновала свою свободу. Небольшая искорка воспламенила народное ликование.

Рубен допил бутылку яблочного уксуса и направился вглубь номера за следующей.

Его ботинок едва успел коснуться ковра, как напарник Рубена – Варужан – поднялся из своего шезлонга. Варужан долго пытался сложить газету, которую до этого читал, но в конце концов, потеряв терпение, просто швырнул ее на овальный столик, словно развернутую карту. Из-под нее торчал уголок плана терминалов аэропорта Орли. Варужан бросился вытаскивать чертежи, как будто не мог найти их все утро, и, перебирая листы, спросил:

– Ну, как тебе парад? Ничего, правда?

Рубен открыл холодильник. Насчет уксуса он ошибся – в холодильнике его не было. Бутылка на балконе оказалась последней.

– Когда-нибудь, весьма скоро, мы проведем такой же парад, – заявил Варужан.

– Нет, – откликнулся Рубен, – не проведем. И сядь, наконец!

Варужан сел. Разгладил складки на своих слишком широких брюках. Он был старше Рубена на двадцать лет, но так и не сумел найти себе приличного портного.

Роясь в недрах холодильника, Рубен спросил:

– Слушай, ты не видел здесь еще одну бутылку?

– То есть как это не будем проводить парад? Ты же не думаешь, что мы…

– Мы обязательно победим, – произнес Рубен. – Но дело сейчас не в этом. Я готов биться об заклад, что приносил еще одну бутылку.

– Там есть ящик, посмотри в нем. А если мы победим, как же останемся без парада? Хочу парад, и именно такой!

Рубен проверил ящик, хотя заглядывал туда раз сто.

– Парад – это не по-армянски, – пояснил он. – Парад – это… по-французски. Ты можешь представить, как мы будем маршировать? Высоко поднимая ноги над кучами лошадиного дерьма? Нет. Вот танцы, пение – другое дело. Но обряжаться в костюмы, словно дети на школьный спектакль? Нет, ты только представь: Турция приносит нам извинения, выплачивает репарации, уступает территории, а мы будем по улицам скакать? Нет, мы останемся в своих домах, в наших залах, наших церквях и будем поздравлять друг друга. А эти французы – господи боже мой! Мне плевать, что они думают про свои парады – если тебе надо так выделываться, то ты уже несвободен. А тут нет еще одного ящика?

Варужан сказал:

– Я запомнил каждый терминал, каждый угол. Вечером я еще раз съезжу туда, но сейчас хочется пойти развеяться. Рубен-джан, я могу сходить вместо тебя за бутылкой, только скажи, что купить?

Рубен вспомнил, что Варужан женат и у него есть ребенок. Ему впервые подумалось, что все эти три дня, что они провели в Париже, поведение Варужана, его выказываемое уважение к нему – всего лишь показуха. Скорее Варужан был раздражен тем, что напарник едва ли старше его дочери. И наверное, он считал, что Рубен сошел с ума – то ли от пристрастия к яблочному уксусу, то ли оттого, что ему не давала покоя мысль, как вернуть доверие босса. А все из-за брата. Двоюродного, но все же…

Варужан взял с тумбочки ключи и направился к двери. Рубен остановил его. Возможно, Варужан прямиком направится в полицию. Возможно, вся эта операция подстроена. Кто этот человек в широких брюках? – думал Рубен. Он почти не знал его.

– Нет, – сказал Рубен, отбирая ключи. – Я сам пойду. Ты вряд ли найдешь то, что нужно. Сиди, читай газету. Смотри парад.

Некоторое время Варужан изображал протест. Затем, довольный, подхватил газету и вышел на балкон.

Рубен знал, что парад продлится до полудня, метро после него будет напрочь забито, и так до самого вечера, когда начнется салют. Выбор был неприятным, но все же напрашивался сам – толкаться в толпе безопаснее, нежели оставаться в номере, пока Варужан будет ходить неизвестно где.

Он вышел из лифта, пересек вестибюль и затерялся на запруженных улицах.

Перекрывая нестройный шум людских голосов, вопли и свист, откуда-то доносился звон колокола: бом-бом… Звук становился все громче, и Рубен понял, что идет в его направлении. Каждая шляпа в толпе покачивалась, словно выпавший от жажды язык. Стояла середина июля, и жара не думала ослабевать. Рубен, который всегда выходил в костюме даже за пачкой сигарет, вскоре стащил с себя пиджак и перебросил через руку. Пройдя еще квартал, он закатал рукава рубашки. Огромное количество людей (он почти ничего не видел поверх голов) заставляло его чувствовать себя лилипутом, и это обстоятельство вкупе с непрекращающимся перезвоном колокола вскоре вынесло его с бульвара в какой-то узкий неприметный переулок. Там он смог перевести дух и расправить плечи. Рубен сильно вспотел, рубашка и брюки липли к телу, словно испуганные дети. Он стащил туфли, снял носки и, скатав их в тугие шарики, рассовал по карманам пиджака. Босые ноги вставил в ботинки. Так можно стереть себе ноги в кровь, но идти уже оставалось недалеко. Он снова нырнул в толпу и вскоре увидел небольшую винную лавку, рядом с которой на тротуаре сидел хозяин-алжирец с редеющей бородой.

В Париже Рубен пристрастился к сигаретам «Голуаз», которые продавались только здесь. Вытащив из пачки одну, он сунул ее в рот и закурил. Потом разыскал бутылку, ради которой проделал весь путь, и выкурил еще две сигареты, прежде чем добрался до алжирца, чтобы расплатиться. Колокол вновь ударил, и тут Рубен увидел зажатый между фасадами Елисейских Полей шпиль и фронтон церкви.

Его церкви. Точнее было бы сказать – не его, а их церкви. Армянский Апостольский собор – сколько раз он хотел зайти туда, но все как-то не складывалось. Много лет назад, когда он впервые оказался в Париже, Мина звала его сюда. Он согласился пойти – и даже ждал этого: он втайне надеялся, что церковная атмосфера как-то сблизит их с Миной. Но ему не суждено было встретиться с девушкой в вестибюле гостиницы – вместо этого он ушел с людьми, с которыми вот уже десять лет занимается общим делом.

Он остановился перед черными, украшенными орнаментом воротами высотой в человеческий рост, за которыми тянулась каменная дорожка. Старая дубовая дверь между могучими колоннами была чуть приоткрыта.

Рубен откупорил свою бутылку, сделал глоток и вошел.

Дверь тяжело громыхнула, закрыв от него галдящий, беспокойный мир. Внутри было тихо, и в приглушенном свете даже туристы, убежавшие с парада, казались кающимися грешниками. Несмотря на полумрак, жара здесь ощущалась сильнее, было влажно и пахло старым деревом. Случайные посетители выворачивали шею, стараясь прочитать выбитые на стенах имена епископов или полюбоваться люстрами, свисающими с расписанных фресками потолков. Центральный светильник спускался на цепи из-под самого купола и бросал скупой желтоватый свет на ковровые дорожки, выложенные вдоль прохода. Скамей не было – их заменяли расставленные рядами стулья. Рубен сел на задний ряд и стал снимать туфли – находиться в храме без носков показалось ему неприличным.

Пожилой священник задержался у алтаря и зажег высокую свечу, поставленную в чашу с песком. Туристы парами постепенно покидали храм, и Рубен, успевший натянуть носки и обувь, остался один на один со священником, продолжавшим зажигать свечи. Колокол перестал звонить, но тишина была не мертвой, а, наоборот, живой. Это была тишина биения крови в ушах, тишина копошащихся воспоминаний, стремящихся, чтобы их вытащили на поверхность.

Когда же он последний раз спал больше пары-тройки часов подряд?

Священник продолжал зажигать свечи одну от другой.

Рубен перекрестился.

В Париж он прилетел несколькими днями ранее из Афин, где жил три года с момента, как все-таки нашел Аво. В восьмидесятом году они вместе вылетели из Штатов и прибыли в Афины для короткой полночной беседы. Около терминала их ждали четверо мужчин на двух машинах. Эти люди составляли ближайшее окружение Акопа Акопяна: Сурик, занимавшийся приобретением оружия, Хамик, главный отмыватель денег для организации, Затик, специалист по взрывчатым веществам, и Мартик – он был ответственным за место, куда позже доставили Аво. Все вместе они были известны в организации как «Четыре Ика» – Сурик, Хамик, Затик и Мартик. Поговаривали, что пока остальные члены АСАЛА были вынуждены ютиться в трущобах и брошенных складах на окраинах городов, каждому из четырех «Иков» были выделены двуспальные апартаменты в многоэтажном роскошном доме в процветающем пригороде Афин Палео-Фалиро.

Слух, впрочем, был правдив лишь наполовину. В целях предосторожности «Четыре Ика» жили в разных домах, причем только три из них можно было назвать роскошными. Окна там действительно выходили на синие воды залива Фалерум. Сурик, Хамик и Затик жили там вместе со своими женами и детьми. Даже в суете и грохоте терминала прибытия они выглядели загорелыми и вполне счастливыми. Никто из них и не думал отказываться от поручения – своего рода «развозки гостей», чем парни не занимались со времен начала их работы на Акопа Акопяна в Алеппо. Да тут и не откажешься. Во-первых, они знали о возросшем недоверии Акопяна к другим участникам организации, а во-вторых, «гости» были непростые – «протеже», как называл Акоп Акопян Рубена, и предатель.

Четвертый «Ик», Мартик, жил отдельно от всех, в деревне и без семьи. Той ночью он ждал в водительском кресле одной из машин.

На первый взгляд, ошибиться в братьях мог только полный идиот. Все «Четыре Ика» знали, что тот, кто подставил организацию в Лос-Анджелесе, обладает огромным ростом. Так и было – предатель сложился внутри автомобиля, словно булочка в голодном рту. Но было что-то странное в его поведении: громила спокойно изогнул свою сросшуюся бровь, словно его пригласили на дружескую встречу, а в глазах его мерцал огонек. Как потом рассказывал Затик, сидевший сзади, приставив к большой лысой голове пистолет, парень таращился в окно, словно турист, что приехал поглазеть на достопримечательности: магазины под навесами, церкви, дома, балюстрады, неподвижно застывшие лодки в заливе… Он был предателем, но все же в его облике сквозила какая-то невинность.

– Мы было подумали, что неправильно поняли слова Акопа, – сказал позже Затик Рубену. – Это ты вел себя так, словно и был главный пакостник.

– Верно! – подхватил Сурик. – Рубен был похож на енота, которого застукали в мусорном ведре, – такой же маленький, нервный и трясущийся.

– Плечи трясутся, и глаза из стороны в сторону бегают, – добавил Хамик.

Едва Рубен оказался в машине, он так резко дернулся в сторону Сурика и Хамика, что у него с носа свалились очки.

– Ты должен благодарить каждого бога, какой только ни придуман людьми, – смеясь, говорил ему Хамик. – Уж не знаю, как это все получилось, но ты нам обязан тем, что не оказался в автомобиле Мартика. Представь, что могло произойти, если б мы облажались? Взяли бы предателя с собой в Палео-Фалиро, угостили бы его пахлавой, выпили бы узо. А наш маленький «протеже» прямиком отправился бы в гости к Мартику!

Когда оба пассажира были усажены, автомобили газанули. Сначала они двигались по одному пути, и двигались так, что из того, что шел позади, были видны красные стоп-сигналы первого. На юг, на юг от аэропорта… Затем на светофоре одна из машина пошла прямо, а другая свернула налево.

– Благодари бога, причем какого угодно, – повторял Хамик. – Благодари любого бога, что ты сел в правильную машину.

Рубен и в самом деле был благодарен – и Богу, разумеется, но еще и Акопу Акопяну, который поверил ему, который разрешил ему вернуться в организацию; но, конечно, не меньше его признательность распространялась на Сурика, Хамика и Затика, ведь они встретили его, как члена семьи…

Рубен сделал еще один глоток из бутылки. Судя по всему, придется еще раз наведаться в магазин на обратном пути. Иначе снова начнутся проблемы, с которыми он столкнулся в последнее время, – жжение в ушах, потливость рук, подергивание век, сдавленность в горле… Они возникали, как только он вспоминал «Иков». Кокаин и спиртное, помогавшие «Икам» в работе, только усугубляли его состояние, поэтому Рубен отказался от всего, кроме сигарет и яблочного уксуса, о действии которого он как-то раз прочел в библиотеке, стыдясь посторонних глаз.

В церковь проник луч света. Дверь распахнулась, и в храм ворвались уличные звуки. В проем влетел юноша лет пятнадцати. Он мигом преодолел проход, едва не зацепив ковер, и стал перед алтарем в тот самый момент, когда дверь снова затворилась. На голове юноши была шапочка служки, которую он то и дело поправлял, пока разговаривал со священником. Тот уже начал песнопение, но, чтобы расслышать мальчишку, замолк. Затем он что-то прошептал юнцу, и тот быстро исчез в незаметном потайном помещении сразу за фреской. А через некоторое время вышел, облаченный в красно-белое одеяние. Шапочка исчезла. Паренек уже не столь возбужденно, но все еще со следами недавнего испуга приблизился к Рубену и сказал ему по-французски, что время для туристического посещения собора закончилось.

– Дай мне еще пять минут, – попросил его Рубен по-армянски.

Мальчик обернулся назад, но священника уже не было на месте.

– Вам следует уйти прямо сейчас, к моему сожалению.

– Но ты ведь и так задержался, верно? И твоему патрону пришлось самому зажигать свечи, как какому-нибудь певчему.

– Я пытался объяснить… сегодня парад, в метро не войти.

– А тут, на стене, есть твоя фамилия? – спросил Рубен, указывая на место над алтарем.

Там был внушительный список имен армянских священнослужителей, погибших с четырнадцатого по восемнадцатый год. Рядом – изображения Бога Отца и Марии, а младенец Христос обвивал руками имена, как бы запоминая их.

– Только дальние родственники, – ответил служка. – Мне неприятно говорить, но вам все же надо уйти.

– У тебя вот тут помялось спереди.

Паренек разгладил одеяние и повторил:

– Пожалуйста, приходите завтра утром. С семи.

– Неужели небеса так строги? Скажи священнику, чтобы он сам меня выставил.

Уже начавший сердиться юноша убежал и скрылся за фреской. Почти сразу оттуда показался священник. Он медленно зашагал по проходу и, подойдя к последнему ряду, сказал по-армянски:

– Скажи, что ты хотя бы пожертвовал на храм.

Рубен оглядел стены и люстры. Кругом много золота. В стеклянном ящике у алтаря блестела бриллиантами Библия.

– Похоже, с этой церковью все хорошо и без моих грошей.

– Все это лишь для того, чтобы привлечь как можно больше людей в дом Божий.

Когда-то Рубен попытался убедить Аво поверить в Бога. Они были еще совсем юны. Аво читал стихи, и Рубен предложил ему для разнообразия прочитать Библию. Именно оттуда и начался их спор.

– Погляди на все прекрасное, сотворенное во имя Бога, – объяснял брату Рубен.

Архитектура, живопись, музыка, скульптура, даже книга со стихами в его руках – за все это Аво, по мнению Рубена, должен был благодарить Бога. Только через красоту художник и может общаться с Богом. Однако Аво усомнился, что красота – это только средство. Он считал, что красота сама по себе является целью. Искусство и есть цель, а Бог есть первое произведение искусства.

– Скажите, – спросил Рубен священника, – а что вы говорите тем, кто утверждает, что Бог – это вымысел?

Тот вздохнул:

– Говорю, что время осмотра храма закончилось, а пожертвования можно оставить у выхода.

Рубен открыл бутылку и отпил из нее.

– Ну вот, теперь вы нарушаете уже два правила.

– Хотите попробовать?

Священник наклонился, посмотрел на бутылку и отказался. Затем слегка приподнял полы своего одеяния и сел на стул рядом с Рубеном. Сколько же работы потрачено на эти ризы?

– Я мешаю вам отправиться на парад по случаю Дня взятия Бастилии? – осведомился Рубен.

– Значит, вы не француз, в том смысле, что не родились здесь, – ответил священник. – Я подумал об этом с самого начала, а вот теперь знаю точно. Потому что мы называем этот праздник совсем по-другому. Так говорят только туристы. Мы не отмечаем кровавый штурм. Иностранцы, а особенно Советы и США – вечно ссорящиеся родственники, думают, что мы празднуем Бастилию. Но это не так.

– Так для чего проводится парад? – удивился Рубен.

Священник объяснил, что на самом деле праздник называется Fête de la Fédération – День Федерации. Праздник учрежден четырнадцатого июля на следующий год после штурма Бастилии.

– Первый такой праздник был проведен в тысяча семьсот девяностом году. Он знаменовал собой события, кульминацией которых стало принятие конституционной монархии, направляемой Учредительным собранием. Вопрос решился без кровопролития, то есть праздник стал днем примирения. Конечно, мир наступил только по окончании революции, много лет спустя. А впрочем, зачем я это рассказываю? У французов довольно-таки знаменитая история.

– Не такая, как у нас.

– Да, – вздохнул священник. – Не такая…

Рубену пришло в голову, что он и сам мог бы стать священником. Он бы целыми днями журил своего служку за то, что тот пропустил время возжжения свечей после туристического часа. Он бы облачился в свою веру, словно в ризу, чтобы закрыться от всего мира, чтобы поставить всю свою серьезность на службу правосудию – вселенскому правосудию, а не той справедливости, которую он тщился осуществить.

– Я хотел бы исповедаться, – произнес он.

Священник потряс рукой, и рукав его пурпурной мантии вздернулся, явив глазам дорогие наручные часы.

– Насколько полной исповеди ты хочешь? – спросил он.

Насколько полной должна быть исповедь? Признаться в том, что он сделал с тем самым человеком из Москвы и многими другими; признаться в том, что он отправил своего двоюродного брата – а на самом деле родного брата – на мучения ради того, чтобы вернуть доверие человека, настоящего имени которого он никогда не узнает; признаться в том, что он сказал любимой женщине своего брата, что тот якобы обманул ее, перепутав жалость с любовью; что его брат умер без ответной любви, без уважения и даже без возможности попрощаться; что сам он перестал спать по ночам, мучимый спазмами в горле и жаром в ушах; что он никак не может перестать думать о тех страданиях, что вытерпел его брат; что он все время думает о той книге, в которой прочитал о действии яблочного уксуса… Это средство применяется для ловли фруктовых мошек в домашней обстановке. Берется банка с широкими краями, в нее наливается несколько ложек уксуса, сверху натягивается полиэтиленовая пленка и протыкается вилкой – готово. Насекомые могут попасть внутрь банки, а вот наружу им уже не выбраться. Его собственная боль напоминала ему эти самые отверстия, через которые мухи попадали в ловушку; это было скорее не пламя под ним, а полиэтиленовая пленка над головой… Насколько полной будет такая исповедь? Признаться, что жизнь его напоминает отверстия в полиэтилене?

– Очень полной, – сказал Рубен и встал, чтобы уйти.

– Чтобы ответить на ваш предыдущий вопрос, – произнес священник, – скажу вам, что неверующие кажутся мне смешными. Ведь на самом деле смешно, когда создание отрицает существование своего Создателя.

День подходил к концу. Толпа поредела, да и жара немного спала.

Рубен свернул к лавке алжирца, но пока он был в церкви, та уже закрылась. Возвращаясь в отель, Рубен прикинул, сколько бутылочек ему понадобится, чтобы дотерпеть до Афин, где можно купить еще.

Ему очень хотелось верить словам священника, но этому мешала ужасная мысль о том, что некоторые люди создают себя сами.

После того как он нашел Аво на углу у аптеки в Гринсборо, Северная Каролина, и отвез на расправу в дом Мартика, он провел еще три года в Греции, в компании Сурика, Хамика и Затика. У них установился ежедневный распорядок, чем-то напоминавший семейную жизнь.

Каждое утро о прибытии парней оповещал звонок. Рубен спускался на лифте, и по росистым дорожкам компания направлялась к небольшому ресторану La Med, что располагался на втором этаже. Как гласило объявление, прибитое к двери, словно тезисы Мартина Лютера, ресторан открывался гораздо позже, но хозяин, армянин греческого происхождения по имени Айк, уже накрывал стол для гостей.

В первое утро, когда с ними пришел Рубен, Айк тревожно наклонился к Сурику и спросил:

– А что, Мартика заменили?

– Нет, это Рубен, – успокоил его Сурик. – Просто он недавно приехал. А Мартик будет чуть попозже, и тогда нас станет пятеро.

Айк с облегчением вернулся к себе на кухню, где еще не было персонала, и вынес одну за другой широкие миски с дымящимся хашем – вареными кусками говядины, которая готовится по оригинальному рецепту, в крепком бульоне.

После завтрака они отправлялись из La Med на квартиру Рубена или Сурика, где женщины и дети отсутствовали по стратегическим соображениям. Там вся компания просиживала целыми днями, куря сигареты и названивая по телефону; они совершали кое-какие махинации по отмыванию денег в ювелирном магазине на набережной, ездили иногда в Афины на переговоры с иностранными закупщиками, причем с ними приходилось встречаться в книжных магазинах, на уличных рынках, в музыкальных салонах – короче, в любом самом неожиданном месте, и деловая встреча могла закончиться внезапно, словно задутая свеча. И неизменно после всех дел они возвращались в Палео-Фалиро на ланч. Рубен, еще не переваривший утренний хаш, ограничивался только сигаретами; потом курили травку (Рубен воздерживался), слушали пластинки и восхваляли греческий народ, считая его единственным соперником армянской исключительности – грекам пришлось жить в завоеванной турками стране, но при всей ненависти к завоевателям они сохранили свою культуру и идентичность. Потом они снова курили сигареты, пили узо и легкое желтое пиво, обедали (все еще не пришедший в себя от завтрака Рубен снова воздерживался), и дальше следовала лекция Затика о бомбе, которую он проектировал, – достойный результат всех его талантов, названный им «Истиной»… Свое взрывное устройство Затик разрабатывал в течение нескольких лет, без конца рассказывал о нем, и ни у кого из собравшихся не хватало духу его прервать. Иногда они следили, как Хамик записывает в огромную тетрадь на спирали результаты сделок, организованных Суриком, а тот медленно и внимательно проводил пальцем себе по деснам, отчего Рубену начинало казаться, что парень наконец остановится на каком-нибудь зубе и вырвет его. Они мерили шагами комнату, выходили на балкон, чтобы полюбоваться морскими пейзажами и продышаться на ветру, а потом, когда наскучивало, снова возвращались внутрь.

Рубена в компании называли «наш маленький стоик», поскольку он ничего не ел и не пил, кроме своего уксуса, не смеялся и не задавал вопросов. Никто даже не представлял, способен ли «стоик» заниматься сексом.

Однажды Сурик принес с собой что-то свернутое в рулон. Рулон развернули – это оказался постер с изображением Шер, самой знаменитой армянки в мире. Все посмеялись и укрепили плакат на стене в спальне Рубена. Но тому было совсем не смешно, и он просто поднял руки, как бы сдаваясь. Парни недоумевали, почему Акоп Акопян дал Рубену второй шанс, – да и сам Рубен никак не мог этого понять. Так что он решил оставить плакат на стене, словно в подтверждение своей лояльности. Он понимал, что принадлежит этой организации со всеми потрохами.

В приличествующий час все расходились по домам. Рубен ложился в постель, над которой красовалась Шер. Он наконец-то начинал испытывать голод, но все равно кусок не лез в горло, и он засыпал. А наутро снова звонил звонок, и снова дымящийся хаш…

Иногда он просыпался по ночам от коротких сновидений, которые он тут же забывал, думая о том, куда увезли его брата… Куда он сам его отправил.

Временами он становился на колени и принимался молиться. Молился не столько о прощении, сколько о смелости и твердости, чтобы укрепиться в своей вере. О том, чтобы принесенная им жертва не пропала даром.

Рубену было поручено поддерживать связь с отделениями АСАЛА в разных городах мира. Большую часть рабочего дня он проводил у телефона, составляя шифрованные депеши. Иногда во время кофе-брейка или унылой поездки в северные районы Афин он, вспоминая недавние переговоры, совал в рот сигарету, чтобы не бубнить вслух.

– Да как это у тебя нет девушки? – время от времени терзал его Хамик.

А Затик добавлял:

– Ты не должен жить ради одной лишь работы, малыш. У тебя должна быть семья. Я бы, наверное, рехнулся, не будь у меня жены и детей.

Сурик смеялся:

– Ну, о жене можно поговорить позже. Но ты хотя бы скажи нам, что время от времени ты с кем-нибудь перепихиваешься!

Но Рубен никогда не спал с женщиной. За исключением разве что тех ночей, когда он стоял на коленях в молитве и ловил на себе влажно-тропический взгляд Шер. Этот взгляд, казалось, осуждал его за то, что он, маленький человечек, вымаливает себе силу. Шер была изображена с распущенными волосами, ниспадавшими черными локонами. А ему исполнялось двадцать пять, затем двадцать шесть, двадцать семь лет… Но он так и не целовал женщины по-настоящему.

– Что, у тебя вообще никак с бабами? – спросил его однажды Сурик во время завтрака.

Вместо ответа Рубен зарядил ему ложкой по лицу, сломав зуб. Тотчас же Мартик прижал Рубена к столу, но Сурик рассмеялся и приказал отпустить его.

– Эх, Рубен-джан, ты такой чувствительный! Хотя теперь всем понятно, где проходит у нашего стоика граница дозволенного. Я-то просто пошутил. А как же иначе мы закончим наше дело, если хотя бы изредка не будем смеяться?

– Над нами уже достаточно посмеялись турки, – заметил ему Рубен.

– Гм, – отозвался Хамик. – Теперь я понимаю, что нашел в нем Акоп Акопян.

– Что ж, – сказал Затик. – Но мы-то давно приняли его в нашу семью. И нам нужно бы знать о нем кое-что, правильно? И все, что нужно, – это пять минут без турок. Идет, Рубен-джан? Расскажи-ка нам о девушке, которой ты отдал свою невинность. Должно быть, ей повезло.

Последнее слово буквально застряло у Рубена в голове. И он услышал, как его собственный голос произнес:

– О, ей очень повезло. Она была самая удачливая девушка в Армении.

Все вокруг засмеялись, но Рубен продолжал говорить, рассказывая, как ей удавалось своим разумом контролировать игральные кости. Затем он вспомнил историю, которую рассказал ему Аво об их ночи на крыше. Они тогда были совсем подростками, и были на крыше самого высокого здания в Кировакане. И они впервые прикасались друг к другу. Рубен дословно поведал историю, лишь заменив имя брата своим.

– А как ее звали? – спросил Затик.

– Ее звали… – молвил Рубен. – Ее звали Мина.

Аво был мертв, и Рубен хорошо понимал это. Он понимал, что, отправив брата к Мартику, он сам убил его.

Однако сам факт того, что он рассказал эту историю, то, что вообразил себя на месте Аво, занимавшегося любовью с Миной на крыше с самым красивым видом, казалось, вернул его к жизни. Он не мог быть на месте брата, но даже сам намек на такую возможность был, по сути, актом единения. История Аво естественным образом вплеталась в его историю. Это было возрождение, это было исправление ошибки. Это была реальность…

Уход от Мины, объяснил Рубен «Икам», был для него жертвой, которую он принес через силу. Это было куда труднее, чем сдать Акопяну своего брата-предателя. Они с Миной планировали пожениться после его, Рубена, возвращения. Он хотел дать ей весточку, сообщить о себе, чтобы они смогли увидеться, но Рубен находился на нелегальном положении, да и времени не было. А теперь она вышла замуж, и он хотел верить в то, что она оказалась права, перестав его ждать и влюбившись в другого. В канцелярскую крысу по имени Галуст.

Рубен хотел верить. Но он обманывал себя. Конечно же Мина поступила неправильно, она предала его, и теперь ей должно быть невыносимо стыдно.

Сурик, Затик и Хамик откинулись на спинки стульев. Потом Затик почесал бороду и сказал:

– Слушай, маленький стоик. Когда тебе захочется еще раз рассказать нам про это, ты побольше напирай на секс, а остальное как-нибудь побоку.

В мае восемьдесят третьего вышел на связь Акоп Акопян и пояснил про свой план касательно аэропорта Орли. Рубен наладил все возможные контакты в Париже, чтобы обеспечить отправку Затика, уже завершившего монтаж своей бомбы. Босс хотел, чтобы операция прошла именно в Орли. Он считал, что эта атака станет поворотным моментом в их войне против отрицания геноцида. Затик и сам рвался в Париж, чтобы лично привести в действие свое изобретение, поэтому он хотел, чтобы его жена и дети отправились куда-нибудь в отпуск: в случае чего они не должны быть замешанными в эту историю. Однако супруга Затика не хотела никуда ехать, так как она еще не закончила свою книгу о воспитании ребенка с синдромом Дауна: она сама воспитывала такого ребенка. Так что планы Затика рухнули. Он должен был остаться в Греции, и как-то за завтраком он сказал:

– Рубен, поедешь ты. Ты сделаешь это.

Рубен понимал, что лучше ничего не спрашивать – и так все ясно. Сурик и Хамик были заняты подготовкой греческой операции, а Мартик, который теперь не приходил на их завтраки, не очень-то был похож на туриста. Рубен – единственный, кого можно было послать на удаленное задание, так что выбора не оставалось.

Он вынул из кармана пиджака бутылку с уксусом и отпил, напрягая запястье, чтобы бутылка не тряслась.

– Ты же делал это и раньше, Рубен-джан, – похлопал его по колену Сурик.

– Но не так же.

– Это то же самое, – мягко сказал Хамик. – Только кнопка вместо спускового крючка.

– Как это – то же самое! – возмутился Затик. – «Истина» – это мой шедевр. Тут недостаточно просто нажать на кнопку. Нужно изучить устройство, нужно знать его, нужно любить его. Оно должно быть правильно настроено, чтобы сработало именно тогда, когда вам нужно. То есть в воздухе.

«Погибнут пассажиры. Не послы, не официальные лица, а простые пассажиры», – подумал Рубен. И именно он должен был привести адскую машину в действие.

Он зачерпнул еще ложку хаша.

– Я даже не знаю, что буду есть в Париже. Может, Айк отправится со мной?

– Бедняга Айк! – воскликнул Хамик. – Давайте не будем больше втягивать его в наши дела. А то у него на кухне есть пистолет, и мне бы не хотелось, чтобы он снова взялся за него. Он всегда так хорошо относился к нам.

Рубен вспомнил про отсутствующего «Ика» и заявил:

– Хорошо, я поеду в Париж. Но перед отъездом мне бы хотелось повидать Мартика.

Остальные трое замолчали, сосредоточенно жуя.

– Вам будет не по пути, – немного погодя заметил Сурик.

Затик сглотнул и добавил:

– У тебя не особо много времени. Ты должен еще бомбу освоить.

– К тому же, – усмехнулся Хамик, – Мартик не очень гостеприимен.

Когда Рубен вернулся в отель, Варужан уже закончил читать газету.

– Пойдем, глянем на салют, – предложил он, щелкая пальцем по колонке местных новостей. – Там с моста хороший вид.

Вечером они вышли в самые сумерки. У моста Альма уже образовалась толпа, а Рубен и его напарник были слишком низкорослы, чтобы найти себе место у перил. Пока они ждали захода солнца, толпа ощутимо выросла.

Варужан между делом рассказывал, что в Сирии однажды видел, как человек поцеловал свою лошадь прямо в морду. Этот поступок казался не совсем нормальным, но все же каким-то нежным. Даже трогательным – судя по тому, что Варужан помнил этот эпизод столько лет спустя. Когда ему становилось скучно или грустно, он любил представлять, какие же приключения выпали на долю лошади и ее хозяина, что им пришлось пережить вместе, если между ними возникла такая связь. Варужан рисовал себе картины, как эти двое переходят реки, как, заблудившись в лесу, разгрызают одно оставшееся на двоих яблоко.

Солнце уже зашло, в темноте засверкала Эйфелева башня, в водах реки отразились огни моста; завизжали и загрохали выстрелы, окрашивая небо сполохами разноцветного огня, а Варужан все еще рассказывал про человека и его лошадь.

Грохот продолжался, и Рубену пришлось попросить, чтобы тот наклонился и повторил, что только что сказал.

– Я знаю, он не был на самом деле твоим братом, – повторил Варужан ему в ухо.

– Прости? – в замешательстве переспросил Рубен.

– Ну, предатель. На самом деле он тебе не брат, верно?

Рубен почувствовал, как мост уходит у него из-под ног. Он достал свою бутылку и основательно приложился.

– Я слышал много разных суждений, – сказал Варужан.

– Каких именно?

Рубен представил, как сбрасывает Варужана с моста.

– Да просто слухи. Так что тебе не о чем волноваться. Я все понимаю. Такая любовь, такие отношения – довольно редкая вещь. Двое мужчин… ну, или человек и лошадь, ты ж понимаешь. Мне бы тоже хотелось чего-нибудь в этом роде, но с женщиной, разумеется.

Варужан ошибался. Рубен не мог объяснить ему суть своей любви к Аво. Это не то, за что ее все приняли, это серьезное, глубокое, святое и беспощадное чувство.

В тот момент, стоя на мосту, Рубен захотел навсегда покончить с АСАЛА и вернуться в церковь. Но одновременно он понимал, что не сможет сделать этого, и это обстоятельство тоже свидетельствовало о его братской любви. Уйди он, и жертва Аво станет бесполезной. Бегство разрушит священный сосуд.

– Да, – произнес Рубен. – Да, он не был моим братом. Он был моим вторым «я».

Фейерверк громыхал всю ночь, и от его шума Рубен не мог уснуть. Он то и дело вставал с постели, чтобы отпить из своей бутылки. Темно-синие тени, падавшие на постель Варужана, не давали Рубену понять, спит тот или нет. На самом деле нечто бесформенное под легким летним одеялом могло быть кем или чем угодно.

Утром Рубен постирал в раковине носки, принял душ и оделся. Затем вместе с Варужаном они спустились в гостиничный холл, где сдали ключи от номера. Сев на заднее сиденье такси, Рубен чувствовал, как его ноги чавкают в мокрых ботинках.

За рулем оказался алжирец. Варужан развалился на переднем сиденье и завел с водителем разговор. Он сообщил ему, что некогда сам водил такси в Сирии и перевозил довольно-таки важных людей. Ему тогда казалось, что он похож на персонажа из рассказа старого русского писателя. Одному извозчику, как было сказано в повествовании, все время казалось, что каждый раз, когда он высаживал очередного пассажира, вместе с ним из пролетки выходил и его, извозчика, призрак, отчего после каждой поездки самого извозчика оставалось все меньше и меньше. Варужан трещал не умолкая, как будто водитель-алжирец, отец которого был застрелен парижской полицией во время беспорядков в октябре 1961 года, его слушал или спрашивал о чем-нибудь.

Пока Варужан молол языком, Рубен, положив на колени кейс с «Истиной», вспоминал о Гринсборо. Аво, стоя перед дверью аптеки, не произнес тогда ни слова. Он не оправдывался, не пытался объясниться, не говорил, почему решил спасти того профессора, – и даже не просил вернуть его домой. День был ясным, но прохладным, и, пока они ждали автомобиль, влажная подмерзшая листва на деревьях осыпала их разноцветными искорками. Аво молчал. Он мог бы сказать: «А тебе идет борода, Рубенджан. Так ты выглядишь старше, солиднее. Все такой же коротышка, бро, но стильный». Аво молчал, хотя Рубен ожидал, что тот добавит: «А погодка-то нынче промозглая. Совсем не такая, как у нас».

План состоял в том, чтобы снять мотель неподалеку от аэропорта и на следующее утро вылететь в Афины. Не дождавшись машины, Рубен неожиданно зашагал в сторону парка – было видно, как несколько человек играют там в шахматы. И в нарды тоже. Рубен мог бы сказать: «Я уже и не помню, когда последний раз садился играть», но нет, ничего такого – он просто пошел в том направлении. И Аво направился за братом.

Двое чернокожих сидели за дубовым столом над доской. Оба закутались в плотные куртки, закрыли рты шарфами. У одного брови были седыми, в тон игральным костям. Его соперник, игравший костями цвета красного дерева, был совсем молодой. Кости исчезали в перчатках, руки ударяли по таймеру. У ног игроков бродили голуби, пытаясь расклевать затоптанные крошки.

Рубен наблюдал за мужчинами, словно профессиональный фокусник, следящий за чистотой исполнения трюка.

– Будешь? – спросил его пожилой.

Рубен поменялся местом с проигравшим. Голуби нехотя вспорхнули из-под ног.

И доска, и таймер снова вернулись в исходное положение, словно само неизбежно текущее вперед время было отброшено назад одним взмахом руки.

«Как ты нашел меня?» – не спросил Аво, но Рубен все равно проговорил:

– Акопян не слез бы с меня, пока я не найду тебя.

Чернокожий вздернул бровь, но продолжал бросать кубики.

– Я искал два года, – продолжал вслух Рубен. – Два года безуспешных попыток, пока не нашел одного мерзкого типа. Он и дал мне наводку.

Аво не проронил ни слова, но Рубен понимал, что тот никуда не ушел.

– Если ты полетишь со мной, Акопян позволит тебе и мне объясниться. А потом ты отправишься домой.

Рубен почувствовал, как его брат пошевелился, словно готовясь бежать, и только тогда сказал:

– Мина вышла замуж, брат…

Он даже не обернулся, чтобы увидеть реакцию Аво, хотя почувствовал, как его сердце увеличилось и тотчас же сжалось, словно пытаясь передать некий сигнал.

Уверившись, что брат никуда не собирается бежать, Рубен вбил последний гвоздь, как бы в наказание за последние два года:

– Она все знает. Я имею в виду смерть Тиграна. Так что все кончено, брат. Я рассказал ей всю историю.

Противник Рубена сделал ход. Потом ударил перчаткой по таймеру – время снова понеслось вперед.

Рубен провел Варужана через ворота терминала. Затем Варужан отнес их багаж на стойку регистрации рейса компании Luxair – они должны были выбираться отсюда через Люксембург.

Тем временем Рубен удалился в уборную, где выпил остатки яблочного уксуса и принялся за работу. Затик так часто и подробно инструктировал его по поводу устройства бомбы, что двенадцативольтовый свинцово-кислотный аккумулятор представлялся ему детской игрушкой. Но теперь его руки дрожали, а мысли все возвращались к тому, чего не сказал Аво, – ни слова о праведности, ни слова о милосердии.

Цилиндрический дистанционный детонатор размером не больше обычного позвонка умещался на ладони, и в нем была жизнь. На подкладке кейса «Ики» вышили имена жертв геноцида. Чернилами Рубен добавил еще имена Ергата и Сирануш, и теперь ему казалось, что в этой бомбе, сконструированной с таким тщанием и любовью, больше жизни, чем у людей, что ожидали посадки на самолет.

Варужан ждал его у выхода на посадку Luxair, в паре сотен шагов от прохода на «Турецкие авиалинии», где Рубен и оставил «Истину».

– Давай быстрее на борт! – поторопил Варужан.

– Я оставил кейс там, у прохода, – сказал Рубен.

– Ты что, шутишь? – схватил его за плечо напарник. – Бомба должна быть в самолете.

– Самолеты и так часто падают и горят, – ответил Рубен.

Впервые за долгие годы он почувствовал, что его тело принадлежит ему. Кожа стала мягкой и гладкой, как в детстве.

– Мой способ будет более резонансным, – добавил он.

Варужан обхватил голову руками и присел. Потом вскочил и бросился бежать через терминал к стоянке такси. Он понимал – как и Рубен, – что их рейс до Люксембурга вовремя не полетит.

Глава шестнадцатая

Лос-Анджелес, Калифорния, 1989 год

Мина молча провела меня с крыши в свою квартиру и прикрыла за нами дверь. Квартира вся была в кружевных тенях от занавесок на окнах. В золоченых рамках на стенах – изображения цветов, на покрывалах с розово-желтыми и цвета яичной скорлупы оборками вышиты лепестки, и даже резные ножки кофейного столика напоминали садовую решетку. На кухне, где мы стояли, все еще дышала жаром плита, витал запах выпечки, перемешанный с нотами тимьяна и базилика.

Мина вдруг вложила мне в руки что-то тяжелое, и мне показалось, что это букет темных роз. Но букет внезапно замурлыкал, и я понял, что держу в руках кота. За прошедшее время он вырос и похорошел.

– Подержите его, – сказала Мина. – Вдруг кто войдет, так подумают, что вы и правда ради него приехали.

– Вы должны были выйти замуж за него, – произнес я.

– За кого?

– За Броубитера. Он только и говорил мне что о вас, о девушке, которую оставил дома.

Мина покачала головой и грустно усмехнулась. Потом она стала прибираться, хотя я не видел на кухне особого беспорядка. Разве что использованные листы фольги, обсыпанные мукой разделочные доски, да еще в раковине скопилась немытая посуда. С нее-то она и начала – открыла кран, и тот зашипел.

– Глупость какая-то. Я думала, вы приехали сказать, где он может быть. Но вы не знаете этого.

– Нет, – ответил я. – Не знаю.

– То есть вы пришли, чтобы рассказать мне про то, что и без того известно?

– Не совсем так. Вы сказали мне, что у вас половина истории про него, а у меня – другая половина. Сложим их и попробуем понять, что же могло с ним случиться. Вы ведь так тогда сказали, верно?

– Но вы мне ничего нового так и не сообщили.

– Мина, я пытаюсь. Серьезно. Вы закроете кран? Послушайте же меня. На самом деле я не хотел вас беспокоить. Просто, когда вы спрашивали меня о его жизни здесь, в Америке, тогда я не мог вам сказать, потому что не знал, кто вы такая. Но теперь могу, поскольку понимаю, что Аво говорил именно о вас.

Мина наконец выключила воду.

– Ну, попробуйте. Просветите меня.

Я не знал, с чего начать, не знал, как ей объяснить мою дружбу с человеком, которого она любила. Голова была набита какими-то мелкими, кажущимися незначительными деталями из нашей с ним жизни – например, что Броубитер очень любил запах бензина, и каждый раз, стоило нам заехать на заправку, смазывал себе им запястья. Мы жарили мясо на двигателе моей «Каталины» – откручивали кожух от выпускного коллектора, где находились цилиндры, проталкивали стейк под прокладку, и мясо из-за этого щедро пропитывалось запахом бензина. Что еще такого? Аво как-то по-особенному жевал. Совсем как мой младший брат – начинал коренными, а заканчивал резцами. Я часто повторял ему, как быстро они с моим братом нашли бы общий язык, что они подружились бы, и Аво начинал буквально сиять от этих слов. Он не раз выручал меня во всяких кабацких драках и при разборках в раздевалках – а я помог ему лишь однажды, во время заварушки в Дулуте. А когда моя старая «Каталина» наконец приказала долго жить, мы вместе с Аво сделали мой нынешний «рейнджер». Вот та самая половина истории, которую я и должен был поведать Мине. Сказать, что припаркованный возле ее дома драндулет на самом деле наполовину принадлежит человеку, который любил ее. Как-то раз я попробовал научить его водить машину, но Аво отказался. Как мне показалось, ему больше нравилось смотреть в окно во время наших путешествий. Он коллекционировал наконечники стрел, жетоны метро и еще много всякой чепухи, что подсовывают туристам, а когда он исчез, все это добро осталось в моей машине, в той самой поясной сумке, где он держал деньги… Вот в этом-то и был отправной пункт моего повествования – если бы я начал с таких мелочей, то, может быть, сумел бы добраться до сути.

Но сколько я себя помнил – я имею в виду мою жизнь до рестлинга, – все откровенные разговоры я вел исключительно в машине. Может быть, дело было в замкнутом пространстве автомобиля – оно напоминало мне исповедальню, страх моего детства. А может, играл роль факт совместного движения, ощущение, что мы движемся из одного пункта в другой, а люди, как я заметил, невольно стараются соответствовать движению ментально, если не меняясь, то хотя бы надеясь на изменения. Именно в дороге происходит сдвиг в человеческой душе, когда мы имеем возможность выпустить то, что наглухо законопатили бы сидя дома.

– А есть ли у вас возможность переговорить со мной в моей машине? – спросил я.

Мина лишь покачала головой, посмотрела на меня, потом на немытую посуду и снова включила кран. Вода зашипела. Я почувствовал, как ребра Смоки заходили ходуном – еще одна устроенная мною жизнь…

– Знаете, Мина, а вы ведь действительно разбили ему сердце.

– Вам пора.

– Да, разбили, – продолжил я. – Вы сломили его. Вы не вышли за него, как ему хотелось, а ведь он остался совсем один. Вы задумывались когда-нибудь об этом? Он же не знал здесь вообще никого. Я был его единственным другом, но он все равно оставался одиноким – да выключите же, наконец, воду! Скажите мне, почему вы не вышли за него? Почему вы так долго тянули и не приезжали? Он так долго вас ждал, он ждал годы, и за это время он ни разу даже не прикоснулся ни к одной женщине. Клянусь богом, это был верный человек, он ждал вас, а вы оставили его одного. Да выключите же воду и объясните мне, почему вы не приехали? Зачем вы остались дома и вышли замуж за старика? Зачем вы так поступили с Аво? Чем, скажите мне, он заслужил такое? В чем Броубитер провинился перед вами? Закройте воду и скажите, что такое произошло? Скажите мне!

Смоки выпрыгнул у меня из рук, и Мина, отскочив, обрезала палец о нож, который в тот момент как раз мыла. Она зажала ранку и сказала:

– Пожалуйста, уходите сейчас!

– Мы могли бы побеседовать в моей машине, – не сдавался я. – Могли бы обсудить все и найти правду. Я расскажу вам свою историю, а вы – свою.

Мина сосала порез на пальце. Затем локтем выключила воду.

– Объяснять тут что-то – значит убить историю. А я не собираюсь делать это из-за такого человека, как вы, который может говорить о правде только в своей машине. Так что до свидания, мистер Крилл. Уходите.

За всю свою жизнь (до этого момента, разумеется) я лишь однажды спорил с женщиной, и тоже не слишком успешно.

По многочисленным свидетельствам, мой брат Гил погиб в декабре 1950 года. Но тем не менее его девушка не поверила в это. Это было довольно странно для такой умной и уравновешенной девушки. Джойс было всего семнадцать, и она только что поступила в университет Беркли. Когда она говорила о волнующих ее вещах – геологии, искусстве или политике, – было отчетливо слышно, как дрожит ее голос. После отъезда Гила я неоднократно виделся с Джойс и заметил одну особенность. У нее всегда была под мышкой книга, наподобие рычага катапультирования у пилота: если разговор вдруг наскучит, книга давала благовидный повод ретироваться.

Поначалу я приписывал ее неверие в смерть Гила этакой мелодраматической манере скорбеть, однако Джойс вовсе не выглядела скорбящей. Взгляд ее оставался ясным, и она вела себя так, словно у нее на руках был комплект совершенно иных фактов по поводу его судьбы.

После того как тело Гила было переправлено на родину, она уехала из Калифорнии, однако продолжала переписываться с моими родителями, которые считали Джойс едва ли не родной дочерью. Именно из этих писем, написанных в пятидесятые, я и выяснил ее точку зрения о смерти Гила.

К тому времени, когда я прочитал ее старые письма, я уже бросил рыболовецкий промысел и начал колесить по стране. В шестьдесят первом мне пришлось вернуться домой, чтобы помочь отцу разобрать вещи моей мамы, и там я обнаружил письма. Сначала Джойс придерживалась мысли о том, что мой брат не погиб, что он жив и находится в плену, возможно в Южной Азии, а что касается тела, что переслали в Америку в цинке, вышла ошибка. Ее суждения показались мне отчаянными, но не совсем логичными – словно бы Джойс таким образом просто пыталась успокоить мою мать. Однако потом язык ее посланий изменился. По окончании университета в пятьдесят пятом – через два года после корейской войны – письма Джойс приобрели скорее даже угрожающий тон. Они писала моей матери, что у нее есть доказательства, будто правительство Соединенных Штатов оставило в Корее значительное количество пленных ради достижения соглашения по оружию против Советского Союза. Джойс настаивала на том, что Гил был продан, что его разыграли, словно фишку в чужой игре, а домой, чтобы скрыть прискорбные факты, прислало чужие останки.

Мать, которая всегда любила Гила больше меня, поверила ей. Она перестала готовить для отца, а когда тот заставлял ее поесть, едва притрагивалась к пище. Потом мама приобрела самоучитель корейского и стала практиковаться при тусклом свете кухонного окна. У матери был любимый кот, но однажды она выпустила его в лес, что начинался за сараем. Отец рассказывал, что кот приходил несколько раз, но мать прогоняла его, ругаясь по-корейски. Последние годы ее не оставляла мысль отправиться на Корейский полуостров, словно раскрытие сделки с коммунистами или возможность воскрешать мертвых – короче, любое чудо – зависят всего лишь от владения корейским языком. Мама довольно неплохо овладела им, и она по-прежнему переписывалась с Джойс, но попасть в Корею ей было не суждено.

Я в то время постоянно был в дороге и связи с Джойс не поддерживал. Это избавляло меня от мыслей о ее психическом здоровье, и, едва представился случай, я не преминул обрушить на бывшую девушку Гила свой праведный гнев по поводу ее издевательств над чувствами моей умирающей матери.

Шел уже шестьдесят второй год. Когда график моих разъездов позволил мне попасть в Тусон, где Джойс обосновалась после окончания университета, я сразу отправился к ней. Ее я нашел за прилавком в книжном магазине, где она, загорелая и босая, раскуривала сигарету вместе с женщиной, у которой в волосах торчало птичье перо.

Увидев меня, Джойс расплакалась и сказала:

– Я думала, это вернулся Гил.

– Этого никогда не случится.

Я велел ей никогда больше не выдумывать небылиц о моем брате, и добавил еще, что ее спекуляции вокруг смерти Гила есть настоящее зло.

– Ты сделала горе моей матери еще горше, – сказал я. – И именно благодаря твоим измышлениям ее смерть длилась дольше, чем обычная смерть.

В ушах у Джойс были серьги из лазурита, синие, словно две планеты, с золотыми вкраплениями.

– А ты-то сам что? Все не при делах? – возмутилась она. – Вечно колесишь по дорогам, а хоть недолго побыть дома слабо?

Женщина, стоявшая рядом с Джойс, взяла сигарету.

– Сюда обычно заходят только по двум причинам, – начала она, и Джойс подхватила:

– Да-да, скажи-ка мне, Терри, ты пришел сюда в чем-то признаться мне или же тебе нужна книжка?

Уходя, я пнул ногой стопку книг в стиле нью-эйдж. Тогда я думал, что больше никогда не увижу Джойс. Но, как выяснилось, мы просто закончили первый раунд.

Сев за руль, я обнаружил, что уже довольно поздно. Я думал провести на Оранж-Гроув не более часа, а прошло добрых четыре. «Ну и ладно, – сказал я себе. – Поеду заберу Фудзи, извинюсь перед женщинами, которых больше никогда не увижу, и направлюсь в бунгало Джонни Трампета. И хватит мне этого Броубитера, все!»

В кузове грузовичка я нашел его красную поясную сумку-кошелек с безделушками. Взял ее и снова направился к дому Мины. Открыв дверь, я увидел ее сидящей с перевязанным пальцем посреди гербария.

– Я сейчас уйду, но вот его вещи. Забирайте, если вам надо, – и швырнул сумку на ковер.

Молния расстегнулась, и из нее высыпались сокровища Аво. Там была половинка морской раковины, разноцветные кубики и наконечник стрелы.

Мина встала, опустилась на колени и, взяв один из кубиков, произнесла несколько слов на своем языке.

Она взяла сумку и вывалила оставшееся на стол. Еще несколько кубиков – голубой, красный, зеленый, белый…

– Я не умею водить машину, – сказала Мина. – Мистер Крилл, вы не могли бы отвезти меня в одно место?

Мне следовало сказать ей, что я считаю историю с Броубитером законченной. Следовало объяснить, что меня в Глендейле уже четыре часа дожидается кошка. Что утром я собираюсь покинуть этот город навсегда, а потом мне придется пересекать пустыню. Однако меня чрезвычайно заинтересовали эти разноцветные кубики. К тому же по дороге Мина, может быть, позволит мне рассказать ей то, что я не смог сказать у нее дома.

– Хорошо, я отвезу вас. Но сначала я заберу свою кошку, и мы тотчас же едем.

Мина сказала, чтобы я подождал ее на заправке за углом, объяснив, что должна придумать благовидный предлог уйти из дома, – скажет мужу, что забыла купить какие-то мелочи к столу. Затем она собрала вещи Броубитера, положила их обратно в сумочку, застегнула молнию и спрятала сумку под раковиной.

– Буду ждать вас десять минут. Если не придете, я уезжаю, – предупредил я, перешел улицу и сел в машину.

Сквозь серую дымку на небе проглядывало оранжевое солнце, словно отпечаток губной помады на стеклянной дверце душа. На крыше дома стоял Шен, не отрывая от меня взгляда. Я махнул ему рукой на прощание, но он не ответил.

Глава семнадцатая

Средиземноморье, 1980–1983 годы

Мартик был единственным из «Четырех Иков», кто жил отдельно от остальных. На окраине Спаты, в небольшом каменном домике. Раньше там цвели виноградники, кипела работа, а теперь лишь птицы щебетали, выискивая насекомых в зарослях. Других соседей, кроме птиц, у Мартика не было.

Дом был крохотный, в углу – туалет и умывальник, возле печи – узкая кровать. В изножье кровати – стол с задвинутым под него стулом. Сельскохозяйственный инвентарь – коса, лопата и шиповой аэратор – сиротливо ютились в углу.

Когда в печи горел огонь, камни, из которых был сложен дом, светились. Мартик считал это главной и самой приятной особенностью своего жилища, о чем и поведал гостю, шевеля угли шипами от аэратора, отчего искры вылетали из печного отверстия, словно пчелы из улья. Гость рассматривал мерцающие блики на потолке и, как казалось Мартику, слушал его.

«Кровать маловата», – думал тем временем Мартик.

Связанные оцинкованным тросиком ноги гостя не помещались, и их пришлось устроить на столике в изножье. Руки тоже были связаны, но рот гостю Мартик решил не заклеивать. Впрочем, гость и так ничего не говорил.

– Тот, что был с пистолетом, – сказал Мартик, – это был Затик. Он инженер из Алеппо. А сам я из Стамбула. Я не так молод, как он, да и не такой умный. Да чего расстраиваться, факты есть факты.

По поводу фактов сам Мартик, по его же словам, был в некотором замешательстве, потому что одни он узнал дома, а другие уже в школе. Что такое быть армянином в Турции? Прежде всего – научиться держать язык за зубами. Язык должен быть неповоротлив, нетороплив. Неверно сказанное слово – это серьезное преступление. Например, слово «геноцид». Это прямое оскорбление чувств турок. В учебниках факты изложены по-другому. Быстрый, легкий язык назвал бы это ложью, но за такой язык можно лишиться своих родителей.

Мартик, стоя на коленях у печки, продолжал ворошить угли.

Он бросил школу и целыми днями гонял с местными мальчишками в футбол. То ли они были незлобивы, позволяя играть с ними, то ли им просто нужен был кто-то, кто мог бы стоять на воротах. Но играли они с ним честно. Однако, когда начинались потасовки, когда пахло кровью, самым страшным оскорблением было: «У тебя что, армяшки в роду?»

Стоя в воротах, Мартик часто слышал подобное. Он хотел бы избить кого-нибудь за это, хотел ненавидеть… но не мог. Он не мог винить турок за такие слова. Их не учили дома тому, чему учили его. Зато их учили в школе – учителя были проинструктированы так, чтобы ученики запоминали только нужные факты. В этом смысле Мартик оставался честен с самим собой – родись он турком, он точно так же знал бы только нужные факты. Он даже посадил бы в тюрьму собственных родителей.

К тому же ему очень нравилось стоять в воротах. Он не стремился сам забивать голы, ему больше хотелось защищать, нежели приближать победу. Он и человеком таким вырос – не столько активистом, нападающим, сколько защитником, охранителем. Именно это обстоятельство обусловило его роль в группе Акопа Акопяна – он не желал что-либо менять, он хотел сохранить.

– У меня так заведено, чтобы каждый из гостей вслух и громко повторял факты, – сказал Мартик, не отходя от печи.

Факты были следующими: турки-османы уничтожили полтора миллиона армян, начиная с 1915 года. Турки разрушили армянские памятники, выбрасывали мертвых из их могил. А их потомки продолжают начатое, усугубляя совершенные преступления фактом отрицания оных.

Когда Мартик слышал подобное от своих гостей, особенно от самых упорных и укоренившихся в своей ереси, то он, в каком-то смысле, ощущал подъем духа. Каждое признание, безотносительно к его мотивам, было похоже на спасение души. Не на воскрешение мертвых, а на их освобождение.

Однако в остальном Мартик не чувствовал особого подъема. Неприятная правда заключалась в том, что никто, кроме жертв, не обращал никакого внимания на факты. Политические и иные союзы с Турцией по всему миру росли, а отнюдь не сокращались, и даже сочувствующие армянам государства были готовы закрыть глаза на турецкую политику отрицания по приемлемой цене.

Распалив как следует печь, Мартик оставил шип от аэратора в огне, выдвинул из-под стола стул, сел на него и молвил:

– Ну, не то чтобы ты не знал этих фактов…

– Мне сказали, что меня здесь встретит Акоп Акопян и я представлю ему свои объяснения, – сказал наконец Аво.

– Что? Объяснения? – удивился Мартик.

Вообще, он нечасто разговаривал со своими гостями, но этот был особенным. Все его предыдущие гости, как один, отрицали геноцид. И от всех без исключения он получил извинения. Мартик использовал старые средства – точно такие же, как турки использовали против его народа. Так сказать, симметричный ответ. Но для этого гостя придется придумать что-нибудь новое. Он и сам-то будет побольше остальных. И кроме того – он не отрицает геноцид. Он же земляк-армянин.

– Объяснения, сдается мне, не дадут результата.

Мартик поинтересовался у гостя, что тот знает о пытках в Оттоманской империи?

Фалака – битье по ногам. Текрит – изоляция. Вырывание ногтей. Сдирание кожи. Кастрация. Вырывание глаз.

Аво снова заговорил:

– Акопян хотел убедиться, что я просто вышел из группы, вот и все. Он хотел убедиться, что я не собираюсь разрушать все его замыслы. Что я просто вернулся к своей обычной жизни.

На камнях плясали сполохи пламени, старый хозяйственный инструмент – лопата и коса – все так же лежали в углу.

Кровать эта повидала на своем веку немало посетителей. Некоторых из них Мартик привязывал к ней, но все без исключения были короче ее.

– Объяснения только мешают исследованию, – изрек Мартик. – Ничего они нам не дадут.

Довольно легко сказать, что тот, кто пытает других, – человек без закона и правил. Но что касалось Мартика, то тут все было наоборот. Он почитал правила, как никто. Его гости всегда нарушали его главное правило – никогда не думать о смерти. Любая боль, которую он причинял им, только отчасти соответствовала заслуженному наказанию. В этом плане работа Мартика приобретала несколько «канцелярский» характер. А поскольку безразличие перед лицом ужасной боли – прекрасное средство от собственного безумия, то Мартик просто обожал правила.

– У меня в Америке был друг, – заговорил Аво. – Он никогда не слышал о геноциде, да и вообще ничего не знал об армянском народе. И он проявил интерес.

– Давай без эмоций, – ответил Мартик, орудуя шипами от аэратора, – ты и сам прекрасно понимаешь, что простого интереса явно недостаточно. Ну вот возьми того же профессора из Лос-Анджелеса. А тебе известно, что в прошлом году он получил сорок тысяч долларов от неизвестного лица за выступление на собрании членов Ассоциации американцев турецкого происхождения? Или, быть может, тебе интересно узнать, что у него триста двадцать восемь студентов, и всё благодаря тому, что ты спас ему жизнь. Вот тебе и факты…

Из других своих гостей Мартик выбивал истину. Извинения и обещания. Мол, они вернутся в Турцию, убедят свое правительство признать все преступления, выплатить репарации, вернуть отторгнутые земли. Всё, всё что угодно!

Но Мартик объяснял, что этого совсем не требуется. Боль сама по себе была нужным ему результатом. Разве непонятно?

В былые времена существовал еще один способ пытки – «табутлюк», то есть гроб. Приспособление представляло собой узкую камеру размером не больше женского тела. Внутри ничего не было видно, словно в межзвездной темноте. Только человек и пространство внутри его.

Гость что-то говорил, объяснял, но Мартик не обращал на это внимания. Кровать оказалась слишком маленькой. Когда гостя привезли, его ударили по голове, а потом Мартик при помощи Затика привязал его к матрасу в области груди и бедер. На случай, если вдруг проволока не выдержит, Затик сунул свой пистолет Мартику в карман, но опасения оказались беспочвенными. Но все же этот гость отличался от других. Акопян объяснил им, в чем тут дело. Гость был предателем. Он поставил под удар весь план осуществления правосудия. И теперь Мартику придется подать пример, чтобы другим было неповадно.

Для «табутлюка» гость был слишком большим. Огромные босые ноги не умещались на кровати – лежали на столе. Мартик поискал в комнате и среди всякого хлама нашел ротанговую трость. Девяносто сантиметров в длину и два в диаметре. Он провернул ее между ладонями, словно хотел добыть огня, и посмотрел на гостя.

Некоторые просили у Мартика не смерти – они просили вернуть им обувь. Они пытались, но никогда толком не могли объяснить, зачем им нужны их собственные башмаки. Такая тяга к обуви была поистине необъяснима. Тут смешивались все пять чувств – люди пытались жевать свою обувь, трогали ее, подносили к ушам, наподобие морской раковины, рассматривали…

Своим гостям Мартик старался показать сочетание всех возможных пыток, которые довелось испытать на себе его семье и которые остались в генетической памяти.

В Стамбуле во время геноцида армян пытали в здании, которое теперь принадлежало кампусу Стамбульского университета.

Его нынешний гость угомонился после восьми часов пребывания на кровати. Он просто лежал. Такой же армянин, как и он сам. Лежал тихо и уже не пытался что-либо объяснять. Мартик бросил трость и снова подошел к печке.

Да, это был совершенно особый случай. Перед ним лежал не отрицатель. И не обманщик. Он был скорее либо трус, либо дурак. Беглец, дезертир. Один из выживших… А Акопян хотел другого. Он сказал: покажи всем пример. Наша группа должна быть сплоченной.

Мартик вынул шипы аэратора из огня. Четыре зубца раскалились и сделались оранжевыми. Он поднес длинный горячий конец бокового шипа к лицу гостя и провел им над линией бровей. Не касаясь.

– Не дергайся, – сказал он ему, – иначе будет хуже.

Затем велел:

– Ну, скажи, что геноцида не было! Представь себе, что ты турок. Иначе я не смогу ничего сделать.

Гость что-то тихо произнес. Чтобы услышать его, Мартику пришлось наклониться, отчего он почувствовал запах раскаленного металла. Однако слова гостя не были похожи ни на мольбу о пощаде, ни на молитву. Ни на попытку оправдания.

– Однажды я убил человека, – произнес гость.

Мартик ждал.

– Армянина. Он был почти что отцом для девушки, которую я любил. А я убил его.

Мартик продолжал ждать, вдыхая запах металла.

– Я толкнул его в воду. Он упал и разбил голову о камень.

– Ты хотел убить его? Не распускай нюни. Ведь просто намерения недостаточно, – сказал Мартик.

Османы загоняли армянских мальчиков и девочек в церковь, а затем поджигали здание. Поскольку многие храмы были каменными, дети, таким образом, запекались живьем. Можно представить их страдания. А потом забыть о страдании.

Мартик поднял раскаленный аэратор.

– Мои родители сгорели заживо, – сказал гость.

Прошла минута. Казалось, гость вот-вот потеряет сознание.

– Собираешься убить меня? – услышал Мартик.

– Нет, но просто так ты отсюда не уйдешь.

С этими словами он прижал шип к брови гостя, отчего место ожога немедленно вздулось, словно крапчатая корка запеченного хлеба.

Гость был слишком велик для кровати, но все равно та заходила под ним ходуном, словно под обычным человеком.

– Вот теперь ты умер, – сказал Мартик. – Ты умер здесь.

Он разрезал провод, так как понимал, что сперва гость бросится к раковине с водой, а только потом попытается напасть на него.

– Ты понимаешь, что я говорю? Ты умер здесь, ясно? Не забудь!

Освобожденный от пут, гость рухнул с кровати, словно книга с полки. Затем сунул лоб под струю воды, не прекращая орать во все горло.

Как только стало потише, Мартик, не выпуская пистолета, положил на стол деньги. Объяснил, как добраться до доков и покинуть Грецию.

– Найди судно, которое идет куда угодно, – сказал он. – Садись на него и уезжай. Теперь ты мертв.

Гость собирался с силами, чтобы встать. Он выглядел, как один из камней, из которых были сложены стены.

Боль была очень сильной, до раны невозможно дотронуться. Глаза, казалось, заплыли. Некоторое время Аво лежал на земле, где раньше цвели виноградные лозы, и думал, что окончательно ослеп. Наконец сквозь ресницы блеснул свет. Преодолевая спазмы в полуослепших глазах, Аво поднялся и, пошатываясь, побрел через помятую траву в сторону, откуда доносился запах моря.

Когда он наконец добрался до доков Артемиды, прошло часа три. Три часа непрерывных страданий. К этому времени порт ожил в предрассветных сумерках. Отовсюду слышался визг лебедок, крики чаек, ругань паромщиков. При виде огромного, содрогающегося от боли Аво невольно вздрогнули даже беззубые докеры. Он направился прямо к воде, чтобы, судя по всему, успокоить боль в глазах, но двое старых рыбаков вовремя оттащили его, чтобы он не подцепил инфекцию. Их расспросы так и не принесли результата. За несколько бумажек, найденных в кармане Аво, ему дали место в каюте пассажирского парома «Викинг Вайкаунт», который обслуживал несколько портов на греческих островах. В каюте пахло рыбой и маслом и стояли две койки, одна из которых досталась Аво. Один из рыбаков наложил ему на лоб повязку из кожи тилапии.

Поскольку в межсезонье пассажиров было немного, каюта, где был еще туалет без дверей, находилась в полном распоряжении Аво и старого рыбака. Раз в неделю рыбак менял повязку на свежую, что-то говоря при этом по-гречески. Впрочем, для облегчения боли довольно было и его заботы.

Аво провел в каюте шесть недель. Он питался лишь тем, что приносил ему старый рыбак, пока тот не снял с его глаз повязку. Аво наслаждался отсутствием боли, но вскоре, желая большего, стал пользоваться всякой возможностью выбраться из каюты. Он стоял на палубе «Викинга», опираясь на леера, и чувствовал, как влажный ветер проходит сквозь него, словно серые облака через горные вершины. В его памяти то и дело всплывали рассказы его наставника в рестлинге о рыбьей требухе как средстве утишить боль.

Из Артемиды паром шел в Пирей, потом в Милос, на Крит, в Касос и в Карпатос. Судно очень медленно продвигалось между островами, и Аво привык к неспешному темпу. Он долго простаивал на одном месте, не меняя позы и не дрожа. При этом он ощущал, как у него замедляется пульс. Аво следил за береговой линией, открытой водой, представляя античных мореплавателей; он воображал, как протекает жизнь в спускающихся к морю домишках с крышами цвета тыквы.

Прошло пять месяцев, и наступило время расчета с командой. Приближался Новый год, и в честь такого события подвыпившие грузчики били бутылки с вином.

«Викинг» пришел в порт Сития. Большая часть команды и немногочисленные пассажиры отправились на берег выпить-закусить и посмотреть на город, но Аво решил остаться на борту. Он промок и продрог на холодном ветру, но его безволосый гребень на месте брови болью не отзывался. Становилось все холоднее. Вдруг Аво вспомнил слова Мартика: «Ты умер». Только в тот момент он понял, что это действительно так.

На судне им никто не интересовался. Старый рыбак давно сошел на берег. В память вторгались призрачные воспоминания, которые, как казалось, давно были утрачены: как он еще мальчишкой прятал за щекой абрикосовые косточки; татуировка в виде петуха на одной ноге Терри Крилла, его американского наставника, и свинья на другой; лимонный запах под ногтями Мины, когда он целовал ее руки. Когда его мысли обратились к родителям, он увидел их как живых. Причуды, шуточки, обороты речи, манера держать себя – все это было настолько ярким, что Аво невольно повторял их движения: проводил языком по передним зубам, как делал отец, рассказывая анекдоты; слегка пританцовывал и поводил плечами, как делала мать, когда готовила еду…

Но что больше всего его удивляло – ощущение, что они стоят рядом и тоже смотрят на порт, на плещущие волны, на город с крышами цвета тыквы, на паромщиков, управляющих подъемниками… Вот же они, его родители, – не воспоминания, а настоящие, живые. Еще совсем недавно, год назад, он приписал бы это своей сентиментальности, но теперь он понял, что память человека питается тем же топливом, что и воображение. Правда, этого топлива в основном хватает либо для первого, либо для второго.

Аво хотел равномерно распределять свои душевные силы, хотел и помнить и воображать в равной степени отчетливо. Он подумал, что раньше его воображение питало множество жизней, поэтому, когда «Викинг» пристал в порту острова Карпатос, он уже мечтал о том, чтобы вернуться в то время, что давно позади, вернуться к Мине.

На Карпатосе он нанялся на небольшое торговое судно «Мудрец». Судно направлялось в южный турецкий порт Мерсин. Наниматель, с шеи которого свешивалось распятие, выслушал Аво, который предложил свои рабочие руки в обмен на проезд, и спросил по-английски, христианин ли он?

– На борту у нас большое количество пилигримов, что направляются в Тарсус, – пояснил хозяин. – Обычно мы ходим без пассажиров, но у нас есть каюта и для паломников, даже если паломник окажется размером с нашего «Мудреца». Поможешь нам с разгрузкой в Мерсине, и все в порядке.

Аво не стал лгать насчет своей веры (вернее, недостатка оной). Просто сказал, что он из Армении – страны, которая раньше всех народов мира приняла христианство.

Хозяин хлопнул в ладоши и воскликнул:

– Армянин, значит? У меня на борту есть человек, который ненавидит всех армян на свете. Его как-то бросила подруга-армянка в Мерсине. Тому уж лет пять будет, а он все никак не может ее забыть. Он на самом деле уже порядком надоел мне. Так что добро пожаловать на борт!

«Мудрец» возил антиквариат на продажу, и экипаж шутил, что судно, ввиду своего почтенного возраста, само прекрасно может сойти за экспонат. Аво объяснили, что судно называется шхуной, и показали, как работать с парусами на обеих мачтах. Шхуна имела гафельное, а не бермудское парусное снаряжение. Аво сделал вид, что понимает разницу. Все, что он понял, – паруса весьма ветхие, в пятнах, изодранные и небрежно прошиты. Каждый шаг Аво по палубе сопровождался треском и скрипом досок. Аво перекрестился – отчасти чтобы сойти за христианина, каковым он являлся лишь наполовину, а отчасти – из-за искреннего страха вывалиться за борт, когда паруса надул ветер, и «Мудрец» двинулся на восток.

Что же касалось пункта назначения, то Аво никогда не слыхал о Тарсусе, хотя и делал вид, будто всегда мечтал побывать там. Судовладелец с крестом на груди много рассказывал ему о городе. Год за годом он возил большое количество паломников – а почему бы и нет, ведь место рождения святого Петра находилось всего в двадцати пяти километрах от Мерсина.

Путешествие закончилось через два дня, и на второй вечер владелец «Мудреца» пригласил нескольких матросов, включая Аво, выпить в небольшой каюте под палубой. Через несколько часов морских историй сквозь шум прорезался голос одного матроса, который за весь вечер не произнес ни слова. Обдав присутствующих лакричным перегаром (кварта узо, не меньше), он возопил:

– Она ведь любила меня, черт подери!

Аво бросил взгляд на судовладельца, который подмигнул ему и тихонько засмеялся, как бы говоря: «Я же тебя предупреждал!»

– Она художница! – сообщил пьяный, и все присутствующие хором загалдели:

– Мы слышали это уже тысячу раз!

Однако пьяный возразил:

– Но не все. Я вижу здесь новые уши!

– Счастливых Новых Ушей! – сострил кто-то.

– Она настоящая художница, – продолжал матрос, ни к кому конкретно не обращаясь. – Она и живописец, и скульптор – что хотите. Как ни называйте, она это делала, и делала хорошо. Зарабатывала хорошие деньги, а я помогал ей продавать ее работы, и она сказала, что любит меня. Черт побери! Это было за несколько лет до прихода социалистов, но напряженность еще была, и однажды ее галерею разграбили. Разворошили буквально все. Видимо, она зарабатывала слишком много на своем искусстве. Эти ублюдки сделали то же самое с нашими церквями. Всем нашим святым стерли краску с лиц спиртом, а окна поразбивали. Бог им простит, но я не буду!

Судовладелец не выдержал:

– Этак у меня день рождения наступит, пока мы тебя дослушаем.

– Я – грек, – продолжал рассказчик. – А она – армянка, черт возьми! Однажды она пришла в свою галерею и видит – все разрушено. И она сказала, что нужно начинать все заново. Ее пригласили в одну церковь, чтобы восстановить поврежденные фрески. Она стала делать святым новые лица. Именно там мы с ней и познакомились. Я работал волонтером, помогал разгребать завалы. И мы полюбили друг друга! – закончил матрос и зарыдал.

Пока он плакал, никто не осмеливался шутить и смеяться. Но и жалость казалась здесь неуместной. Поэтому некоторое время все остальные пили и курили. Каждый успел выпить по четверти бутылки, пока их товарищ успокоился.

Несчастный любовник продолжил свою историю:

– В итоге мы стали жить вместе. Стали работать. Она делала потрясающие вещи. Нам удалось продать пару ореховых стульев, выдав их за подлинные «Георг Первый». Одному коллекционеру работ Дега очень понравилась ее маленькая медная балерина. Он даже разницы не заметил. Я даже не могу назвать это подделкой – настолько красиво все она делала. Кажется, ее работы только улучшали оригинал. Мебель, книги, колода карт – она даже из чернильного пятна могла сделать подлинник. Но потом она заявила, что уезжает в Мерсин, и так и сделала. А я раз в полгода езжу туда, чтобы увидеть ее. Покидая Афины, она сказала мне, что хочет быть подальше от греков. Но настоящую причину я понял позже – она никогда не испытывала ко мне тех же чувств, которые я испытывал к ней. Она знает толк в подделках, но я даже не догадывался, насколько хорошо. И любовь ее оказалась подделкой, я уверен в этом. А ведь это вам не стул и не статуэтка. Это большой грех.

Все выпили. Когда заговорил Аво, на него из-за бутылок разом устремилось несколько взглядов. До этого его голос слышали едва лишь двое.

– А она занимается паспортами, визами, бро?

Пьяный фыркнул:

– Кто ты такой? Что с твоим лицом? Ты что, был здесь все это время?

– Он армянин, – отозвался судовладелец, отпивая из бутылки.

– Насрать мне на армян! – крикнул пьяный, но без сердца, поэтому Аво даже не обиделся.

– Так она живет в Мерсине? – спросил он. – Как ее зовут, бро?

– Бро? – пробормотал пьяный.

– Ее зовут Ками, – сказал Аво хозяин. – Мы слышали эту историю столько раз, что я смогу отвести тебя к ней даже с завязанными глазами. Как только пристанем, я отведу тебя, если захочешь.

– Только смотри, не влюбись в нее, – добавил пьяный.

Аво показалось, что он хотел еще что-то сказать, но вместо этого матрос опять заплакал, вытирая слезы рукавами сидевших рядом.

Вечеринка подошла к концу. Все разошлись по каютам, а наутро «Мудрец» уже швартовался в Мерсине.

Аво, должно быть, был единственным на свете армянином, который уехал в Америку, чтобы прятаться, а в Турцию – чтобы искать.

Мерсин был южным портом на турецком Средиземноморье и располагался в шестистах километрах к западу от Анатолийской Армении, как она называлась во времена геноцида, но факт оставался фактом: Аво находился в Турции. И хотя у него не было времени почувствовать родственную ностальгию или ощутить реющие в воздухе флюиды причиненного некогда страдания, он все же помянул Ергата и его рыжеволосую Сирануш, когда работал вместе с остальной командой, разгружавшей мебель, что должна была отправиться на рынок. Наконец последний стол был погружен в автомобиль, и работа Аво была окончена – равно как и его морская жизнь. И хотя Аво согласился работать бесплатно, судовладелец с крестом на груди на прощание сунул в карман его рубашки несколько свернутых купюр.

Деньги Аво потратил на донер-кебаб в кафе на улице Сокак, 5706. Ел он не спеша. Через дорогу у витрины магазина он увидел женщину с апельсином в руках. У женщины были длинные белые волосы, а почти вся ее одежда была пошита из коричневой кожи. Женщина разговаривала с каким-то мужчиной, одновременно впиваясь ногтями больших пальцев в апельсин, с которого на землю спиралью падала кожура.

Закончив разговор, женщина столкнула ногой очистки в сточную канаву, в несколько приемов съела апельсин, сполоснула руки водой из фляжки и направилась в магазин.

Аво последовал за ней, но, к своему удивлению, обнаружил, что попал не в магазин, а в настоящую художественную галерею с картинами в рамах и причудливыми металлическими инсталляциями, что находились в самом центре помещения, огороженные веревкой.

Женщины нигде не было видно.

Лестница в самом конце помещения привела его в уставленную книгами комнату-студию. Женщина повесила на плечики свою коричневую куртку и посмотрела на вошедшего Аво, словно на ущербную скульптуру, требующую реставрации. Он спросил по-армянски, не Ками ли ее звать, на что женщина отозвалась:

– Такое лицо у вас от рождения? Или вас так отделали в прошлый раз, когда вы вломились в дамскую спальню?

Аво закрыл лицо обеими руками и засмеялся, и Ками поняла, что последний раз он смеялся очень давно. Она попросила подождать ее внизу.

В галерее внимание Аво привлекла одна картина. Он не мог поверить, что пропустил ее, когда шел к лестнице. Это был портрет в сине-зеленых тонах, изображавший женщину в платье с длинными рукавами. Одной рукой женщина прижимала к лицу носовой платок, а другой поддерживала локоть. Длинный нос ее отбрасывал зеленовато-голубую тень, что делало лицо одновременно сердитым и торжественным. Она так сильно напоминала Мину, что Аво прикрыл рукой подбородок.

– А, вы нашли Аветисян. Мне кажется, что армян прямо-таки притягивает друг к другу, – сказала Ками, спускаясь по лестнице.

– Это подделка? – спросил Аво.

– Знаете ли, вы мне сейчас напомнили ту скотину, на которую я наорала несколько минут назад. С подделками покончено давным-давно. Все, что вы тут видите, – подлинники.

Аво был несколько смущен поведением женщины, но когда она вышла к нему, затянув волосы точь-в-точь, как это делал Терри Крилл, он успокоился настолько, что смог сформулировать цель своего визита. Он хотел бы вернуться в Армению после многолетнего отсутствия. Он будет пробираться на родину через Турцию, и ему нужны документы для перехода границы. А Ками, как он слышал, как раз может ему в этом помочь.

Женщина даже не спросила его, откуда он вообще взялся, как попал в Мерсин. Она ни о чем не спрашивала. То ли из-за своего вольного артистического духа, то ли из-за общей культурной реальности, то ли из-за опасной наивности… Аво не мог сказать определенно. Он восхитился тем, с какой легкостью Ками повернулась и, сделав ему знак следовать за ней, направилась к телефону, попутно объясняя, что в мастерской всегда требуется физическая сила для работы с довольно тяжелыми произведениями искусства, которые то привозят, то забирают заказчики. При этом нужна не просто сила, но еще и аккуратность. К тому же, добавила она, хоть денег много тут не заработать, этого будет вполне достаточно, чтобы пересечь всю страну. Рядом с галереей имеется квартира, которую он может снять наполовину дешевле, чем любую другую в городе. Еще Ками добавила, что будет очень признательна Аво за то, что он сможет помочь ей.

– А вот когда вы заработаете достаточно денег, – закончила она, – я сделаю нужные бумаги.

Согласился бы Аво на это, знай он сразу, что ему придется провести в Мерсине целых два года? Время, как и газ, казалось, приняло форму предоставленного ему сосуда, но эти два года с Ками пролетели куда быстрее, чем те же два года с Терри и уж тем более быстрее часов, проведенных в доме Мартика.

Его работа по большей части была довольно однообразна: погрузка и разгрузка машин, переговоры с недовольными художниками и покупателями. Но Аво гордился тем, что ему удавалось сочетать свою силу и аккуратность при обращении с произведениями искусства (и это, кстати, напомнило наставления Терри о поведении на ринге с соперником). Он восхищался талантами Ками – принесут ей, к примеру, статую кота с отбитым ухом, а через пару недель заказчик забирает свое сокровище с целым ухом – каждая шерстинка на месте. Ему нравилось, как настойчиво она изучала объект реставрации – крутила его так и сяк, чтобы понять все в деталях; как тщательно изучала смысл каждого мазка на картине, едва не прижимаясь лицом к холсту. Он любил просто так поболтать с Ками, отпуская шуточки – например, он утверждал, что у его отца на родине были точно такие же желтые панталоны, как и у танцора на полотне. Все это было довольно глупо, зато заставляло Ками смеяться, отчего в комнате становилось как-то светлее. Она тоже могла пошутить – например, когда Аво сказал, что у него были такие же длинные седые волосы, как у нее, но он сбрил их, она тут же ответила, что подумывает об этом.

Аво общался с посредниками – хорошо одетыми людьми в очках, молодыми и старыми. Они вели себя вежливо, если не сказать – жалостливо, когда спрашивали про шрам, но Аво отвечал, что лучше вернуться к теме искусства. Ему и в самом деле нравилось изучать искусство, хотя в голове все равно мало что оседало. Это, конечно, было связано со странной, непонятной дружбой, которая завязалась у него с Ками, – дружбой временной, что оба знали, но оттого честной и открытой, дружбой, которую нельзя было ни понять, ни объяснить. До этого самым близким его другом в этом смысле был Терри Крилл, только Аво никогда не заговаривал с ним о своих планах на отъезд. И одной из положительных сторон его встречи с Рубеном было то обстоятельство, что он был избавлен от необходимости прощаться с Терри.

Хотя Ками ни разу не задавала ему вопросов о его прошлом, через несколько месяцев они знали друг о друге все. Ками подробно, ничего не утаивая, рассказала историю о своих отношениях с тем самым греком, с которым Аво познакомился на «Мудреце», а Аво, в свою очередь, поведал ей о смерти своих родителей и еще много историй: о похождениях с Терри Криллом в Америке, о Гиле, а главное, о Мине – причине его желания вернуться домой.

Однажды во время работы по оформлению очередной выставки Ками вдруг присела на ступеньку и сказала:

– Ты-то еще молод, а вот я дожила до тех лет, что уже не могу не думать о том наследии, которое оставлю после себя. Это горько и слишком сентиментально, но это так. Никак не могу отделаться от этих мыслей.

– Но ты даешь художникам пространство для самовыражения, – отважился сказать Аво.

Ками буркнула что-то одобряющее, но тут же отвернулась от него и снова принялась за работу, показав, что разговор на эту тему завершен.

С тех пор Аво постоянно ломал себе голову над вопросом – как правильно нужно было ей ответить? Он сразу заскучал по Мине, наследие которой было связано с ним, а его – с нею. Наследие имеет общую с другими природу, рассуждал он, а поскольку Ками была неразрывно связана с художниками, то он и дал ей такой ответ.

Возможно, Ками и сама понимала суть проблемы, потому что стала говорить исключительно о своей матери. Матери было около восьмидесяти лет, и жила она в доме в апельсиновой роще, что в двадцати километрах от Мерсина. Но при этом, несмотря на такое смешное расстояние, мать и дочь могли не видеться годами.

– Наверное, следует съездить повидаться с нею, – повторяла Ками.

Когда она спросила Аво, думает ли он, невзирая на молодость, о своем наследии, напрашивавшийся ответ смутил его. Тем не менее, к его собственному удивлению, он не захотел лгать и, не скрываясь, вывел на свет тот образ самого себя, о котором давно уже забыл и в который некогда верил.

– Знаешь, – сказал он, – я всегда хотел быть поэтом.

– Мне кажется, ты был бы великим поэтом, – ответила Ками.

– Правда?

– Ты объездил мир. Разве в путешествиях ты не собирал материал?

Вскоре после этого разговора некий коллекционер привел в галерею своего сына-подростка, который хотел познакомиться с «поэтом». У мальчика было несколько публикаций в школьном литературном журнале, и он попросил Аво разрешения ознакомиться с его работами. Аво посмотрел на первого всамделишного поэта, которого когда-либо видел, и сказал что-то вроде: «Конечно, конечно».

– Мне показалось, он едва не сломал тебе мозг, – потом пошутила Ками.

И все-таки, как быстро летели эти годы? Поразному. Иногда тянулись, иногда летели. Он испытывал боль, но отнюдь не душевную. В свое время он повредил себе плечо – дело было в Толедо, а потом еще в Ньюарке, – и теперь сустав норовил выскочить из суставной сумки, стоило перетащить какой-нибудь тяжелый арт-объект. По его позвоночнику простреливали странные электрические разряды, и ему приходилось минут по десять прятать голову под темным покрывалом.

Иногда Ками приглашала его на какую-нибудь выставку, куда направлялась в компании друзей, иногда – на обед или в кино, и скоро Аво стал известен в ее кругу как «молодой поэт со шрамом». Однажды его познакомили с редактором местного информационного бюллетеня по культуре, и тот попросил прислать стихотворение для печати. Аво сказал, что подумает. Ему не хотелось посылать то, что было в его записных книжках. Ему казалось, предложение требовало нового стихотворения, а создание нового требовало времени.

На следующий день Ками подарила ему записную книжку с надписью: «Отсюда начинается твое наследие».

Однажды – уже под конец пребывания Аво в Мерсине – Ками прикатила к галерее два велосипеда. Вместе с Аво они выехали на окраину города и остановились в апельсиновой роще.

Он пошел следом за ней по пыльной тропе между деревьями. Из листвы выглядывали плоды, напоминавшие круглые лампочки. Ками показала на высокое дерево и попросила сорвать для нее один апельсин.

Аво рассказал ей о Мине и лимонном дереве у горнолыжного подъемника, но Ками сказала:

– Нет, это не лимоны, это апельсины.

Она не была ему ни любовницей, ни теткой, ни двоюродной сестрой – она была другом, а это самая святая любовь в мире. Аво протянул руку и сорвал плод, переспелый до черноты.

– Этот? Ты уверена?

Ками взяла апельсин и очистила его. Маленькие треугольнички мякоти на разорванной кожуре…

– Моя мать живет вон там, – сказала она, показывая на дом в конце рощи. Идти за ней до дверей было не нужно – Аво остался ждать среди деревьев.

В конце концов Ками отдала ему поддельные документы для перехода границы, и они долго держали друг друга в объятиях. И это казалось веселым…

Его дружба с Ками отделила Аво от потока его жизни. Он сам так думал. Ее имя навсегда осталось запечатанным в его устах и никогда не должно было вырваться на волю. Но все же Ками была важна для него. За много лет до встречи с ней он видел жестокость и сам был жесток. К концу своего пребывания в Мерсине он понял, что Ками просто изменила направление потока. Без этого понимания он потерпел бы фиаско, вернувшись к Мине, так как никогда бы не сумел любить ее правильно.

Глава восемнадцатая

Кировакан, Армянская ССР, 1983 год

Мина решила, что завтра отведет детей на горнолыжный подъемник. Его было хорошо видно с крыши их дома, и двухлетняя Араксия с любопытством показывала пальчиком на движущиеся сиденья. Дочь казалась Мине старше своих лет – здоровенькая и разговорчивая, она была готова к покорению вершин. Девочка указывала с крыши на горы и, как положено армянке, говорила: «Масис» – здесь так называют Арарат.

Два года…

Мина крепко прижала дочку к себе и сказала: «Я так сильно люблю тебя, что готова съесть!» Девочка засмеялась, прикрывая рот обеими ладошками, как будто у нее был совсем маленький запас смеха и она старалась побольше сохранить в себе. Так же было и с едой – оставшиеся кусочки Араксия долго и тщательно пережевывала. Иногда Мине казалось, что ее дочь научилась чувствовать страх стариков, боявшихся потерять последнее.

Мина не подпускала ее слишком близко к ограждению крыши – либо усаживала в кресло посередине, либо позволяла побегать вокруг стола для игры в нарды. Да – она учила Араксию играть. Внимание ребенка трудно удержать дольше чем на два броска костей, но и это уже неплохо. Перерывы в игре давали возможность побегать-походить вокруг стола, размять ноги и руки, поболтать о том о сем. Глядя на окрестности, мать и дочь указывали друг другу разные удаленные места: вот железнодорожный вокзал, вот центральная площадь, вот церковь, а там – обметанные снегом горы.

– В горах есть деревня, – говорила Мина дочке, – в этой деревне постоянно идет дождь, почти каждый день. А видишь снег наверху? Там катаются на лыжах, и там есть старый горнолыжный подъемник.

Мина сдвинула ноги вместе и, опираясь на воображаемые палки, изобразила, как катаются на лыжах. Она наклонялась то влево, то вправо и издавала звуки, какие производят лыжи, скользя по снегу. Араксия закрыла рот ручками и затряслась от смеха.

Завтра, решила Мина, завтра прямо с утра она отведет на гору дочку и детей сестры. Если бы не вечерний концерт, то можно было бы отправиться туда и сегодня. Снег тает раньше времени. Январь, а столько прогалин.

Она устала изображать лыжника и, показав, что утомилась, плюхнулась на стул.

– Талин, – сказала Араксия.

– Да, верно! Сегодня мы с тобой пойдем и посмотрим, как она танцует и поет. Хочешь увидеть ее на сцене?

Араксия так сильно кивнула, что у нее клацнули зубки. Она снова засмеялась и прикрыла рот.

Нужно было возвращаться в квартиру. Скоро с работы вернется Галуст, и времени, чтобы пообедать и собраться на концерт, оставалось совсем в обрез. К тому же Мина еще не успела нарезать капусту для борща. Ну, не страшно. Днем она приготовила лаваш и хумус для свекрови и дочки. Есть баклажан и лимон. Так что все просто. Галуст сможет перекусить и этим, пока варится суп. Нет никакой нужды уходить с крыши вот прямо сейчас.

– Масис, – сказала Араксия, показывая в северном направлении.

Мина взяла дочь за руку и повернула ее к западу.

– Нет, Масис находится там, – сказала она. – Далеко-далеко. Масис куда выше этих гор. Когда-то он находился на нашей территории, но потом граница отодвинулась [18].

Девочка посмотрела в сторону западного горизонта и сказала:

– Нет, наши горы выше!

«Это обман зрения, перспектива, – подумала Мина. – И как же родителям удается объяснить это детям?»

Они еще раз прошлись вокруг стола и сели за нарды. Араксия бросила кости. Мина стала показывать, как правильно переставлять фишки. Но девочке больше нравилось бросать кости, чем возиться с фишками. Она еще раз бросила – ей уже было известно, как бросать, чтобы кости оставались на доске.

– Ого! Вот это да! – то и дело повторяла Мина.

Январь, а снег уже тает… Она надела на дочку пальто и шарфик, но сама чувствовала себя уютно и в одном свитере. Сможет ли она припомнить еще такую же зиму?

Хотелось бы… Может быть. Или – нет.

Ее сестра утверждала, что ничего не помнит из того, что было до рождения детей. Мина не обращала на это внимания, но теперь начала понимать, что та имела в виду: перспективу, как с горами. У художников – оптический обман. Теперь она и сама помнила все меньше и меньше о своей жизни до рождения дочки. Нет, конечно, ничто никуда не исчезало, во всяком случае полностью. Напоминает тающий снег – он сходит не весь сразу, а постепенно, пятнами. Например, Тигран и его жена всегда приглашали ее к себе на обед. Жена Тиграна была прекрасной кулинаркой – в молодости она работала на кухне консульства в Ереване. Но теперь Мина не могла припомнить ни одного блюда, что подавались на стол, они слились в ее сознании в одно сплошное пиршество. Также она не могла вспомнить ни одного разговора, которые велись за столом. Из всего осталась лишь любимая шутка Тиграна, он повторял ее вместо молитвы: «Благодарю Тебя, Господи, что позволяешь такой старой обезьяне, как я, сидеть за одним столом с гениями!»

Может, после одного из таких обедов Тигран показал ей «Доказательства» Ширакаци? Нет, тогда было начало дня – она помнила, как утренняя тень падала на страницу. Тигран повел ее на прогулку в лес, объяснив, что там можно найти византийские и средневековые ценности.

Мина здорово комплексовала из-за своего покатого подбородка и похожего на птичий клюв носа. Но в обществе Тиграна она чувствовала себя превосходно. Он называл ее гением, и она верила в это. Ну, или в то, что он сам в это верит.

Да, именно в тот день он вытащил из-под полы пальто эту самую книгу – «Доказательства» Ширакаци. На протяжении сотен лет эта книга переходила от мастера к лучшему ученику. И теперь Мина была первой девушкой, которая листала эти страницы. Старый Тигран выбрал ее.

– Еще один подарок для девушки со многими дарованиями, – торжественно произнес он.

Они шли в тени высоких лиственниц и сосен. Потом опять было солнце. Юная Мина была преисполнена благодарности. Она слушала запрещенную иностранную музыку, а ее сестра напевала мелодию Wouldn’t it be nice [19] с любимого альбома Pet sounds так часто, что их родители были уверены: она сама ее придумала; но потом, выйдя замуж за члена КПСС, сестра выбросила все свои пластинки на помойку. Она, Мина, была еще невинна, вокруг нее была Армения, и вот ведь какое дело – она, видно, оказалась в ловушке ощущаемой ею свободы. Шагнула к старику Тиграну, зарылась в его пиджак и изо всех сил поцеловала учителя в губы. А затем стала стягивать с себя рубашку.

– О! – произнес Тигран, одним восклицанием показав всю эфемерность ее фантазий.

Ей сделалось стыдно, и она бросилась бежать. Только окончательно выбившись из сил, она присела на поваленное дерево. Теперь ее поступок казался глупым, излишне драматическим, даже непристойным. Мина испугалась, что после этого Тигран вообще никогда не будет с ней откровенен и близок. Или еще хуже – отберет книгу и отдаст другому ученику, самому суровому и самому мрачному мальчику, которого она знала с детства – но так и не узнала за всю свою жизнь.

Плакать она не плакала. Просто послюнила палец и стала перелистывать страницы. Что могло быть прекраснее старинных математических выкладок? Снова и снова перечитывая древние строки, она наконец услышала шаги Тиграна.

– Я тоже был молод, – заговорил он, – и невоздержан в том, что касалось проявления чувств. И вот однажды я точно так же поцеловал свою родную сестру.

Учитель присел рядом.

– Вы… поцеловали сестру в губы?

– Да. И я был практически уничтожен. Так что ничего не оставалось, как собрать чемодан и ехать в Москву. Пережитый мною позор навсегда изменил мою жизнь. С сестрой я увиделся только лет двадцать спустя. Я было бросился к ней, чтобы обнять, но тут мы оба чуть не лопнули со смеху. Прямо на глазах у всей семьи – собралось десятка полтора или даже больше. Мы пожали друг другу руки, и аж побагровели от смеха, который так и рвался из нас. И до самого ее последнего дня, здороваясь, мы всегда пожимали друг другу руки. Никто не понимал, что же такое на нас нашло, но смеялись все.

Тигран поднялся с бревна и отряхнул брюки.

– Этот наш смех стал для меня чем-то вроде отметины, воплощением нашей любви. Понял бы я это с самого начала, не уехал бы в Москву. Я бы не потерял эти двадцать лет. Мы могли бы чаще пожимать друг другу руки и лопаться от смеха.

Тигран был так ласков и заботлив, что Мина почти забыла о своем поступке. Как будто он подарил ей способность забывать, что она считала проявлением доброты с его стороны. А сам он был готов забыть о ее глупости, но не забывал о ее гениальности.

Теперь, наблюдая, как дочка кидает на доску кости, Мина совсем не воспринимала себя как гения. Он была так далека от всего этого.

Неудивительно, что Аво пожалел ее! Ничего странного в том, что он сымитировал свои чувства к ней, что бросил ее, не попрощавшись. А она все эти годы принимала жалость за любовь.

Мина взялась пальцами за подбородок.

После разговора с Рубеном на своей свадьбе Мина выбросила ставшую ненужной карту Америки – совсем как ее сестра выбросила свои музыкальные записи. Но одной лишь карты оказалось недостаточно. Мина выкинула множество книг со стихами, фотографии, вырвала и сожгла из своих дневников десятки страниц. Даже приглашение на турнир с Эйфелевой башней на открытке полетело в печку. Как-то раз Галуст, войдя в квартиру, потянул ноздрями: «Э, а что у нас сгорело?» Мина выкрутилась – плов, мол, подгорел.

Все, что у нее осталось, – подарок Тиграна, который он сделал ей в тени лиственницы. Иногда она гладила золотой обрез книги, вдыхала запах бумаги трехсотлетней давности. Ее палец скользил вдоль строк с формулами, словно по древним окаменелостям.

Галуст посоветовал ей отказаться от ведения кружка по нардам, чтобы оставалось больше времени на семью. Она послушалась, но это обстоятельство сильно удручало ее, ведь она лишилась учеников. В отличие от предыдущих владельцев книги у нее уже не было возможности передать ее по традиции лучшему из лучших. Мина окунулась в ведение домашнего хозяйства.

В тот день, когда она узнала, что беременна, книга Анании Ширакаци тоже должна была отправиться в огонь. Она в последний раз перелистывала страницы и потеряла счет времени. И тут на кухне появился Галуст. Неужели он все это время был дома? – ужаснулась Мина. Он вошел и, увидев у плиты уткнувшуюся в книгу жену, воскликнул:

– Любовь моя, книжная душа, что ты сейчас читаешь?

Он попытался поцеловать Мину, отчего его каблуки слегка оторвались от пола, но, как всегда, промахнулся и вместо губ попал в подбородок.

И тут Мина расплакалась. То есть расплакалась и рассмеялась одновременно, в той некрасивой манере, за которую ее всегда упрекали. Но Галуст, не разжимая объятий, шутил. Говорил, что и не знал, какой у его супруги чувствительный подбородок. Сказал, что в следующий раз будет осторожным. Что он любит ее. По-настоящему, а не по расчету.

Мина знала, что больше всего на свете Галуст боялся упустить свой шанс стать отцом, и она наслаждалась этим мигом – мигом, когда она могла навсегда изгнать из него этот страх.

Он заметил, как изменился ее взгляд, и сказал:

– Бог с ней, с книгой! Если тебе нравится, читай, это не мое дело!

Вот тогда она и произнесла:

– Ты скоро станешь отцом.

Галуст наклонился и приник щекой к ее животу. А потом взял ее за руки. И они стали танцевать прямо на кухне. Танцевать не как супруги, чья семейная жизнь началась без любви, а как самые настоящие любовники.

Мина больше не могла хранить в себе эту тайну. В середине беременности она рассказала мужу, что книга – это подарок Тиграна.

Галуст попросил подержать книгу в руках. Они вместе разглядывали ее, восхищаясь ее древностью и ценностью.

– Зачем сжигать? – удивился Галуст.

– Понимаешь, – объяснила Мина, – это может звучать глупо, но у меня такое чувство, будто эта книга олицетворяет собой последнее, что осталось от моих прошлых бед и неудач. И мне хочется поскорее избавиться от нее, пока не родился ребенок.

– Хочешь, я разожгу печь, – предложил Галуст.

Готовность мужа заставила ее передумать. Мысль о том, что одно лишь мгновение может стереть целые века, показалась ей невыносимой. Какую бы боль ни причиняла ей книга, все равно оставалась смутная надежда, что эта боль может принести пользу. И она предложила:

– Может, мы продадим ее? А деньги потратим на ребенка. На его жизнь.

Еще по своей старой службе в Ленинакане Галуст помнил одного человека, державшего подпольный магазин. Этот человек покупал и продавал всякие редкости и имел контакты даже с зарубежными клиентами и поставщиками. В основном он интересовался коврами, посудой и тому подобным, но не отказывался и от антиквариата.

На следующий день они сели в поезд и направились на запад. В дороге Мине сделалось дурно, и Галуст дал ей свою шляпу вместо пакета. Ее вырвало. На станции Галуст пошел к фонтану и, напевая себе под нос, чтобы скрыть смущение, выстирал шляпу.

Дома у торговца все стены были увешаны картинами, оправленными в дорогие рамы. Среди пейзажей преобладали горы и реки с пасущимися на берегах лошадьми. На единственном свободном месте Мина заметила странное пятно – судя по всему, раньше тут висело распятие.

Едва Галуст и Мина вошли в переднюю с антикварными статуэтками из золота и серебра, их встретил кот, который, выгибая спину, потерся о ноги Мины. Вслед за котом появился и знакомый Галуста. У него было большое, прямо-таки необъятное лицо – Мина ни разу в жизни такого не видела, а челюсти громко щелкали при каждом слове.

– Если вам что-нибудь понравится, сразу скажите, чтобы я успел поднять цену, – пошутил хозяин.

Кот последовал за всей компанией в задние комнаты. Хозяин отодвинул ширму, открыв большой стеллаж с коврами. Мина присела на корточки, чтобы погладить кота, а когда выпрямилась, Галуст уже протягивал книгу торговцу. Тот закрепил на лбу специальную лупу и стал изучать чернила. Затем вышел из комнаты с другой книгой, на вид столь же древней, и стал рассматривать оба экземпляра.

Наконец он поднял голову и посмотрел на Галуста, даже не потрудившись вынуть лупу из глазницы. Звучно захлопнул обе книги и сказал:

– Вас обманули.

– Это так… – начал было Галуст, но Мина наступила ему на ногу, заставив молчать.

– Я не утверждаю, – сказала она, – что этот экземпляр и есть настоящий Ширакаци пятого века. Скорее всего, это копия семнадцатого столетия. Но даже если это и так, она не теряет своей стоимости и ценности. Книга вполне может быть бесценной.

– Бесценная или ценная – для меня это синонимы, – проворчал торговец, наклонив голову так, что лупа сама свалилась в карман его рубашки. – Пятый или семнадцатый век – это история. Эта же… Чернила, которыми она написана, – турецкие. Вряд ли они старше вашего почтенного супруга.

Кот снова потерся о ноги Мины, но она оттолкнула его. Должно быть, она изменилась в лице, потому что Галуст спросил, не нужна ли ей снова его шляпа. Мина отрицательно мотнула головой. Потом посмотрела на торговца и спросила, уверен ли он в своих словах. Не может ли он – и пожалуйста, на этот раз повнимательней – проверить еще раз?

Мужчина скривил свое широкое лицо. Но поскольку в магазине больше не было посетителей, а может, потому, что его с Галустом связывала какая-то общая, неизвестная Мине история, но, скорее всего, окинув взглядом живот Мины и мокрую шляпу ее мужа, прикинув, сколько ей пришлось вытерпеть, чтобы узнать правду, согласился.

Он снова вставил лупу в глазницу и склонился над книгой. На этот раз он возился с ней значительно дольше, и даже принес для сравнения Библию, географическую карту и что-то, напоминавшее отрывок какого-то стихотворения.

– Я сожалею, – вынес он вердикт.

«Сожалею!» – подумала Мина. Сожаления много значат для армян. Но в тот момент она даже и не знала, что на это сказать. Сожаления лежали перед ней – подделанная книга.

– Не стоит сожалений, – молвила Мина. – Кстати, – обернулась она уже в дверях, – вам, случайно, не попадалась коллекция разноцветных кубиков для игры в нарды?

Но хозяин только вздохнул. С сожалением.

Вскоре она раздалась вширь. По утрам сестра приводила к ней племянника и племянницу. Ангелочки массировали ей опухшие ступни, а сестра заваривала чай, резала хлеб, выкладывала на стол сыр и соленые огурцы. Так было каждое утро. Еда и смех. Мина непрерывно разговаривала со своими неутомимыми массажистами – но только о будущем. Вагану исполнилось одиннадцать, и он хотел стать пилотом. Талин было семь, и она мечтала стать певицей. Девочка пела, и ей аплодировали. Мина очень любила такие утренники.

Когда на свет появилась Араксия, Мина уже настолько влюбилась в свою семью, что мысли о фальшивке почти не приходили. Но оставшаяся трещинка в сердце иногда становилась чуть шире. Обычно это происходило по ночам, когда дочка спала. Вспоминая историю с подделкой книги, Мина размышляла, знал ли Тигран об этом изначально и просто выдумал всю эту историю, или же его самого обманули. Если бы оказалось, что Тигран знал о подделке, думала Мина, то такой подарок был бы даже дороже, поскольку с его стороны это было бы попыткой помочь ей поверить в себя. Но что, если его поощрение само по себе было такой же фальшивкой, как и сама книга? Трещинка в сердце то становилась шире, то сужалась, и то и то причиняло боль, так как Мина уже никогда не могла узнать правду. А правда либо разбила бы ее сердце, либо исцелила навсегда.

Стоило ей подумать о Тигране, как следующая мысль была об Аво. Его притворные слова о любви оказались самой жестокой ложью. Ей снились дурацкие сны, в которых она относила сердце Аво в мастерскую оценщика, чтобы тот проверил его при помощи своей лупы. Она сожалела, что у нее не было желания поверить в такую юную, сумасшедшую и нетерпеливую любовь.

Но также ей хотелось, чтобы после всех этих лет она могла бы наконец перестать сомневаться в правильности своих догадок. Когда она думала о том, что Рубен солгал ей, то ли из зависти, то ли из ненависти, а любовь Аво была и есть самая настоящая, – для нее это были светлые мгновения.

Впрочем, теперь это все неважно. Все осталось в прошлом. У нее есть дочь, есть чудесные племянники, великолепные семейные завтраки, во время которых можно болтать о чем угодно, кроме прошлого.

Ее дочери уже исполнилось два года, но да – она выглядит старше. На дворе январь, они бросают кости на крыше дома. Красные грани, белые точечки. Интересно, как много из этих утренних чаепитий запомнит Араксия? Вот бы побольше, думала Мина. Сегодня вечером они отправятся на концерт Талин. А вон там, на горных склонах, среди заснеженных лиственниц и сосен то и дело проносятся лыжники. Завтра она с детьми обязательно пойдет к подъемнику.

– Ну что, пора домой? – позвала она дочку.

Скоро должен вернуться с работы муж, а она еще не порезала капусту в борщ. И то, что Галуст будет сидеть голодный, сильно ее расстраивало.

Глава девятнадцатая

Кировакан, Армянская ССР, 1983 год

Галуст последний раз полюбовался на свой наградной значок в лацкане пиджака. Значок был золотым, с перламутром. Он придавал его работе в бюро по переписи населения некоторую солидность. А деятельность Галуста заключалась в заполнении форм фамилиями, именами и цифрами, что занимало весь рабочий день.

Тем вечером Галуст торопился домой – должен был состояться концерт, там выступала его племянница Талин.

Жена называла Галуста «гражданским механиком», поскольку имена и цифры, что он заносил в графы отточенным карандашом, казались ей винтиками и гайками Истории, и от него требовалось закрепить все, что нужно, на месте.

Значок говорил о многом. Каждое утро Галуст спускался в лифте с верхнего этажа самого высокого дома в Кировакане и шел через центральную площадь в сторону здания горисполкома. Прохожие по пути бросали взгляды на его лацкан, и Галуст это хорошо замечал. «Вот он, – казалось, говорили эти взгляды. – Вот он, наш будущий городской глава!»

Еще один взгляд в зеркало. Стрелка часов дошла наконец до той цифры, что позволяла уже бежать домой, – успеет еще пообедать перед концертом. На рабочем столе Галуста стояла фотография – дочь и жена. Дочке на фото два годика, а подбородок уже совсем материн – такой крутой, что кажется, будто нижняя губа свисает с лица. «Словно красавица-рыбка», – думал Галуст. Он так и звал дочку – «дзук», что поармянски означало «рыбка».

«Рыбка, рыбка, рыбка моя», – вертелось у него в голове, пока он упаковывал в чехол пишущую машинку. В этот момент в дверь раздался стук.

– Извините!

Галуст подошел и быстро запер дверь на замок.

– Учреждение закрыто! Приходите утром.

Он немного лукавил – до конца рабочего дня оставалось еще пять минут. И это лукавство как-то не вязалось со значком на его лацкане. Тем не менее Галуст простил себе это небольшое отступление от правил, ибо прекрасно помнил все хвалебные речи, сказанные в его адрес уже в Кировакане. Он действительно наладил работу местного бюро и получил этот значок, который обеспечит его будущее продвижение.

Он затаил дыхание, надеясь, что посетитель за дверью не окажется чересчур настойчивым. Любой неосторожный звук, и работы до позднего вечера не избежать.

За дверью царила тишина. Для пущей безопасности Галуст сосчитал про себя до ста. На счете «девяносто» он взял со стола пишущую машинку, сложил ее в красивый синий кейс с золотыми застежками, которые очень шли к его значку. Затем подошел к двери и высунулся наружу.

Никого. Скрипнув дверью, Галуст вышел из здания на площадь. Путь его пролегал мимо старого памятника Кирову, который так не любила Мина. Если она выходила встречать мужа, то всегда шла вдоль домов, лишь бы не проходить мимо памятника. Галуст не спрашивал почему. Он не хотел беспокоить ее вопросами и отгонял от себя мысль, что ему может не нравиться какая-то черта характера его жены, пусть даже самая эксцентричная.

Любовь. Галуст не боялся любить. Когда его переводили в Кировакан, коллеги шутили, что ему – такому чувствительному и беззащитному – придется в этом городе в самый раз. Он смеялся вместе со всеми, но для него было вопросом, как же так получилось, что он, далеко уже не юноша, превратился в безнадежного романтика. Он не любил свою первую жену, и ему было жаль самого себя, что он столько лет прожил с ней. Они обошли, наверное, всех врачей Армении, но никто так и не смог объяснить, отчего его жена не в состоянии забеременеть. По словам докторов, с ним все было в порядке, но неопределенность по части супруги создавала проблему. Мать его (как он надеялся, без задней мысли) постоянно твердила снохе, что основная проблема гнездится в ее голове. Мол, та настолько сильно хотела родить, что, зацикленная на этой мысли, погрузилась в депрессию, а депрессия не лучший фон для зачатия. Галуст оказался в сложном положении – он одновременно сочувствовал и своей жене, и своей матери, чье желание понянчиться с внука ми тоже превращалось в навязчивую идею. Он старался защищать обеих друг от друга, но все кончилось тем, что сам перестал верить обеим. Галуст не верил матери, которая утверждала, что его жена «притворяется», и в то же время подумывал (под воздействием матери, конечно), что неспособность жены зачать – это своего рода защита от неблагоприятных последствий: они не должны были быть вместе с самого начала. Все это привело к тому, что его стали раздражать ее «заскоки». Но теперь, спустя десять лет после смерти жены, он вспоминал о ней, скучал и по-прежнему жалел себя за то, что ему довелось быть ее мужем.

Жизнь стала другой. Дело движется к шестидесяти, он много и тяжело работал, чтобы забыть о прошлых ошибках. Галуст любил Мину настолько, насколько умел, а в своей «рыбке» души не чаял.

Проходя через площадь, он услышал, как его позвали по имени.

– Товарищ Авакян? Это я только что стучался к вам в кабинет.

Галуст обернулся и едва не разинул рот от удивления, увидев лицо мужчины. Это было лицо монстра, изуродованное странным гребнем над глазами.

Он невольно взглянул на свой значок и сказал, не сбавляя шага:

– Мы откроемся завтра с утра.

– Послушайте, подождите хотя бы минуту, – попросил его незнакомец.

Галуст снова посмотрел на него и понял, что гребень на лице – это след от ожога. Во всем остальном человек выглядел вполне прилично. Он был чисто выбрит, хотя создавалось впечатление, будто до этого его лицо долго не знало бритвы. На шее краснело несколько порезов.

– Хорошо, – уступил Галуст. – В чем дело?

– Вы служили в бюро переписи населения в Ленинакане, правильно? Дело в том, что я родом оттуда, и вы, скорее всего, знаете мою семью.

Значок на лацкане сверкнул.

– Да, думаю, знаю. Я знал все семьи в городе, каждую фамилию. А ваша как будет?

– Григорян, – произнес мужчина, и Галуст сразу вспомнил о давнишней трагедии.

– Так вы оказались на фабрике в тот день? Это оттуда у вас такой шрам?

– Нет. Там работали мои родители.

Галуст извинился, хотя это показалось ему излишним. Он предложил мужчине закурить, и сам прикурил за компанию. Так было лучше, хотя не стоило этого делать.

– Так или иначе, – неожиданно для себя произнес Галуст, – я скучаю по Ленинакану.

– Вот как?

– Не поймите меня неправильно, Кировакан – приятный город. Но больно уж тут чувствительный народ. В Ленинакане никто не будет дуться на тебя по пустякам. Мы смеемся над чем и над кем угодно, мы выпиваем вместе и смеемся. Ну, как-то так. А здесь все наоборот, больно уж все церемонные. Вежливые очень.

– По-моему, вежливость – это не так уж плохо.

– Да-да, вы правы. По сути, мне даже нравится жить здесь. И по вполне весомым причинам.

– И что же такое?

Галуст прикурил новую папиросу и отставил горящий кончик подальше от себя.

– Видите вон то здание? Это самый высокий дом в Кировакане. Там меня ждут жена, дочь и мать. Каждый вечер.

– Что ж, очень мило.

– А, это все город! Вежливость, учтивость. Эмоции. Моя жена превратила меня в размазню почти с первого дня знакомства. А потом родилась дочка, и я вообще превратился в желе. Видели бы вы меня в Ленинакане! Я был куда тверже. И перепить мог кого угодно. Даже такого большого, как вы.

– А знаете, – заговорил Григорян, – я давно не слышал ленинаканских анекдотов. Вспомните какой-нибудь посмешнее?

Галуст вспомнил и рассмеялся еще до начала:

– Что же, слушайте. Говорят, что в Арапане живут на редкость глупые люди. Так вот, приходит один служащий к себе в кабинет после обеда и спрашивает у секретарши: «Пока меня не было на месте, не звонил ли мне человек с усами?»

– Неплохо, – отозвался Григорян, затушив свою папиросу.

Галуст тоже затоптал окурок:

– Да я миллион таких знаю!

– Разрешите угостить вас, – вдруг предложил Григорян.

Галуст согласно кивнул.

– А что, по одной не помешало бы.

Мина застегнула на Араксии пальтишко. Галуст не вернулся домой вовремя, и из-за этого все остались без обеда. В течение дня тучи над городом набухали дождем, и теперь каждая лишняя минута грозила опозданием на концерт, равно как и перспективой попасть под январский ливень.

– Нам пора выходить, – сказала Мина свекрови, расправляя пальцы перчаток.

– Без сына я никуда не пойду, – отозвалась свекровь. – А вот ты… Ты – женщина, и ты намереваешься идти на какое-то сборище без мужа! Да я впервые о таком слышу! Я дождусь его и буду делать твою работу за тебя. Иди, иди одна. А я подожду его. Господь попустит мне еще сходить на концерт. Вот раньше я ходила на концерты каждый месяц. Меня так и называли: концертная дама.

– Мама, это не концерт, а детский праздник.

– Как не концерт? А ты взгляни-ка на платье своей дочери! Терпеть не могу этот зеленый отлив, но ты все равно выбираешь именно такой. На сцене это совсем не смотрится.

– Она не будет выступать, мама. Выступать будет Талин. А Араксия будет смотреть.

– Ага! А папаша ее понесется к вам после работы, оставив меня здесь совсем одну?

Мина извинилась, но не очень искренне. Взяла дочь за руку и повела к лифту. Едва они вышли из подъезда, на город обрушился дождь. Мина подняла капюшон дочкиного пальто и повела Араксию среди куполов раскрытых зонтов, стараясь как можно быстрее попасть под спасительный навес театра, где проходил концерт. При этом Мина наблюдала, с каким интересом и удовольствием ее дочь смотрит на сверкающий мир вокруг. Мине самой нравилось смотреть на город под дождем. Дождь создавал иллюзию отраженного видения, каким обладают летучие мыши. Все вокруг – покатые крыши припаркованных вдоль тротуаров «Волг» и «жигулей», входные двери в кафе и магазины, пучки света от уличных фонарей – казалось окруженным ореолом, включая маленькую Араксию, которая уже поднималась по ступеням театра.

Между первой и второй рюмкой Галуст пригласил Григоряна к себе домой отобедать вместе с его семьей, а между второй и третьей он вспомнил про концерт.

Эта мысль настигла его как раз посередине анекдота, который рассказывал Григорян, и повергла его в панику. Галуст подумал, что память стала ослабевать. Появление Григоряна вырвало его из пут ежедневной рутины, и тут все объяснимо, но месяц назад он забыл приколоть к лацкану пиджака свой значок. И две недели назад было то же самое. А на прошлой неделе он отправился в магазин Мано за пачкой папирос. Курил одну и ту же марку уже сорок лет, но по пути в магазин напрочь забыл название. То есть он отчетливо помнил, как выглядит коробка: синее и белое, карта с прожилками рек, – однако название вылетело из головы напрочь. К счастью, Мано всегда держал для Галуста свежую пачку, так что ему не пришлось маяться у прилавка в смущении, вспоминая название, – ощущение, будто ты ловишь последнюю оливку в банке. Поблагодарив Мано, он прочитал надпись, идущую через всю пачку – «Беломор-канал». Звучало словно колокол. Три пачки в неделю, сорок лет подряд, да еще такое яркое название. Придя на рабочее место, Галуст вырвал из блокнота листок и подсчитал: 125 тысяч папирос. Число ошеломило его не меньше, чем сам факт потери памяти. Когда он рассказал об этом Мине, та рассмеялась. Галуст тоже посмеялся за компанию. Но вот сегодня он забыл о творческом вечере своей племянницы. Когда же это кончится? Его поразила жуткая мысль, что однажды он забудет имя своей ненаглядной «рыбки».

Галуст бросил деньги на стол. Араксия! Араксия! Араксия! Сейчас она с матерью на концерте, и он еще может успеть.

К самому высокому зданию в Кировакане мчались двое мужчин, чтобы забрать с собой мать Галуста.

– Кто это? – спросила мать, одетая в голубой халат. – Почему так поздно? Выступление началось сорок минут назад. Если бы я знала, что ты приведешь с собой гостя, я бы и сама ушла. Ты же знаешь, что я люблю ходить на концерты. Это хоть какое-то разнообразие. Все, я пошла обуваться.

– Сегодня поет моя племянница, – сказал Галуст Григоряну.

– Да я пойду, пожалуй, – сказал тот. – Не стоит беспокоиться.

– Вот и правильно, – заметила мать Галуста.

– Нет, мама. Концерт скоро закончится – мы сильно опоздали. А я пригласил моего нового друга пообедать с нами. Так что мы пойдем все вместе, а потом славно пообедаем у нас.

– А обед кто будет готовить? Не твоя же жена, у которой и борщ-то несъедобен.

– Ну, на обратном пути зайдем к Мано и купим чего-нибудь.

– И просто так потратим деньги, когда дом полон еды!

– Да придумаем что-нибудь по дороге.

– Так, я уже готова! Тебя только жду.

Театр, что располагался неподалеку от центральной площади, был полон. В тот вечер в нем собрались папы и мамы, дедушки и бабушки, дяди и тети, двоюродные братья и сестры, одетые во все самое лучшее, что нашлось в семейных гардеробах. Тут и там мелькали букеты, приготовленные для юных талантов, развитие которых родители считали своей заслугой. В проходах люди сбивались в группы, другие же, пригнув головы, вертелись на своих сиденьях. Все это выглядело очень торжественно, и Мине вдруг стало жаль, что она в простом платье и что пришла сюда без мужа. В третьем ряду она увидела своих знакомых, среди которых была и ее сестра. Мина помахала им рукой, улыбнулась, а затем по привычке взялась за подбородок.

Ведя за собой дочь, Мина искала свободные места рядом. Пришлось потеснить целое семейство, зато освободились сразу три кресла. На одно Мина посадила Араксию, второе заняла сама, а третье оставила для Галуста, поставив на него сумку. Свекровь? Ну, свекровь сама себе что-нибудь найдет.

Огни померкли, меж рядов стихли говор и шепотки. Мине пришлось – сначала тихо, а потом во весь голос – предупредить, что она держит место для мужа. Неприятно было ловить взгляды людей, толпившихся в проходе, но ничего, она потерпит.

На сцене тем временем отзвучала песня и начался танцевальный номер. Мина постаралась сконцентрироваться на сцене. Она чувствовала себя женой Лота, убедив себя в том, что, если обернется в поисках Галуста, сразу же превратится в соляной столп. Еще она молилась про себя, чтобы произошла какая-нибудь заминка и выход племянницы задержали.

Но – нет, молитва не была услышана. Единственная тихая нота долго парила в воздухе, прежде чем превратиться в трель. Эту мелодию Талин репетировала в течение нескольких месяцев. В луче прожектора листья на платье Талин, расшитые бисером, ярко блестели. У губ девочка держала дудук, и, кроме нее, на сцене никого больше не было. Музыка была простой, из целых и половинных нот, и лишь одно место – с четвертными. Талин играла на миниатюрном детском инструменте, в половину взрослого дудука. Звук был выше, как на ускоренной пластинке, но от этого не менее чистым.

Потом Талин спела. Опять одна. Голубые лучики от ее платья плясали по лицам зрителей, но лица ее дяди нигде не было видно.

Раздались аплодисменты и свист публики. Мина посылала на сцену воздушные поцелуи, как бы говоря: «Ты не видела дядю Галуста? Он там, в проходе, фотографирует тебя!»

Где-то на середине очередного танцевального номера Мина вдруг почувствовала, как на ее плечо опустилась чья-то рука. Она уже собралась повторить, что место занято, как узнала руку своего мужа.

Галуст снял с кресла сумку, сел, наклонился и поцеловал жену.

– Я пропустил Талин?

Мина тихо пожала руку мужа: да, на выступление племянницы ты опоздал.

– Понимаешь, под самый конец дня ко мне пришел один человек.

Еще одно пожатие: выскажешься позже.

– У него на лице ожог. Выглядит ужасно.

– Пожалуйста! – прошептала Мина.

– Смотри. Он здесь.

Мина отвлеклась от танцующих детей. Среди людей в проходе стоял он. Лившийся со сцены свет падал на безбровое бритое лицо. Он стоял и грустно улыбался. Пропасть, так безжалостно разделившая их, стала уменьшаться. Мина почувствовала, как ее лицо невольно повторяет движение мускулов его лица – она тоже улыбалась ему.

– Ты знаешь его? – спросил Галуст.

Снова пожатие: пусть дети дотанцуют.

Танец закончился, объявили антракт, выступавшие дети бросились к своим родителям. Талин подбежала к Араксии, и их обеих подхватил на руки Галуст. Он немедленно начал сочинять, чтобы не обидеть Талин:

– Я видел и слышал тебя, Талин-джан, это было прекрасно.

Мина повторяла: «Ангел, ангел!» – как вдруг увидела, что Аво больше нет в проходе.

Даже не потрудившись объяснить, что происходит, она бросилась к дверям, продираясь сквозь толпу. Снаружи было темно, подгоняемый холодным ветром дождь хлестал куда-то вбок. Мина обхватила себя руками и увидела его. Заметно похудевший, он курил сигарету и губами шептал ее имя.

Она пошла в его сторону, разжав объятия, отпуская себя от себя самой.

– Так вы знакомы? – раздался голос Галуста, который нес на руках дочку.

Часть третья

Глава двадцатая

Лос-Анджелес, Калифорния, 1989 год

В начале вечера я ждал ее на заправочной станции, сидя в своем «рейнджере». Отпущенные ей десять минут на сборы уже прошли. Однако я продолжал смотреть в зеркало, надеясь увидеть Мину выходящей из-за угла соседнего здания с красной сумкой на талии, похожей на чемпионский пояс.

Я продолжал ждать, как бы сказали мои коллеги по цеху, подпрыгивая от нетерпения.

А ведь все это время меня ждала Фудзи. Гораздо дольше, чем я ей обещал. И одна лишь мысль, что моя кошка сейчас с такой же надеждой смотрит в окно, разрывала мне сердце.

Потом я поймал себя на том, что, заглядывая в зеркало, вижу в нем тот день, когда попытался научить Броубитера водить машину. Я как-то сказал ему отрегулировать зеркало заднего вида под его рост, и, возможно, это и натолкнуло меня на мысль. Тогда мы еще разъезжали на моей старой «Каталине». Мы в те дни находились где-то в Вайоминге, у подножия покрытых снегом гор, где паслись стада диких лошадей. Остановились на заправке на высоте семи тысяч футов над уровнем моря, и, пока я возился с заправочным шлангом, Броу, сидя в теплом салоне, вертел в пальцах один из наконечников стрел, которые зачем-то собирал.

Я решил сходить принять душ, а когда вернулся, то увидел его на вершине сугроба, наваленного прямо за бензоколонкой. Был март восьмидесятого года – Броу исчез чуть позже. Он заметил, что у него на родине даже самые высокие горы вряд ли смогут дотянуть до середины здешних. Небо казалось бездонным, а заснеженные вершины сверкали так ярко под солнечными лучами, что я едва мог взглянуть на них. Броу стоял и о чем-то думал. О чем именно – откуда мне знать. Потом он спустился и тоже пошел в душевую. По его следам я взобрался на сугроб и встал точно на его место.

Разве не должен мир казаться меньше с высоты? Солнце светило прямо над головой, и ничто не отбрасывало теней, все, что было доступно взору, – железнодорожные пути, автострада, по которой неслись машины, да еще несколько парней на заправке, они смотрели на меня, прикрыв глаза сложенными козырьком ладонями, словно отдавая воинский салют. Вся эта обыденная картина была пропитана золотистым свечением, весь мир, казалось, был пропитан им, и этот мир тянулся дальше и дальше. Я ошибся, подумав, что мир будет казаться меньше. Нет, он был бесконечным и лежал вне времени. Я вообразил себя одним из первых поселенцев, что потянулись на Запад за золотом. А потом представил человека, который, услышав о приисках вблизи Южного перевала, штат Вайоминг, прибыл сюда слишком поздно; человека, который приехал, бросив семью, дом и любимую женщину ради того, чего уже не было. Я видел его одиноким и мучавшимся от стыда. Стоя на этом снежном сугробе наедине с необъятным миром, я путешествовал во времени. Я был рядом с тем неудачником при последней вспышке надежды, когда он обнаружил золотые песчинки за бензоколонкой, которую еще не построили. Бедняга, он никогда не видел природного золота, а только представлял, каким оно может быть. К нему подходили другие, чтобы посмотреть, и тут до них дошло, что это плод его фантазии. А он стоял и пересыпал обычный песок из руки в руку, не догадываясь, что сошел с ума.

Он покинул свой дом из-за фантазии, в которую в конце концов и сам перестал верить. Что же, думал я, смогло бы вернуть этого человека обратно домой?

Вернувшись к машине, я сказал Броу, что он два года просидел на пассажирском сиденье, и теперь вполне созрел для того, чтобы научиться водить автомобиль самому.

Он втиснулся на водительское место и захлопнул дверь. Ему пришлось сгорбиться, локти сразу же уперлись ему в бедра.

– Поверни голову, – сказал я, – и осмотрись.

Броу не смог – не хватало пространства. Он втянул живот и с трудом нащупал рычаг регулировки кресла.

– Ну вот, – сказал я, но он открыл дверь, высунул и выпрямил ноги.

– Не могу я, бро…

– Можешь, можешь.

Я защелкнул ремень безопасности.

– Пока ты не научишься, буду сидеть.

– А, так ты хочешь научить меня водить, чтобы самому спать в дороге!

Наверное, имело смысл ответить ему шуткой типа – да, братан, настал твой черед, любишь кататься, люби и саночки возить.

Но мы слишком много времени провели вместе, и от меня не могло ускользнуть, что Аво стал как-то отдаляться от меня: стал молчаливым, стал меньше интересоваться своей новой страной; его уже не цепляли шутки и анекдоты; не заботило и то, что я по-прежнему много вкладывал в него. Последние несколько месяцев, как мне казалось, его больше интересовали деньги, а мне бы хотелось видеть что-то повозвышеннее.

Я вылез из машины и произнес пламенную речь:

– Послушай, я хочу научить тебя, потому что ты должен это уметь, ясно? Каждый американец должен уметь водить машину. Ведь ты же хочешь стать американцем, да? Ты будешь наслаждаться движением. И какими бы ни были превратности судьбы, ты выкрутишься. Я хочу научить тебя, но ты сам должен этого хотеть! Ты достаточно долго прожил в Америке и научился сносно говорить по-английски, так ведь? Тебе хорошо платят, все у тебя о’кей. Но ты должен понимать: машина здесь – это не просто автомобиль. В Америке все не так, как у тебя на родине, где правительство по разнарядке выделяет машины, чтобы владелец мог вовремя успеть на мясоперерабатывающий завод. Правильно я говорю? Здесь, в Штатах, машина – это независимость. Она позволяет не тратить время в ожидании, что кто-нибудь тебя подвезет. Ты ведь хочешь стать американцем?

Броу действительно старался, но не для себя – для меня, это точно. «Каталина» проехала от заправки до аптеки, то есть почти четверть мили, а потом он заглушил двигатель.

– Все, бро. Я научился. Теперь веди ты.

– Э, нет, так не пойдет. Теперь ты выедешь на хай-вей. Ползать с черепашьей скоростью не значит уметь водить.

Но он уперся:

– Нет, я все, бро.

Тогда я положил обе руки на его руку, чтобы он не убирал ее с руля, – со стороны могло показаться, будто мы молимся – два неверующих в салоне «Понтиак Каталина».

– Ты мне напоминаешь брата Гила, – сказал я. – В сорок втором я пробовал усадить его за руль. Два раза. Гил проезжал немного и отказывался двигаться дальше. Ему было тогда двенадцать лет. Однажды мы даже подрались. Он заехал мне прямо в лоб – если присмотреться, можно увидеть над левой бровью вмятину. Он был совсем еще пацан. Но при этом он был мужчиной, и руки у него были набиты очень хорошо. А научился он водить вот как – меня нужно было срочно отвезти в больницу, чтобы наложить швы. Я лежал на сиденье, заливая кровью все, что было можно. А он одновременно пытался выжимать сцепление и вытирать кровь с кожаных сидений – машина-то отцовская. До больницы он меня довез. С грехом пополам, но довез. А ты что же? Только не говори, что не справишься, дружище. Сейчас, считай, было пробное занятие, и ты его легко прошел. А скоростные дороги здесь у нас повсюду. Гил бы убил в такой обстановке. Мой брат…

– Бро, – произнес он так тихо, что я невольно прислушался. – Твой брат мертв. А я – не твой брат, бро…

Броу вышел, всем своим весом уселся на капот, и я почувствовал, как задние колеса «Каталины» почти оторвались от земли.

В конце концов ко мне в окно постучал работник заправки и попросил переставить машину куда-нибудь в другое место. Мне было интересно – я любопытный человек, – куда Мина собралась с коллекцией игральных кубиков. Так что я решил подождать еще десять минут, хотя понимал, что скоро по-любому придется уезжать. Отъехал к краю дороги и встал между заправкой и соседним домом. Десять минут – напомнил я себе, и снова уставился в зеркало заднего вида.

Я всегда приписывал откровения в салоне автомобиля свойствам замкнутого пространства, но только теперь до меня дошло, насколько глупо было игнорировать тот факт, что зеркала расширяют пространство.

Из головы не выходил наш разговор с Броу в Вайоминге, когда я, можно сказать, из кожи вон лез, чтобы сделать из него американца. Его настрой стал беспокоить меня после выступления в Конкрите, штат Орегон. Во время матча зрители начали выкрикивать расистские оскорбления в его адрес. Дело было в том, что обстановка была накалена из-за кризиса в Иране, где боевики захватили заложников. А мы как раз выступали за «враждебную» сторону. Броу изображал этакого антиамерикански настроенного исламиста, и он, как мне показалось, отлично отыграл свою роль, доведя зал до белого каления.

Мы так работали уже не первый раз, но после того матча Броу зашел в раздевалку и стал развязывать свои борцовки в подавленном настроении. Я дал ему остыть, а уже потом, в машине, небрежно заметил, что если образ для него не подходит, то мы всегда можем применить другой. Я стал перечислять: «инопланетянин», «шпион», «хилер-новичок» и самый мой любимый – «доктор, помогающий покончить жизнь самоубийством». Для последнего у меня была заготовка-«финишер» – захват под названием «безболезненная смерть». Я, наверное, распространялся почти час. Наконец я сказал:

– Братан, это рестлинг. Здесь мы ограничены лишь нашей фантазией и ожиданиями публики.

У белых рестлеров выбор всегда больше – «герои» и «негодяи» имеют разные цели, мотивы и характеры. Для чернокожих предусмотрены лишь цепи и соломенные юбки, индейцы же сплошь изображают «благородных дикарей», которые и близко не похожи на настоящих индейцев. Мексиканцы выходят на ринг в масках и шляпах «мариачи». Смуглые люди, неважно, какой национальности, появляются в тюрбанах, халатах и туфлях с загнутыми носками.

Броу усмехнулся и назвал образы, припомнить которые вряд ли смог бы даже самый искушенный знаток: «Ра», «Шах», «Чудовище с Ближнего Востока» и «Убийца, мать его, Кебаб».

Я заметил, что наше искусство как раз и заключается в том, чтобы создавать и поддерживать образы. Во время поединка мы и есть то, кем кажемся публике. Наша работа – подчеркнуть в образе и без того очевидные черты.

– Бро, – спросил Аво. – Кому очевидные?

Тогда я и выдал ему всю правду про Джойс. Я не собирался делать этого, но вдруг начал рассказывать о письмах, которые Джойс писала моей матери, о ее неприятии смерти моего брата, о том, как я поговорил с ней в книжном магазине в Тусоне.

Меня никто не тянул за язык, но довольно скоро я раскрыл всю картину того безобразия, что мы с ней устроили.

После встречи в книжном магазине мне хотелось забыть о ее существовании навсегда. Однако после убийства Кеннеди я подумал именно о ней. Двадцать второго ноября шестьдесят третьего мы сидели с тремя рестлерами в номере мотеля в Сент-Клауд, Миннесота, и смотрели этот ужасный репортаж. Джеки Кеннеди с ее широко расставленными глазами всегда чем-то напоминала мне Джойс, а теперь, после того как она столь неожиданно и страшно потеряла своего мужа, их сходство стало совсем уж очевидным.

Мысль мелькнула и ушла, но позже, когда в номере отеля в Боулдере, штат Колорадо, совершили самосожжение монахи, после того как был убит Мартин Лютер Кинг, я заметил, что во всех таких случаях думаю о Джойс. Это взволновало меня. Постепенно я стал убеждаться, что Джойс и ее теория заговора, которая всегда казалась мне мрачной фантазией, не такая уж бессмысленная штука. Страна бунтовала, чернокожих рестлеров во время матчей в южных штатах дразнили с трибун петлями (я это и раньше видел, но не обращал внимания), чернокожим работягам плевали в лицо; я видел по ящику, как военные корабли изрыгали струи оранжевого напалма на мирные деревни; я прочитал отчет Джона Уайта о провокации в Тонкинском заливе [20]. Людей расстреливали в прямом эфире, и я подумал: «Боже мой! Моя страна способна на такое!» Они и вправду могли так поступить с Гилом. Идея Джойс больше не казалась мне теорией заговора, а скорее ключом к разгадке, ярким свидетельством безумия моей страны.

Во время пика общественной разобщенности, когда казались вполне возможными либо гражданская война, либо введение чрезвычайного положения, я снова вернулся в Тусон. Джойс я нашел в доме, сложенном из саманного кирпича, с тремя высокими кактусами во дворе. Дело было в семьдесят четвертом. Она неплохо зарабатывала на жизнь как целитель. Увидев меня, она сказала: «О, да ты сам себя покалечил». Ну, понятно, ведь у меня тогда была незалеченная травма шеи. Однако это ее замечание настолько благотворно подействовало на меня, что я подошел к ней и нежно обнял. Джойс обложила мою шею разнокалиберными камнями – известняком и кварцем. Я знал, что она малость не в себе, но, как мне показалось, тогда она еще могла себя контролировать. Джойс заявила мне, что поднялась надо всем, и теперь ей ничего не нужно, кроме чистой правды. Кристально чистой. Университетский диплом придавал ее делу вид некоторой научности, но я прекрасно понимал, что никакой она не целитель. И тем не менее она впечатлила меня. Бывшая девушка моего брата показалась мне отчаянной и храброй, как человек, который построил колодец в несуществующем оазисе, оазисе-мираже, и все еще надеется качать из него воду. А кто я такой, чтобы судить ее, – я, который зарабатывал себе на жизнь постановочными боями? Получив травму, я больше не знал, какая роль отведена мне в этой пьесе. В тот год у меня было катастрофически мало денег, и я провел у Джойс семь месяцев. Она окуривала меня шалфеем, нежно целовала в шею и ни цента не взяла за проживание. Я был так ей признателен, что даже не возражал против ее измышлений по поводу смерти моего брата. И не сказал ей «нет», когда спустя три месяца она позвала меня в свою постель. Наоборот, я был ей благодарен.

Свадьбу мы сыграли дома. Из города приехал пастор, в гостиной собрались несколько приятелей Джойс, которые и выслушали наши брачные клятвы.

Так мы прожили около года, пытаясь делать вид, что лечим пациентов и исцеляем друг друга. Мы притворялись так хорошо, что даже забыли, что это всего лишь видимость. В конце концов дело дошло до того, что мы стали обсуждать эксгумацию останков моего брата, чтобы доказать степень нашей добросовестности. Может быть, я бы и продолжал в том же духе, используя свое недоверие к истине как успокоительное средство. Я мог бы вынуть из могилы кости брата и утверждать, что они не его. Но рестлинг оказался сильнее меня. На сеанс геотерапии к нам прибыл больной культурист, и я тотчас же нашел для себя новое занятие. Для начала я спросил этого громилу, интересовался ли он когда-нибудь профессиональным рестлингом. Я придумал ему имя – Микки Старр. На нем можно было заработать, но на мои звонки пока что отвечал только Джонни Трампет. С его помощью (я очень этим ему обязан) я оставил свою тихую жизнь вместе с Джойс в Тусоне. При помощи Трампета мне удалось ввести Микки в наш бизнес, и мы сделали реальные деньги, накрутив при этом немало миль.

Я никому не рассказывал о своих отношениях с Джойс, кроме Броубитера. Она – бывшая девушка моего брата – стала еще и моей бывшей женой. Уходя, я поклялся, что никогда не прощу себе, что был с ней, и не прощу, что оставил ее. Но… Стоило мне уйти, вера в мою новую роль стала расти, а попутно – и вера в мою страну. Из Терри Крилла я превратился в Энджела Хейра; президент Никсон в семьдесят четвертом пришел к своему бесславному концу, а война в семьдесят пятом – к своему; жизнь налаживалась, Америка снова стала опорой для меня.

Но, похоже, Броубитера не слишком тронула моя история, и вскоре мы с ним поссорились в Вайоминге. Я стал считать его циником, и, что бы он ни говорил, уже не могло изменить моего мнения. Я слишком устал, пока боролся за свою веру. Теперь я не хотел, чтобы она снова рассыпалась.

Десять минут прошли. Позади кто-то показался, и этот кто-то приближался к моей машине. Я вылез из грузовика и встал, скрестив руки на груди.

– Шен! – сказал я, узнав подошедшего мужчину.

Позади него стояли еще двое – коротко остриженные и в костюмах. Этих я видел впервые.

– Приятель, – начал Шен, – что ты делаешь в Глендейле?

– Я тебе уже говорил – приехал осмотреть и вакцинировать кошку.

Все трое заговорили по-армянски (мне подумалось, что я скоро сам на нем заговорю).

– А не далековато ли ехать ради одной кошки? – спросил Шен и постучал каблуком ботинка по диску колеса.

– Это арендованная машина, – ответил я, показывая на «рейнджер».

Все трое обвели взглядом мой дом на колесах, отметив ржавые болты.

– Ладно, давай попробуем еще раз, – сказал Шен. – Что тебе нужно от Мины? Я видел, что у нее повязка на руке. Ты что, хотел запугать ее или что?

– О господи, нет.

– Ты что, из полиции? Или работаешь на них?

– Я что, похож на копа? Или ты хочешь сказать, то, чем ты занимаешься в моей стране, требует внимания полиции?

– В моей стране… – повторил Шен. – Гм. Ну ладно. Вот смотри. Ты уже полчаса сидишь тут на заправке в машине. Ты только что соврал, что взял машину напрокат. Так что ты, наверное, понимаешь, что после этого говорить что-то о чьих-то делах в чьей-то стране…

– Во-первых, я старый борец, – начал я.

Шену как будто понравились мои слова, и он перевел их своим товарищам.

– В моей стране борьба – один из ведущих видов спорта, – сказал он. – В свое время я сам неплохо боролся. Давай попробуем, один на один!

– Я профессионал. Бесплатно не работаю.

– Ну, всего разок.

– Мне шестьдесят два года. И у меня больная шея. Хотя надрать тебе задницу не помешало бы.

– Тебя сильно молодит прическа. Что у тебя за стиль? Фристайл, фолк или греко-римская?

– Шен, я не буду с тобой бороться.

– Да мне просто интересно, как ты борешься. Или опять нам врешь?

– Я борец иного рода.

– У-у! – произнес Шен, обращаясь к своим спутникам.

Я не мог понять, что он еще говорит, но уловил имя Халк Хоган.

– Значит, ты – американский рестлер, – сказал Шен. – Как это будет по-английски? А, фейк!

– Эй, притормози-ка, – осадил я его. – Не знаю, кто тебе это сказал, но это неправда. Уж поверь мне. То, что делал я, – это весьма и весьма серьезно.

– Ну да. Кроме, собственно, борьбы. Фейк.

Если бы он назвал рестлинг постановкой. Или представлением… но не так…

– Да ты, судя по всему, эксперт, – сказал я. – Выделываешься перед своими друзьями, а сам-то кто?

Амбалы позади него скинули пиджаки. Я распустил волосы.

– Возьми свои слова назад, – предложил я. – Тогда я спокойно сяду в машину и уеду без проблем. Но только после того, как ты возьмешь свои слова обратно. Все, что ты тут наговорил про дело моей жизни. Усек?

Я ждал, пока Шен со своими товарищами сформулируют ответ.

– Возьми слова обратно, Шен. То, что ты сейчас ляпнул про мою жизнь, – повторил я.

Он облизал уголок рта и посмотрел мне прямо в глаза:

– Фейк!

Я бросился вперед.

Глава двадцать первая

Кировакан, Армянская ССР, 1983 год

– Они были близкими друзьями, росли вместе, – пояснил Галуст своей матери. Та подмигнула и заметила:

– Оно и видно.

Колкость не задела ни Мину, ни Аво.

Это действительно был он. Сидел за столом в ее доме, напротив ее мужа. Мина переводила взгляд с одного на другого, словно они были игроками в нарды. Ничто, даже шпильки, отпускаемые свекровью, не могло испортить ей настроение. Ей казалось, будто прямо у нее на глазах воссоединяются части разбитого целого.

– А что у тебя с лицом? – спросила свекровь.

– Он получил ожог во время пожара на фабрике в Ленинакане, – сказал Галуст.

– Нет, пожар произошел раньше, – поправил его Аво.

– А почему ты уехал? – не отставала свекровь.

– Посмотреть на мир, – снова встрял Галуст.

– А вернулся, потому что мир не понравился?

– Да дайте же поесть человеку! – не выдержала Мина. – Он в пятнадцать был толще!

– Да все нормально, я ем, ем!

Араксия заплакала.

– Нет, с миром все в порядке, – ответил свекрови Аво.

– А что тебе больше всего понравилось? Где твое самое любимое место? – напирал Галуст.

– За исключением борделей, конечно, – вставила его мать.

– Америка-то тебе понравилась? – Галуст сделал вид, что не услышал реплику матери.

– Америка очень большая. Так что однозначно и не ответишь. И понравилась, и нет.

– Нашей дочке всего два годика, а она уже умеет складывать и вычитать, – без всякой связи продолжил Галуст.

Араксия продолжала плакать.

– Сколько будет один плюс один, рыбка моя?

– Он пытался рассказать тебе про Америку, – напомнила мужу Мина.

– А я все слушаю, слушаю, – отозвалась за Галуста мать. – Только вот мы ничего не говорим о сегодняшнем концерте. Все вообще о нем забыли, потому что к ней приехал старый приятель!

– Один плюс один, рыбка моя!

– Талин была само совершенство, – продолжала мать Галуста. – Но вышивка на ее платье показалась мне безвкусной. Я думаю! – многозначительно произнесла она.

– Талин была великолепна! – сказала Мина и поцеловала дочь в щеку.

– Два, – ответила Араксия.

– Два! – просиял Галуст.

– Впечатляюще, – согласился Аво.

– Душа моя, – сказала мать Галуста, обращаясь к внучке, – подними подбородок и выставь его вперед, как мы с тобой делали.

Араксия выставила подбородок.

На днях Мина сильно повздорила со свекровью, когда застала их за этим занятием. В пылу спора она все время придерживала подбородок пальцами. Мать Галуста привела свой аргумент: «Просто я хочу, чтобы девочка выросла более красивой. Что в этом плохого?»

Мина тогда ничего не ответила, и теперь жалела об этом. Теперь ей хотелось сказать что-нибудь вроде: «О, хорошая мысль! Почему бы вам, мама, не поменять Араксии подгузник и не пойти к себе?» – но она решила обойтись без подгузников и сказала просто:

– Идите спать, мама. А мы приберем со стола.

Араксия выбралась из своего детского стульчика и убежала. Мать Галуста обвела взглядом сына, Мину и Аво.

– Иду, иду! – крикнула она в ответ на зов внучки и вышла из комнаты.

– Хороша! – сказал Аво, проводив ее глазами.

– Да никто с тобой и не спорит, – отозвался Галуст. – Но для тебя все же старовата, тебе не кажется?

Все немного посмеялись, как это принято в компании. Галуст вздохнул и сказал:

– А дочка – да. Она прекрасна, моя рыбка.

Некоторое время все молчали. Потом Мина сказала, что, если мужчины в настроении, она откроет бутылку водки.

– Я-то точно в настроении, – добавила она, поднимаясь.

Они переместились в гостиную, притушили свет, и Галуст поставил свою любимую пластинку «Спартак» в исполнении Венского симфонического оркестра.

«Балет», – подумала Мина, разливая водку в четыре рюмки, но, сообразив, что их всего трое, вылила лишнюю обратно в бутылку.

– Пьющая жена – это мужчина. Времена изменились, – изрек Галуст, то ли шутя, то ли серьезно.

«Он никогда не был таким раньше», – подумала Мина, и тут поняла, что до этого у них в доме никогда не было гостей-мужчин. Это не нравилось ей с самого начала их брака, но она молчала из боязни оказаться нудной.

– Мужественность – это теперь не только для мужчин, – засмеявшись, сказала она.

– А твои родители, – обратился Аво к Мине, – тоже живут здесь?

– Да, – ответил вместо нее Галуст. – На первом этаже. А сестра – на третьем. Вся семья в сборе.

– Армянская мечта, – сказал Аво и поднял стопку.

– Это очень удобно, особенно когда есть ребенок.

Галуст кивнул, соглашаясь.

– Но это все временно, – добавил он. – Придется искать квартиру попросторнее. Через несколько месяцев Араксии потребуется отдельная комната.

– Красивое имя…

– Так зовут мою мать, – пояснил Галуст. – А если бы родился мальчик, назвали бы его в честь моего отца – Шант. Ему понравилось бы быть дедом. Но проблемы с сердцем… Я обещал ему, что назову внука в его честь, и это лучшее обещание, которое я сдержу.

– Салют! – произнес Аво, снова поднимая стопку.

Галуст поднялся за бутылкой, сделав жест Мине, чтобы та сидела.

– Лучшее обещание… Я знал человека, который однажды попросил меня об этом, – сказал Галуст от книжной полки, которая одновременно служила и баром. Было ясно, что обращается он к Аво, при этом Мина никогда не слышала от мужа этой истории.

– Так вот. Я познакомился с ним в Ленинакане. Он был русский. Давно это было – мне тогда исполнилось… Вот сколько тебе сейчас? Совсем мальчишка был… Сколько? Двадцать семь? Ну да. Я тогда считал себя мужчиной, но именно это и должно было меня натолкнуть на правильную мысль. Ведь только мальчишки считают себя мужчинами. Настоящие мужчины всегда видят себя мальчишками. Мне было тридцать, и я был уже женат. И уже шесть лет тянул лямку в своей ленинаканской конторе. Думал, что вся моя жизнь лежит передо мной, словно расстеленная карта. Была, впрочем, проблема с женой – никак не могла забеременеть. Она ходила к обычным врачам, но также и к знахаркам. И я полагал, что решение этого вопроса не за горами. В тот вечер жена была дома, к ней пришли разные ее родственницы, которые занимались всякой там женской магией. Так что у меня была масса свободного времени. После работы я пошел в одно заведение около рынка, где, как я слышал, можно было выпить. Было жарко, и я попросил холодного пива. В зале почти никого не было – пара-тройка местных пьяниц и официант. Я сел в углу. Работал радиоприемник, ну, под музыку я и принялся за пивко. Действительно, оно оказалось холодным!

– Дорогой, пожалуйста, рассказывай свою историю, а не переживай ее заново! – не выдержала Мина.

– Здесь важна каждая деталь! – возразил Галуст. – Я хочу, чтобы и вы почувствовали влагу на стекле бутылки!

– Тут единственная влага – это наши слюни, когда мы засыпаем!

– Вот! Женщина позволяет себе разговаривать с мужем в присутствии другого мужчины, да еще в таком тоне! Мы действительно из разных эпох, мой друг.

Аво улыбнулся:

– Дальше давай!

– Так вот. Сижу я в баре, убиваю время, и тут заходит какой-то ну очень старый человек. Я сразу догадался, что он русский. У него были глаза-бусинки, но при этом крупные черты лица, а борода вообще была как Сибирь зимой. Усы… Я думаю, даже Сталин сказал бы: «Многовато!» Садится этот старик рядом со мной и спрашивает, не говорю ли я по-русски. Да, отвечаю. Мой отец, он вообще свободно говорил по-русски, знаете ли. Тогда старик спрашивает меня, не замечал ли я усиления сейсмической активности в районе по сравнению с предыдущими годами? Ну, я и пошутил – тычу пальцем в алкашей у стойки и говорю: вот, мол, им было бы отрадно узнать, что не только их покачивает! Старик засмеялся, и тут я понял, что он совершенно нормальный, а не сумасшедший. Ведь именно смех и отличает нормального от психа. Сумасшедший не будет смеяться шутке или анекдоту, вы ж понимаете. У безумца смех только беспричинный бывает, это я узнал еще в детстве – в деревне, где жил мой дед, был один сумасшедший, и мне…

– Ты хочешь начать новую историю, прямо посередине старой? – удивленно спросила Мина.

Для нее это было неестественно, но она решила исполнить роль сварливой жены. Получилось довольно смешно, тем более что водка подействовала и она вообразила, будто может вести себя свободнее обычного, показывая тем самым свое превосходство над мальчишкой, с которым когда-то была помолвлена.

– Ладно. Так вот. Я говорю ему по-русски, что не ощущал каких-либо толчков, ничего такого необычного. Он успокоился и объяснил мне, что работает геофизиком и вместе с другими учеными мотается между Москвой и Ереваном уже много лет, разведывает… как это он назвал? – а, углеводороды! – пробуривает скважины в районе между Араксом и Октябрьским бассейном. Э, зачем ты так смотришь на меня, любовь моя? – обратился он к Мине. – Я помню каждое слово, что он мне тогда сказал. У меня память – врожденный талант. Иными словами, этот дед и его люди бурили скважины в поисках нефти и природного газа. Москва считала эти районы «перспективными для развития». Дед сказал, что бурение идет тут с тридцатых годов, но в Армении ничего так и не нашли. Им потребовалось два года, чтобы пробурить скважину в две тысячи метров и еще несколько на пять тысяч. И все напрасно.

Аво встал со своего места, поняв, что теперь настала его очередь наливать. Галуст продолжал:

– А я говорю тому русскому, что нет ничего страшного в том, что азарт исследования присущ мужчинам, и наговорил ему еще много разной ерунды, которую вообразивший себя взрослым мальчишка высказывает без всякого смущения. Однако русский сказал мне, что я сильно ошибаюсь, что я совершенно неправ. Существует очень большой риск, что могут наступить катастрофические последствия. И если сейчас мы не чувствуем подземных толчков, то очень скоро сможем испытать их на себе в полной мере. Еще он сказал, что предупреждал Госплан заранее о возможных последствиях бурения. Он предсказывал обширное землетрясение в нашем районе в результате всех этих поисковых мероприятий. Однако его обращения проигнорировали, и бурение продолжается. Но теперь, когда он подошел к концу своей жизни, сказал тот старик, он сожалеет о проделанной работе, которой посвятил всю свою жизнь. В свое время он дал обещание, что никогда не перестанет искать нефть в Армении, и теперь сильно сожалеет, что выполнил его. «Это худшее обещание, – добавил он, – одно из худших, что я когда-либо давал». Он допил свое пиво и спросил меня, какое было лучшее обещание в моей жизни, из тех, что я исполнил? Помню, я что-то говорил о своих свадебных клятвах, что у нас с женой есть проблемы с зачатием ребенка, но мы обещали друг другу оставаться вместе и в горе, и в радости, и в богатстве, и в бедности, и вот я держу свои обещания. А к тому моменту выпили мы изрядно и потому стали смеяться, мол, проблема-то у нас одна! – безуспешное бурение! О, любовь моя, я вижу, как ты смотришь на меня – типа, да, милая история, Галуст-джан, а смысл-то в чем? Но тут не требуется заточка. Когда заболел мой отец, и я думал, что самому-то мне вообще не придется иметь детей, я вспомнил об этом русском и дал обещание, которое не собирался выполнять. Я пообещал, что, если у меня родится сын, я назову его в честь отца. Мне было уже за сорок, и шансы были невелики, и я не имел права давать каких-либо обещаний. Но я чувствовал, что обязан сказать это, и я верил. А теперь мне за пятьдесят, и я все еще верю, что исполню то, что обещал. Если такое случится, то это будет лучшим обещанием, которое было когда-либо исполнено, ибо оно невероятно именно из-за того, что сколько же везения и любви потребуется для его исполнения. Это было бы похоже на то, что в Армении нашли бы нефть!

«Спартак» закончился. Мина подошла к проигрывателю и поставила новую пластинку, свою любимую Pink Moon Ника Дрейка – одну из немногих, что сохранились за ушедшие годы. Ей хотелось проверить, узнает ли, вспомнит ли Аво эту музыку? Она не была до конца уверена.

Аво сидел как ни в чем не бывало и цедил свою водку. Наконец он сказал, что уже поздно, скоро пойдет последний поезд на Ленинакан. Там у него друг, пояснил он, бывший фабричный мастер по прозвищу Кнопка. Он перевелся из Кировакана на фабрику, где раньше работали его родители. Да и дядю хотелось бы повидать, ведь они не виделись тысячу лет.

– И долго ты собираешься там пробыть? – спросила Мина.

Ей хотелось намекнуть, что, может, не стоит так торопиться.

– Да всего ничего, – ответил Аво. – Так, скажу «привет», и все.

Ага… Словно возвращение из небытия – это так себе событие.

– Что ж, отличная мысль – оказаться там, где все начиналось, – закивал Галуст. – Вот если б тот русский геофизик сидел сейчас с нами, мы бы его спросили, есть ли научное обоснование того факта, что ты всегда чувствуешь себя хорошо в том месте, где родился.

Мужчины встали и пожали друг другу руки. Но Мина осталась на своем месте с рюмкой в руках. Тут появилась свекровь в ночной рубашке и пожаловалась на громкую музыку. Перед тем как уйти, она сказала:

– Я постелю вашему большому гостю на диване.

– Да я вообще-то собирался уходить, – замялся Аво. – Но все равно спасибо!

– Вам нельзя уходить отсюда так поздно. Соседи будут сплетничать потом.

– Мама, он сказал, что уходит!

Но свекровь уже скрылась. Впрочем, она тут же возникла вновь с простынями и одеялами.

– На диване ему будет неудобно спать, – сказал Галуст.

Мина отпила глоток и поставила рюмку на стол.

– Может, он сам решит?

– Мне доводилось спать в местах куда более неудобных, – улыбнулся Аво.

– У тебя поезд через несколько минут, – забеспокоился Галуст. – Давай отвезу тебя, если хочешь.

– Да ничего он не хочет, – вмешалась его мать. – Что, не видишь, что он поедет утром?

– Но мы же не можем заставить его остаться, если он хочет ехать, – возразил Галуст.

Аво присел на диван, покачался, словно проверяя его на прочность, а потом посмотрел на Мину:

– Ну, если я вам не помешаю…

Когда свекровь подошла, чтобы поцеловать ее на ночь, Мина сжалась, готовясь получить оглушительную взбучку на сон грядущий. Но услышала лишь одно:

– Спокойной ночи, девочка…

Конечно, он может сесть и на утренний поезд. Аво лег на диван в доме, который в иной жизни мог бы стать его домом. Он лежал, притворяясь спящим и думая о Галусте. У него есть дочь, которая могла бы быть его дочерью. Этот старый вдовец приехал сюда из Ленинакана, города, откуда он и сам приехал когда-то, а потом встретил Мину. Понимает ли этот человек, как же повезло ему с женой?

Музыка давно стихла, водка закончилась, вся семья спала, свет был выключен. Аво накрыл ноги одним одеялом, второе натянул себе на грудь. Он лежал и ждал дневного света, долгого прощания с Миной и ее семьей… Ее семьей – не его.

Но ждать дневного света не пришлось. В ночной тишине он услышал шаги, затем легкая тень приблизилась к полке со спиртным, налила сначала в один стакан, потом в другой.

– Придержи-ка дверь, – прошептала Мина, держа в руках по стакану.

Аво отбросил одеяла и приоткрыл дверь. Стараясь не шуметь, он вышел вслед за Миной. Сначала они миновали коридор, потом прошли лифтовой холл и, наконец, ступили на лестницу.

С крыши самого высокого дома в Кировакане открывался лучший вид на город.

– Слушай, весь вечер мы притворялись. Так, может, хоть сейчас побудем сами собой?

Дождь утих, внизу сияли огни.

– Что у тебя с лицом? – спросила Мина.

– Ты сама можешь представить.

– Прости. Просто я хочу быть естественной с тобой.

– Можешь. Должна.

– Странно снова тебя видеть. Думала, этого уже не будет.

– У тебя же все хорошо.

– Да, это так. Я люблю свою семью. Галуст меня только что на руках не носит. Мне действительно повезло.

– Тебе всегда везло.

Они выпили по глотку.

– Когда я увидела тебя в театре… – начала было Мина, но осеклась.

– Мина…

– Я не думала, что буду любить своего мужа. Я уважала его и решила, что буду просто заботиться о нем. Но он так хорошо относится ко мне и к нашей дочери, что я полюбила его. И теперь я уже никогда не смогу причинить ему боль.

– Мне бы самому не хотелось.

– Я хочу сказать, что ему почти шестьдесят. У него начались провалы в памяти. Родители говорят, что это пустяки, а вот сестра считает, что это признак серьезной болезни. Конечно, я переживаю за него, но вот появился ты, и у меня мгновенно созрело решение. Как только я увидела тебя в театре. Ты меня понимаешь, Аво? Я хочу быть с тобой, с тобой и – настоящей. Это звучит ужасно, но могу я быть по-настоящему искренней с тобой?

– Можешь.

– Ты тогда ушел, и я уже не надеялась вновь тебя увидеть.

– Мне сказали, что я, в принципе, могу выслать тебе приглашение, но я побоялся причинить тебе вред.

– Ты сказал, что наступит наш год. Я ждала. Ждала столько лет, сколько смогла.

– Мина, я не хотел подвергать тебя опасности.

– А я все равно ждала тебя. И теперь, если ты сможешь сделать для меня то же – подождать, возможно, мы проживем с тобой еще одну жизнь. И, быть может, мы…

– После Галуста.

– Не надо так говорить. Я не хочу даже думать об этом. Это ужасно…

– Ну а если он доживет до ста лет?

– Что же, нам будет по семьдесят. И мы начнем все сначала.

Аво рассмеялся.

Газ, подумал он, газ, наполняющий баллон. И сколько жить с этим баллоном?

Сколько надо.

– Ладно, – сказал он. – А пока я отправлюсь в Ленинакан. Попробую получить там работу с помощью Кнопки. Но мы будем видеться с тобой? Останемся друзьями?

– Я хочу быть с тобой по-настоящему, – сказала Мина, наклонилась и поставила свой стакан на пол.

– Я тоже хочу этого.

Мина выпрямилась и притянула Аво к себе за шею, чтобы заглянуть в глаза. Его шрам был поистине ужасен. Толстый валик над глазами… Она прикоснулась к нему – раз, другой.

– Больно?

Физическая боль может утихнуть. Но боль иного рода – никогда. Она будет грызть до самой смерти.

– Больно. Потому что они сделали одну бровь человеку, у которого их было две, – сказал Аво, и Мина рассмеялась. Снова взяла свой стакан, подошла к балюстраде и посмотрела на город, удивительно чистый и светлый даже в темноте. Приятно иногда видеть все как есть.

– В нашем городе его считают за героя, – сказала она. – Я имею в виду Рубена.

Аво выпил, ожидая, что она продолжит.

Она и продолжила:

– Сейчас он в тюрьме, но вот надо же – обрел статус героя. Мы почему-то можем уважать только мучеников.

Мина оглянулась на него:

– Ты слушаешь, что я говорю?

– Да, слушаю. Но я не знал, что его арестовали.

– Его арестовали не здесь, в Париже… Где ты был все это время?

Аво замялся и нехотя начал:

– У меня был друг в Америке. Как-то раз, давно, он отвез меня в одно место в пустыне Нью-Мексико.

– Разве Мексика не такая «новая», как Америка?

– Знаю, знаю. В этой стране все, что должно быть логичным, – абсурдно, а то, что абсурдно, – обладает смыслом. Когда-нибудь, думаю, я вернусь туда. Если здесь у меня ничего не получится, я вернусь и буду заниматься тем же, чем и раньше с моим другом.

Аво назвал Мине его имя.

– А что там было, в этом Нью-Мексико?

– Там мы спустились в очень глубокую пещеру, настолько глубокую, что уму непостижимо. Кстати, я тебе оттуда послал открытку.

– И что ты написал?

– У меня был план. Я хотел скопить денег на новый паспорт и прочие документы. Я собирался вернуться сюда и хотел, чтобы ты об этом знала.

– И ты послал мне открытку из-под земли?

Аво рассмеялся:

– В обоих смыслах.

– У меня к тебе есть вопрос, – сказала Мина, подпирая рукой подбородок. – Он может показаться тебе неприятным, но это не так.

– Что-то я не пойму…

– Аво, а для чего еще ты приехал?

– Что значит «еще»?

– У меня такое ощущение, что ты приехал с некоей целью. Не бывает «старой» или «новой» жизни. Наша жизнь – не метафора, она не делится ни пополам, ни как-либо еще. Она целая, будь она полная или неполная, как тебе самому может показаться. Почему ты так долго пробыл в Америке, почему не вернулся сразу?

– Я не мог.

– А теперь смог? Изменились обстоятельства, да?

– Мина…

– Да, это звучит неприятно, но я не об этом. Я просто чувствую, что под всем этим что-то кроется. А ты все время что-то недоговариваешь. Либо ты нелюбопытен, либо неискренен.

– Я не понимаю тебя.

– Хорошо, – сказала Мина, отпив из стакана. – Когда ты уехал отсюда, ты предпочел мне Рубена. Я всегда понимала твой поступок именно так. Согласен ты со мной или нет, но я всегда считала тебя человеком, который путает любовь с чем-то, что дается взаймы. Ты подумал: «Полюбить можно только раз» – и сделал свой выбор. И хотя я всегда понимала любовь подругому, я не осуждала тебя за этот выбор. Да, мне было больно, и на какое-то время я вообще выключилась из жизни, но я никогда не винила тебя за то, что ты сделал. В конце концов, Рубен – твой брат. Но теперь – если я, конечно, не ошибаюсь – меня огорчает тот факт, что ты проделал весь этот путь сюда, но не хочешь сказать мне, ради чего. Ты не говоришь, что вернулся ради того, чтобы избавиться от чувства вины. Ты не говоришь, что приехал увидеть меня счастливой в моей новой жизни, как ты это называешь, и потом поставить это счастье себе в заслугу. Ты жалеешь о своем выборе, а жалеть-то и не о чем! Твой выбор привел ко всему, что ты сейчас видишь: у меня есть семья, муж, дочка, счастье. И ты рассчитываешь на то, что я буду тебя благодарить за это? Вот зачем ты приехал, если говорить по правде. И я не хочу быть неблагодарной, так что изволь: спасибо тебе, Аво! Спасибо за то, что много лет назад ты бросил меня одну, даже не попрощавшись. Мы были молоды, глупы, нетерпеливы в любви, мы и не знали, что такое настоящая любовь, и ты спас меня от себя самой. А теперь я вижу, что такое настоящая любовь, сравнивая ее с твоей, фальшивой. Еще раз – спасибо тебе, Аво-джан!

Город погрузился в тишину. Там, где громоздились темные холмы, шел дождь, и они оба знали об этом.

– Что кроется под всем этим… – сказал Аво. – Я знаю, что такое настоящая боль, о которой ты говоришь, Мина, и она не имеет ничего общего с моим поступком. Рубен сказал мне… Он сказал, что раскрыл тебе правду. Эта правда и есть причина, почему я ушел, не попрощавшись с тобой. Она давила и давит на меня.

– То, что Рубен сказал мне на свадьбе, – вздор. Мне не нужна любовь из жалости, ни тогда, ни сейчас.

– Из жалости? Значит, Рубен не сказал всей правды, не сказал, что я не хотел…

– Пожалуйста, давай вернемся…

– Не сказал, что я не хотел убивать Тиграна. Это был несчастный случай. Рубен не сказал тебе об этом, да?

Мина не моргнула и глазом, не шевельнулась ни на сантиметр. И тем не менее Аво заметил, как она внезапно изменилась. В ее глазах появилось что-то новое – они стали чужими.

– Я хотел… Я хотел всего лишь травмировать его, – продолжил Аво, надеясь смягчить подробным признанием Мину. – Я не знаю, что тебе сказал Рубен, но хочу прояснить этот вопрос до конца. Так вот, я рассчитывал, что Тигран сломает ногу и не сможет поехать в Париж с тобой. Да, не очень-то приятно об этом говорить, но тогда я был совсем мальчишкой, и мне хочется, чтобы ты знала правду. Мы же договорились быть искренними. Я не хотел того, что произошло на самом деле.

Мина села, и по ее позе Аво понял, что услышанное было для нее новостью. Рубен обманул его – он ничего не говорил ей о смерти Тиграна. Он солгал, чтобы устранить его со своего пути, и Мина только сейчас узнала о том, что случилось на море.

Она сидела в луже от вечного дождя, который здесь никогда не прекращался, который лил снова и снова; того же дождя, под которым они когда-то играли в любовь, того же дождя, под которым Мина узнала всю правду.

Аво сел рядом. Не сел – его большие ноги были слишком напряжены, чтобы согнуться в коленях, и он лег на спину, словно на ринге после победного захвата соперника.

Рубен ничего ей не сказал…

Мина смотрела на Аво. Она едва узнавала его лицо. Широкий шрам, на месте которого когда-то была его бровь. Глаза под шрамом сильно изменились. Кто был этот человек, который утверждал, что знает ее? Кто был этот человек, который убил Тиграна? Сколько еще жизней он украл у нее, не посчитавшись с ней? Она могла поехать в Париж с Тиграном, она могла выиграть тот турнир, могла стать знаменитой, ее фотографии из газет поклонники игры вырезали бы на память, она могла бы прожить жизнь, которая не только соответствовала, но и превосходила бы амбиции ее учителя, – прожить свою настоящую жизнью. А так – вот. И теперь она уже не простит Аво. Ей не забыть его преступления, и она даже не обнимет его на прощание. Все, на что она теперь была способна, это холодным, ничего не выражающим голосом произнести:

– Тебе не надо было приходить.

Аво надеялся найти нужные слова. Его сердце не разрывалось, а болезненно сжималось внутри – сердце одновременно и труса и защитника. Он лежал на спине, как учил его Терри Крилл. «Раз, два…» – что еще он может сказать, чтобы остановить финальный отсчет?

Сидящая рядом с ним Мина казалась холодной и бесплотной.

Аво встал на колени:

– Ты даже не знаешь, через что я прошел, чтобы вернуться к тебе. Я не хочу вот так расставаться с тобой. Это действительно был несчастный случай. Я хотел рассказать тебе сразу об этом, но думал, что это усилит твою боль, и боялся этого. Ты мне не веришь, я понимаю. Но я говорю честно. Я прошел весь этот путь, я прошел через тернии, я скрывал истину, и теперь не могу просто так снова оставить тебя. Скажи мне что-нибудь, поговори со мной. Что ты сейчас чувствуешь? Скажи мне, что я могу для тебя сделать, скажи все что хочешь. Я все тебе объясню.

Мина поднялась на ноги. Вытерла руки о брючки. Вздохнула так глубоко, что у нее хрустнуло в спине.

– Это не наш год, – наконец выговорила она.

– Прости меня…

Только сейчас Аво пришло в голову, что он не произнес этих слов раньше. Эти два слова были самой очевидной вещью в мире, но теперь он все испортил – исказил их смысл. Он слишком долго ждал, чтобы произнести их. Слов было явно недостаточно, как одного одеяла, чтобы укрыться целиком. Сказанные раньше, эти слова могли стать тем, чего он так ждал все это время: извинением не за случайное преступление, а за его неуверенность, а может, и за двойственность самой жизни. Жизнь продолжается вне зависимости от того, погребена ли истина или лежит на поверхности, оплаканы ли мертвые или преданы забвению, стали ли злодеи героями или сами герои превратились в злодеев. Жизнь продолжается, если любовь становится источником наших страданий, а справедливость, она всегда бывает и благословенной и болезненной.

Прости меня…

«Сегодня, – подумала Мина, – я отведу детей к подъемнику».

Она спустилась в квартиру и, уже лежа в постели, услышала, как стучат колеса поезда.

Глава двадцать вторая

Париж, Франция, 1983–1988 годы

На следующий после взрыва в Орли день на Париж обрушилась жара. Рубен лежал один в гостиничном номере и обмахивался газетой, первая полоса которой была посвящена террористическому акту, виновником которого был он сам.

Из восьми погибших только двое оказались турками. Пятьдесят человек, находившихся в здании терминала, получили ранения. Согласно показаниям свидетелей, опубликованным в газетах, шум от взрыва произвел меньшее впечатление, нежели пламя. Охваченные огнем люди выбегали из терминала, и казалось, что именно от этого теперь по городу волнами плыла жара.

Рубен снял очки и снова принялся обмахиваться газетой.

В дверь номера постучали. Варужан куда-то ушел рано утром, куда – не сказал.

Ручка двери дернулась.

Рубен допил остатки уксуса. Положил очки в карман рубашки. Затем встал, подошел к двери и сдался полиции.

Известие о его аресте как одного из причастных к взрыву быстро распространилось по диаспоре, и скоро во всем мире не осталось ни одного армянина, который не составил бы своего мнения о Рубене Петросяне. Владелец ресторана в городе Уотертаун, штат Массачусетс, придумал коктейль, который назвал «Закрученная справедливость» (половина водки, половина арака, лимон), а в Одессе (не той) на стене пекарни поместили инсталляцию, в которой можно было узнать круглые линзы очков Рубена.

Однако мнения значительной части диаспоры разделились. Армяне, которые, в общем-то, симпатизировали АСАЛА и на словах поддерживали акты насилия в отношении властей турецкого государства, выступили с осуждением преступления. Погибшие турки оказались обычными мирными гражданами. Это убийство было непростительным. Высокие чувства и священная месть превратились в какой-то скверный, дурно пахнущий анекдот, и АСАЛА потеряла бо́льшую часть своих сторонников. В результате поднявшейся шумихи в самой АСАЛА наступил раскол. Приверженцы Акопа Акопяна оставались при своем – за Катастрофу турки должны нести ответственность, в то время как их оппоненты, возглавляемые Монте Мелконяном, армянином, родившимся в городе Висейлия, штат Калифорния, в пятьдесят седьмом году, считали, что ценности их организации требуют пересмотра (увидев в газете фамилию Мелконяна, Мина сказала мужу: «Смотри, я разговаривала с ним в поезде, когда размыло путь!»).

В итоге стало ясно, что методы Акопа Акопяна в армянской диаспоре не встречают понимания. Оставался вопрос – на чьей стороне выступит Рубен Петросян. Теракт в Орли был на его совести. Однако наиболее дотошные читатели новостей отметили тот факт, что бомба предназначалась для подрыва самолета на высоте, но вместо этого устройство сработало в терминале, и таким образом удалось спасти порядка двухсот жизней. То ли Рубен Петросян случайно привел в действие взрывное устройство, то ли в последний момент сознательно отказался от куда более масштабной акции. Обе версии вполне имели право на существование, и споры на сей счет не утихали.

Имел ли Рубен свое мнение по этому вопросу, никто сказать не мог. Он был надежно укрыт от репортеров в стенах Флёри-Мерожи, тюрьме, расположенной в южном пригороде Парижа.

За время, пока он ожидал суда, мать прислала ему несколько довольно-таки пространных писем, от которых пахло дождем. Рубен и не надеялся, что ему напишет Мина, зато с нетерпением ждал записочки от Акопяна. Для этого человека не существовало ни препятствий, ни рисков, однако Рубен, который пожертвовал во имя общего дела всем самым дорогим, не получил от босса ни слова поддержки. Рубен решил, что его бросили.

В тюрьме он познакомился с одним из заключенных, которого все называли только по прозвищу – Чудак.

– Копят табак, – ворчал тот, сидя в столовой и макая хлеб в воду.

Чудак считал, что продукты, которыми их кормят, загрязнены – мясо, например, напичкано химией, а овощи переполнены эстрогеном. Он макал хлеб в воду и с ненавистью смотрел в сторону алжирцев, сидевших на другом конце стола.

– Вы не понимаете, – обратился к нему кто-то по-французски. – Эти фанатики не курят. Они считают табак дрянью. Культ смерти и все такое. Все, что говорит о жизни, у них презирается или запрещается.

– Они не курят, – согласился Чудак. – Они его копят. Скупают и копят.

– Ну и зачем им это нужно?

Чудак сунул в рот намокший кусок хлеба. Подержал его на нижней губе и сказал:

– Они скупают все сигареты. А потом, когда все остальные будут на взводе – мы, по крайней мере, – они нанесут решающий удар.

– А, это ваша так называемая борьба за Чистоту веры! Да у вас просто давно женщины не было. Вам нужна женщина, и немедленно. И так уже сперма в мозг ударила.

Все, кто был за столом, засмеялись. Все, кроме Чудака. И Рубена, который тоже стал макать свой хлеб в воду.

Согласно статье в газете, пассажиры, бывшие в терминале, приняли взрыв за грохот фейерверка в честь Дня взятия Бастилии, и только когда по зданию побежали охваченные пламенем люди, всем стало понятно, что произошло на самом деле.

Рубен попытался представить горящих людей, но у него ничего не вышло. Вернее, почти ничего. В его воображении возникала лишь одна пара – мужчина и женщина. Охваченные огнем, они содрогались в последних конвульсиях. Видение было так реально, что Рубен мог назвать мужчину и женщину по именам.

Когда Чудака выпустили, Рубен плакал в своей камере. Он никогда не разговаривал с этим человеком, не знал, откуда он родом и что совершил, но оплакивал его потерю, как потерю друга.

Он еще долго вспоминал Чудака, а то или иное воспоминание о том, как Чудак постоянно разоблачал «заговоры», приносило ему и облегчение, и ощущение какого-то тепла. Алжирцы копят табак, думал он, а гомики выламывают в душевых краны. В туалете можно было заразиться чем угодно, а приходящий в тюрьму имам вербует террористов. Матрасы на койках пропитаны химикалиями, и эти химикалии ослабляют разум, а томики Библии, что так активно предлагались заключенным, были источником вшей и инфекций.

Главной же темой теории заговора была подмена христианских ценностей. Рубен не верил многим подозрениям Чудака, но мало-помалу все же стал находить подтверждающие свидетельства. Например, он знал, что один из заключенных, художник, попал в тюрьму за спрятанное за холстом оружие, но Рубен посчитал, что поводом для ареста стало не само оружие, а то, что художник чаще всего рисовал Спасителя и Деву Марию, и даже в тюрьме продолжал этим заниматься.

Когда в помещение бывшей тюремной часовни положили коврики для намаза, Рубен всерьез забеспокоился об угрозе истинной вере. Он напоминал птицу, которая взъерошивает свои перья в ожидании неведомого хищника, который вот-вот может появиться на горизонте. Его гневные обличительные речи так и не были произнесены, но потихоньку он стал делиться своими соображениями с теми, с кем сидел за столом. С христианами, как он думал. Его не останавливало отсутствующее выражение на лицах, и он продолжал свои рассуждения на тему: если это ответ, то каким тогда был вопрос?

Ввиду сложности, а точнее, бессмысленности темы заключенные стали называть его Новым Чудаком. Но Рубен все же сильно отличался от старого, хотя бы потому, что если о Чудаке никто ничего не знал, то слава Рубена бежала впереди него. Как только он попал в тюрьму, о нем стали говорить, что он якобы работал с Арафатом и что даже участвовал в мюнхенском теракте в семьдесят втором году (хотя был тогда еще школьником). Соседи по камере доискивались подробностей, но Рубен решил ничего им не рассказывать. Так что не оставалось ничего, кроме как додумывать его историю, чем многие и занялись. Его это забавляло – героизированная биография была источником власти над другими людьми. Но по мере того, как интерес к нему стал угасать, молчание стало мешать установлению дружеских отношений, а его откровенное пренебрежение соотечественниками (такие тоже были в тюрьме) превратило его из загадочной яркой личности в тусклую и серую посредственность.

Рубен решил, что настало время объясниться. «Да, – хотел сказать он, – именно я был организатором взрыва в Орли; да, я работал непосредственно с Акопом Акопяном, а тот, в свою очередь, сотрудничал с Арафатом, причем поговаривали, что со временем Акопян может стать преемником Арафата; и да, я был так предан интересам своей организации, что отправил своего брата на верную смерть».

Однако, когда он понял, что все эти откровения послужат лишь тому, что от него перестанут шарахаться соседи по камере, и ничему более, – он решил все же промолчать.

Рубену хотелось начисто забыть свое прошлое, но воспоминания о прошлом продолжали стучаться к нему.

Он никогда не спрашивал Аво о его родителях. Пожар на ленинаканской фабрике был национальной трагедией, эта история была известна каждому в Армении, напоминания о ней преследовали Аво на каждом шагу, поэтому правильным было не спрашивать. Но однажды Аво сам заговорил на эту тему. Они с Рубеном были еще мальчишками. Случилось это после того дня, когда они побывали у Ергата и его рыжеволосой жены Сирануш, послушали ее игру. Аво вздумалось отвести Рубена на пруд, чтобы научить плавать.

Пруд… Лужа. Яма, наполненная дождевой водой.

Днем была ясная погода, что у них в горах случалось не часто. Странным было и то, что, кроме них, у пруда никого не было, хотя обычно там отдыхали целыми семьями. Но Рубен почему-то запомнил, что они с Аво были в тот день одни.

Аво снял с себя рубаху и штаны и с разбегу бросился в воду.

– Не переживай, – сказал он, встав на ноги (ступни брата ушли в ил, и вода достигала подбородка). – Здесь глубже не бывает.

Так-то так, но где одному по шею, другому будет выше головы.

– Я не умею плавать, – сказал Рубен.

Разве он действительно это сказал? Должен был сказать, не иначе.

Аво пообещал, что научит его. Пройдет время, и они вместе отправятся на Черное море, но пока что эта заполненная водой ямина казалась Рубену бездонным океаном. Незадолго до этого Сирануш прочитала их судьбы в чане с молоком и сказала, что один из них настоящий, а другой – жулик, дешевая подделка.

Рубен стянул с себя одежду и пошел в сторону брата. Он делал так, как тот говорил: подставил спину солнцу, выпрямил руки и ноги, а Аво поддерживал его под животом.

День был ясный, народу должно быть полно, но никто не приходил. Они по-прежнему были там совсем одни. Вода была прохладной и какой-то густой.

Рубен согнул левую руку, занес над головой, а правая ушла в воду. Потом наоборот. Поднимая голову, Рубен глотал воздух, опуская – выдыхал. Ноги хлопали по воде. Аво подстраховывал его.

И вот когда он поплыл сам, без помощи брата, Аво заговорил о родителях. Он спросил, знает ли Рубен, что его, Аво, мать была первой женщиной-рабочим на той фабрике? Из-за этого весь город смеялся над его отцом – как же, позволить женщине выполнять мужскую работу! А тот смеялся в ответ и говорил: «Единственная работа, которую можно назвать исключительно мужской, – это вытирать собственный зад! Но если у моей жены возникнет желание заняться и этим, я лично возражать не буду!»

Мать Аво обладала легким характером, как у маленькой девочки, у нее были скептический ум и открытое сердце. Аво хотел быть похожим на нее.

Конечно, Аво не мог рассказать всего в тот день. Немного погодя у пруда стали собираться отдыхающие – солнце было редкостью в тех местах…

Почему Рубен помнил столько подробностей? В каком уголке памяти их хранил? А может, все было по-другому? Может быть, не было никакого разговора у пруда?

Прошло около года после того дня. Как-то раз Рубен шел из деревни в город. Фонаря с собой он не взял, полагаясь на знание дороги. Он шел поговорить с памятником Кирова на площади. Киров был его старинным другом, но они давно не беседовали, и дело не в том, что теперь у них жил Аво.

Рубен сел у постамента, и тут до его слуха донесся шум шагов. В столь поздний час на площади могли появиться местные хулиганы, встреча с которыми не предвещала Рубену ничего хорошего. На всякий случай он спрятался в тень.

Он услышал смех, потом понял, что голоса принадлежат Аво и Мине. Рубен тихонько выглянул и увидел их, идущих рука об руку. Он юркнул обратно в тень и прислушался.

Аво и Мина сели с противоположной стороны. Говорили они шепотом, но Рубен слышал каждое слово.

– А что ты помнишь о своих родителях? – спросила Мина.

Таких вопросов брату Рубен никогда не задавал. Теперь он понял, в чем была его ошибка.

– Ну, ответ будет не особо развернутый, – отозвался Аво.

– Можешь не отвечать, если не хочешь.

– Нет, не в этом дело. Мне приятно, что ты спросила об этом.

– Тогда почему ты так говоришь?

– Да потому, что это ужасно, когда память о смерти сохранилась лучше, чем память о жизни.

– Но ведь ты был маленький.

– Не такой уж и маленький. Я прожил с ними пятнадцать лет, а помню только огонь.

– Что, почти ничего не помнишь?

Вот тогда-то, тогда Рубен и услышал эту историю.

– А знаешь, что спровоцировало пожар? – спросил Аво. – Искра у котла. Котел не проверяли годами. И уже потом, после взрыва, эксперты установили, что он не выдержал внутреннего давления.

Мина ничего не сказала. Она всегда чувствовала, когда можно говорить, а когда следует слушать. Быть может, думал Рубен, это и есть залог ее удачи.

– Хочешь, анекдот расскажу? – вдруг предложила она.

Аво засмеялся.

– Это пока еще не анекдот, что смеешься?

– Да… Ну, давай.

– Три собаки плывут по озеру…

Анекдот, подумал Рубен. В такой-то момент. Как же цепко она держит его сердце в своих ладошках! Царапнет, да еще так глубоко, а потом переходит к анекдоту.

Смех изменился – теперь в нем слышались слезы, но это были слезы души, а не просто водичка. Этот смех не был горьким – он обнадеживал. Рубен стал слушать дальше. Их разговор, звучание их голосов – это была музыка, причем музыка более сложная и волнующая, чем мог бы создать оркестр.

Взрыв адской машины в терминале Орли пассажиры приняли за праздничный фейерверк…

Вскоре после подслушанного разговора, когда они поехали на Черное море, Рубен попытался расспросить брата о смерти его родителей и услышал точно такую же историю, правда, с некоторыми отличиями, поскольку история была предназначена для него. И в их разговоре конечно же никакой музыки не звучало. Потом случилось несчастье с Тиграном, потом был Париж, где Акоп Акопян предложил ему партии другого рода, а потом, потом, потом…

Праздничный фейерверк. И пламя из фабричного котла, который не проверялся много-много лет. Об этом котле все забыли… Но вот ведь какое дело, когда о ком-то или о чем-то забывают, оно само может напомнить о себе. Может взорваться, как тот котел.

В душевой Рубен почти никогда не пользовался мылом и водой – просто смачивал волосы, приглаживал их, особенно там, где они вились у лба, и быстро полоскал густую поросль на лобке – настолько густую, что его пенис едва выглядывал наружу, словно кешью в салате.

В столовой никто больше не слушал его, и Рубен сидел в одиночестве, рядом с охраной.

– Некоторые из них, – сказал он как-то, обращаясь к охраннику, – не являются настоящими христианами. Мне кажется, вы понимаете…

Но охранник приказал ему заткнуться.

И Рубен замолчал. Он совсем перестал разговаривать – ни разу не ответил ни на один вопрос своих сокамерников, даже если оставался с кем-нибудь из них наедине.

Привыкнуть к молчанию оказалось легче, чем он думал изначально. Это было настолько просто, что Рубен вскоре убедил себя – молчание доставляет ему удовольствие, и он только выигрывает, выбрав роль немого наблюдателя.

Вопрос о том, были ли подозрения Чудака истинными или безумными, стал неактуален. «Я единственный, кому он мог бы довериться», – думал Рубен, и от этой мысли его сердце сжималось. Для брошенного на произвол судьбы человека это много значит. И неважно, кто озвучил эту мысль. Или зачем. Если вообще кто-то ее озвучивал.

Тот человек с длинными пальцами был из Москвы… Приведя в порядок номер, Рубен взял такси и поехал в аэропорт. Он должен был вернуться в Лос-Анджелес и снова приступить к поискам брата.

Акоп Акопян дал ему подробнейшие инструкции, что и как делать. Но Рубен обратил внимание, как сильно изменился за последнее время его босс. Новые морщинки, появившиеся на его лице, свидетельствовали не о возрасте, а скорее о нараставшей тревоге. Однако тревога – совсем не то чувство, которое должно быть присуще человеку, поставившему перед собой цель исправить прошлое своего народа. Подобные чувства – скорее удел человека, который поглощен лишь своей собственной судьбой. Смена приоритетов так испугала Рубена, что он зациклился на мысли – разве он сам не должен бояться, как Акоп Акопян?

Уже в терминале Рубен поменял билет, так как до него дошли слухи о свадьбе у него на родине. И прежде чем лететь в Лос-Анджелес, он решил побывать дома.

В Кировакан он приехал на такси, взяв его в Ереване. Чтобы водитель подождал его у церкви, Рубен пообещал ему месячную зарплату.

Мина стояла в свадебном платье у алтаря. Ее поза, когда она вынуждена была наклониться к своему коротышке-жениху под тяжестью реликвии, манера держать у груди свадебный букет, будто это рукоять меча, делала ее похожей на скелет из школьного кабинета биологии – одни лопатки да торчащие в сторону локти. Когда она засмеялась без видимой причины, Рубен подумал, что, быть может, Мина почувствовала запах дождя, который он привез с собой. Впрочем, кем он был, чтобы судить о том, как она выглядит в день своей свадьбы? Она была ему другом, девушкой, к которой он хотел бы испытывать добрые чувства. И вот теперь она смеялась. Рубен был рад, что смог приехать.

Когда в Париже они вышли из джаз-клуба, Акоп Акопян спросил, нет ли у Аво контактов с той девушкой, что выступала на турнире. Рубен ответил – вряд ли, если учесть ту информацию, которую ему удалось собрать в Штатах. Он также сказал о расставленных повсюду ловушках, в которые Аво рано или поздно попадется. Акопу Акопяну, судя по всему, понравился ответ Рубена, но сам он прекрасно понимал, что босс все равно поручит кому-нибудь проверить эту информацию – на всякий случай.

Так что Рубен решил лично показаться на свадьбе и проверить, не будет ли там Аво.

По окончании церемонии в церкви он посмотрел танец невесты и танцы вокруг нее. Он понимал, что нужно как-то предупредить Мину, чтобы та не вздумала помогать Аво, но никак не мог понять, как же это сделать. Не мог же он сказать ей, что согласился разыскать Аво, который пропал где-то в Америке. Поэтому он решил, что расскажет ей правду в самом болезненном варианте, и это наверняка разлучит Аво и Мину, а ему удастся не обмануть доверия Акопа Акопяна. Он смотрел на нее, и вдруг она узнала его. Когда Мина направилась в его сторону, у Рубена дрогнуло сердце. Он произнес короткую молитву о ниспослании ему смелости опровергнуть ложь, которую они с Аво рассказали ей о смерти Тиграна, однако мужества особо не прибавилось. Это было выше его сил – раскрыть свою роль (особенно свою роль) и роль Аво в этой истории. Но в последний момент его осенило, и он придумал новую историю, которая должна была навеки отвратить Мину от мысли увидеть Аво. Он сказал, что Аво пожалел, но не полюбил ее, и как только представилась возможность, бежал от нее. Аво никогда, добавил он, даже ни на секунду не любил ее. Поэтому и не приехал к ней на свадьбу.

Несмотря на то что именно Рубен, по слухам, был вдохновителем и организатором теракта в Орли, суд имел на этот счет свое мнение. На заседании третьего марта восемьдесят пятого года – спустя почти два года после трагедии – организатором теракта был признан напарник Рубена Варужан. А Рубен был признан всего лишь исполнителем, пешкой, который к тому же своим решением помог избежать взрыва самолета в воздухе. Благодаря принятому в последнюю минуту решению теракт осуществился лишь частично, и наказание Рубену было смягчено.

Варужана приговорили к пожизненному заключению в тюрьме особого режима на севере страны, а Рубен получил двадцатку во Флёри-Мерожи.

– Думаю, еще можно будет договориться, – сказал ему адвокат, но у Рубена в ушах звучало лишь одно слово – «пешка». Тигран как-то сказал ему, что человек часто полагает, будто он игральная кость, которая выбрасывает очки, а на самом деле он всего лишь пешка.

Месяц за месяцем Рубен продолжал худеть. Он не ел ничего, кроме хлеба, который считал безопасным для здоровья, хотя ему хотелось и мяса. И курить ему тоже хотелось, но алжирцы скупали весь табак, и сигарет было не найти.

Однажды он увидел одного из сокамерников, который курил во дворе. Как выяснилось, тот выиграл сигарету в нарды. Роль кубиков играл бумажный круг с цифрами, который нужно было вращать по два раза. Именно эта крутящаяся штука и привлекла внимание Рубена. Он не проронил ни слова, чтобы сесть играть: все получилось само собой.

Скоро он играл, едва представлялась такая возможность. Ему бросали вызов многие заключенные. Играли на продукты из ларька: конфеты, сигареты и – что было редкостью – банки с «Нутеллой». Рубен ничего не ел – весь свой выигрыш он делил между христианами.

В восемьдесят седьмом году, спустя четыре года после Орли и два – после вынесения приговора, Рубен уже не помнил звука своего голоса. Заключенные, которым надоели постоянные проигрыши, перестали играть с ним.

– Глянь-ка на эти облака, – когда-то сказал ему Чудак, прикрывая нос полотенцем. – Видишь зеленую каемку по краям? Это необычные облака. Это – химические резервуары. Закрой лицо, брат. Они пытаются лишить нас всех наших чувств. Они на это способны. Они способны на все.

Вращая диск с цифрами одной рукой, другой Рубен придерживал тряпочку, прикрывая нос.

Рубен пытался найти Аво, а у Акопа Акопяна оставалось все меньше терпения. Сколько раз Рубен просил отсрочку, чтобы найти иголку в стоге сена. Сколько раз нападал на ложный след. Целых два года ему приходилось общаться с барменами, торговцами травкой, проститутками и прочей нечистью. Он совал нос во всякий закоулок, но Аво там не было.

– Я хочу, чтобы он вернулся домой, – успокаивал Рубена Акоп Акопян. – Я просто хочу переговорить с ним и убедиться, что твой брат будет держать рот на замке. Вот и все!

Верил ли Рубен его словам? Он не мог ответить на этот вопрос. Но когда все-таки нашел брата, то не преминул повторить ему слова босса.

– Ты поедешь домой, – добавил Рубен. – Мы ненадолго остановимся в Греции, чтобы замести следы, а потом ты отправишься домой.

Если во Флёри-Мерожи Рубен начинал как легенда, то спустя время он превратился в призрак. Его имя не значилось ни в каких анналах. Ни его национальность, ни его преступление уже не имели значения ни для кого, кроме тюремных чиновников. В местной библиотеке он часто брал книги про призраков. Призрак – это не столько вернувшаяся сущность, сколько оставшаяся. Рубен представлял, как вернется в Кировакан, как пройдет по центральной площади, воображая при этом, что он никуда и не уезжал, а все это время оставался в родном городе. Если он вернется, что он принесет с собой? Какой позор? Какую надежду? Он причинил больше вреда, чем принес пользы? Даже сам Ширакаци не смог бы правильно подсчитать. Справедливость, которую он хотел установить, включала в себя слишком много невидимых для него жизней, призраков. Рубен видел в этом основную проблему в решении армянского вопроса. Слишком просто сказать миру – да, ваши призраки реальны. Ну а дальше? Боль не вернулась – она осталась.

А что насчет его ненависти? Не всем суждено ненавидеть живых. Некоторые люди способны ненавидеть лишь призраков – им больше некого ненавидеть. Трудно сказать, как сильно это обстоятельство изменяет человека. Где то место, куда человек вкладывает свою призрачную ненависть? Она либо остается внутри, подгнивая и отравляя своего носителя, либо извергается жестоко и бесцельно. Рубен хотел встряхнуть свое детское «я», чтобы оно возненавидело его одноклассников, которые избили его когда-то на площади; ему хотелось сказать этому затюканному мальчишке: «Будь благословен, ты, посмотревший в глаза своим обидчикам!» Какое наслаждение, какая роскошь – ненавидеть тех, кто втаптывал твои зубы в гравий, кто сшибал с носа очки. Как здорово знать, что они виноваты перед тобой, и остается только выбрать: либо вступить с ними в драку, либо проклинать до конца дней, либо плюнуть им в глаза и убежать. Выбрать подходящий сосуд для своей ненависти и двигаться дальше. Но то, что копится, может взорваться, и жертвами станут вовсе не те, кто виноват.

Через несколько лет после вынесения приговора представители Французской Республики и Армянской ССР подписали соглашение об экстрадиции бывшего участника Армянской секретной армии освобождения Армении Рубена Петросяна при условии, что он никогда больше не покинет пределов своей республики.

Перед тем как отправиться домой, Рубен попросил отвезти его в Грецию. Французские власти поинтересовались зачем. Рубен не стал лукавить и сказал правду. Поколебавшись, французы согласились.

Двадцать восьмого апреля тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года Рубен, в некотором смысле, оказался на свободе. В Палео-Фалиро уже взошло солнце, окрасив розовым цветом верхушки волн. До экстрадиции оставалось несколько часов. Рубен отлично понимал, как ими распорядиться.

Глава двадцать третья

Лос-Анджелес, Калифорния, 1989 год

Я лежал на диване, укрытый шерстяным одеялом с цветочным рисунком, обложенный пакетами со льдом.

Когда я повредил себе шею, неудачно упав на ринге, все, чем я мог двигать, – во всяком случае, мне так говорили, – так это глазами и губами. Я и представить не мог, что мое тело способно вот так отключиться, и потом еще долго меня преследовал страх возможного паралича. Я просыпался по ночам, чувствуя, как в пальцы рук и ног впиваются тысячи игл. Это было больно, но в то же время радовало – если чувствительность сохранилась, значит, не все потеряно.

После тех кошмарных пробуждений прошло уже много лет, но, лежа на этом диване под шерстяным одеялом, я все отчетливо вспомнил. Вытянул ноги, пошевелил пальцами и, к своему облегчению, понял, что все вроде работает исправно. Повертел головой, оглядывая комнату, и один из пакетов упал с моей головы на пол. Кошка – как я понял, Смоки – бросилась на него, погоняла лапами по ковру и вытолкнула под ноги старика.

– Галуст! – позвал я, хотя челюсть плохо меня слушалась, и уж тем более я не мог вести долгие беседы.

Галуст положил пакет со льдом обратно мне на голову и предложил сигарету. Мы молча закурили. Затем он вышел на кухню и вернулся с двумя стаканами и открытой бутылкой – по запаху я догадался, что это коньяк.

Я боялся засмеяться, потому что было больно, но все же не удержался – и боль оказалась легче, чем жжение спиртного, попавшего мне на ссадины.

Выпив по стакану и выкурив по сигарете, мы повторили. Мне хотелось поговорить с ним, но говорить было больно. Да и что толку – Галуст все равно не понимал ни слова. Но молчать было еще тяжелее.

– Давненько я не занимался борьбой, – начал я. – Лет пятнадцать назад я бы уложил всех этих троих одной левой.

Галуст что-то сказал на своем языке, мы оба замялись и рассмеялись.

– И все же поговорим, – сказал я, – если не возражаете.

Я сказал Галусту, что мы оба состарились, что нам обоим в районе шестидесяти. Америка совсем потеряла разум в шестидесятые – так что, и мы не имеем на это права, что ли?

Он что-то сказал в ответ. Я пожал плечами и снова засмеялся.

– Твоя жена – просто ребенок по сравнению с нами. Ей же ровно вполовину меньше, чем тебе и мне. Мина молодая и очень милая. А ты – старый коротышка. Да еще и волосатый в придачу, хотя и в меру, ладно. И как это тебе удалось жениться на такой, а, счастливчик?

Едва я произнес имя его жены, как Галуст сразу же отреагировал. Кожа на его лбу разгладилась. Он пожал плечами. Мы оба опять рассмеялись и выпили. После этого настала очередь Галуста, и я сполна ощутил то, что только что испытывал он от моей болтовни. Попробовал применить старый трюк, которому научился у мексиканских лучадоров [21], когда работал на юго-западных территориях, – стал прислушиваться к родственным словам. Однако язык, на котором говорил Галуст, не имел ничего общего с моим языком, и зацепиться тут было решительно не за что. В конце концов я сдался и перестал реагировать на фразы – это было сродни тому, чтобы услышать звуки симфонии в какофонии настраивающегося концерта.

После третьей сигареты я почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы встать. Рот и глотку саднило от табака и запекшейся крови, и мне до жути хотелось воды. Жестами я показал, что мне нужно, и Галуст отвел меня в ванную. Я зачерпнул воду из-под крана, напился и стал осматривать повреждения. Половина моей физиономии опухла и переливалась разными цветами, глазница была разбита. Чувствуя головокружение – вероятно, все же сотрясение мозга, – в сопровождении Галуста я поплелся в гостиную.

Услышав звук поворачивающегося в замочной скважине ключа, Галуст подошел к двери и заглянул в глазок. Он жестом велел мне остаться в коридоре и встать так, чтобы меня не было видно из дверей, – было ощущение, будто он пытается защитить меня.

Только теперь я смог разглядеть, что мы с ним действительно одного возраста. Дверь отворилась, и я приготовился увидеть разъяренную Мину, которая могла бы завершить работу Шена. Но, увидев меня во всей своей красе, она зашла в гостиную, взяла пустые стаканы и отнесла на кухню сполоснуть.

– Он что, заставил вас пить?

Меня окружили дети, спрашивая, что со мной случилось.

– Просто подумал, что умею летать, и свалился с крыши.

Судя по всему, Мина попросила Галуста увести детей, потому что он вывел их из комнаты.

– А вы так и не пришли, – сказал я.

– Шен сказал, что отправится со мной, иначе могут случиться неприятности.

– Он и пошел. С десятком друзей.

Мина подала мне стакан воды.

– С ним было всего двое.

– По ощущениям – гораздо больше.

Мина знала, что произошло. По воскресеньям она вела занятия для пожилых армян – учила играть в нарды тех, кто не умел или делал вид, что не умеет. Старики любили собираться около прачечной, а прачечная была напротив заправки. Они-то и остановили драку. Позвали Мину – она одна из немногих говорила по-английски. Когда Мина прибежала, я уже лежал весь в крови.

– Я вам говорю, давайте вызову скорую. А вы кричите, что у вас нет страховки. Ну, я и попросила отнести вас сюда.

– Ага. В дом Шена.

– Он хороший человек.

– Лучше не бывает!

Впервые с момента моего приезда в Лос-Анджелес я увидел улыбку на ее лице.

– Теперь я понимаю, почему вы подружились с Аво, – сказала она.

Я поднял свой стакан, как бы салютуя, и осторожно, стараясь не задеть ссадин на лице, выпил.

– Надеюсь, Шен не собирается доделать начатое?

Мина покачала головой.

– Напрасно вы так. Почти все, кто живет в этом доме, приехали сюда после землетрясения. Шен каждому помог устроиться. Мы больше всего боялись что-нибудь потерять при переезде. Или кого-нибудь. Понимаете?

Я кивнул. Впрочем, не очень уверенно.

– Ну-с, – сказал я, – тогда уж не буду больше возникать на вашем пути.

Будь у меня шляпа, я бы приподнял ее. А так лишь слегка (больно же) наклонил голову.

Выйдя на улицу, я спохватился, сколько прошло времени. Солнце уже садилось.

Кое-как переставляя ноги, пошел к машине, и тут Мина окликнула меня с балкона. Она держала красную сумку-кошелек. Затем она что-то крикнула в сторону крыши, где были дети с отцом, и Галуст прокричал что-то в ответ.

– Я сказала ему, что мы едем в больницу, – объяснила она, спустившись, и застегнула сумку на талии – именно так, как я и предполагал. – Но вы, конечно, отвезете меня в другое место. Хорошо?

– Идет, – согласился я. – Но бензин за ваш счет.

– Бро, – сказал мне в Вайоминге Броубитер, отказавшись вести машину. – Я не твой брат.

С того момента у нас все и полетело вверх тормашками.

Первой вышла из строя моя старая «Каталина», на самой окраине Омахи. Нас отбуксировали в город, где мы приобрели «рейнджер».

Я еще не успел подписать все необходимые бумаги, как Броу закинул свои вещи – баул с реквизитом, который он наконец-то сподобился купить, и ту самую красную сумку – в кузов. Бензин у нас всегда шел пополам, но машину я собирался купить целиком за свой счет. Но Броу настоял на том, чтобы внести половину. Возможно, он чувствовал себя немного виноватым за свои слова о том, что он не мой брат.

Мы двинулись на восток. Миля летела за милей, время от времени Броу пытался заговорить со мной о моем брате, но я больше не хотел поднимать эту тему.

– Знаешь, – сказал я ему наконец, – я больше ничего и не помню из его жизни.

Несколькими месяцами ранее на мое имя стали приходить письма с просьбой перезвонить Джонни Трампету. Джонни хотел знать, почему я игнорирую выступления в Кентукки, а я отвечал ему, что, как только позволят дела, мы с ним обязательно пересечемся.

– Ты все еще работаешь с этим большим однобровым парнем? Его, кажется, Аво зовут, да?

Джонни редко называл рестлеров их собственными именами, и я понял, что его интерес к Броубитеру не носил делового характера. Рискуя превратиться в окончательного параноика, я солгал ему:

– Видишь ли, он в последнее время отошел от наших дел. Если ему хочется заработать, он звонит в последнюю минуту. Так просто его не поймаешь.

– Тогда сделай мне одолжение, – попросил Джонни. – Как только у него выпадет несколько свободных дней, пусть свяжется со мной. Мне хочется посмотреть на его успехи.

– Заметано, – сказал я.

Той же ночью в мотеле, когда Броу уснул, я открыл его красную сумочку, чтобы посмотреть, что такое он прячет от меня, но нашел лишь деньги и его любимые безделушки.

Я сказал Мине, что давно уже отвык видеть женщину на пассажирском сиденье. Сигареты и коньяк все еще давали о себе знать, лицо было разбито, но я заставлял себя говорить. Вскоре трафик уплотнился, но мы все же продвигались. Мина показывала, куда ехать, и я замечал каждую деталь в переулках, что мы проезжали, каждую крупицу гравия. Это завораживало, но тут я вспомнил, что забыл забрать Фудзи из ювелирного магазина.

Мы приближались к Лонг-Бич. Мина попросила остановиться на выделенной площадке перед цветочным магазином, где купила букет белых орхидей.

– Мы почти что доехали, – сказала она, вручив мне букет.

– Спасибо, – пошутил я, но голос мой прозвучал искренне. – Красивые.

Мина указала на здание, напоминавшее приют. Вывеска гласила: «Снова дома».

Мы вошли в холл. Мина спросила у молоденькой девушки, где найти женщину, имя которой мне было не знакомо. Потом мы поднялись на лифте на второй этаж. Повсюду пахло лимонным чистящим средством, ламинированный пол блестел и поскрипывал под нашими шагами. Мы дошли до комнаты № 242. Одна из кроватей стояла пустая. Дальше, за открытой перегородкой у окна, помещалась вторая, с приподнятой спинкой. На кровати сидела невообразимо древняя женщина – накладывала ложечкой в свой беззубый рот желе и смотрела телевизор.

Мина подошла к ней. Старуха, почти лысая, ухмыльнулась деснами в мою сторону, и я счел за благо пойти поискать вазу для цветов. В коридоре я обнаружил стойку с разными кувшинами, взял один из них и наполнил водой из питьевого фонтанчика. Стебли цветов оказались слишком длинными, поэтому я спустился вниз и попросил ножницы.

Девушка за стойкой спросила:

– А вы член сообщества «Снова дома»? Просто я тут новенькая.

Я расправил свой седеющий хвост:

– Что, считаете, мне пора?

– Ой, нет, я не это имела в виду! Просто я могу выдать ножницы только члену сообщества. Меры безопасности, ну, вы понимаете… А я новенькая, поэтому…

– Я не собираюсь резать ими старушку, если вы это имеете в виду.

– Понимаю, – сказала девушка. – Но это правило введено, чтобы престарелые жильцы не нанесли себе травм. А увидев ваши ссадины, я уж подумала, что… Видите ли, тут уже были случаи самокалечения, хотя я лично не была свидетельницей.

Я вернулся в комнату и сказал, поднимая кувшин:

– Хотел укоротить, но…

– У вас прекрасные волосы, – улыбнулась Мина.

«Я не твой брат», – сказал мне Аво. По пути на Восточное побережье мы почти не разговаривали, скорее перебрасывались парой-тройкой слов. Пока Аво оплачивал свою половину чека в закусочной неподалеку от Атланты, я вышел и позвонил Трампету.

– Скажи, зачем тебе понадобился Броубитер? – спросил я.

– Я мог бы соврать тебе, – ответил Джонни, – но не буду этого делать. Его тут разыскивает один парень. Сам – метр с кепкой, в очках и в костюме. Выглядит довольно важным. Я сначала подумал, что он из Налогового управления или еще откуда, но он предложил мне деньги за то, чтобы я вывел его на твоего парня.

– Деньги? За Аво?

– Да, тут какая-то нездоровая фигня. Сдается мне, что твой Аво не такой уж пушистый.

– Может, это какая-то ошибка?

– Деньги, во всяком случае, нормальные. Видишь ли, я мог бы и сам его разыскать, а деньги оставить себе. Но я знаю, что он тебе небезразличен, поэтому, думаю, ты сам решишь, сообщать этому парню, что его ищут, или нет.

Через витрину мне было хорошо видно, как Броу оплачивает счет. Он пожал руку молодому парню за кассой, и тот засмеялся. Где бы Броу ни оказывался, вокруг него тотчас же собирались люди, которые спрашивали, какого он роста, а еще – настоящая у него бровь или же нарисованная. Я обычно отгонял любопытных, охраняя его покой. Однако сам Броу никогда не уставал от внимания публики. Он всегда вступал в общение и старался сделать людям приятное. Это было плохо для «кайфабе», и я не раз выговаривал ему за такие вещи. Но ему нравилось общение с людьми, ему нравилось быть на виду. Через несколько лет он мог бы стать великим. Он мог бы стать великим на все времена.

Когда я вернулся с цветами в комнату, Мина красила старухе ногти. Она сказала, что старуха нашла меня весьма милым.

– Это что, действительно так?

– Она давно не видела мужчин.

– А может, синяки и ссадины улучшают мою внешность?

Я поинтересовался, кем приходится Мине эта женщина. Та объяснила, что это вдова ее бывшего тренера по нардам, Тиграна. Мне показалось, что у них более тесные отношения, и Мина объяснила, что эта женщина стала для нее и Галуста членом семьи после землетрясения. Быть может, я слишком расслабился, потому что спросил:

– А вы многих потеряли?

– Всех, – ответила Мина, подув старухе на ногти. – Мать Галуста, своих родителей, сестру, ее мужа и ее детей. Всех, кто жил в нашем доме. Это был самый высокий дом в Кировакане.

Она снова подула на лак.

Я долго не спускал глаз с телеэкрана. Когда я наконец взглянул на Мину, она уже заканчивала с ногтями. Цвет лака точно совпадал с цветом сумки на поясе Мины. Она сняла ее и положила на колени старухе. Потом не спеша вынула безделушки: монетки, жетоны, наконечники стрел – и положила все это в ногах кровати. А затем стала доставать игральные кубики. Один за одним. Она вынимала кубики и складывала их старухе в ладони. Их было много, очень много. Красный, черный, белый, желтый. Точечки тоже были разных цветов. Стекло, слоновая кость, нефрит. Их было куда больше, чем я мог бы подумать. Кубики вываливались на ладони старухе, на одеяло, они падали на пол и катились, подпрыгивая.

– Я обещала ей, – сказала Мина, – что найду их. Я не смогла. Зато вы смогли.

Последний поединок Броубитера прошел на глазах двухсот двадцати фанатов в Гринсборо-Колизеум-Комплекс в Северной Каролине. Встреча закончилась через десять минут тридцать три секунды победой над Таем Бона Виста Уилмингтоном. Победа досталась в основном из-за моего своевременного вмешательства, едва только отвернулся рефери, – в итоге дух Бона Виста был сломлен.

Под вопли аудитории и поток летящего с трибун мусора Броу посадил меня на плечи, и мы торжественно прошествовали до самого занавеса.

После парни решили расслабиться в баре отеля. Сидя в отдалении, я с некоторым удивлением, но больше с гордостью наблюдал за Броубитером. Он сосредоточил на себе внимание всей компании, сыпал шутками, парни смеялись, и было ощущение, что мой подопечный больше не новичок среди рестлеров. В какой-то момент он увидел меня и поднял стопку водки. Я ответил своим пивом. Это было нашим приветствием.

И прощанием.

Спустя некоторое время я уже лежал в своей постели, хотя вечеринка только набирала обороты. А спустя еще четыре или пять часов дверь в номер отворилась, и темноту прорезал поток света. Я лежал на боку и увидел, как на стене нарисовалась могучая тень.

– Бро… – раздался шепот. – Бро!

Но я притворился, что сплю. Всю ночь я притворялся.

Утром Броу встал раньше меня и пошел принимать душ. Как только он скрылся за занавеской, я крикнул ему:

– Доброе утро!

– Бро, ты вчера ушел, – сказал он сквозь шум воды. – Ты как, в порядке?

– Да так, немного расклеился. Что-то с животом.

Аво выключил воду и обмотался полотенцем. Как только он оделся, я попросил его сделать милость – слетать для меня в аптеку на углу.

– Вон там, – сказал я, доставая деньги. – А пока ты бегаешь, я успею принять душ и буду готов в путь.

– Конечно, – сказал он уверенно. – Конечно.

Аво ушел. Я причесался и собрал волосы в хвост. Я знал, что там, за углом у аптеки, его ждали. И знал, что больше никогда не увижу его.

Затем я умылся. Собрал вещи. И только тогда около его кровати увидел сумку-кошелек. Расстегивая молнию, я ожидал найти там деньги, заработанные им за два года. Но в сумке лежали лишь триста баксов да куча дурацких безделушек.

Я оставил чаевые горничной, спустился вниз и попросил расчет.

– А как же ваш друг? – удивился клерк за стойкой.

Я попробовал затянуть красную сумку на поясе, но для этого мне потребовалось два раза обернуть ремешок.

– А это мой брат, – ответил я. – Вот хотите верьте, хотите нет. Да, мы не очень-то похожи друг на друга. Он ждет меня в машине.

На обратном пути Мина спросила меня, удастся ли нам когда-нибудь узнать, что на самом деле случилось с Аво. Я сказал ей, что нет. Вряд ли. А она рассказала, что в восемьдесят третьем году он приехал в Армению, и ему многое пришлось пережить, чтобы вернуться. Пытки, черт возьми…

– Это действительно так? – спросил я.

– Да, – ответила Мина. – Но я дала ему от ворот поворот.

– Почему? – удивился я.

Она рассказала про ложь, которая воскресила в ее памяти один неприятный и болезненный инцидент, случившийся во времена их юности. Как она могла простить его? Ей казалось, что это невозможно, но она все же простила.

– Я живу в другой стране. Мой муж постепенно теряет память. Мои дети говорят на языке, на котором я едва связываю слова. Мне страшно опозориться, когда я отвожу их в школу или разговариваю с родителями других учеников. А потом наступает декабрь – месяц, когда произошло землетрясение. Я чувствую это до сих пор. Все, что осталось там, разрушилось, исчезло. И я не переставала думать о том, что же могло произойти с Аво. Я ходила в библиотеку, в мэрию. Нашла ваше имя. Я поехала к вам. И вы помогаете мне, идете со мной до самого конца. Но что с того – мы так и не знаем, что с ним случилось. Был ли он дома во время землетрясения? Может, его засыпало, как других? Или же он сразу уехал из страны, как только мы закончили тот разговор? Жив ли он? А если мы не знаем этого наверняка, то можем ли мы оплакивать его?

– Можем, – отозвался я.

Мне было что на все это сказать, но я не мог – больно.

– Мина… – наконец выдавил я, когда мы парковались перед домом, где ее ждали дети. Звезды на небе были неразличимы, но луна сияла вовсю.

– Мина… – повторил я, утопая в серых волнах лунного света.

Я попросил у нее прощения.

Глава двадцать четвертая

Карс, Турция, 1983 год

Кондуктор поезда, что шел из Кировакана, не ходил, а скорее вальсировал из вагона в вагон. Проверяя билеты, он напевал, рассказывал всякие истории о местах, что мелькали за окнами, и выражал надежду еще не раз увидеться с пассажирами.

Наконец он подошел к Аво, который устроился в дальнем конце вагона, где обычно складывали багаж. Его напев тут же перешел в присвист:

– Э-э, тебя кто-нибудь спрашивал про твой шрам?

– Не-а, ты первый, – отреагировал Аво.

Он запустил руку в чемодан, купленный в Мерсине, и выложил все, что было внутри: турецкие деньги, поддельные документы, которые сделала для него Ками, ручку и блокнот на спирали. В блокноте было несколько стихотворений – довольно посредственных, но берущих за душу. Последним он вынул билет.

– Уезжаешь из Армении? Да? В Карс едешь? Да? Имей в виду, документы проверят на границе.

– Я понимаю. Надеюсь, еще в Ленинакане будет остановка. Сколько там поезд стоит?

– Три четверти часа.

– О, прекрасно!

– Но если опоздаешь хоть на минуту, поезд ждать не будет, понимаешь? Тогда тебе придется брать новый билет.

– Хорошо, хорошо.

– Ладно. Просто я знаю, что большие люди думают, будто правила должны соответствовать их запросам. Но ты, как я погляжу, не большой человек. Считай это за комплимент.

– Спасибо. Мне бы хотелось посидеть в одиночестве.

– Разумеется. Но тебе еще ехать и ехать. Как армянин армянина должен тебя спросить, а что ты вообще забыл в Карсе? Это же не город, а одно сплошное кладбище. Когда я начал работать на этой линии, я как-то съездил туда. Но больше никогда и не сойду там с поезда! Кладбище – представь, целый город превращен в кладбище! Тамошние жители, ей-богу, думают, что армян вообще никогда не существовало. Исключительное что-то. Там целые дома, учреждения, кафе сложены из могильных камней! Буквально украденных с кладбищ, а кладбищ теперь, по сути, и не существует. Я зашел в одно кафе перекусить и увидел едва заметные армянские имена и даты смерти. Вверх ногами. Могильные плиты стали строительным материалом. Я сказал об этом официанту, так тот мгновенно перестал меня замечать. Даже чек мне не принес. Они все милые люди, пока не спросишь их о камнях и о том, что на них написано. Сразу затыкаются, словно ты призрак. Такое чувство, что они разом теряют способность слышать и говорить. Просто молчат, вот как в моем случае. Нет, больше нога моя не ступит на эту землю. Вместо города – сплошное кладбище. Лучше уж в поезде посидеть, пока он не тронется. Зато никто не скажет, что меня не существует. А тебя вот понесло туда. В Карс, я правильно тебя понял?

– Это ненадолго, – сказал Аво, почувствовав необходимость объясниться. – Оттуда я поеду дальше на запад, а потом на юг, в Мерсин. А оттуда – в Америку.

– Ого, вот так путешествие! Мерсин… Говорят, там хорошо. Там море и часовня Святого Павла. Наверное, тамошние турки куда более спокойно относятся к прошлому, чем жители Карса. Не знаю… Может, более сердечные?

– Может быть…

– А что в Америке? Я много чего про нее слышал, но сам никогда не был. А ты как, бывал?

Аво забрал свой билет и закрыл чемодан. В Мерсин он ехал с конкретной целью – у него был паспорт, позволявший ему перемещаться только между Турцией и СССР. Чтобы перебраться в Штаты, ему снова нужна была помощь Ками.

– Все, что ты слышал, – правда. Все, что ты слышал, – ложь, – сказал он проводнику.

В Ленинакане он думал забежать к своему старому начальнику, Кнопке, но опоздание поезда лишило его такой возможности. Вместо того чтобы ловить такси, Аво направился в сторону кладбища по улице Гандиляна. Улицу он помнил смутно, но кладбище – в мельчайших деталях. Некоторые могилы были с памятниками, но в основном – плоские плиты по размеру не шире обычного журнала. Под такой плитой лежали и его родители. Что осталось от них? Теперь уже точно ничего, а раньше, в день похорон, – обугленные тела, которые и телами-то было трудно назвать.

Аво нашел нужную могилу и опустился на колени.

Как-то раз в баре, что находился в городе Ипсиланти, Мичиган, он ввязался в драку. Его приятель-рестлер Макс Рэвидж, носивший оранжевую маску и размалевывавший свое тело в тот же цвет, отказывался идти под душ, перед тем как отправиться выпить. Понятное дело, он сразу же становился мишенью для шуток. Макс никогда не называл Аво своего настоящего имени и верил в то, что оранжевый цвет является источником его силы. Но подлинными источниками силы являлись амфетамин и кокаин, которые не помогли ему в Ипсиланти. Аво пришел ему на подмогу, когда Макс уже был отметелен до потери сознания.

После того как бар опустел, Терри Крилл поймал его, заказал пиво и объяснил, что когда человек теряет границу между своей настоящей жизнью и ролью на ринге – это и называется «жизнь в образе». Это самая опасная штука, которая может случиться с человеком, – стать маской самого себя, и этого нужно избегать всеми силами.

Вернувшись в поезд, Аво достал блокнот и начал писать стихотворение. Оно обещало быть длинным – ему хотелось поведать обо всех уловках, обо всех образах, которые он использовал, чтобы выжить, и обо всем остальном, чего бы ему еще только хотелось испробовать.

Казалось, поезд никак не может набрать нормальную скорость, но мало-помалу колеса застучали бодрее. На юго-западе, приближаясь к границе, состав снова стал притормаживать.

За окном показалась военная техника, обвитый колючей проволокой забор тянулся до самого горизонта. Вдоль путей ходили военные в зеленых кепи. Поезд остановился, двое военных – один был с собакой – влезли в вагон и начали проверку. Аво раскрыл чемодан, собака тщательно обнюхала его. Один из «жандармов», как Аво называл пограничников, был в возрасте, другой – совсем молодой. Они переговаривались между собой, но Аво не понимал по-турецки. Пока старший изучал бумаги, младший пожирал Аво глазами. Полноватый турок, напомнивший Аво хорошеньких поклонниц, что обычно поджидали его на парковках в надежде получить автограф, явно нервничал. Он склонился над плечом старшего коллеги, заглядывая в документы. Аво заметил, как под полой его форменной тужурки блеснула сталь пистолета.

Наконец старший «жандарм» вернул документы и увел за собой собаку. Молодой чуть замешкался, но никто, кроме Аво, не обратил на это внимания. Когда оба «жандарма» перешли в следующий вагон, Аво мысленно поблагодарил Ками за качественную подделку.

Поезд тронулся, в вагоне, к большому облегчению, снова послышались привычные звуки дороги.

Последние пятьдесят километров, что оставались до Карса, Аво проспал. В Карсе он должен был купить новый билет и немедля ехать дальше. Но описание, которое дал городу проводник, возбудило у Аво любопытство. К тому же он хотел отдохнуть – предстояло долгое путешествие через восточную часть Турции, бывшие территории Армении. Из Мерсина он поедет в Америку, где и проведет всю жизнь. Так почему бы ему не остаться на вечер в древнем городе?

Аво нашел дешевый отель. Служащий-турок принял его очень радушно, несмотря на языковой барьер. Он даже употребил в своей речи несколько армянских слов, что Аво воспринял как любезность, если не комплекс вины. Он поблагодарил мужчину и направился в свой номер. Там принял душ, потом расстелил на кровати карту. Размеры мира поразили его.

В холле Аво попросил дружелюбного турка порекомендовать ему какой-нибудь ресторан, показав знаками тарелку и ложку. Турок рассмеялся, словно старый знакомый. По нарисованной от руки схеме Аво нашел бистро, которое называлось Kedi ve Köpek Kafe. Еда была точь-в-точь такая же, что готовила мать Рубена. Должно быть, его шрам произвел на официанта сильное впечатление, поскольку он принес Аво десерт за счет заведения: пахлава, завернутая в медовые трубочки, – его мать когда-то готовила такую же вкуснятину. Аво облизал пальцы. Денег оставалось совсем не много, но он все же оставил официанту чаевые. Это был его самый американский поступок с момента отъезда. Практика на будущее. Аво представил себе негодование Рубена – как же, оставить деньги турку без сдачи! Позор для настоящего армянина!

На улице его внимание привлекли каменные здания неподалеку. Он вспомнил рассказ кондуктора про надгробия. Аво подошел поближе и попытался найти на камне следы армянских слов. Ему попадались какие-то знаки, но ничего более или менее ясного найти не удалось. Может, стоит посмотреть вот в этом переулке?

В узком промежутке между домами он что-то нашел. Но едва Аво произнес имя своего двоюродного брата, как перед ним будто бы материализовался сам Рубен. Да нет, какой Рубен – просто похожий на него человек невысокого роста. Он смотрел на Аво из-за угла каменного здания.

Аво узнал его, хотя он был без форменного кепи и служебной собаки. Тот самый молодой турок. Сам турок следил за ним уже давно. В Карсе он незаметно проводил высокого армянина с подозрительными документами до самой гостиницы, подождал, пока тот перекусит в бистро, и двинулся за ним дальше, в тихие переулки, что находились в пяти кварталах от его собственного дома.

– Что ты тут делаешь, – спросил он, хотя Аво не понимал по-турецки. – Выглядишь подозрительно. Что ты тут ищешь в потемках?

– Я вас не понимаю, – сказал Аво. – Вы говорите по-русски?

– Я вас арестую, – сказал турок, демонстрируя служебный жетон.

– Я здесь проездом. Просто гость. Гулял, сейчас возвращаюсь в отель.

Стена позади него была слишком высокая, чтобы ее перепрыгнуть. Аво показал свои пустые руки и шагнул в сторону турка.

– Не подходи ближе! – предупредил его «жандарм».

Он откинул полу тужурки и достал пистолет.

Аво остановился и сказал:

– Я всего лишь пришел сюда посмотреть на камни, бро. Мне рассказывали, что они здесь исторические.

– Если ты такого роста, это не значит, что тебе все можно. Никакого уважения к моей стране!

– Я вас не понимаю.

– У тебя поддельные документы. Старший не заметил, но меня не проведешь. Старший сказал, чтобы я шел домой, но я-то чувствую, что здесь что-то не так. Проверка безопасности зданий…

– Бро, я просто очень медленно пройду мимо тебя, о’кей?

– О вас только и говорят в новостях. Армяне то, армяне сё. Но я не позволю вам навредить моей семье и моей стране. Не позволю, понимаешь меня?

Аво понял лишь слово «армяне» и горькую интонацию, с которой оно было произнесено. Похоже, выхода не было.

– Я сейчас сяду. Я могу лечь на землю, а ты проверишь меня. Я не вооружен, бро.

Но едва лишь Аво наклонился вперед, как живот буквально разорвало от боли. Это был самый мощный удар, который ему приходилось держать.

Это невозможно объяснить, но боль не возникла именно в тот момент. Она нарастала много лет, гораздо больше, чем он сам жил.

Молодой турок быстро подошел к нему и выстрелил еще раз.

Глава двадцать пятая

Графство Кинг, Вашингтон, 1989 год

Наступил ноябрь. Я дома.

Сегодня я ожидаю визита из местного отделения Одюбоновского общества. Я дал согласие на то, чтобы старые конюшни были переделаны под птичий питомник – так мы договорились с менеджером. Консультация назначена на сегодня, а строительство начнется со следующего месяца. К весне мы должны быть готовы принять несколько видов птиц – дроздов, ласточек и еще кого-то, названия не помню.

Я так и не добрался до бунгало Джонни Трампета, хотя и намеревался. Вместо этого я отвез Мину домой и рассказал, как на самом деле поступил с Броубитером. На самом чистом английском, который мне когда-либо доводилось слышать, она велела мне убираться вон.

Ночь я провел в своем грузовике, а наутро, в четверг, поднялся в ювелирный магазин, чтобы объяснить свое отсутствие, извиниться и забрать Фудзи.

Но пока я разговаривал с Валентиной, появилась ее тетка и села у окна с Фудзи на руках. В свете, падающем из окна, старуха нежно покачивала кошку. В какой-то момент она наклонилась вперед, и ее лицо, похожее на грецкий орех, коснулось гладкой и пушистой после кошачьего шампуня макушки.

Фудзи дольше всех прожила в моем питомнике. Она стала мне товарищем… Но я видел, что здесь ее любят, что ей тепло в этих руках и солнечных лучах, льющихся из окна. Я спросил, будут ли о ней заботиться, и старуха по-армянски ответила «да».

Я направился на восток через пустыню и проехал сто пятьдесят миль, прежде чем остановился на обочине в тени юкк. Примерно в полумиле виднелось бунгало Трампета – желтая терраса напоминала лезвие на горизонте.

Когда я жил с Джойс, я придерживался мысли, что мой брат жив, хотя на самом деле этой мыслью я снова и снова уничтожал его. Что же касается Джонни… Кроме него, никто больше не хотел дать мне еще один шанс в бизнесе. Когда он позвонил, я почувствовал себя обязанным ему, но теперь понимал, что довольно будет и простой благодарности, которую и высказывать необязательно.

Почти доехав до бунгало, я завел машину и двинулся еще дальше на восток.

В ювелирном магазине Валентина обработала мои ссадины перекисью водорода. Она вдруг поймала мой взгляд – я неотрывно смотрел на витрину.

– Вам нравятся эти серьги из лазурита? – спросила она.

Я ответил, что они напоминают мне одну девушку, которую я когда-то знал.

– И перед которой мне надо было бы извиниться, – добавил я.

– Тогда возьмите их себе.

– Вы уверены?

– Хорошая цена за кота.

Я мчался по пустыне в город Тусон. Ее дом выглядел все так же – те же камни и написанная от руки вывеска: «Геотерапия Джойс». Должно быть, она увидела меня в окно, потому что сразу же открыла дверь, не успел я дотянуться до звонка.

Я протянул ей серьги. Джойс покрутила их в пальцах, затем бросила в груду камней у порога.

– Как бизнес, ничего? – спросил я.

– Подделка, – сказала Джойс. – Кто бы тебе их ни продал, тебя надули.

– Что ж, видимо, я это заслужил.

– Чего тебе нужно, Терри?

Теперь, когда она стала старше, я увидел, как она красива. Джойс стала мне сестрой.

– Ты – последняя, кто знал его, – сказал я.

– Гилберта? Он и сейчас здесь.

Она пригласила меня в дом и согрела чаю. Весь вечер мы только и говорили, что о моем брате. Я мог бы сказать, что мы смеялись до слез, а слезы заканчивались смехом, но правда в том, что мы просто его вспомнили – тихо…

Вечером, провожая меня до машины, Джойс наклонилась, чтобы подобрать серьги. Она их надела – синие, с золотыми вкраплениями, как звездная пыль. Фальшивка или нет, но они определенно шли ей.

Теперь я хочу вернуться к еще одному воспоминанию – как мы с Броубитером совершили путешествие к центру земли.

После долгих разъездов по Восточному побережью мы вернулись на юго-запад.

Броу сидел на пассажирском сиденье, уткнувшись носом в колени. За окном тянулись огромные пространства, глаз было не на чем остановить.

После нескольких дней путешествия через кукурузные и соевые поля мы въехали в пустыню. Нас окружали сотни, тысячи акров древних отложений, возвышавшихся над поверхностью, словно наполовину вытащенные из половиц гвозди. Вдалеке синел горный хребет, вершины которого напоминали наконечники стрел.

Наконечники стрел… Я помню, как в Санта-Фе, штат Нью-Мексико, Аво полез в свою сумку, чтобы расплатиться за несколько таких безделушек. Торговавшая ими женщина, волосы которой достигали подошв ее туфель, меньше чем за пятнадцать минут объяснила нам, в чем заключается преступление экспансии на запад. Она дала Аво хорошую скидку, сказав (так, чтобы я слышал), что белым людям скидок она не предоставляет. Для нее это был своего рода небольшой налог, цент к центу, которые через триллион лет погасят основную задолженность.

Это было незадолго до того, как мы посетили пещеры в Карлсбаде. Броу прочитал о них в книжке. Я свернул с шоссе, и мы стали подниматься по извилистому гребню. От парковки мы прошли до главного входа.

– Вот, – сказал я. – Наконец-то нашлась пристойная дверь для твоей задницы!

Мы прошли внутрь. Обернулись на крошечное пятнышко света, обозначавшее вход. Дальше были тьма и спуск, тьма и спуск… Слова «вниз» и «вперед» здесь стали синонимами. По пути нам светили тусклые оранжевые лампочки, развешанные на перилах через равные промежутки. Дорожка вела нас все глубже. Воздух становился все более холодным, влажным и давящим. Огромные наросты тянулись от потолка и от пола, стараясь соприкоснуться. С верхних капала вода, собираясь на нижних, и с течением многих веков некоторые наросты превратились в огромные колонны, светящиеся в темноте.

Мы продолжали спускаться, что казалось нам вечностью, – да так, по сути, оно и было: укрепленная на болтах табличка сообщала, что каждый шаг вниз – это шаг назад во времени. Мне пришла в голову абсурдная идея, что там, внизу, меня может ждать мой брат, что мы повернули стрелу времени назад и что точно так же, как встречаются сталактиты и сталагмиты, мы можем встретиться здесь с людьми с другой стороны, с теми, кого мы называем семьей, и они заберут нас домой.

Дойдя до самого дна, мы увидели то, что поистине казалось более абсурдным: на глубине работал сувенирный ларек. Я нашел для себя футболку, а Броубитер остановился у синего почтового ящика. Трудно представить, но там была даже туалетная комната, которой я немедленно воспользовался.

Выйдя в новой майке, я обратился к Броу:

– Ну что, выбрал себе что-нибудь?

Но тот, казалось, не слышал меня – стоял и крутил скрипучую стойку с открытками. Найдя одну с наклеенной маркой, Броу уверенно (я даже подумал, что он пишет самому себе) написал адрес, а затем вывел несколько слов буквами, которые я видел на грифельной доске в «Выстреле».

Я тоже написал открытку, и мы бросили наши послания в ящик. Затем сели в лифт и поднялись из недр планеты наверх. Мы решили дождаться сумерек, потому что, как следовало из изображений на наших открытках, вечером здесь должно было произойти нечто невероятное. Когда солнце стало садиться, смотрители парка выстроили посетителей у входа в пещеру, и оттуда в красно-охристое небо вылетели полчища летучих мышей. Ради такого зрелища стоило провести несколько часов в машине, согнувшись в три погибели. Это правда стоило того, чтобы увидеть.

– Похоже на произведение искусства, – сказал Броу. – Только настоящее.

Сейчас ноябрь, и я больше не путешествую. Теперь я знаю, что мне не найти моих братьев в дороге. Их нет ни на рыбацкой лодке у греческих или Алеутских островов, их не найти в пыли антикварного магазина на юге Турции, ни в многоязычии предместий американских городов, ни в море между Хунгамом и Вонсаном, ни в спортивных раздевалках Нью-Йорка или Атланты, ни на разбросанных клочках территорий, где бы эти территории ни были. Чтобы найти их, мне придется войти в исчерканные полетом летучих мышей пещеры сердца, в бесконечные заводи истории, в сжатую грудную клетку земли. И я найду их там, в самом ее центре, настоящих, ждущих меня.

А пока я буду ждать птиц и смотреть новости по телевизору. Прямо сейчас рушится Стена. Империя Зла на пороге своей гибели. Мы, которые все время верили в наш жизненный путь, будем оправданы. У нас светлое будущее, ибо мы правы. На нас не было ярлыков. Теперь никто не сможет обмануть нас.

Глава двадцать шестая

Кировакан, Армянская ССР, 1988 год – наше время

Весенним днем, воспользовавшись временной передышкой от дождя, толпа запрудила железнодорожный вокзал Кировакана. Взрослые сажали детей себе на плечи и напряженно вглядывались в даль. В лужицах между шпал купались птицы, и их щебетание вскоре сменилось приближающимся гулом. Вода в лужах покрылась рябью. С ревом подошел поезд и загудел протяжно.

Толпа взорвалась. Кто-то издавал приветственные крики, кто-то свистел. Одни поднимали в руках корзины с фруктами и прочим угощением, несли таблички с надписью: «Спасибо!» Другие держали плакаты с надписью: «Позор!»

Часом ранее в аэропорту Звартноц делегация во главе с первым секретарем ЦК Коммунистической партии Армянской ССР Кареном Демирчяном встречала Рубена Петросяна. Рубену вручили ценный подарок – золотое перо. «Это для того, чтобы писать правду на страницах всемирной истории!» – сказал Демирчян.

Рубен передал коробку с ручкой отцу.

В поезде мать спросила Рубена, не знает ли он, что случилось с Аво, и тот спрятался у нее в руках, уткнулся в шею, словно маленький.

Отец сидел рядом и крутил перо в руках.

Выйдя из поезда, Рубен, приветственно размахивая руками, обнаружил, что не может различить лиц, хотя наверняка в толпе были знакомые. Он буквально упал на сиденье автомобиля среди всех этих корзинок и свертков с яблоками, гранатами, сладостями и прочим угощеньем, не поместившемся в багажник.

Потом они уже пешком направились вверх по дороге в деревню, размешивая ногами грязь и навоз, в дом его детства.

Невозможно сказать, кто был тогда на станции, а кого не было. Вспоминая встречу, Рубен видел перед собой то безликую толпу, то всех, кого знал, – живых и мертвых. Неделя шла за неделей, подарки приносили все реже, реже сыпались и проклятия. Его уже почти не приглашали на торжественные встречи и обеды с людьми, которые называли себя «старыми друзьями» (вроде товарища В. или бывшего одноклассника, ныне отца шестерых детей, – этот одноклассник когда-то возил его лицом по гравию). В конце концов он стал приходить в город только для того, чтобы получить причитавшуюся ему стипендию, назначенную как почетному Кироваканскому культурному наблюдателю.

Рубен был убежден, что в день его приезда на станции отсутствовал один человек. Она полностью избегала его.

Куда она делась, Мина? Сначала Рубен не сомневался, что вскоре Мина пригласит его к себе на обед, а ее муж будет вести с ним умные разговоры и, пожалуй, предложит вести какие-нибудь общие дела. Но Мина никак не проявляла себя, не шла на контакт с ним, даже когда он сталкивался с ней в исполкоме, где работал ее муж. Они встречались взглядами, как несколько лет назад на ее свадьбе, но Мина не здоровалась с ним. Она сразу же отворачивалась и шла дальше. Рубен понимал, что она никогда с ним не заговорит, что ей совсем не нужно его возвращение, что он для нее сгинул в тюрьме или где-то еще, повешен, зарезан… просто потерялся навсегда в истории.

Он продолжал каждый месяц приходить за деньгами, но больше не встречал Мину. Зато к нему то и дело подходили с вопросами про Аво, и Рубен в итоге стал посылать за деньгами отца.

В деревне соседи мало-помалу перестали общаться с ним, и время теперь казалось ему невыносимой ношей, не устремленной вперед стрелой, а чем-то большим и тяжелым, тянувшим в прошлое. Деревенские, наблюдая, как он кормит коз, как бросает собакам кости, шептались, что он совсем плохо стал выглядеть, сделался хилым, как ребенок, а иногда даже прячет лицо на груди у матери. Другие же утверждали, что Рубен просто состарился – ссохся, сморщился, от него остались лишь глаза, что горели за стеклами очков. Никто не мог припомнить, сколько же на самом деле ему лет.

По ночам в их доме вспыхивали перебранки между родителями. Отец кричал, что его сын слабак и рохля, что он сломался, и обвинял жену в том, что та слишком много с ним возится; мать же, в свою очередь, указывала на пристрастие мужа к бутылке. Соседи захлопывали окна и натягивали на головы одеяла, пока наконец Рубен не собирался с духом и не орал родителям, перекрикивая собачий лай:

– Вы оба виноваты! А теперь ложитесь спать!

Сам-то он спал. Спал до того момента, пока Господь не взял его за плечи и не встряхнул. Это были двадцать самых тяжелых для Армении секунд седьмого декабря тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года, когда казалось, что сам дьявол трясет несчастную республику в своем кулаке, словно игральные кости. Здания брежневской эпохи, от Ленинакана до Кировакана, рушились одно за другим, погибли или пропали без вести пятьдесят тысяч человек, животные бродили по развалинам городов и деревень, кладбища раскрывались, словно раны, исторгая покойников, и повсюду были разбросаны части тел новых и старых мертвецов. Ад снова пришел в Армению.

Рубен проснулся.

Его мать с пробитой головой. Рыдающий над ее трупом отец, измазанный в грязи. Что это, сон?

Рубен присоединился к раскопкам. Оползни губили детей, погребали стариков. Он продолжал раскапывать грязь, боясь и надеясь, что чья-то рука вдруг утащит его за собой под землю.

Сломался… Любимое словечко отца. Столько забот о нем, и – сломался! Город тоже лежал в руинах. Ни одно здание не избежало повреждений. Даже самое высокое.

У нее и кубики выпадали, как надо, и комары не кусали, и брак по расчету оказался счастливым, но ее дом, самый высокий, все же рухнул, как и все остальные.

Рубен не мог знать, выжила она или нет, но мечтал вытащить ее из-под завалов. Ведь ей же всегда везло.

Но докопаться ему не пришлось.

Его отец окончательно спился, а Рубен все чаще стал оставаться на ночь рядом с устоявшим перед стихией памятником Кирову. У Кирова лишь голова треснула пополам, а сам он остался стоять на своем месте. Рубен ночевал там под дождем, но и днем не уходил, и, если бы его отец умер, он бы и не узнал об этом, так как забыл о нем совершенно.

А кто помнил его, Рубена Петросяна, героя, награжденного почетной ручкой партийным деятелем, который первым от имени высшего руководства Армении осудил организаторов геноцида? Никто. Он стал для всех еще одним бездомным на развороченных улицах, никому не нужным осколком. И тем не менее он все еще надеялся, что она вспомнит о нем, что если кто-нибудь и вспомнит, кем он был на самом деле, то это будет она, которой всегда везло.

Однажды утром он проснулся, расчесал свою свалявшуюся от дождя бороду, загладил назад отросшие волосы, поправил оправу с выбитыми стеклами. И отправился туда, где некогда стояло самое высокое здание в Кировакане. Со дня землетрясения прошел год, но завалы так и остались неразобранными. Рубен забрался на кучу и представил, будто стоит на крыше. В конце концов, думал он, Мина присоединится к нему именно здесь. А пока он прислонился к бетонной плите и смотрел, как сквозь проливной дождь встает солнце. Над всем разоренным миром, над разрухой, над ним.

Солнце взошло, но ничто не могло сравниться с тем апрельским рассветом в Палео-Фалиро, с теми короткими часами между тюрьмой и родиной. Кто тогда взял на себя ответственность? Кого подозревали?

Конечно, ООП и агентов турецких спецслужб. Израильтян, которые могли отомстить за мюнхенский теракт. Подозревали даже Монте Мелконяна.

Но Рубен знал правду. Было половина пятого утра. Солнце только показалось над горизонтом. Акоп Акопян стоял на улице с чемоданом у ног и ждал такси. Рубен проник в ресторан Айка и украл пистолет.

Что он сказал Акопу Акопяну напоследок? Что-то о своем друге. Высоком друге, просто гиганте. Затем назвал свое имя, выстрелил и скрылся.

А над Средиземным морем вставало солнце. Рассвет…

Все, кто мог, взяли на себя ответственность за убийство Акопа Акопяна. Так что правды никто никогда не узнает.

Стоя над развалинами Кировакана, Рубен рассмеялся. Нет, это был не смех маньяка, а скорее недоверчивое фырканье. Он ничего не мог с собой поделать. Ему было смешно. Знать исторический факт, о котором никто никогда не узнает. Смешно…

У него было время подумать о том, что сказать девушке, которой всегда везет, когда та появится на крыше. Быть может, она уехала из города до землетрясения. Наверное, у нее был ребенок, и Рубен завидовал ей – не потому, что ей всегда везло, а потому, что, хотя он и повидал мир, Мина создала свой мир сама. Он хотел объяснить ей, рассказать о своих воспоминаниях, чтобы понять, какие были правдой, а какие – вымыслом.

В конце концов он решил уйти с развалин, чтобы вернуться на следующее утро, когда придумает, что именно он будет объяснять. Но утро наступило, а он по-прежнему не знал, что хотел бы сказать. И спал под статуей Кирова на площади.

Смешно… Если бы кто-то на самом деле захотел узнать, кто убил Акопа Акопяна, ему достаточно было посмотреть, как изменился человек в очках, что жил в Кировакане.

Он всегда был серьезным человеком, даже мрачным, пожалуй. Но теперь стал совсем другим. Он жил на улице, но его самого этот факт решительно не беспокоил. Он был весел и беспечен. Здороваясь с горожанами, он приподнимал пустую оправу своих очков. И как многие замечали, подолгу разговаривал с памятником Кирову на центральной площади. Он стал своего рода городской достопримечательностью. Жители приводили к нему своих детей, чтобы те послушали байки, собранные, как казалось, со всех уголков планеты. И все эти байки сводились к тому, что у разных народов много общего. Ему бросали в шляпу монеты и сладости, приносили еду. Без него город был бы пустым.

После падения Советов, когда Армения обрела независимость, Кировакан стал называться подругому, а памятник Кирову снесли, этот щуплый невысокий человечек в очках без стекол продолжал разговаривать с птицами на деревьях и с кошками, которые приходили к фонтану напиться. Когда люди спрашивали его имя и всегда ли он жил на улице, он, казалось, совершенно ничего не мог вспомнить. Та, кто могла бы напомнить ему о прошлом, жила за океаном. Да и не нужно ему было никаких напоминаний. Он был счастлив, гуляя по городу и воображая, что может подчинять себе работу уличных фонарей, которые теперь включались и выключались совершенно непредсказуемо. Независимость означала прекращение поставок нефти и газа из России, независимость означала отсутствие выхода к морю в кольце стран-врагов – все это была независимость… Зимы стали невыносимы, город лежал в запустении… но, боже мой, они были свободны! Свободны, как тот человечек в очках, смеющийся, вальсирующий по городу. Замотав себе голову шарфом, он выкрикивал птицам и фонарям всякий вздор.

– Ничего фальшивого во мне нет! – кричал он настоящий.

– Во мне нет ничего настоящего, – отвечал поддельный двойник.

Примечания

1

Ныне Ванадзор. – Здесь и далее примеч. переводчика и редактора.

2

Angel hair (англ.) – «ангельские волосы».

3

Национальное Одюбоновское общество – американская некоммерческая экологическая организация, занимающаяся охраной природы, а также исследованиями в области орнитологии.

4

Тип матча в рестлинге, в котором единственный способ выиграть – заставить противника произнести «I Quit» – «Я сдаюсь».

5

Ныне Гюмри.

6

Булгур – крупа из обработанной кипятком, высушенной и раздробленной пшеницы.

7

Брат (исп.).

8

English as a second language – «Английский как второй язык».

9

Лахмаджун – тонкая хрустящая хлебная лепешка, на которую укладывается мясной фарш, перец, помидоры – все, что подскажет фантазия.

10

Кёфте – турецкие говяжьи котлеты.

11

Табуле – ливанский салат из булгура и петрушки.

12

Double axe (англ.) – прием в рестлинге, когда борец выполняет удары обеими руками по противнику, имитируя рубку дров.

13

Babyface (англ.) – «красавчик» борец, которому сочувствуют зрители.

14

Armenian Secret Army for the Liberation of Armenia (ASALA), просуществовала до 1990-х годов.

15

Наст. имя Согомон Кеворк Согомонян – армянский композитор, музыковед, фольклорист, певец, священнослужитель Армянской церкви.

16

Здравствуйте (арм.).

17

Кюфта – фрикадельки из баранины.

18

Теперь Арарат находится на территории Турции. Турецким он стал в октябре 1921 года, после подписания Карсского договора о дружбе между тремя советскими республиками: Арменией, Азербайджаном и Грузией – с одной стороны и Турцией – с другой.

19

Песня американской группы The Beach Boys с альбома Pet Sounds, вышедшего в 1966 году. В переводе – «Разве это не было здорово».

20

В августе 1964 года (2-го и 4-го числа) военные корабли США «Мэддокс» и «Тернер Джой», совершавшие патрулирование в нейтральных водах Тонкинского залива, якобы подверглись нападению торпедных катеров Северного Вьетнама. Уже 5 августа 1964 года авиация США нанесла удары по Северному Вьетнаму, а 7 августа Конгресс США обсудил и принял так называемую Тонкинскую резолюцию, предоставлявшую правовые основания для прямого использования вооруженных сил страны во вьетнамской войне (официально утверждена 24 августа). В 1967 году Джон Уайт, бывший морской офицер, провел личное расследование, которое дало ему основание утверждать, что «президент Линдон Джонсон, секретарь Макнамара и Объединенный комитет начальников штабов предоставили Конгрессу ложную информацию».

21

От испанского la lucha – борьба.

Content

Крис МакКормик
Братья

Голос из неизвестности

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Часть вторая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Часть третья

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Примечания