Урсула Ле Гуин

Выше звезд и другие истории

Ursula K. Le Guin

THE LATHE OF HEAVEN © Ursula K. Le Guin, 1971

THE EYE OF THE HERON © Ursula K. Le Guin, 1978

THRESHOLD © Ursula K. Le Guin, 1980

APRIL IN PARIS © Ursula K. Le Guin, 1962

THE MASTERS © Ursula K. Le Guin, 1963

DARKNESS BOX © Ursula K. Le Guin, 1963

NINE LIVES © Ursula K. Le Guin, 1969

THINGS © Ursula K. Le Guin, 1970

THE FIELD OF VISION © Ursula K. Le Guin, 1973

THE ONES WHO WALK AWAY FROM OMELAS © Ursula K. Le Guin, 1973

THE AUTHOR OF THE ACACIA SEEDS AND OTHER EXTRAXTS FROM THE JOURNAL OF THE ASSOCIATION OF THEROLINGUISTICS © Ursula K. Le Guin, 1974

THE STARS BELOW © Ursula K. Le Guin, 1974

MAZES © Ursula K. Le Guin, 1975

THE NEW ATLANTIS © Ursula K. Le Guin, 1975

THE DIARY OF THE ROSE © Ursula K. Le Guin, 1976

THE EYE ALTERING © Ursula K. Le Guin, 1976

THE PATHWAYS OF DESIRE © Ursula K. Le Guin, 1979

THE WIFE’S STORY © Ursula K. Le Guin, 1982

SHE UNNAMES THEM © Ursula K. Le Guin, 1985

BUFFALO GALS, WON’T YOU COME OUT TONIGHT © Ursula K. Le Guin, 1987

THE KERASTION © Ursula K. Le Guin, 1990

NEWTON’S SLEEP © Ursula K. Le Guin, 1991

THE ROCK THAT CHANGED THINGS © Ursula K. Le Guin, 1992

THE POACHER © Ursula K. Le Guin, 1993

OLDERS © Ursula K. Le Guin, 1995

THE WILD GIRLS © Ursula K. Le Guin, 2002

PARADISES LOST © Ursula K. Le Guin, 2002

THE JAR OF WATER © Ursula K. Le Guin, 2014

© Д. М. Бузаджи, перевод, 2022

© Кир Булычев (наследник), перевод, 1971

© Нора Галь (наследники), перевод, 2022

© Р. Герман (наследники), перевод, 2022

© А. И. Корженевский, перевод, 1988, 1990

© В. С. Кулагина-Ярцева, перевод, 1999

© М. Д. Лахути, перевод, 2022

© Д. М. Смушкович, перевод, 1998, 2003

© И. А. Тогоева, перевод, 1989, 1990, 1992, 1997, 2008

© Т. Н. Чернышева, перевод, 1992

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство АЗБУКА®

Оформление обложки Егора Саламашенко

Жернова неба

1

И вы, и Конфуций – это только сон, и то, что я называю вас сном, тоже сон. Речи эти кажутся загадочными, но, если после многих тысяч поколений в мире появится великий мудрец, понимающий их смысл, вся вечность времен покажется одним быстротечным днем![1]

Чжуан-цзы, глава II

Влекомая течениями, гонимая волнами, покорная неодолимому притяжению всей мощи океана, медуза покачивается в бездне приливных вод. Свет проходит сквозь нее, и тьма входит в нее. Ее влечет, гонит, тянет – с места на место, отсюда туда, ибо в морских глубинах нет иных направлений, кроме ближе и дальше, выше и ниже, – и медуза парит и качается; могучий пульс дневными и ночными ударами бьет во вздымающемся к Луне океане, и по ее телу проходит мелкая частая дрожь. Парящее, качающееся, дрожащее, это эфемерное, зыбкое существо защищено лишь яростью и силой моря, которому оно вручило свою жизнь, свой путь и свою волю.

Но тут встают упрямые континенты. Проплешины песчаных отмелей и скалистых утесов расталкивают воду и рвутся в воздух – страшный сухой космос, где яркий свет и переменчивость, где не на что опереться жизни. И вот, вот течения обманывают и волны предают: сломав свой вечный круг, бросаются шумной пеной на скалы и в воздух, ломаясь…

Что существу, рожденному движением вод, делать на сухом песке дня? Что каждое утро делать сознанию, просыпаясь?

Веки у него сгорели, так что закрыть глаза он не может, и свет проникает в мозг, обжигая. Повернуть голову не получается: его прижало бетонными обломками и торчащая из них арматура держит его голову в тисках. Когда все это исчезает, он снова в состоянии двигаться – и садится. Оказывается, он на бетонных ступенях; рядом с рукой растет одуванчик: пробился сквозь трещину в бетоне. Через некоторое время он поднимается, но его страшно мутит, и он понимает: лучевая болезнь. Дверь всего в двух футах от него: в надутом состоянии пневмокровать занимает полкомнаты. Он добирается до двери, открывает ее, выползает наружу и растягивается на линолеумном полу бесконечного коридора, который слегка вздымается и покачивается, и только где-то вдали, через несколько миль, мужской туалет. Он бредет туда, держась за стену, однако держаться не за что, и стена превращается в пол.

– Ничего, ничего.

Лицо коридорного охранника повисло над ним, как бумажный фонарик, – бледное, обрамленное седеющими волосами.

– Это из-за радиации, – сказал он, но Мэнни, кажется, не понял и только повторял: «Ничего».

Он опять оказался на кровати у себя в комнате.

– Перепил?

– Нет.

– Таблеток наелся?

– Тошнит.

– Что принимал?

– Не смог подобрать, – сказал он, имея в виду, что пытался запереть дверь, сквозь которую проникали сны, но ни один ключ не подошел к замку.

– Врач поднимается с пятнадцатого этажа, – сказал Мэнни, и голос его был еле слышен за ревом прибоя.

Тело свело судорогой, он задыхался. Рядом на кровати сидел незнакомый человек со шприцем в руке и глядел на него.

– Ну вот, – сказал незнакомец, – приходит в себя. Хреново тебе? Ничего, в твоем положении и должно быть хреново. Закинулся всем этим сразу? – Он показал на семь пластиковых конвертиков из автоматической аптеки. – Неудачная смесь: барбитураты и декседрин. Чего добивался?

Дышать было тяжело, но тошнота отступила, осталась только дикая слабость.

– Все датированы этой неделей, – продолжал медик, молодой человек с собранными в хвост коричневыми волосами и плохими зубами, – значит брал не на свою аптечную карту. Придется сообщить. Самому не хочется, но меня вызвали, так что других вариантов нет. Да ты не бойся: такие таблетки не уголовщина – просто придет повестка в полицию, пошлют на обследование на медицинский факультет или в районную клинику и оттуда уже отправят или к врачу, или психологу на ДТЛ – добровольное терапевтическое лечение. Я уже заполнил заявку, ввел твои паспортные данные. Уточни только, сколько времени принимаешь эти лекарства в объеме, превышающем личную квоту?

– Пару месяцев.

Врач, положив бумагу на коленку, сделал пометку.

– У кого брал аптечные карты?

– У друзей.

– Как их зовут?

Помолчав, медик добавил:

– Ну хотя бы одно имя. Чистая формальность. Ничего им не будет. Получат выговор из полиции, а контролеры ЗОС год будут присматривать за их картами. Просто формальность. Одно имя.

– Не могу. Они пытались мне помочь.

– Слушай, если не назовешь имен – это сопротивление. За это или арест, или запихнут в психушку на принудительное лечение. Они все равно, если захотят, могут отследить карты по аптечным записям, просто так быстрее. Давай, хоть одно имя.

От непереносимого света он закрыл лицо руками и сказал:

– Нет, не могу. Мне нужна помощь.

– Да у меня он карту взял, – вмешался охранник. – Ага, Мэнни Аренс, 247-602-6023.

Медик заскрипел авторучкой.

– Не брал я твою карту.

– Ничего, пускай почешут репу. Все равно не будут проверять. Все постоянно берут карты друг у друга, не уследишь. Я то свою кому-то даю, то беру у приятеля. Выговоров этих накопилась куча. Они не в курсе. Я такие вещи пробовал, о которых в ЗОС и не слышали. Ты просто по первости, Джордж. Ничего, не переживай.

– Я не могу. – Он имел в виду, что не может позволить Мэнни лгать ради него, не может помешать ему лгать ради него, не может не переживать, не может так жить дальше.

– Часа через два-три станет получше, – сказал врач, – но сегодня на улицу лучше не надо. Центр все равно стоит. Машинисты ПЖДС опять пытаются бастовать, нацгвардейцы пытаются сами водить поезда в подземке, и в новостях говорят, что там полный бардак. Так что лежи и не дергайся, а я пошел. Придется пешком. Черт побери, десять минут топать до этого муниципального клоповника на Макадам.

Он встал, и кровать подпрыгнула.

– Представляете, в одном этом комплексе двести шестьдесят детей с квашиоркором! Все из семей малоимущих или тех, что на базовой помощи. Белка не хватает – вот и болеют. А я что могу сделать? Уже пять запросов послал на минимальный белковый рацион, но ни хрена – одна бюрократия и отговорки. Говорят, на базовой помощи денег на еду должно хватать. Ага, конечно, а если ее не купишь? Пошло оно все. Приходится выписывать аскорбинку и делать вид, что недоедание – это просто цинга…

Дверь захлопнулась. Кровать качнуло: это Мэнни сел на место доктора. Слегка потянуло чем-то сладковатым, словно свежескошенной травой. Откуда-то из-за темноты закрытых глаз, из-за клубящегося тумана донесся его голос:

– А хорошо все-таки быть живым!

2

Небесные Врата – это отсутствие чего бы то ни было[2].

Чжуан-цзы, глава XXIII

Из кабинета доктора Уильяма Хейбера не открывался вид на гору Худ. Врач занимал недорогое помещение на внутреннем периметре шестьдесят третьего этажа Уилламеттской восточной башни, откуда вид не открывался ни на что. Но на одной из глухих стен красовалось крупное фотографическое изображение горы Худ, на которое доктор Хейбер смотрел, разговаривая по внутренней связи со своей помощницей в приемной.

– А кто этот Орр, Пенни? Истерик с симптомами проказы?

Она сидела от него всего в метре через перегородку, но аппарат интеркома, как и диплом в рамке на стене, вселяет во врача – и в пациента – дополнительную уверенность. Да и потом, не пристало психиатру открывать дверь и кричать: «Следующий!»

– Нет. Тот мистер Грин, завтра в десять. А это от доктора Уолтерса с медицинского факультета. На ДТЛ.

– А, наркоман. Нашел его дело. Хорошо, как поднимется – зови.

Еще не договорив, он услышал, как с подвыванием добрался до этажа и остановился лифт, лязгнули двери, затем шаги, легкая заминка и скрип внешней двери. Поскольку он теперь прислушивался, до его сознания из помещений по всему коридору, а также с этажей под ним и над ним начал доходить стук дверей, стрекот пишущих машинок, гул голосов, шум воды, смываемой в унитазы. Трудность была как раз в том, чтобы научиться все это не слышать. Надежные перегородки остались только в голове.

Пока Пенни оформляла нового пациента, доктор Хейбер опять уставился на фотографию и задумался, когда же ее сделали. Голубое небо, снег от подножия до вершины. Наверное, много лет назад, в шестидесятых или семидесятых. Парниковый эффект проявлялся постепенно, и Хейбер, родившийся в 1962-м, хорошо помнил, что в детстве было голубое небо. Но сегодня вечные снега сошли со всех горных вершин, даже с Эвереста, даже с огнедышащего Эребуса на пустынном антарктическом побережье. Хотя, конечно, могли взять современную фотографию и подрисовать голубое небо и белую вершину – не догадаешься.

– Добрый день, мистер Орр! – Он с улыбкой поднялся с кресла, но руки не подал: многие пациенты перед телесным контактом нынче испытывают ужас.

Пациент неловко убрал уже протянутую было руку, потеребил цепочку на шее и сказал:

– Здравствуйте.

Цепочка обычная, длинная, из посеребренной стали; одет как все, стандарт конторского служащего; стрижка консервативная, по плечи, борода короткая; светлые волосы и глаза, невысокий, худой, белокожий, легкое недоедание, но здоров; на вид от двадцати восьми до тридцати двух. Неагрессивный, невзрачный, пассивный, пришибленный, заурядный. Самый ценный период отношений с клиентом, любил повторять Хейбер, – первые десять секунд.

– Присаживайтесь, мистер Орр. Вот так. Курите? С коричневым фильтром «Транк», с белым – «Деник».

Орр не курил.

– Так, что тут у нас? ЗОС хочет разобраться, зачем вы по чужим аптечным картам брали в автоматической аптеке стимуляторы и снотворное сверх личной квоты, верно? Они вас послали к ребятам на холме, те порекомендовали добровольное терапевтическое лечение и отправили ко мне. Все так?

Он слышал свои интонации – свойские, доверительные, точно подобранные для создания непринужденной атмосферы, но этому посетителю до непринужденности было далеко. Он часто моргал, сидел в неудобной позе, руки сложил будто на официальном приеме – классическая картина подавленной тревоги. Кивал так, будто одновременно сглатывал.

– Ясненько, ничего такого. Если бы набирали колеса для продажи наркоманам или хотели кого-нибудь отравить – другое дело, загремели бы. Но вы для личного пользования. Так что все наказание – несколько встреч со мной! Правда, я, конечно, хочу понять, зачем вам эти таблетки понадобились. Попробуем вместе придумать какой-то приемлемый режим: во-первых, чтобы вы за пределы квоты не выходили, а во-вторых, может, и от зависимости избавитесь. Так, вы у нас, – он заглянул в папку, присланную с медицинского факультета, – пару недель принимали барбитураты, потом на несколько дней переключались на дексамфетамин, а потом опять на барбитураты. С чего все началось? Бессонница?

– Сплю я хорошо.

– Но видите кошмары.

Щуплый пациент вскинул глаза – проблеск явного ужаса. С ним больших трудностей не предвидится: открытая книга.

– Вроде того, – хрипло ответил он.

– Догадаться было нетрудно, мистер Орр. Мне обычно посылают сновидцев. – Он усмехнулся. – Я специалист по снам. Правда-правда – онейролог. Занимаюсь сном и сновидениями. Так, давайте дальше попробую угадать: чтобы избавиться от снов, вы попробовали фенобарбитал, но оказалось, что по мере привыкания эффект ослабевает, а потом и вовсе пропадает. То же самое с декседрином. В итоге вы начали принимать то одно, то другое, верно?

Пациент сдержанно кивнул.

– Почему декседрин каждый раз принимали недолго?

– От него я дергаться начинал.

– Еще бы. А последняя доза, когда вы всего намешали, была вообще… Сама по себе, правда, не опасная. Но в принципе, мистер Орр, вы делали опасную вещь… – Он помедлил для пущего эффекта. – Вы лишали себя снов.

Пациент снова кивнул.

– Вы разве лишаете себя пищи и воды, мистер Орр? А без воздуха обойтись не пробовали?

Хейбер по-прежнему говорил с шутливой интонацией, и пациент грустно усмехнулся.

– Вам известно, что сон человеку нужен не меньше, чем еда, вода и воздух. А вот знаете ли вы, что просто спать недостаточно, что организм требует положенную долю сновидений? Если мозг постоянно лишать сновидений, он начнет выделывать с вами разные фокусы. Вы станете раздражительным, будете испытывать чувство голода, не сможете сосредоточиться – было такое? И дело не только в декседрине! Начнете грезить наяву, реакция замедлится, пойдут провалы в памяти, снизится чувство ответственности, появятся параноидальные фантазии. В конце концов мозг заставит вас видеть сны – не мытьем, так катаньем. Ни одно лекарство не может избавить человека от снов – разве что убьет его. Например, у хронических алкоголиков иногда развивается понтинный миелинолиз – смертельно опасный синдром, причиной которого служит поражение в задней части мозга, а его, в свою очередь, вызывает нехватка сновидений. Не сна как такового, заметьте, а именно того особого состояния, когда мы видим сны. Это так называемая фаза быстрого сна, быстрого движения глаз, БДГ. Вы не алкоголик, вы живы, стало быть, эти таблетки, которыми вы пытались подавить сны, сработали только отчасти. В результате вы: (а) плохо себя чувствуете из-за нехватки снов и (бэ) все равно зашли в тупик. Так, а почему вообще вы направились в этот тупик? Боялись снов. Видимо, кошмаров или того, что вам казалось кошмаром. Не расскажете поподробнее?

Орр замялся.

Хейбер открыл было рот, но промолчал. Очень часто и не требовалось слышать, что скажут пациенты: он мог сказать все за них, даже лучше. Но смысл был в том, чтобы они сами сделали шаг навстречу. В конце концов, сейчас у них шел только предварительный разговор, некий ритуал, оставшийся от золотых дней психоанализа. Суть его только в том, чтобы разобраться, как действовать с конкретным пациентом, давать положительное или отрицательное подкрепление, куда двигаться.

– Кошмары мне снятся не больше, чем другим, наверное, – проговорил Орр, уставившись на свои руки. – Ничего особенного. Просто… я боюсь видеть сны.

– Плохие сны.

– Любые сны.

– Ясно. Не помните, откуда взялся этот страх? Чего вы боитесь? Чтобы не случилось что?

Орр не ответил сразу, а продолжал разглядывать свои руки, квадратные, красноватые, замершие на коленях, и Хейбер попробовал немного подсказать:

– Может, вас беспокоит иррациональность снов? Абсурд, даже аморальность иногда?

– Да, отчасти. Но есть конкретная причина. Видите ли… я…

Вот оно, подумал Хейбер, тоже разглядывая эти напряженные руки, – самое главное, разгадка. Бедняга. У него поллюции. И комплекс вины из-за них. Детский энурез, мать-невротичка…

– Вы не поверите.

У этого куренка все серьезнее, чем казалось на первый взгляд.

– Человеку, который во сне и наяву занимается сновидениями, не так уж важно, верить или не верить, мистер Орр. Я в таких категориях не рассуждаю. Они к делу не относятся. Так что не думайте об этом и продолжайте. Мне интересно.

Не слишком ли снисходительно? Он посмотрел на Орра: может, тот его как-то превратно понял? И на мгновение поймал его взгляд. Поразительно красивые глаза, подумал Хейбер, и сам себе удивился: в категориях красоты он тоже обычно не рассуждал. Не то голубые, не то серые, очень ясные, будто прозрачные. Хейбер даже забылся и загляделся на эти ускользающие прозрачные глаза, но только на короткое мгновение, так что странность этого эпизода в его сознании почти не зафиксировалась.

– У меня, – решился наконец Орр, – бывали сны, которые… которые влияли… на мир за пределами сна. На реальный мир.

– У всех бывали, мистер Орр.

Пациент вытаращился на него. Нормальный, простой обыватель.

– Воздействие снов в фазе БДГ перед пробуждением на общее эмоциональное состояние, на внутренний мир может…

Но обыватель перебил его.

– Я не об этом, – и, слегка заикаясь, продолжил: – У меня бывало, что что-то снится, а потом сбывается.

– Охотно верю, мистер Орр. Я совершенно серьезно. Только после научной революции появились люди, которые не то что перестали верить, но взглянули на этот вопрос критически. Вещие…

– Это не вещие сны. Я ничего не предвижу. Я просто меняю мир.

Пальцы крепко сцеплены. Ясно, почему светила с медфакультета отправили этого чудика сюда. Как орешек не по зубам – вечно присылают Хейберу.

– Можете привести пример? Например, не помните, когда вам впервые приснился такой сон? Сколько вам было лет?

После долгой внутренней борьбы пациент проговорил:

– Шестнадцать вроде.

Он по-прежнему производил впечатление человека покорного; тема его сильно пугала, но по отношению к Хейберу не чувствовалось ни вражды, ни попыток уйти в глухую оборону.

– Не помню точно.

– Расскажите про первый случай, который помните хорошо.

– Мне было семнадцать. Я еще жил дома, и у нас гостила сестра матери. Она тогда разводилась, не работала, только получала базовую помощь. И все время как-то мешала. Мы жили в обычной «трешке», а она торчала дома. Мать дико бесилась. Нечуткая она была – я про тетю Этель. Вечно занимала ванную – у нас в той квартире еще была собственная ванная. И еще то и дело как бы в шутку ко мне подкатывала. Не совсем в шутку. Заходила ко мне в спальню в пижаме без верха и все такое. Ей было всего лет тридцать. Я напрягался, конечно. У меня еще не было девушки… Подростковый возраст… Пацана накрутить нетрудно. Я злился: все-таки тетка.

Он взглянул на Хейбера – проверить, понял ли врач, из-за чего он злился, и не осуждает ли. Навязчивая вседозволенность конца двадцатого века породила не меньше страхов и комплексов вины, связанных с половым вопросом, чем навязчивое целомудрие конца девятнадцатого. Орр боялся, что Хейбера шокирует его нежелание переспать со своей теткой. Но доктор по-прежнему слушал с вежливо-заинтересованной миной, и Орр собрался с силами и продолжил:

– У меня начались тревожные сны, и в них все время была тетя. Обычно не в своем настоящем виде, но в снах так бывает; однажды, например, я видел белую кошку, но знал, что это тетя Этель. В общем, как-то раз она вынудила меня пригласить ее в кино, там все домогалась, чтобы я ее потискал, а когда вернулись домой, долго крутилась у меня на кровати и намекала, что родители спят и все такое. Когда я наконец ее выпроводил и заснул, мне приснился сон. Очень яркий, с утра я помнил его во всех подробностях. Мне приснилось, что Этель разбилась на машине в Лос-Анджелесе и нам прислали телеграмму. Мама пыталась готовить ужин, но все время плакала, мне было ее жаль, я хотел помочь, но не знал как. Вот, собственно, и все… Но когда я встал и пошел в гостиную, тети Этель на диване не было. В квартире, кроме родителей и меня, никого. Ее не было. И вообще никогда у нас не было. Даже не пришлось спрашивать: я и сам помнил, я знал, что полтора месяца назад тетя Этель разбилась на шоссе в Лос-Анджелесе, когда ехала домой от адвоката, занимавшегося разводом. Нам сообщили телеграммой. Весь сон оказался неким воспоминанием о том, что произошло на самом деле. Но только ведь этого не произошло. То есть пока я не увидел сон. И притом я хорошо помнил, что она у нас жила и спала на диване в гостиной – до прошлой ночи.

– Но доказательств никаких не было?

– Нет, никаких. Никто не помнил, что она у нас гостила, кроме меня. А я был не прав. Оказывается.

Хейбер понимающе кивнул и погладил бороду. То, что поначалу казалось банальным злоупотреблением таблетками, начинало смахивать на серьезное помешательство, но пациенты еще никогда не излагали ему свои видения так логично и откровенно. Может, Орр шизофреник-интеллектуал? Пытается со всей шизоидной изобретательностью и коварством сбить его с толку, пустить по ложному следу? Но с другой стороны, в нем не чувствуется свойственный таким людям оттенок внутреннего высокомерия, которое Хейбер улавливал безошибочно.

– Почему, как вам кажется, ваша мать не заметила, что ночью мир изменился?

– Ну она-то не видела сон. То есть мой сон действительно изменил реальность. Он создал новую реальность начиная с прошлого и до того момента. И мать как бы всегда была в этой новой реальности. Она и не помнила ни о какой другой. В отличие от меня – я помнил обе, потому что… присутствовал… в момент изменения. Не знаю, как еще объяснить; понятно, что звучит бредово. Но нужно хоть какое-то объяснение, или придется признать, что я сошел с ума.

Да нет, этот парень не заурядный.

– Судить – дело не мое, мистер Орр. Мне факты нужны. А то, что происходит в сознании, уж вы поверьте, – это тоже факты. Когда какой-то человек спит, а вы видите его сны, записанные черным по белому на электроэнцефалограмме (со мной так было тысячи раз), назвать сон нереальным язык не поворачивается. Они существуют; это реальные события; они оставляют след. Ну хорошо, я так понимаю, были и другие сны, которые, по-вашему, приводили к похожим результатам?

– Были. Хотя далеко не сразу. И только в период сильного стресса. Но в последнее время мне кажется… что они участились. Я испугался.

Хейбер наклонился к пациенту:

– Почему?

Орр смотрел непонимающе.

– Почему испугались?

– Но я не хочу менять реальность! – ответил Орр, как будто констатируя очевиднейшую вещь. – Кто я такой, чтобы вмешиваться в мировые процессы? Причем все меняет мое подсознание, разумно управлять этим я не могу. Пробовал самогипноз – не помогает. Сны бессвязны, эгоистичны, иррациональны – аморальны, как вы сами сказали. Их порождает наша асоциальная часть – разве не так? Хотя бы отчасти? Я не хотел убивать несчастную тетю Этель. Просто хотел, чтобы она меня не доставала. А во сне часто выходит перебор. Сны любят срезать углы. Я ее убил. Подстроил автоаварию за тысячу миль от своего дома и за шесть недель до той ночи. Ответственность за ее смерть на мне.

Хейбер снова погладил бороду.

– Отсюда, – проговорил он задумчиво, – лекарства для подавления снов. Чтобы избавиться от груза ответственности.

– Да. Лекарства не позволяли снам нарастать и делаться яркими. На самом деле, – он задумался над формулировкой, – действенны не все, а только некоторые, самые насыщенные.

– Ясно. Так, поглядим. Вы не женаты, работаете чертежником в «Электросетях района Боннвилль – Юматилла». Как вам работа?

– Ничего.

– А как с личной жизнью?

– Был один пробный брак. Продержался пару лет. Прошлым летом разошлись.

– Кто дал задний ход – вы или она?

– Мы оба. Она не хотела ребенка. На полноценный брак это все не тянуло.

– А потом?

– Ну есть девочки на работе. Я, знаете… не то чтобы Казанова.

– А как вообще с межличностными отношениями? Вы нормально общаетесь с людьми? Есть у вас ниша в эмоциональной экосистеме вашего окружения?

– Наверное.

– Выходит, в целом с вашей жизнью все в порядке, так? Хорошо. Теперь такой вопрос: вы хотите – то есть на самом деле – избавиться от лекарственной зависимости?

– Да.

– Замечательно. Смотрите, вы принимали препараты, чтобы не видеть снов. Но не все сны опасны, только некоторые, особенно яркие. Вам приснилось, что тетя Этель – белая кошка, но утром она в кошку не превратилась, верно? То есть некоторые сны нормальные, безопасные.

Он сделал паузу, и Орр кивнул.

– Тогда такое предложение. Может, проверим вашу версию, а заодно постараемся понять, как видеть сны безопасно, без страха, а? Объясню. Для вас тема сновидений эмоционально крайне заряжена. Вы прямо-таки боитесь видеть сны, поскольку думаете, что они могут повлиять на действительность неконтролируемым образом. Возможно, это сложная метафора, при помощи которой ваше подсознание пытается сообщить вашему сознанию о действительности – вашей действительности, вашей жизни – что-то такое, что вы не готовы принять рационально. Но мы можем рассмотреть эту метафору буквально; пока что нет необходимости сводить ее к рациональным аргументам. Ваша проблема сейчас в следующем: вы боитесь видеть сны, но вам без них не обойтись. Вы пытались задавить их лекарствами – не помогло. Хорошо, давайте зайдем с другой стороны. Специально устроим так, что вы будете видеть сны, причем яркие и насыщенные, прямо тут. Под моим наблюдением в контролируемых условиях. Чтобы вы почувствовали, что можете управлять тем, что, на ваш взгляд, вышло из-под контроля.

– Разве можно видеть сны по заказу? – спросил Орр, явно мучаясь.

– Во «Дворце снов доктора Хейбера» – конечно! Вас раньше гипнотизировали?

– У стоматолога.

– Хорошо. Так, объясняю. Я ввожу вас в гипнотический транс и говорю вам спать, видеть сны и что именно видеть в этих снах. На вас будет траншлем, чтобы сон был настоящий, а не просто гипнотранс. Пока вам будет что-то сниться, я буду наблюдать за вами – и так, и на ЭЭГ, от начала до конца. Потом я вас бужу, и мы обсуждаем. Если все пройдет благополучно, может, вас немного отпустит страх перед следующим сном.

– Но здесь у меня не будет действенного сна; такие бывают один раз на сотню или тысячу.

Защитные рационализации у Орра вполне логичны.

– В этом кабинете у вас может быть любой сон, какой захотите. Содержание и эмоциональное воздействие сна можно предопределить почти полностью, если объект мотивирован и с ним работает гипнотизер-профессионал. Я этим занимаюсь десять лет. И вы будете на связи со мной: на вас будет траншлем. Надевали когда-нибудь?

Орр покачал головой.

– Но знаете, что это такое?

– Он посылает сигнал через электроды, чтобы стимулировать… в общем, чтобы мозг делал, что скажут.

– Примерно так. Русские его уже лет пятьдесят применяют, израильтяне его доработали, а потом наконец подключились и мы и начали выпускать массово – для успокоения пациентов с психозом и для домашнего использования: чтобы вызывать сон или альфа-транс. Пару лет назад в Линнтонской клинике я по программе ПТЛ работал с пациенткой, у которой была серьезная депрессия. Как и многие люди с депрессивным расстройством, она плохо спала, причем недополучала в основном быстрого сна, со сновидениями: как только ей что-то начинало сниться, она обычно просыпалась. Замкнутый круг: чем сильнее депрессия, тем меньше снов, чем меньше снов, тем сильнее депрессия. Надо круг разорвать. Как? Лекарства на сон с БДГ особо не влияют. ЭСМ, электронная стимуляция мозга? Но тогда надо вживлять электроды, причем глубоко, чтобы добраться до центров сна. Хотелось обойтись без операции. Я попробовал усыплять ее при помощи траншлема. Что, если сделать диффузный низкочастотный сигнал более специфическим? Нацелить его локально на конкретный участок мозга? Ну конечно, доктор Хейбер, чего проще! Но на самом деле, когда мы провели исследования и разобрались с электронной частью, на создание базового аппарата у меня ушла всего пара месяцев. Я начал с того, что простимулировал мозг пациентки записью мозговых волн здорового человека, сделанной в нужных мне состояниях – на разных этапах сна и сновидений. Результат нулевой. Оказалось, что сигнал конкретного чужого мозга необязательно вызывает у объекта отклик. Пришлось учиться обобщать, изготавливать из сотен записей нормальных мозговых волн что-то вроде среднего арифметического. Я продолжил работать с пациенткой, каждый раз эти усредненные записи уточнял, подгонял под ее случай. Когда ее мозг делал то, чего я добивался, я записывал этот стимул, усиливал его, расширял, удлинял, проигрывал по нескольку раз и в итоге заставлял мозг объекта следовать своим же здоровым импульсам, если можно так выразиться. Все эти вещи, само собой, потребовали огромного объема работы по анализу обратной связи, поэтому простенький электроэнцефалограф с траншлемом превратился в этот агрегат.

Он указал на электронные джунгли, топорщившиеся позади Орра. Бо́льшая часть оборудования была скрыта за пластмассовыми панелями, потому что многие пациенты либо пугались техники, либо слишком отождествляли себя с ней, но все равно электроника занимала не меньше четверти кабинета.

– Вот – «Машина сновидений», – ухмыльнулся он, – или, если более прозаично, «Усилитель». Его функция – сделать так, чтобы вы заснули и видели сны, причем настолько глубоко и долго, насколько нам надо. Кстати, эту пациентку летом выписали из клиники: полностью излечилась. – Он наклонился вперед. – Ну что, попробуем?

– Сейчас?

– А чего ждать?

– Но я не смогу заснуть в половине пятого дня… – Он понял, что сморозил глупость.

Порывшись в забитом бумагами ящике стола, Хейбер тем временем выудил бланк согласия на гипноз (требование ЗОС). Орр взял протянутую ему ручку, подписал и покорно положил бумагу на стол.

– Так, хорошо. Теперь скажите, Джордж, ваш стоматолог использует гипнопленку или он любитель все делать сам?

– Пленку. У меня по шкале восприимчивости три.

– Ровно посередине, так, что ли? Чтобы внушение содержания сна сработало как следует, требуется довольно глубокий транс. Нам, конечно, не нужны видения в трансе, нам нужен нормальный сон спящего человека, и «Усилитель» это обеспечит, но внушение должно дойти до приличной глубины. Чтобы несколько часов вас не мучить одной только подготовкой к глубокому трансу, воспользуемся ВК-индукцией. Сталкивались с ней?

Орр отрицательно мотнул головой. Вид у него был настороженный, но спорить он не решался. В его пассивности, готовности выполнять указания было что-то женское, даже детское. Хейбер поймал себя на том, что вид этого уступчивого, тщедушного человека вызывает в нем стремление одновременно и защищать его, и слегка третировать. Очень трудно было удержаться, чтобы не взять в разговоре с ним тон властный и снисходительный.

– Я ее применяю в большинстве случаев. Быстро, надежно, безопасно – намного лучше других методов гипноза, и меньше мороки для врача и пациента.

Наверняка Орр слышал страшилки о том, как из-за чрезмерной или неправильно проведенной ВК-индукции люди погибали или становились идиотами. К методам Хейбера это, разумеется, не относилось, но надо сразу развеять эти страхи, а то может отказаться от всей процедуры. Так что Хейбер продолжил свой бодрый монолог о том, как ВК-индукция применяется уже полвека, как вообще утроен гипноз, а потом снова о сне и сновидениях, чтобы отвлечь внимание Орра от процесса и сосредоточить его на цели.

– Наша задача в чем? Преодолеть пропасть между бодрствованием или гипнотическим трансом и фазой, когда появляются сновидения. У этой пропасти есть простое название – сон. Простой сон, медленный сон, сон без БДГ – называйте как хотите. Есть, грубо говоря, четыре интересующих нас состояния: бодрствование, транс, медленный сон и быстрый сон. С точки зрения мозговой деятельности у медленного сна, быстрого сна и гипноза есть нечто общее: простой сон, сновидения и транс высвобождают подсознание, первую сигнальную систему, тогда как в состоянии бодрствования мы в основном полагаемся на вторую сигнальную систему – рациональное мышление. Но что интересно, если посмотреть на ЭЭГ: при быстром сне, трансе и бодрствовании картина во многом схожая, а при медленном сне – радикально иная. И напрямую из транса перевести человека в быстрый сон невозможно. Требуется медленная фаза. Обычно фаза быстрого сна наступает за ночь четыре-пять раз, примерно каждый час или два, и продолжается не более пятнадцати минут. Все остальное время человек проводит в той или иной разновидности медленного сна. При этом вы тоже видите сны, но, как правило, неяркие; мозговая деятельность в медленной фазе напоминает работу двигателя на холостом ходу – такой размеренный поток из невнятных образов и мыслей. А нам-то нужны яркие, эмоционально заряженные, запоминающиеся сны фазы БДГ. И мой гипноз при помощи «Усилителя» позволяет их получить, мы перенесемся через нейрофизиологическую и временную пропасть медленного сна прямо в быструю фазу. Так, давайте вы перейдете на кушетку. В моей области первопроходцами были Демент, Асеринский, Бергер, Освальд, Хартман и другие, но кушетка у нас еще от дедушки Фрейда… Правда, мы ее используем, чтобы спать, он был бы против. Давайте для начала вы присядете вот здесь, в ногах. Хорошо. Процесс небыстрый, так что устраивайтесь поудобнее. Вы говорили, что пробовали самогипноз, верно? Ну вот, попробуйте ту же технику. Глубокое дыхание, например. На вдохе считаете до десяти, потом задерживаете дыхание и считаете до пяти, да, отлично, все так. Вы бы не могли посмотреть прямо вверх на потолок?

Когда Орр послушно запрокинул голову, стоявший рядом Хейбер одним быстрым и бесшумным движением крепко нажал большим и указательным пальцами левой руки на точки за ушами пациента, а большим и указательным пальцами правой надавил на горло чуть пониже мягкой светлой бородки, на блуждающий нерв и сонную артерию.

Он успел почувствовать вялое сопротивление желтоватой кожи под пальцами, заметил первое движение удивленного протеста, но тут же прозрачные глаза стали закрываться, и Хейбер ощутил прилив удовлетворения своим мастерством, своим умением мгновенно подчинить пациента своей воле.

– Вы сейчас заснете, закройте глаза, засыпайте, не напрягайте мышцы, ни о чем не думайте, вы будете спать, ваше тело расслаблено, полный покой, вот так, ложитесь… – И под эту негромкую скороговорку врача Орр упал навзничь на кушетку как подстреленный, уронив правую руку на пол.

Хейбер опустился рядом на колени, не убирая правой руки с сонных точек и продолжая быстро нашептывать суггестивные распоряжения:

– Вы в трансе, не спите, но в глубоком гипнотическом трансе, вы из него не выйдете и не проснетесь, пока я вам не скажу. Вы в трансе, погружаетесь в транс глубже и глубже, но вы слышите мой голос и можете выполнять мои указания. Теперь, когда я буду просто прикасаться к вашему горлу, как сейчас, вы мгновенно будете входить в гипнотический транс. – Хейбер повторил инструкции и продолжил: – Теперь, когда я вам скажу, вы откроете глаза и увидите, что перед вами в воздухе висит хрустальный шар. Я хочу, чтобы вы сосредоточили на нем свое внимание, при этом вы будете еще глубже погружаться в транс. Откройте глаза. Так, хорошо. Скажите, когда увидите шар.

Светлые глаза, которые теперь словно с любопытством присматривались к чему-то внутри себя, смотрели за спину Хейбера в пустоту.

– Вижу, – еле слышно прошелестел гипнотизируемый.

– Хорошо. Смотрите на шар и дышите ровно. Скоро вы погрузитесь в очень глубокий транс…

Хейбер взглянул на часы. На все про все ушла пара минут. Отлично. Ему не нравилось тратить время на средства – главное было дойти до цели. Пока Орр лежал, уставившись на воображаемый шар, Хейбер начал прилаживать ему на голову усовершенствованный траншлем. Он то надевал его, то снимал и снова передвигал крошечные электроды, по-новому размещая их под густыми русыми волосами. При этом негромким голосом он то и дело повторял указания и задавал незначащие вопросы, чтобы Орр пока не ушел в сон и оставался в контакте с гипнотизером. Когда шлем наконец-то был надет, Хейбер включил энцефалограф и для начала немного понаблюдал за кривыми: хотел получить представление об этом мозге.

Восемь из электродов траншлема были подключены к энцефалографу; внутри прибора восемь перьев записывали электрическую активность мозга. На мониторе, куда смотрел Хейбер, эти импульсы воспроизводились в виде белых кривых линий на темно-сером фоне. По желанию он мог их увеличивать, убирать с экрана, накладывать одну на другую. Следить за ЭЭГ ему не надоедало никогда, для него это было интереснее, чем «Полуночное кино» по первому каналу.

Он предполагал, что увидит сигмовидные зигзаги, характерные для определенных шизоидных расстройств, но их не было. Вообще, рисунок ЭЭГ был вполне нормальный, удивляло только его разнообразие. Простой мозг гоняет перья туда-сюда, вырисовывая довольно простой набор диаграмм, и затем просто их повторяет. Но это был не простой мозг. В нем шли процессы тонкие и сложные, а повторения встречались нечасто и были не стопроцентными. Компьютер «Усилителя» потом их проанализирует, но пока что Хейбер не замечал ни одного необычного фактора, кроме самой этой сложности.

Приказав пациенту перестать видеть хрустальный шар и закрыть глаза, доктор почти моментально получил сильный и четкий альфа-ритм двенадцать герц. Он еще немного попереключал параметры мозга, чтобы собрать данные для компьютера и проверить глубину гипноза, а затем сказал:

– Так, Джон… – (Нет, черт возьми, как его там?) – Джордж. Через минуту вы заснете. Вы крепко заснете и будете видеть сны, но только после того, как я скажу слово «Антверпен». Когда я его произнесу, вы заснете и будете спать до тех пор, пока я трижды не назову ваше имя. Когда заснете, вы будете видеть сон. Хороший сон – яркий, приятный. Совсем не страшный, очень приятный, но очень яркий и живой. Вы обязательно вспомните его, когда проснетесь. Во сне вы увидите… – он ненадолго задумался: заранее он ничего не заготовил, рассчитывал на вдохновение, – коня. Большого гнедого коня, который бежит по полю. Галопом. Может, вы его поймаете или поскачете на нем, может, только будете смотреть. Но сон будет о коне. Яркий, – (как он там говорил?) – действенный сон о коне. Потом вам сниться ничего не будет, и, когда я три раза позову вас по имени, вы проснетесь и будете чувствовать себя спокойным и отдохнувшим. Итак, отправляю вас в сон… и говорю… «Антверпен».

Пляшущие кривые на экране стали послушно меняться. Они замедлились и стали четче; вскоре появились «веретена сна» второй стадии и первые признаки длинных высокоамплитудных дельта-волн четвертой стадии. Вместе с ритмами мозга изменения происходили и в грубой материальной оболочке, где обитала эта пляшущая энергия: руки мягко покоились на медленно дышащей груди, лицо стало отрешенным и умиротворенным.

«Усилитель» собрал все необходимые образцы в состоянии бодрствования и теперь записывал и анализировал параметры мозга при медленном сне. Скоро в него начнут поступать сигналы от быстрого сна, и прибор даже во время этого первого опыта сможет усилить их и направить обратно в мозг, чтобы сделать сновидения еще ярче. Возможно, процесс уже начался. Хейбер думал, что придется подождать, но под действием гипноза пациент, долгое время боровшийся со снами, стремительно переходил к фазе с БДГ. Едва наступила вторая стадия, он начал всплывать из глубокого оцепенения. Медленно покачивающиеся линии на экране вздрогнули в нескольких местах раз, другой, начали ускоряться и заплясали в бешеном асинхронном ритме. Стал активным мост, а на графике гиппокампа появились тета-волны частотой пять герц, которые раньше у пациента четко не проявлялись. Пальцы зашевелились; под прикрытыми веками задвигались глаза, как будто что-то рассматривая; рот приоткрылся и глубоко втянул воздух. Спящему снился сон.

На часах было 17:06.

В 17:11 Хейбер нажал на «Усилителе» черную кнопку «Выкл.».

В 17:12, заметив, что на ЭЭГ опять появились резкие зубцы и «веретена» медленного сна, он наклонился к пациенту и трижды отчетливо произнес его имя.

Орр вздохнул, широко повел рукой, открыл глаза и проснулся. Хейбер несколькими привычными движениями отсоединил электроды.

– Хорошо себя чувствуете? – В дружелюбном вопросе звучала уверенность.

– Нормально.

– А вы видели сон. Это я знаю точно. Не расскажете, о чем?

– О коне, – сказал Орр хрипловато, еще до конца не проснувшись.

Он сел на кушетке.

– Мне снился конь. Вот этот. – и он показал на изображение, украшающее стену в кабинете доктора. Большая, размером с окно фотография знаменитого скакуна по кличке Таммани-Холл, резвящегося на травянистом выгоне.

– И что он делал? – спросил Хейбер, довольный. Он не был уверен, что суггестия по поводу содержания сна сработает с первой попытки.

– Я… шел по полю. А он сперва был вдалеке. Потом он рванулся и поскакал ко мне, и через некоторое время я понял, что сейчас он меня снесет. Но я совсем не испугался. Я подумал, может, удастся поймать его за уздечку или ухватиться и вскочить ему на спину. Я понимал, что он не может мне навредить, потому что на самом деле это лошадь с вашей картинки, а не настоящая. Это все какая-то игра… Доктор Хейбер, вас в этой фотографии ничего… ничего не смущает?

– Ну, некоторые считают, что для кабинета психиатра слишком много драматизма, перебор. Секс-символ в натуральную величину прямо напротив кушетки, – засмеялся врач.

– А час назад он тут был? Разве тут не был вид на гору Худ, когда я только зашел… до того, как мне приснилась лошадь?

Боже мой, там действительно раньше была гора Худ, он прав.

Да нет, какая гора, не было никакой горы – лошадь, была лошадь…

Нет, гора…

Была лошадь была лошадь бы…

Он бестолково уставился на Джорджа Орра и молчал, хотя вопрос прозвучал уже несколько секунд назад. Нет, нельзя дать сбить себя с толку, надо внушать уверенность, он-то человек, который на любой вопрос знает ответ.

– Джордж, то есть вы помните, что здесь у меня была фотография горы Худ?

– Да, – сказал пациент довольно грустным тоном, но твердо, – помню. Была. Со снегом.

– Гм, – многозначительно кивнул Хейбер.

Ужасный мороз прошел под ложечкой.

– А вы разве не помните?

Ох уж эти глаза – неопределенного цвета, но с ясным и прямым взглядом, глаза помешанного.

– Увы, нет. Это Таммани-Холл, который взял все три золота в восемьдесят девятом. Скучаю по скачкам. Жаль, что из-за наших бед с продовольствием не остается места для низших видов. Конечно, лошадь – это чистый анахронизм, но фотография мне нравится. Тут бодрость, сила – полная самореализация в животном смысле. Это некий идеал, к которому психиатр при работе с людьми стремится в психологическом смысле, определенный символ. Да, наверное, я как раз на него смотрел, поэтому и подсказал вам такой сон…

Хейбер бросил взгляд на стену. Конечно, лошадь.

– Но слушайте, если хотите еще одно мнение, давайте спросим мисс Крауч. Она здесь два года работает.

– Она скажет, тут всегда была лошадь, – спокойно, но печально возразил Орр. – Всегда тут была. После моего сна. Что раньше, что сейчас. Я просто подумал, что, раз вы сами мне предложили такой сон, может, у вас тоже будут двойные воспоминания. Но, видимо, нет.

Но глаза его, уже не опущенные книзу, вновь глядели на Хейбера с такой ясностью, такой затаенной мольбой, такой отчаянной молчаливой просьбой о помощи.

Явно больной. Его лечить надо.

– Я бы попросил вас прийти еще раз, Джордж. И если можно, завтра.

– У меня работа…

– Отпроситесь на час пораньше и приходите к четырем. Вам же назначено ДТЛ. Скажите начальнику и зря не стесняйтесь. У нас восемьдесят два процента людей рано или поздно проходят ДТЛ. Не говоря уже о тридцать одном проценте, которых отправляют на ПТЛ. Так что завтра у меня в четыре, и продолжим. Чувствую, что результат будет. Вот рецепт на мепробамат: он вам приглушит сны, но фаза быстрого сна все равно останется. Новую дозу можно получать в автоаптеке каждые три дня. Если увидите страшный сон или что-то еще испугает, звоните мне – в любое время дня и ночи. Хотя с мепробаматом это вряд ли грозит. А будете как следует стараться и мне помогать – скоро никакие таблетки не понадобятся. Разберемся с вашими снами, и будете у нас как огурчик. Верно?

Орр взял айбиэмовскую рецептурную карту.

– Было бы хорошо, – улыбнулся он – робко, грустно, но не без юмора. – Кстати, насчет коня…

Хейбер, выше его на голову, посмотрел на пациента сверху вниз.

– Он похож на вас.

Врач быстро обернулся на фотографию. И правда. Мощный, здоровый, волосатый, рыжевато-коричневый, несется во весь опор…

– Может, лошадь в вашем сне чем-то напоминала меня? – спросил он вкрадчиво-дружелюбно.

– Напоминала.

Когда пациент ушел, Хейбер сел в кресло и скептически посмотрел на Таммани-Холла на стене. Действительно, для кабинета великоват. Черт! Как жаль, что не хватает денег на кабинет с настоящим окном.

3

Те, кому помогает Небо, зовутся Сынами Неба. Они учатся, не учась. Они делают, не делая. Они рассуждают, не рассуждая. Тот, кто в знании останавливается перед тем, чего нельзя узнать, достигает совершенства. Того, кто не желает этого сделать, уничтожат жернова неба[3].

Чжуан-цзы, глава XXIII

В полчетвертого Джордж Орр ушел с работы и направился к метро; машины у него не было. В принципе, он мог бы накопить на «фольксваген-стимер» и платить налог на пробег, но зачем? Центр города был закрыт для автомобилей, а Орр жил в центре. В свое время, еще в восьмидесятых, он научился водить, но своей машины никогда не имел. Орр спустился на станцию Ванкуверской линии и поехал в сторону Портленда. В вагонах было уже битком; с того места, где он стоял, было не дотянуться ни до поручня, ни до петли, так что поддерживал его только равномерный нажим тел со всех сторон. Иногда, когда сила давки (d) превышала силу земного притяжения (g), его приподнимало и он зависал в воздухе. Стоявший рядом мужчина читал газету, но опустить руки не мог, так что лицо его все время было завешено разворотом с новостями спорта. На протяжении шести остановок прямо перед глазами Орра маячил заголовок: «НА АФГАНСКОЙ ГРАНИЦЕ РВУТСЯ БОМБЫ А-1» – и подзаголовок: «Угроза афганского вмешательства». Читатель газеты пробился к выходу, и его место заняла пара помидоров на пластмассовой зеленой тарелке, под которыми обнаружилась старушка в зеленом пластмассовом пальто, которая еще три остановки простояла на ногах Орра.

Он выбрался из вагона на станции «Ист-Бродвей», поднялся на улицу и оставшиеся до Уилламеттской восточной башни четыре квартала шел, проталкиваясь через густеющую в конце рабочего дня толпу. Восточная башня представляла собой исполинское аляповатое сооружение из стекла и бетона, которое с тупым упорством овоща боролось за свет и воздух с джунглями похожих строений вокруг него. До земли света и воздуха доходило очень мало; над асфальтом парило, и прохожих поливал мелкий дождик. Дождь для Портленда – дело привычное, а вот тепло – семьдесят градусов по Фаренгейту[4] второго марта – примета нового времени, результат загрязнения воздуха. За борьбу с промышленными и городскими выбросами взялись слишком поздно и не успели остановить процессы, набиравшие силу еще в середине двадцатого века. Теперь если воздух и очистится от углекислоты, то не раньше чем через несколько веков. Одной из главных жертв парникового эффекта предстояло стать Нью-Йорку: лед на полюсах все таял, и уровень моря поднимался и поднимался. Под угрозой на самом деле была вся агломерация на восточном побережье от Бостона до Вашингтона. Впрочем, были и плюсы. С подъемом воды залив Сан-Франциско должен был наконец закрыть сотни квадратных миль свалок и мусора, который сбрасывали в него с 1848-го. Что касается Портленда, отделенного от океана восьмьюдесятью милями и Береговым хребтом, то вода снизу ему не грозила, только вода сверху.

На западе Орегона всегда было дождливо, но теперь теплый дождь лил все время, постоянно, не прекращаясь. Как будто живешь в бесконечном водопаде из теплого супа.

«Новые города» к востоку от Каскадных гор – Юматилла, Джон-Дей, Френч-Глен – появились там, где тридцать лет назад была пустыня. Летом в тех краях по-прежнему было зверски жарко, но осадков за год выпадало всего сорок пять дюймов по сравнению со ста четырнадцатью дюймами в Портленде. Стало возможным интенсивное сельское хозяйство, пустыня процветала. Население Френч-Глена доросло до семи миллионов. Портленд со своими тремя миллионами жителей и нулевым потенциалом роста остался далеко на обочине прогресса. Этому городу было не привыкать. Да и какая разница? Недоедание, скученность, основательно загаженная окружающая среда стали нормой. В «старых городах» было больше цинги, тифа и гепатита; в «новых» – больше преступлений, убийств и насилия. В первых бал правили крысы, во вторых – мафия. Джордж Орр остался в Портленде потому, что всю жизнь там жил, и потому, что не верил, что где-то еще можно жить лучше или просто иначе.

Мисс Крауч с дежурной улыбкой сразу пригласила его войти. Орр полагал, что в кабинетах психиатров, как в кроличьих норах, всегда есть передняя и задняя двери. В этом второй двери не было, но все равно казалось маловероятным, что пациенты тут могут столкнуться друг с другом. На медицинском факультете сказали, что практика у доктора Хейбера небольшая, потому что в основном он занимается исследованиями. У Орра сложилось впечатление, что его направили к врачу дорогому и престижному, и свойское обхождение доктора вкупе с его мастерскими ухватками сперва это впечатление подтвердили. Но сегодня, уже не так нервничая, он заметил и другое. В кабинете не было ни платины с кожей, говорящих о финансовых успехах, ни грязных пробирок, которые бы говорили о презрении ученого к материальному комфорту. Стулья и кушетка покрыты винилом, стол – металлический с пластиковым ламинированием под дерево. И при этом абсолютно ничего натурального. Белозубый, здоровенный, с копной коричневых волос доктор Хейбер сразу же гаркнул: «Добрый день!»

Его дружелюбие не было фальшивым, но казалось преувеличенным. В нем чувствовались и настоящая теплота, и общительность, но они были заламинированы профессиональными приемчиками и задавлены его неестественным, принужденным поведением. Орр почувствовал, что Хейбер хочет и помочь, и произвести хорошее впечатление; доктор, как показалось Орру, до конца не уверен, что другие люди существуют, и рассчитывает, что, если он им поможет, то докажет тем самым их реальность. И «Добрый день!» он кричит так громко, потому что никогда не знает, ответит ли кто-нибудь. Орру захотелось сказать что-нибудь приветливое, но личные темы были вроде неуместны.

– Похоже, Афганистан вступит в войну, – сказал он.

– Угу. С августа к тому шло.

Ну конечно, врач ориентируется в мировой повестке гораздо лучше. Сам Орр за новостями обычно следил с пятого на десятое и отставал от последних событий недели на три.

– Правда, вряд ли это напугает союзников, – продолжал Хейбер. – Если только Пакистан не займет сторону Ирана. Тогда Индии придется поддержать Израгипет не только на словах. – (Израгиптом на телеязе называли альянс Новой Арабской Республики и Израиля.) – Судя по выступлению Гупты в Дели, он готовится к такому развитию событий.

– Все разрастается, – сказал Орр потерянно, чувствуя свою несостоятельность. – Я про войну.

– Вас это тревожит?

– А вас нет?

– Это не важно, – сказал врач, широко ухмыльнувшись в густую бороду, словно некий бог в обличии громадного медведя, хотя со вчерашнего дня он был настороже.

– А меня да, тревожит.

Но Хейбер не заслужил такой честный ответ. Тот, кто задает вопросы, не должен сам уходить от вопросов под предлогом объективности, будто ответы – это объект. Орр, правда, никаких таких мыслей не высказал: он был в руках доктора, а тот наверняка знал, что делает.

Орр был в принципе склонен думать, что люди знают, что делают; возможно, потому что о себе он обычно так не думал.

– Спали хорошо? – спросил Хейбер, усевшись под левым задним копытом Таммани-Холла.

– Нормально, спасибо.

– Заглянем еще раз во «Дворец снов»? – спросил Хейбер, внимательно следя за реакцией.

– Да, конечно. Вы же за этим меня позвали.

Он увидел, как Хейбер встал и вышел из-за стола, как большая рука потянулась к его шее, а затем ничего не произошло.

– …Джордж…

Его имя. Кто его зовет? Незнакомый голос. Сухая земля, сухой воздух, шум чужого голоса в ушах. Дневной свет, где, откуда – непонятно. Пути назад нет. Он проснулся.

Полузнакомая комната; полузнакомый здоровяк в огромном красно-коричневом трико на бретельках, с рыжевато-каштановой бородой, белозубой улыбкой и темными, непрозрачными глазами.

– Сон был короткий, но, судя по ЭЭГ, довольно бурный, – сказал низкий голос. – Рассказывайте. Чем быстрее вспомните, тем полнее выйдет.

Превозмогая головокружение, Орр сел на кушетке. А как он на ней оказался?

– Так… Да ничего особенного. Опять лошадь. Вы мне снова давали установку про лошадь?

Хейбер неопределенно мотнул головой и ждал продолжения.

– Снилась конюшня. Эта комната. Сено, ясли, вилы в углу и так далее. На конюшне был конь. Он…

Хейбер молчал и с таким вниманием слушал, что пришлось продолжать.

– Он навалил огромную кучу дерьма. Навоза. Коричневую, дымящуюся. Она чем-то напоминала гору Худ – горб на севере и все прочее. Куча растеклась по всему ковру и как бы приближалась ко мне. Я сказал: «Это не настоящая гора, а только картинка». И кажется, тут начал просыпаться.

Орр поднял глаза и посмотрел за спину доктора. Там красовалось настенное изображение горы Худ.

Умиротворяющая картина в приглушенных, художественно подобранных тонах: серое небо, коричневатая с краснотой гора, на вершине – вкрапления белого, а на переднем плане бесформенная масса деревьев.

Хейбер не смотрел на стену. Своими цепкими непрозрачными глазами он впился в Орра. Когда тот закончил, врач захохотал. Не то чтобы громко или долго, но, пожалуй, несколько возбужденно.

– Идет потихоньку!

– Что?

Орр чувствовал себя по-идиотски. Сидит на диване весь мятый, осоловелый; только что дрых тут беспомощный, наверное, рот открыл, храпел, пока Хейбер давал указания и подсматривал за потайными скачками и выкрутасами его мозга. Им попользовались, вывернули его наизнанку. А чего ради?

Ясно же, что врач не помнит ни о фотографии лошади, ни об их прошлом разговоре. Он всецело существует в новой действительности, и все его воспоминания ведут только к ней. Ничем он помочь не может. Но вот он расхаживает по кабинету и вещает даже громче обычного.

– Итак! Вы: (а) способны видеть сны на заказ, выполняете суггестивные указания и (бэ) прекрасно реагируете на «Усилитель». Следовательно, можем работать быстро и эффективно без наркоза. Я предпочитаю без лекарств. То, на что мозг способен сам по себе, гораздо увлекательнее и сложнее, чем любая реакция на химический стимул. Затем я и придумал «Усилитель» – чтобы мозг мог стимулировать себя сам. Творческие и терапевтические ресурсы мозга, как бодрствующего, так и спящего, практически бесконечны. Надо лишь подобрать ключи ко всем замкам. В тех же снах, например, такая сила, что нам и не снилось!

Он снова расхохотался (эту шуточку он пускал в ход уже не раз). Орр криво усмехнулся: врач попал в самую точку.

– Я убедился, что мы правильно выбрали курс лечения. С вашими снами следует не бороться, а сотрудничать. Вы бросите вызов своему страху и с моей помощью его победите. Джордж, вы боитесь собственного мозга. С таким страхом жить нельзя. И не нужно. Вы даже не представляете, как ваш собственный мозг может вам помочь, как его можно направлять, использовать творчески. Надо только перестать прятаться от своих умственных сил, не подавляйте их – выпустите на свободу. Я вам помогу. Разве вам самому не кажется, что так будет правильно?

– Не знаю, – ответил Орр.

Когда Хейбер заговорил о силах мозга, Орр сперва решил, что доктор намекает на его способность менять мир сновидениями. Но тогда почему прямо не сказал? Зная, как пациент жаждет услышать, что кто-то ему верит, врач, если бы и правда верил, не забыл бы об этом упомянуть по рассеянности.

У Орра внутри все опустилось. Из-за наркотиков и стимуляторов у него начались резкие перепады настроения; он об этом знал и старался держать эмоции под контролем. Но побороть разочарование не мог. До Орра дошло, что он позволил себе робкую надежду. Вчера он был уверен, что доктор заметил, как гора поменялась на лошадь. Его не удивило и не насторожило, что Хейбер, испытав потрясение, и вида не подал. Он, конечно, сразу не решился признаться себе в том, что произошло, принять это как факт. Орр и сам долго не мог окончательно поверить в свои сверхъестественные способности. И все же он позволил себе надеяться, что Хейбер, зная содержание сна, присутствуя при нем, в самом центре событий, заметит перемену, сможет запомнить и подтвердить.

Все зря. Выхода нет. Орр, как был все последние месяцы, так и оставался – в одиночестве. С острым ощущением того, что он сошел с ума и в то же время не сошел с ума. От одного этого можно сойти с ума.

– Нельзя ли, – робко заговорил он, – дать мне постгипнотическое указание не видеть действенных снов? Вы же можете, суггестивно… Я бы отказался от таблеток. Хоть на время.

Хейбер сел за стол, ссутулившись и наклонив вперед голову, как медведь.

– Очень сомневаюсь, что это сработает, даже на одну ночь, – тихо сказал он. А потом снова расшумелся: – Да ведь это опять тот же тупик, Джордж! Что таблетки, что гипноз – все это подавление. Да не убежите вы от собственного мозга. И сами это понимаете, хотя делаете вид, что нет. Это ничего. Давайте зайдем с другой стороны: уже дважды вы у меня тут спали, на этой кушетке. И что? Так плохо? Кому-то стало хуже?

Орр, абсолютно подавленный, просто покачал головой.

Хейбер продолжал говорить, и Орр попытался прислушаться. Речь зашла о грезах наяву, о том, как они соотносятся с полуторачасовыми циклами ночного сна, об их функциях и пользе. Он спросил, есть ли у Орра какие-то любимые фантазии, в которые он любит уходить мыслями.

– Я, например, – сказал врач, – часто представляю себе что-то героическое. Я герой. Спасаю девушку, или коллегу-астронавта, или осажденный город, или всю эту несчастную планету. Я в роли мессии, надежда и опора. Хейбер спасает мир! Весело бывает этак помечтать, если не заигрываться. Всем полезно иногда подкормить свое эго; правда, если без этого уже не можешь, то параметры реальности начинают размываться… Бывают грезы в стиле тропического острова с аборигенками – особенно часто у начальников не первой молодости. Кто-то там воображает себя благородным мучеником-страдальцем, у юношества всякие романтические фантазии, садомазохистские сценарии опять же и так далее. Самые популярные сюжеты в то или иное время посещают большинство людей. Почти все из нас хоть раз сражались на арене со львами, метали бомбы во врагов, спасали с тонущего корабля невинную девушку с аппетитными формами или писали за Бетховена Десятую симфонию. А вы о чем грезите?

– Я? Что я далеко. – Орр с трудом нашел в себе силы, чтобы ответить этому человеку, который пытался помочь. – Что вырвался из-под всего этого.

– Из-под работы? Каждодневной рутины?

Хейбер явно отказывался поверить, что работа ему нравилась. Со своим огромным честолюбием он, похоже, не мог себе представить, что у кого-то его нет.

– Да нет, скорее, подальше от города, толпы. От вездесущих людей, газет – всего.

– Значит, тропический остров? – по-медвежьи ухмыльнулся Хейбер.

– Нет. Знаете, с фантазией у меня не очень. Я иногда мечтаю, что живу в домике за городом. Может, где-нибудь на Береговом хребте, где еще остались старые леса.

– Не думали купить себе такой?

– Земли рекреационного назначения стоят примерно тридцать восемь тысяч за акр – и это самые дешевые, в пустошах на юге Орегона. А участки с видом на море уходят за четыреста тысяч.

Хейбер присвистнул.

– Вижу, что думали, – и вернулись к мечтам. Они, слава богу, бесплатные, а? Ну хорошо, давайте еще разок? У нас еще почти полчаса.

– А вы не могли бы…

– Что?

– Сделать так, чтобы я вспомнил установку?

Хейбер пустился в очередное пространное объяснение:

– Как вы знаете, то, что происходит во время гипноза, включая все установки гипнотизера, при пробуждении обычно блокируется. За это отвечает механизм, похожий на тот, что блокирует память о девяноста девяти процентах наших снов. Ослабить этот блок – значит дать вам слишком много противоречивых указаний по поводу весьма деликатной вещи – содержания сна, который вы еще не увидели. Его – сам сон – я могу приказать вам вспомнить. Но не хотелось бы, чтобы к этим воспоминаниям примешивалась память о моих указаниях. Одно не должно мешать другому. Я хочу получить ясный отчет о том, что вам на самом деле приснилось, а не о том, что, как вам кажется, вам должно было присниться. Понимаете? Да вы не переживайте, я же помочь хочу. Я от вас слишком многого не требую. Да, я вас буду подталкивать, но мягко и постепенно. Кошмаров из-за меня не будет, обещаю! Я ведь тоже, как и вы, хочу разобраться до конца, понять, в чем дело. Вы человек умный, настроенный на лечение и смелый – сколько времени так промучились в одиночку. Мы справимся, Джордж. Честное слово.

Орр не вполне ему поверил, но как оратор Хейбер был непробиваем, и к тому же верить очень хотелось.

Он ничего не ответил, просто лег на диван и покорно подставил горло под огромную лапищу.

– Ага! С пробуждением! Что снилось, Джордж? Выкладывайте. С пылу с жару.

Орра мутило, мысли шли туго.

– Какой-то тропический остров… кокосы… не помню.

Он потер голову, поскреб жидкую бородку, глубоко вздохнул. Страшно хотелось выпить холодной воды.

– Потом… снилось, что вы вместе с Джоном Кеннеди, который президент, идете по Олдер-стрит… вроде бы. А я шел как-то сзади: кажется, что-то нес за одним из вас. Кеннеди был с зонтом – я видел его в профиль, как на старых пятидесятицентовых монетах, – а вы сказали: «Господин президент, он вам больше не понадобится» – и взяли у него зонт из рук. Тому это вроде не понравилось, он что-то сказал, но я не расслышал. Но дождь действительно к тому моменту уже кончился, и он сказал: «Ну да, наверное, теперь не понадобится»… Кстати, дождь и правда кончился.

– Откуда вы знаете?

Орр вздохнул:

– Увидите, когда выйдете. На сегодня все?

– Можем продолжить. Платит-то государство.

– Я очень устал.

– Ну хорошо, тогда заканчиваем. Слушайте, может, будете приходить ко мне по вечерам? Заснете как обычно, а гипнозом только содержание снов подкорректируем. У вас рабочий день освободится, а я все равно почти все время работаю по ночам. Знаете, чего исследователям сна не хватает, так это сна! Так у нас гораздо быстрее пойдет, а вы сможете отказаться от противосонных таблеток. Попробуем, а? В пятницу?

– У меня свидание, – солгал Орр и сам себе поразился.

– Тогда в субботу?

– Договорились.

Он ушел, перекинув мокрый плащ через руку. Надевать не было нужды. Сон о Кеннеди был из разряда действенных, причем сильный. Он теперь точно понимал, когда сон такой. Даже если снились вещи незначащие, при пробуждении он вспоминал их во всех подробностях и чувствовал себя разбитым, измочаленным, как после изнурительной борьбы с могучей, яростной стихией. Раньше ему такие снились не чаще чем раз в месяц-полтора; от смешанного с ужасом ожидания очередного такого случая он весь извелся. Но теперь, когда «Усилитель» нагнетал сновидения, а гипноз требовал от них эффекта, ему за два дня из четырех снов приснилось три действенных. Или даже три из трех, если отбросить сон про кокосы, который был как раз из разряда того, что Хейбер называл потоком невнятных образов. Орр дико устал.

Дождя не было. Когда Орр вышел из дверей Уилламеттской восточной башни, над каньонами улиц виднелось ясное и высокое мартовское небо. Ветер переменился и теперь дул с востока – сухой ветер пустынь, который время от времени разгонял серую, дождливую, душную тоску Уилламеттской долины.

На посвежевшем воздухе Орр приободрился. Расправил плечи и зашагал по улице, пытаясь не обращать внимания на легкое головокружение, порожденное, вероятно, всем сразу: усталостью, стрессом, двумя короткими провалами в сон в необычное время и спуском на лифте с шестьдесят третьего этажа.

Интересно, это врач ему сказал увидеть сон, что дождь кончился? Или установка была увидеть Кеннеди (у которого, сообразил он сейчас, была борода, как у Авраама Линкольна)? Или самого Хейбера? Не поймешь. Действенная часть сна оказалась про дождь, про изменение погоды, но это ничего не объясняло. Часто эффект давал отнюдь не самый яркий, не самый удивительный элемент. Орру подумалось, что Кеннеди попал в сон из его собственного подсознания, но стопроцентной уверенности не было.

Вместе с нескончаемым людским потоком он спустился в метро, бросил пять долларов в автомат, получил билет, сел на поезд, поехал в черноту под рекой.

Головокружение – физическое и умственное – усиливалось.

Ехать под рекой – странное занятие, дикая идея.

Переплыть реку, перейти вброд, форсировать, сесть на корабль или паром, проехать по мосту, перелететь на самолете, плыть вверх или вниз по течению, в вечно изменяющемся и обновляющемся потоке, – все это понятно. Но в идее проезда под рекой кроется нечто извращенное в глубинном смысле слова. Есть дороги в человеческом сознании и за его пределами такие прихотливые, что сразу ясно: чтобы на них попасть, надо было когда-то давно свернуть не туда.

Под Уилламеттом проходило девять железнодорожных и автомобильных туннелей, над водой перекинулось шестнадцать мостов, а берега на двадцать семь миль были забраны в бетон. Гидротехнические сооружения на нем и – в нескольких милях от центра города – на могучей Колумбии (реки сливались в центре Портленда) спроектировали так искусно, что ни та ни другая река не могла подняться больше чем на пять дюймов даже после самых затяжных ливней. Уилламетт был полезным элементом окружающей среды, как огромное и послушное тягловое животное, опоясанное и стянутое ремнями, цепями, хомутами, седлами, уздечками, подпругами. Если бы пользу он не приносил, его бы, разумеется, закатали в асфальт, как сотни ручейков и речушек, что, стекая с городских холмов, теперь бежали во тьме под мостовыми и зданиями. Без Уилламетта Портленд не был бы портом, а так по нему до сих пор ходили суда, длинные цепочки барж и огромные плоты из сплавного леса. Так что грузовикам, поездам и немногочисленным личным автомобилям приходилось ездить либо над, либо под рекой. Над головами пассажиров поезда ПЖДС, который теперь шел по Бродвейскому туннелю, громоздились тонны земли и щебня, тонны текучей воды, сваи причалов и кили океанских судов, громадные железобетонные опоры магистральных эстакад, колонна паровых грузовиков, груженных морожеными курами, которых выращивали в клетках на птицефабрике, реактивный самолет на высоте тридцати четырех тысяч футов и звезды на высоте 4,3 светового года и больше. Джордж Орр, бледный в отсветах мерцающих флуоресцентных ламп, покачиваясь и держась за стальную ручку раскачивающегося на поручне ремня, мчался вместе с тысячью других душ сквозь подречную тьму. Он чувствовал невероятную тяжесть, огромный вес давил на него. Я живу в кошмаре, думал он, от которого лишь иногда пробуждаюсь во сне.

Пассажиры стали пробиваться к дверям, чтобы сойти на «Юнион», и под их напором эта сентенциозная фраза из головы у него вылетела; он сосредоточился исключительно на том, чтобы удержать ручку ремня. Его еще подташнивало, и он боялся, что, если отпустит ремень и полностью отдастся силе d, его вырвет.

Поезд тронулся с басовитым хрипом чего-то трущегося, к которому в равной пропорции примешивались пронзительные взвизги.

Систему ПЖДС построили всего пятнадцать лет назад, но поздно, второпях, экономя на материалах, не до, а прямо во время того периода, когда разваливался прежний автопром, нацеленный на массовый выпуск личных машин. Вагоны были сделаны как раз в Детройте, и это было заметно и по производимым ими звукам, и по срокам эксплуатации. Живя в городе и постоянно ездя на метро, Орр этого ужасающего грохота даже не слышал. Ему было всего тридцать, но окончания слухового нерва у него уже заметно потеряли чувствительность, да и потом, скрежет был привычным сопровождением кошмара. Отвоевав ручку ремня, Орр снова пустился в размышления.

С тех пор как он поневоле заинтересовался снами, его всегда удивляло, что большинство из них с пробуждением забывается. Видимо, неосознанное мышление – что в младенчестве, что во сне – от сознательного припоминания ускользает. Но разве под гипнозом он в бессознательном состоянии? Вовсе нет. Пока ему не скажут спать, он бодрствует. Тогда почему не может вспомнить? Это его беспокоило. Хотелось знать, что там делает Хейбер. Вот, например, первый сегодняшний сон – может, врач ему просто сказал опять увидеть лошадь, а кучу навоза выдумал он сам? Неловко. А если это доктор захотел сон о дерьме? Тоже неловко, но уже в другом роде. Хорошо еще, он не сотворил Хейберу кучу дымящегося коричневого навоза прямо в кабинете. Хотя почему? Отчасти сотворил – картинка на стене.

Поезд с завыванием вкатывался на станцию «Олдер-стрит», а Орр вытянулся и замер, будто его прогладили с двух сторон утюгом. Гора, думал он, не обращая внимания на то, что шестьдесят восемь людей, толкаясь, пихаясь и царапаясь, пробиваются мимо него к дверям. Гора. Он сказал мне во сне опять сделать гору. Вот у меня конь и сделал гору. Но если он сказал вернуть гору, значит он знал, что до лошади на стене была гора. Он знал. Он заметил, как первый сон изменил действительность. Он увидел перемену. Он мне верит. Я не сумасшедший!

Орра наполнило такое ликование, что из сорока двух человек, в тот момент как раз протискивавшихся в вагон, семь или восемь, приплюснутых ближе всех к нему, ощутили несильную, но вполне явственную волну облегчения и благодати. Женщина, которой не удалось отвоевать у него ручку ремня, почувствовала, как проклятая боль в намозоленном пальце наконец отпустила; вдавленный в него справа мужчина вдруг подумал о солнечном свете; старик, присевший на корточки прямо у его ног, на минуту забыл про свой голод.

Соображал Орр не быстро. Вообще, особой сообразительностью он не отличался. К умозаключениям приходил медленно; ему были неведомы ни стремительный коньковый бег по гладкому твердому льду логики, ни взмывание под небеса на восходящих потоках воображения – нет, он ковылял к выводам по тяжкой почве обыденности. Взаимосвязи он не видел, как видели интеллектуалы, – он эти связи ощущал, как сантехник, на ощупь. Орр был неглуп, но не привык нагружать мозг и думать быстро. Только когда он вышел на станции «Росс-Айленд-Бридж-Уэст», прошел в гору несколько кварталов, поднялся на лифте в свою однокомнатную квартиру (восемь с половиной на одиннадцать футов) на восемнадцатом этаже убогого двадцатиэтажного железобетонного здания «Корбетт кондоминиум» для жильцов на самообеспечении («Недорого, стильно и в центре!»), когда положил в инфрапечь кусок соевой буханки, достал из встроенного в стену холодильника пиво и постоял у окна (квартиры с окнами стоили вдвое дороже), рассматривая переливающиеся огнями высотки Западных холмов с бурлящей вокруг них жизнью, ему наконец пришел в голову вопрос: «Почему Хейбер не показал, что знает: сны у меня действенные?»

Он еще поразмышлял, попробовал зайти и с той и с другой стороны, примерялся и так и этак, решил, что предмет неповоротливый.

Он думал так: «Хейбер знает – теперь-то точно, – что картинка дважды поменялась. Почему ничего не сказал? Он же знает, как я боялся, что сошел с ума. Говорит, хочет помочь. Мне бы очень помогло, если б он подтвердил, что видит то же, что и я, что мне не мерещится».

Медленно, задумчиво отхлебнув пива, Орр продолжил размышлять: «Значит, теперь он знает, что дождь кончился. Но, когда я ему сказал, он не пошел проверить. Может, испугался? Похоже. Его это все крепко напугало, он хочет сперва понять, что к чему, держит мысли при себе. Оно и понятно. Было бы странно, если бы он не испугался. Но что он станет делать потом, когда успокоится? Как будет останавливать сны, чтобы я больше ничего не менял? Нет, надо с этим кончать. Уже и так далеко зашло…»

Орр покачал головой и отвернулся от холмов, покрытых огнями и людским копошением.

4

Ничто не вечно, нигде (кроме педантического ума) нет точности и определенности; совершенство – это лишь отказ от той неизбежной незначительной погрешности, которая составляет таинственную внутреннюю сущность Бытия.

Г. Уэллс. Современная утопия

Адвокатское бюро «Форман, Эссербек, Гудхью и Ратти» располагалось в бывшей автомобильной парковке 1973 года, с тех пор переоборудованной для людских нужд. Похожая родословная была у многих старых зданий в центре Портленда. Собственно, было время, когда почти весь центр был занят парковками. Сперва они представляли собой асфальтовые поля, на просторах которых попадались будки кассиров и парковочные автоматы, но численность населения шла вверх, а вместе с ней росли парковочные пространства. Кстати, именно в Портленде много-много лет назад появились первые автоматические парковки с подъемниками для машин; и, пока индустрия, снабжавшая всех и каждого личным автомобилем, не задохнулась в собственных выхлопах, многоуровневые парковочные строения доросли тут до пятнадцати-двадцати этажей. Некоторые из них, начиная с восьмидесятых, начали сносить, чтобы выстроить на их месте жилые и деловые высотки; другие перепрофилировали. В этом здании по адресу Юго-Западная Бернсайд-стрит, дом 209, до сих пор попахивало фантомным бензином. На бетонных полах сохранились следы испражнений несметного количества двигателей, протекторы динозавров навечно отпечатались в пыли гулких коридоров. Все полы в здании отличались любопытным свойством: они шли под еле заметным уклоном, ведь в свое время внутренность постройки представляла собой один спиральный пандус. В кабинетах у «Формана, Эссербека, Гудхью и Ратти» человека не покидало чувство, что его клонит в сторону.

Мисс Лелаш сидела за перегородкой из книжных шкафов и картотек, которая отделяла ее половину от половины мистера Перла, и ощущала себя черной вдовой.

Она сидела у себя в закутке, налившись ядом, – твердая, гладкая и ядовитая; ждала, ждала.

И жертва появилась.

Жертва прирожденная. Каштановые легкие волосики, как у девочки, светлая бороденка, мягкая, как рыбье брюхо, белая кожа, сам робкий, забитый, заикается. Тьфу! На такого наступишь – даже не хрустнет.

– У меня дело, на-наверное, насчет, вот, права на частную жизнь, – забормотал он. – То есть нарушения права. Но я не знаю т-точно. Вот, пришел посоветоваться.

– Выкладывайте.

Но жертва оказалась неспособна выкладывать. Робкий ручеек побрызгал и пересох.

– Вы проходите добровольное терапевтическое лечение, – сказала тогда мисс Лелаш, заглянув в записку, которую ранее прислал мистер Эссербек, – по поводу нарушения федеральных правил пользования автоматическими аптеками.

– Да. Если я соглашаюсь на лечение у психиатра, меня не будут судить.

– В целом так, – сухо сказала Лелаш.

Посетитель показался ей не то чтобы слабоумным, но каким-то отвратительно простоватым. Она откашлялась.

Он тоже откашлялся. Как другие, так и он.

Наконец, то и дело сбиваясь и поправляясь, он объяснил, что проходит лечение и, по сути, состоит оно в том, что он под гипнозом спит и видит сны. Ему кажется, что психиатр, который приказывает ему видеть во сне определенные вещи, нарушает его право на частную жизнь, зафиксированное в Новой федеральной конституции 1984 года.

– Что-то похожее в прошлом году было в Аризоне, – сказала юрист. – Пациент ДТЛ обвинял психиатра, что тот сделал из него гомосексуалиста. Само собой, врач использовал стандартные психологические методики, а истец оказался латентным педиком: еще до того как дело ушло в суд, его арестовали за приставания к двенадцатилетнему посередь бела дня в Финикс-парке. В итоге отправили на ПТЛ в Техачапи. Это я к тому, что с такими обвинениями надо осторожнее. Большинство психиатров, участвующих в госпрограммах, – сами люди осторожные, уважаемые специалисты. Другое дело, если были случаи, конкретные эпизоды, настоящие улики… А одних подозрений мало. Может обернуться так, что вас самого отправят на ПТЛ в психбольницу в Линнтоне, а то и в тюрьму.

– А может… мне назначат другого врача?

– Ну, без веской причины вряд ли. К этому Хейберу вам дали направление на медицинском факультете. Там, знаете, люди серьезные. Если подадите на Хейбера жалобу, разбирать ее будут, скорее всего, эксперты с медфакультета, может, те же самые. Без доказательств они не примут сторону пациента. Особенно такого.

– Психического, – грустно сказал клиент.

– Вот именно.

Он помолчал. Потом поднял глаза – свои ясные, светлые глаза – и посмотрел на нее без злости и без надежды. Улыбнулся и сказал:

– Большое спасибо, мисс Лелаш. Извините за беспокойство.

– Ну подождите!

Простоват, конечно, но совсем не сумасшедший, даже не псих. Скорее, человек, доведенный до отчаяния.

– Не стоит сразу сдаваться. Я же не сказала, что оснований для иска нет. Вы говорите, что хотели избавиться от наркотической зависимости, а доктор Хейбер вам прописал даже больше фенобарбитала, чем вы сами принимали. За это можно зацепиться. Хотя я сильно сомневаюсь. Но защита права на частную жизнь – мой конек, так что я хочу разобраться, были ли нарушения. Просто вы мне пока ничего не сказали по существу – если есть что рассказывать. Что конкретно сделал этот врач?

– Если я скажу, – с грустной уверенностью ответил клиент, – вы решите, что я сумасшедший.

– С чего вы взяли?

Мисс Лелаш была не склонна принимать на веру чужие заявления; для юриста это отличное свойство, хотя она понимала, что иногда со скепсисом перебарщивает.

– Если я вам скажу, – тем же ровным тоном продолжал посетитель, – что некоторые мои сны меняют реальность и что доктор Хейбер это понял и теперь использует этот… мой талант в своих целях, без моего согласия… вы решите, что я сошел с ума. Разве не так?

Подперев подбородок руками, мисс Лелаш смерила клиента долгим взглядом.

– Ну? Продолжайте, – наконец бросила она.

Еще бы не решить. Но черта с два она станет в этом признаваться. И потом, ну и что, что сумасшедший? А какой нормальный человек поживет в этом мире и не спятит?

Он опустил взгляд на руки, явно собираясь с мыслями.

– Понимаете, у него есть прибор… вроде электроэнцефалографа. Только он как бы анализирует излучение мозга и посылает ему сигналы.

– То есть, выходит, сумасшедший ученый с адской машиной?

Клиент криво улыбнулся:

– Если меня послушать, выходит так. Да нет, он, судя по всему, хороший специалист, серьезный ученый и действительно пытается людям помочь. Уверен, что ни мне, ни кому другому он не желает ничего плохого. У него самые лучшие намерения. – Поймав скептический взгляд Черной Вдовы, он запнулся. – В общем, этот прибор… я даже не знаю толком, как он работает. Но с его помощью Хейбер погружает меня в быстрый сон – так он говорит; это такая особенная фаза, когда снятся сны. Не то же самое, что обычный сон. Он меня усыпляет гипнозом, а потом включает свою машину, и я сразу вижу сны – обычно, когда спишь, не так. Это насколько я понимаю. То есть машина вызывает сны и еще, кажется, делает их ярче. И я вижу во сне то, что мне приказали видеть под гипнозом.

– Похоже на старый добрый психоанализ: это они со снами работали. Только ваш врач, получается, внушает, какие сны видеть? Наверное, через сны формирует какие-то условные рефлексы. Хорошо известно, что под гипнозом человек может сделать почти все что угодно, даже то, что в обычном состоянии совесть не позволяет. Это установили еще в середине прошлого века, а с тысяча девятьсот восемьдесят восьмого, после дела «Сомервилл против Прожански», это юридический факт. Так. Есть у вас основания полагать, что врач заставляет вас делать что-то опасное, что-то, что вы сочли бы морально неприемлемым?

Клиент помялся:

– Опасное – да. Если признать, что сны бывают опасными. Но он не приказывает мне ничего делать – только видеть что-то во сне.

– Хорошо, тогда что? Сны неприличные?

– Он не… злодей. Намерения у него хорошие. Но я против того, чтобы меня использовали как инструмент, как средство, даже если цели благородные. Я его не осуждаю, у меня у самого сны приводили к аморальным последствиям – почему я их и стал глушить таблетками, влип в историю. Я хочу от них избавиться, отказаться от таблеток, хочу вылечиться. А он не лечит. Он только подталкивает.

Повисла пауза, и мисс Лелаш спросила:

– К чему?

– К тому, чтобы я видел во сне другую реальность и менял мир, – выговорил клиент с безнадежной интонацией.

Мисс Лелаш снова уперла подбородок в скрещенные пальцы и какое-то время разглядывала синюю коробочку со скрепками на столе, у нижней кромки своего поля зрения, периодически вскидывая глаза на посетителя. Сидит – такой же тихий, как пришел, но теперь уже казалось, что, наступи она на него, он не то что не хлюпнет и не хрустнет, но даже не треснет. Какой-то на удивление плотный.

Обычно посетители адвокатских контор или сами нападают, или защищаются. Всем что-то нужно – получить наследство, отстоять имущество, добиться развода, упечь кого-нибудь в психушку, просто от кого-то отделаться. А этот тип, весь такой безобидный и беззащитный, чего добивается? Несет какую-то бессмыслицу, но впечатление такое, что смысл в его словах есть.

– Ну хорошо, – осторожно сказала она, – а что плохого в том, что он там чего-то добивается при помощи ваших снов?

– У меня нет права что-то менять. А у него – заставлять меня так делать.

Господи, он и правда верит, нырнул в этот омут с головой. Но говорит с такой добропорядочной убежденностью, что она, будто рыба в том же омуте, попалась на крючок.

– Что менять? Как? Приведите пример!

Ей было его не жаль, как стоило бы пожалеть больного, шизика или параноика, с маниакальной уверенностью в своем сверхъестественном даре. Перед ней стоит «очередная жертва нашего времени, ставшего испытанием для человеческих душ»[5], как сказал в своем обращении к Конгрессу президент Мердль с его удивительным умением портить цитаты, а она на эту бедную, несчастную, окровавленную жертву с дырками в мозгу покрикивает. Но щадить его не хотелось. Было ощущение, что этот переживет.

– Домик, – поразмыслив, сказал он. – В мое второе посещение он спрашивал о мечтах, и я рассказал, что иногда мне видится, как я живу в собственном домике где-то в глуши, вдали от всего – знаете, как в старых романах. У меня, конечно, такого не было. А у кого есть? Но на прошлой неделе он, видимо, сказал мне увидеть во сне, будто у меня такой есть. Потому что теперь есть. Домик в аренде на тридцать три года на государственной земле, в национальном лесном заповеднике «Саюсло», недалеко от Нескоуина. В воскресенье я взял в аренду электромобиль и съездил проверить. Очень симпатичный, но…

– А почему нельзя иметь домик в лесу? Это что, аморально? Масса людей ради этого постоянно участвуют в лотереях – еще с прошлого года, когда открыли часть заповедного фонда. Вам дико повезло.

– Но у меня такого не было. И ни у кого не было. Леса и парки – те, что остались, – имели статус заповедников, только по краям разрешали ставить палатки. Не было никаких домиков в долгосрочной аренде от государства. До прошлой пятницы. Пока мне не приснилось, что они есть.

– Послушайте, мистер Орр, я знаю…

– Да я знаю, что вы знаете, – мягко перебил он. – Я тоже знаю. Как прошлой весной решили сдавать в аренду участки национальных лесов. Я подал заявку, в лотерее выпал мой номер и так далее. Но только я знаю, что до прошлой пятницы ничего такого не было. И Хейбер тоже знает.

– То есть ваш пятничный сон, – с издевкой сказала она, – изменил орегонскую действительность в настоящем и прошлом, повлиял на решение, которое приняли в Вашингтоне год назад, и стер память всем, кроме вас и врача? Ну и сон! Запомнили его?

– Да, – ответил он с раздражением, но твердо. – Приснился домик. А перед ним – ручей. Слушайте, я понимаю, вы все равно не поверите. Мне кажется, даже Хейбер до конца не верит. Если бы он не торопился и сперва как следует осознал, может, действовал бы осторожнее. Происходит все следующим образом. Допустим, под гипнозом он внушает мне увидеть в кабинете розовую собаку. Мне такая приснится, но, как мы понимаем, розовых собак нет в природе, их не существует. Значит, либо появится какой-нибудь белый пудель, выкрашенный в розовый цвет, причем обнаружится причина, почему он в таком виде тут оказался, либо, если потребуется настоящая розовая собака, мой сон изменит природу так, что в ней будут розовые собаки. Везде и всегда. Прямо с плейстоцена, или когда там появились собаки. Будет так, что в мире испокон веков существовали собаки черные, белые, коричневые, рыжие и розовые. И вот некая розовая собака забрела в кабинет. Может, его колли, пекинес помощницы или что-то в этом духе. Никакой мистики. Никаких чудес. Каждый сон прекрасно заметает следы. Просто я проснусь – и рядом совершенно естественным образом окажется банальная розовая собака. И никто не почувствует ничего необычного, кроме меня – и него. У меня две памяти, об обеих действительностях. И у доктора Хейбера тоже. Он в момент перехода находится со мной и знает, о чем был сон. Он делает вид, что не в курсе, но я знаю, что он в курсе. Все остальные будут думать, что розовые собаки существовали всегда. А для меня и него это будет и так, и не так.

– Двойные судьбы, альтернативные вселенные, – сказала мисс Лелаш. – Смотрите вечерами по телевизору старую фантастику?

– Нет. – Клиент говорил почти так же сухо, как она. – Я не прошу вас верить. По крайней мере, без доказательств.

– И на том спасибо!

Он улыбнулся, почти рассмеялся. Доброе лицо; и почему-то кажется, что она ему нравится.

– Но послушайте, мистер Орр, откуда взять доказательства ваших снов? Тем более если вы уничтожаете все следы и каждую ночь меняете все прошлое начиная с плейстоцена?

– Вы не могли бы, – вдруг встрепенулся он, как будто обнадеженный новой мыслью, – вы не могли бы, как мой адвокат, попросить разрешения присутствовать на одном из наших сеансов? Если вы не против?

– Может быть. Можно устроить, если причина веская. Но имейте в виду: если приведете с собой адвоката, потому что подозреваете врача в покушении на вашу частную жизнь, отношения с ним напрочь испортите. Судя по вашим рассказам, они и так неважные, хотя со стороны судить трудно. Вы ведь должны доверять ему, а он в каком-то смысле – вам. А вы от него отделаться хотите и адвоката притащили – и как он должен реагировать? Он же вроде помочь вам хочет.

– Да. Но он использует меня в исследовательских…

Орр не договорил. Мисс Лелаш напружинилась: паучиха наконец увидела добычу.

– В исследовательских целях? Это правда? Как-как? Машина, о которой вы говорили, – она что, экспериментальная? А в ЗОС одобрение прошла? Вы что-нибудь подписывали, кроме формуляров ДТЛ и согласия на гипноз? Ничего? Знаете, мистер Орр, не исключено, что у вас есть повод для жалобы.

– Вы сможете поприсутствовать на сеансе?

– Может быть. Но, конечно, упирать будем не на частную жизнь, а на нарушение гражданских прав.

– Вы же понимаете, что я не хочу испортить жизнь доктору Хейберу? – забеспокоился он. – Не надо, он пытается как лучше. Просто я-то хочу, чтобы меня вылечили, а не использовали.

– Если у него добросовестные мотивы, но он применяет на людях экспериментальную аппаратуру, он не удивится, что возникли вопросы. И если ничего страшного не обнаружится, ему ничего не будет. У меня было два таких случая: работа по поручению ЗОС. Один раз меня попросили понаблюдать за испытанием нового гипнотизирующего устройства на медицинском факультете – оказалось, оно не действует. Другой раз в Институте Форест-Гроува я присутствовала на демонстрации устройства для внушения агорафобии – чтобы людям было приятно ходить в толпе. Оно действовало, но одобрения не получило: мы решили, что оно подпадает под законы о промывке мозгов. Наверное, я смогу получить распоряжение ЗОС о проверке этого агрегата, который у вашего врача. И вы ни при чем. Я не буду представляться вашим адвокатом. Может, даже я вас как бы не знаю. Я просто аккредитованный наблюдатель при Американском союзе гражданских свобод, пришла по поручению ЗОС. Если ничего такого не выяснится, будете работать с врачом, как раньше. Только надо придумать, как попасть именно на сеанс с вами.

– Я у него единственный пациент, с которым он применяет «Усилитель», – он мне сам говорил. Сказал, он его еще дорабатывает.

– Значит, у него действительно исследовательские цели. Эксперимент. Отлично. Ну что, попробуем вам помочь. Правда, на оформление документов уйдет неделя, если не больше.

На лице клиента отобразилось отчаяние.

– Надеюсь, мистер Орр, за эту неделю вы меня во сне не сотрете с лица земли?

Ей показалось, что в ее голосе слышно шуршание хитина и хруст жвал.

– По своей воле – ни за что, – ответил он с благодарностью… ой, нет, это не благодарность – это симпатия. Черт, она ему понравилась! Несчастный шизик на таблетках – оно и понятно, что понравилась. А он – ей. Она протянула смуглую руку, он подал ей свою, белую; блин, совсем как на том дурацком значке, который у матери валялся на дне коробки с иголками, – что-то там «СКННД» или «СККНД»[6], мать в середине прошлого века была членом, – черная рука пожимает белую. Ужас!

5

Когда устранили великое дао, появились «человеколюбие» и «справедливость»[7].

Лао-цзы. Дао дэ цзин

С улыбкой на губах Уильям Хейбер поднялся по ступеням Орегонского онейрологического института, открыл высокую дверь из поляризованного стекла и нырнул в сухой кондиционированный воздух. Несмотря на 24 марта по календарю, на улице уже была сущая баня, зато внутри института царила прохлада, спокойствие и чистота. Мраморный пол, респектабельная мебель, отделанная матовым хромом стойка регистратуры, за ней – налакированная сотрудница.

– Доброе утро, доктор Хейбер!

В фойе он столкнулся с Этвудом. Тот шел из исследовательского крыла, взъерошенный, с красными глазами: всю ночь просидел над энцефалограммами. В принципе, такую работу сейчас делали компьютеры, но бывали ситуации, когда требовался незапрограммированный мозг.

– Здравствуйте, шеф, – бросил Этвуд.

А перед дверью в его кабинет мисс Крауч прощебетала:

– Доброе утро, доктор!

Хорошо, что в прошлом году, когда его назначили директором института, он взял Пенни Крауч с собой. Она умная и преданная, а человеку во главе большого и сложного исследовательского института умная и преданная женщина в приемной просто необходима.

Он проследовал в святая святых.

Бросив портфель и папки на диван, он потянулся и, как всегда, когда заходил в кабинет, подошел к окну. Большое угловое окно выходило на северо-восток и захватывало значительный кусок пространства: совсем рядом, у подножия холмов, излучину стянутого мостами Уилламетта, по его берегам – бессчетные городские башни, чьи высоченные шпили в весенней дымке казались молочными, убегающие вдаль пригороды, за последними пределами которых вставали предгорья, и горы. Худ, огромная, но как бы отстраненная, окутавшая свою вершину тучами; дальше к северу – похожая на коренной зуб Адамс; и, наконец, – четкий конус вулкана Сент-Хеленс, из-за длинных серых склонов которого, словно малыш из-за материной юбки, выглядывал совсем уж на севере маленький лысый купол Рейнира.

Воодушевляющий вид. Хейбера он всегда воодушевлял. Кроме того, после недели непрерывных дождей стрелка барометра пошла вверх и над речным туманом выглянуло солнце. Прекрасно зная по сотням записей ЭЭГ, как атмосферное давление связано с тяжестью на душе, он почти осязаемо чувствовал, как его настроение и самочувствие вместе с потоками яркого света и сухого ветра воспаряют к облакам. «Вот-вот, так держать, еще поработать над климатом», – пронеслось у него в голове – быстро, почти украдкой. В его сознании параллельными потоками развивалось несколько идей, но это соображение ни к одному из них не относилось. Оно промелькнуло и тут же упало в картотеку долгосрочной памяти, а доктор тем временем включил настольный диктофон и начал надиктовывать одно из многочисленных писем, которые приходится сочинять руководителю научно-исследовательского института, тесно связанного с госструктурами. Работа, конечно, неблагодарная, но кому-то надо ее делать – кому, как не ему? Хейбер не возмущался, хотя из-за нее выкроить время на науку почти не удавалось. Теперь он проводил в лабораториях не больше пяти-шести часов в неделю, а пациент у него остался только один, хотя, конечно, он консультировал еще нескольких.

И все-таки один пациент остался. Он же психиатр, в конце концов. Онейрологией, снами он занялся как раз затем, чтобы лечить. Отвлеченное знание, наука ради науки его не интересовали: какой смысл что-то изучать, если потом не применять в терапии? Лакмусовой бумажкой всегда была практика. У него обязательно должен быть один собственный пациент, чтобы не забывать о самом главном долге, чтобы не терять связь с жизненной стороной исследований, напоминать себе о том, какая у людей с нарушенной психикой структура личности. В мире нет ничего важного, кроме людей. Человек полностью определяется тем, какое влияние он оказывает на других и какие взаимоотношения выстраивает; мораль имеет смысл, только если понимать ее как добро, которое делаешь другим, как исполнение своей функции в социально-политическом целом.

Его нынешний пациент, Орр, должен был прийти в четыре: от идеи ночных сеансов они отказались. Кроме того, напомнила за обедом мисс Крауч, на сегодняшнем приеме будет присутствовать инспектор из ЗОС – проверять, нет ли в работе «Усилителя» чего противозаконного, аморального, небезопасного, негуманного, не того, не сего. Вечно государство нос сует.

Такую цену приходится платить за успех и сопутствующие ему известность, интерес публики, профессиональную зависть, ревность коллег. Будь он до сих пор простой исследователь, который что-то там ковыряется в онейрологической лаборатории Портлендского университета и принимает в убогой комнатушке в Уилламеттской восточной башне, никто бы и не услышал про «Усилитель», пока Хейбер сам бы его не показал, и можно было бы спокойно довести аппарат до ума и отточить алгоритмы. Но нет: предстоит заниматься самым деликатным, самым интимным делом – проводить с нездоровым человеком психотерапевтический сеанс, – а ему подсылают юриста, который половину не поймет, а другую половину переврет.

Юрист прибыл в три сорок пять, и Хейбер выскочил в приемную, чтобы поздороваться с ним – как выяснилось, с ней – и сразу произвести теплое, располагающее впечатление. Лучше дать понять, что ты не боишься, готов помогать и вообще приятный человек. Многие при появлении государственных инспекторов не скрывают раздражения – такие врачи редко получают гранты.

Правда, с этой адвокатшей излучать тепло и расположение было нелегко. Она вся щелкала и клацала. Массивная латунная защелка на сумочке, тяжелая, погромыхивающая бижутерия из меди и латуни, туфли с толстыми набойками, огромное серебряное кольцо с чудовищно уродливой африканской маской, резкий голос, нахмуренные брови: щелк, бряк, хрясь… Через десять секунд Хейбер заподозрил, что все это, как подсказывало кольцо, одна большая маска: много шума и ярости, а уверенности в себе мало. Впрочем, ему-то какое дело. Все равно он под эту маску никогда не заглянет, и что там за женщина, не имеет значения – лишь бы произвести сейчас на юриста мисс Лелаш хорошее впечатление.

Беседа вышла пусть и не очень дружеской, но и не враждебной. Адвокатша попалась знающая, с опытом подобной работы и тщательно подготовилась. Знала, о чем спрашивать и как слушать.

– Этот ваш пациент, Джордж Орр, – сказала она, – не наркоман, верно? Вы с ним работаете три недели, какой у него диагноз? Психоз, расстройство?

– Расстройство – как его трактуют в Департаменте здравоохранения. Серьезное расстройство с элементами искусственной картины мира. Но на выбранный курс лечения реагирует хорошо.

У нее был карманный диктофон, который все записывал. Каждые пять секунд, как положено по закону, он делал «пик».

– Опишите, пожалуйста, метод лечения, – пик, – и объясните, какую роль играет этот прибор. Не рассказывайте, как, – пик, – он работает, это есть в отчете, а для чего он? – Пик. – Например, в чем его функция отличается от работы «электросна» или траншлема?

– Как вы знаете, приборы, которые вы назвали, генерируют низкочастотные импульсы, которые стимулируют нервные клетки коры головного мозга. Это сигналы, так сказать, общего типа; они влияют на мозг примерно так же, как стробоскопический свет определенной частоты или, если брать аудиальные стимулы, барабанный ритм. «Усилитель» же подает специфический сигнал, воспринимаемый конкретной зоной. Например, известно, что человека можно натренировать так, чтобы он по желанию сам воспроизводил альфа-ритм. Но «Усилитель» может вызвать эти ритмы без предварительной подготовки, причем даже в состоянии, которое обычно альфа-ритму не способствует. Через определенным образом расположенные электроды он подает девятигерцевые альфа-волны, и через считаные секунды мозг на них настраивается и начинает сам их генерировать, как у дзен-буддиста в трансе. Что более полезно, таким же образом можно индуцировать любую фазу сна со всеми ее циклами и возбуждениями в соответствующих областях мозга.

– Стимулирует ли он центры удовольствия или речи?

Как у этих моралистов из АСГС загораются глаза, когда речь заходит о центрах удовольствия! Подавив сарказм и раздражение, Хейбер ответил с добродушной прямотой:

– Нет, знаете, это не то же самое, что ТЭС-терапия. Это не как электро- или химическая стимуляция каких-то центров; мы не вмешиваемся в работу особых зон. Речь только о том, чтобы повлиять на деятельность мозга в целом, чтобы перевести его в другое состояние, такое же естественное. Примерно как когда заразительная мелодия заставляет притопывать в ритм. Мозг приходит в режим, необходимый для исследований или терапии, и поддерживает его столько, сколько нужно. Вот почему я назвал это устройство «Усилитель» – чтобы подчеркнуть вспомогательную функцию. Человеку ничего не навязывают извне. Сон, вызванный «Усилителем», абсолютно, буквально такой же сон, каким спят обычные люди. Разница между «Усилителем» и «электросном» примерно такая же, как между индивидуальным пошивом и готовым платьем. Разница между ним и имплантацией электродов – ну, хм! – как между скальпелем и кувалдой.

– Но откуда вы берете стимулы? Например, – пик, – записываете альфа-ритм одного человека и воспроизводите другому, – пик?

А вот этого он касаться не хотел. Конечно, он не собирался врать, но какой смысл рассказывать о незавершенных исследованиях, пока еще не все доделано и проверено? У неспециалиста может сложиться неверное представление. Хейбер с энтузиазмом пустился в объяснения, радуясь тому, что своим голосом он перекрывает ее щелчки, лязганье и пиканье: удивительно, как этот противный звук долетал до его сознания, только когда говорила она.

– Сперва я использовал набор обобщенных стимулов, усредненные записи многих разных людей. Пациента с депрессией, о котором я упоминаю в отчете, удалось вылечить именно так. Но стало понятно, что результаты получаются слишком непредсказуемые и хаотичные. Я начал экспериментировать. На животных, само собой. На кошках. Нам, сомнологам, нравятся кошки: они все время спят! По результатам этих экспериментов я пришел к выводу, что перспективнее всего использовать ритмы, ранее полученные на том же мозге, – своего рода автостимуляция при помощи записей. Понимаете, мне была нужна точность попадания. На свой собственный альфа-ритм мозг откликается мгновенно. И тут стало просматриваться новое терапевтическое направление по другой линии исследований: а что, если попробовать понемногу накладывать на ритмы пациента чуть иные ритмы? Более законченные или более здоровые? Полученные от человека раньше или даже от другого человека. Это бы оказало колоссальную помощь при лечении мозговых травм: может, поврежденный мозг смог бы восстановить прежние функции за счет выстраивания новых связей – обычно у мозга на это уходит много сил и времени. А мозг с аномалиями в работе можно было бы «научить» вести себя правильно и так далее. Правда, это все пока гипотезы; если когда-нибудь вернусь к исследованиям в этой плоскости, обязательно заново пройду регистрацию в ЗОС.

И это чистая правда. Необходимости упоминать эти исследования не было: все пока очень предварительно, только превратно истолкуют.

– Та форма автостимуляции, которую я применяю в данном случае, воздействует на пациента только в те моменты, когда работает аппарат, – то есть от пяти до десяти минут за сеанс.

В работе инспекторов от Минздрава он понимал куда больше, чем они в его; услышав последнюю фразу, адвокатша слегка кивнула: это по ее части.

Но вдруг спросила:

– Так для чего тогда аппарат?

– Я как раз собирался об этом сказать, – ответил Хейбер и тут же сменил тон: в голосе начало проскакивать раздражение. – В данном случае перед нами пациент, который боится видеть сны. То есть страдает онейрофобией. Мой курс лечения – это, по сути, просто выработка условных рефлексов в классической традиции современной психологии. Пациенту предлагается видеть сны здесь, в контролируемых условиях, притом что содержание снов и их эмоциональное воздействие задается гипнотической суггестией. Пациента приучают к тому, что сны – это безопасно, приятно и так далее. Положительное подкрепление поможет ему справиться с фобией. «Усилитель» для этих целей – идеальный инструмент. За счет инициирования и стимулирования фазы БДГ он гарантирует сновидения. В обычных условиях на то, чтобы через все этапы медленного сна добраться до быстрого, уходит до полутора часов – если пациент пришел к врачу на дневной прием, это слишком долго. Более того, при естественном глубоком сне может ослабнуть сила гипнотического внушения по поводу содержания сна. Это нежелательно: пока идет выработка рефлексов, важно, чтобы пациенту не снилось ничего плохого, никаких кошмаров. Так что «Усилитель» и экономит время, и служит страховкой. Можно было провести такой курс и без него, но понадобились бы, наверное, месяцы. А так я рассчитываю закончить через пару недель. Может, в будущем «Усилитель» станет в некоторых случаях таким же незаменимым помощником, как гипноз при психоанализе и выработке рефлексов.

«Пик», – подал голос диктофон юриста, и тут же послышалось мягкое, звучное, солидное: «Бом-м-м». Это его настольный интерком. Слава богу!

– Вот и наш пациент. Мисс Лелаш, если не возражаете, давайте я вас познакомлю, вы пообщаетесь, а потом, может быть, сядете вон в то кожаное кресло в углу? В принципе, ему должно быть все равно, что вы здесь, но, если он вас будет постоянно видеть, все пойдет страшно медленно. У него довольно сильный тревожный синдром – во всем, понимаете, видит личную угрозу, – и целая система защитных иллюзий – ну вы сами увидите. А, да, и диктофон выключите. Сеанс с врачом не под запись, правильно? Ага, так. Хорошо. Ну здравствуйте, Джордж! Заходите. Это мисс Лелаш, представитель ЗОС. Она будет наблюдать за работой «Усилителя».

Орр с адвокатшей обменялись до смешного неловким рукопожатием. Хрясь, клац – брякнули браслеты. Забавный контраст: агрессивная, резкая баба и робкий, бесхарактерный мужик. Ничего общего.

– Так, – сказал Хейбер, явно получая удовольствие от зрелища, – давайте начинать. Разве что, Джордж, у вас есть вопросы?

Говоря все это, врач ненавязчиво, легкими жестами сортировал своих посетителей: одну отправил на кресло в дальний угол, другого – на кушетку.

– Ну хорошо, тогда давайте сгенерируем вам сон. Заодно ЗОС убедится, что от «Усилителя» не выпадают ногти, не лопаются артерии, не съезжает крыша и вообще от него никаких побочных эффектов, разве что сегодня ночью у вас компенсаторно сократится фаза быстрого сна.

Закончив фразу, он почти небрежно протянул правую руку к горлу пациента. Орр дернулся, как будто его никогда не гипнотизировали.

Потом извинился:

– Простите. Вы так неожиданно всегда…

Нужно полностью его регипнотизировать и применить ВК-индукцию. Это, разумеется, абсолютно законно, но при инспекторе лучше бы обойтись без лишнего драматизма. Его здорово взбесил Орр; в последние пять-шесть посещений в нем росло какое-то сопротивление. Усыпив его, он включил пленку, на которую сам записал набор скучных, монотонных установок для углубления транса и постгипнотической суггестии при регипнотизировании: «Вы спокойны и расслаблены. Вас ничего не беспокоит. Вы погружаетесь в транс все глубже» и так далее. Пока она играла, он вернулся за стол и со спокойно-сосредоточенным лицом стал перебирать бумаги, не обращая внимания на Лелаш. Она знала, что процесс гипнотизирования прерывать нельзя, и сидела тихо, смотрела на небоскребы за окном.

Наконец Хейбер остановил запись и надел Орру на голову траншлем.

– Пока я все подключаю, давайте обсудим, что вы сегодня увидите во сне. Джордж, вы поговорите со мной об этом?

Пациент медленно кивнул.

– В прошлый раз мы обсуждали, что вас тревожит. Вы сказали, вам нравится ваша работа, но не нравится ездить на метро. Слишком много народу, давка, толчея. Вам кажется, что нет возможности пошевелиться, у вас такое чувство, будто вы не свободны.

Он сделал паузу, и пациент, под гипнозом всегда набиравший в рот воды, в конце концов выдавил из себя только:

– Перенаселение.

– М-да, так вы и сказали. Это ваше выражение, ваша метафора для этого чувства несвободы. Давайте обсудим это слово. Как вы знаете, в восемнадцатом веке в набат по поводу роста населения бил Мальтус. Тридцать-сорок лет назад на этот счет опять поднимали панику. Конечно, людей на планете стало больше, но тех ужасов, которые нам обещали, как-то не случилось. Все не так страшно, как нас пугали. Мы в Америке устроились неплохо, а если в чем-то уровень жизни и снизился, то ведь в другом он выше, чем поколение назад. Возможно, чрезмерная боязнь перенаселения – толп народа – отражает не внешнюю действительность, а внутреннее состояние ума. Если вам кажется, что вас сдавливает толпа, когда это не так, что это значит? Может, вы боитесь человеческого контакта, близости других людей, того, что к вам прикоснутся? И поэтому нашли повод не принимать реальность такой, какая она есть.

Электроэнцефалограф работал, и Хейбер, пока все это говорил, подсоединял «Усилитель».

– Так, Джордж, мы еще немного поговорим, а потом я скажу: «Антверпен» – и вы заснете. Проснетесь свежим и отдохнувшим. Вы не вспомните, о чем я сейчас говорю, но вы запомните свой сон. Вам приснится сон яркий и приятный, сон действенный. Он будет о том, что вас так беспокоит, – о перенаселении: вы поймете, что на самом деле беспокоит вас не это. В конце концов, человек не может жить в одиночестве; одиночное заключение – самое страшное! Нам нужно, чтобы вокруг были другие люди. Чтобы они нам помогали, чтобы мы им помогали, чтобы были конкуренты, чтобы мы не впадали в маразм.

И так далее и тому подобное. Из-за адвокатши установка шла через пень-колоду; приходилось подбирать абстрактные выражения, вместо того чтобы просто сказать Орру, что́ увидеть во сне. Он, конечно, не собирался отказываться от своего метода, лишь бы обмануть инспектора, но его метод еще не принял неизменные формы. От сеанса к сеансу он его варьировал, подбирал способ добиться точно такого сна, как было задумано, и вечно натыкался на противодействие; иногда ему казалось, что причина тут в склонности первой сигнальной системы к излишне буквальному восприятию, а иногда – что в инертности орровского мышления. Как бы там ни было, сны почти всегда расходились с замыслом, и кто знает, может, эти размытые, абстрактные установки дадут результат не хуже. Может, они вызовут у Орра меньше подсознательного протеста.

Он жестом пригласил мисс Лелаш подойти посмотреть на ЭЭГ, которую она силилась разглядеть из дальнего угла, и продолжил:

– Вы увидите сон, в котором не будете чувствовать, что вас сдавливает толпа. У вас будет сколько угодно пространства, сколько угодно свободы для движения.

В конце концов он сказал: «Антверпен!» – и показал на перья энцефалографа, движения которых почти сразу же изменились.

– Обратите внимание: замедление по всему графику, – сказал он вполголоса. – Высоковольтный пик, вот, еще один… «Веретена сна»… У него уже вторая стадия обычного сна, медленного, его по-разному называют, без ярких сновидений, который заполняет промежутки между быстрым сном всю ночь. Но в глубокую четвертую стадию ему не надо: он сюда сны видеть пришел. Включаю «Усилитель». Следите за экраном. Видите?

– Как будто просыпается, – с сомнением произнесла она.

– Верно. Только это не бодрствование. Посмотрите.

Орр лежал на спине, чуть запрокинув голову, так что светлая короткая бородка уставилась в потолок. Он крепко спал, но мышцы вокруг рта напряглись; он глубоко вздохнул.

– Видите, под веками глаза двигаются? Так в тридцатых и заметили этот феномен – сон со сновидениями. Его долго называли «сон с БДГ», быстрым движением глаз, только там, кроме глаз, еще столько всего! Это третье состояние. Его вегетативная нервная система сейчас мобилизована, как у бодрствующего человека в минуту возбуждения, а мышечный тонус нулевой, и большие мышцы расслаблены даже полнее, чем в медленном сне. Кора, подкорковый отдел, гиппокамп и средний мозг возбуждены, как при бодрствовании, а только что спали. Потоотделение и артериальное давление такие же, а то и выше, чем в бодрствующем состоянии. Попробуйте пульс. – Он положил ее пальцы на кисть пациента. – Ого! Восемьдесят или даже восемьдесят пять. Что-то у него там веселое…

– Ему снится сон? – изумилась адвокатша.

– Ага.

– И это нормальная реакция?

– Абсолютно. С нами со всеми так происходит раз по пять за ночь – по десять минут или дольше. И ЭЭГ у него совершенно обычная. Единственная аномалия, или особенность, – это что иногда по всем графикам пробегает острый пик, некий мозговой всплеск, которого раньше в быстром сне я ни у кого не наблюдал. Внешне напоминает эффект, который отмечается на энцефалограммах, когда люди выполняют сложные творческие задания: пишут картины, сочиняют стихи или хотя бы читают Шекспира. Что в такие моменты делает мозг пациента, пока не знаю. Но «Усилитель» позволяет их регулярно наблюдать, так что в итоге можно будет провести анализ.

– А может, такой эффект из-за вашего аппарата?

– Нет.

На самом деле он пробовал простимулировать мозг Орра записью с такими пиками, но сон вышел бессвязный – какая-то каша из предыдущего сна, в ходе которого были записаны пики, и текущего. Зачем рассказывать о неудачных экспериментах?

– Кстати, сейчас сон уже вовсю идет и «Усилитель» можно выключать. Посмотрите на экран – заметите разницу?

Она не заметила.

– Может, все равно еще будут эти всплески. Следите внимательно. Обычно сперва в тета-ритме, вон там, на графике гиппокампа. У других людей так тоже бывает, вне всякого сомнения. Надо только выяснить, что за другие люди, в каком они при этом состоянии, – тогда, возможно, удастся установить, в чем именно дело с этим пациентом. Может, он принадлежит к какому-то определенному психологическому или нейропсихологическому типу. Видите, какая польза от «Усилителя» для науки? На пациента никакого воздействия – разве что временно мозг переводят в одно из возможных нормальных состояний, которое представляет интерес для исследователя. Глядите!

Само собой, она пропустила пик. Считывать с экрана данные ЭЭГ – особое умение.

– Что-то у него там замкнуло. Но сон продолжается… Скоро нам сам расскажет.

Хейбер не мог больше говорить. Во рту пересохло. Он почувствовал: вот оно – слом, смена, переход.

И женщина тоже почувствовала. На лице у нее отразился испуг. Схватившись за тяжелое латунное ожерелье, как за оберег, и прижав руку к горлу, она с ужасом, с отчаянием, потрясенно смотрела в окно.

Такого он не ждал. Он думал, только ему удается ощутить момент перехода.

Но она же слышала его указания Орру, стояла рядом со спящим, была, как и Хейбер, в самом центре. И вместе с Хейбером сейчас смотрела, как, словно сон, растворяются в воздухе небоскребы, не оставляя за собой ни кирпичика, как улетучиваются призрачные ленты пригородов, будто дым на ветру, смотрела на Портленд, чье население когда-то, до Чумных лет, доходило до миллиона, а сегодня, в период Выздоровления, сжалось до ста тысяч, на город беспорядочный, сумбурный, как все американские города, но все же связанный воедино своими холмами и туманной рекой о семи мостах, смотрела на высящееся над центром старое сорокаэтажное здание «Первого национального банка» и, убегая взглядом почти совсем уже к горизонту, на умиротворенные белесые горы вдали…

Она все увидела своими глазами. И тут Хейбер осознал, что никогда раньше и мысли такой не допускал. Он не думал, что наблюдатель от ЗОС что-то заметит. А значит, он и сам не верил в изменения, в силу снов Орра. Хотя он их чувствовал, уже раз десять их видел с изумлением, страхом и восторгом, хотя наблюдал, как лошадь становилась горой (если наложение двух пластов действительности можно наблюдать), хотя уже почти месяц испытывал и использовал действенную силу орровских сновидений, все-таки он не верил в происходящее.

Весь сегодняшний день, начиная с прихода на работу, он ни разу не задумался о том, что неделю назад он не был руководителем Орегонского онейрологического института, потому что не было никакого института. А с прошлой пятницы институт был уже полтора года. И Хейбер – его основатель и директор. И то, что это так – для него, для всех сотрудников, для коллег на медицинском факультете, для правительства, которое выделило деньги, – он, как и они, принял полностью и безоговорочно как единственную реальность. Память о том, что до прошлой пятницы все обстояло совсем иначе, он подавил.

Орру тогда приснился сон такой силы, с которым ни один другой пока сравниться не мог. Он начался в старой комнатушке по ту сторону реки, под несчастной фотографией горы Худ, и закончился в этом кабинете… И ведь Хейбер при всем присутствовал, видел, как стены вокруг него меняются, чувствовал, что мир переделывается заново, но все забыл. Забыл так крепко, что даже не задумался: а вдруг некое третье лицо, посторонний человек тоже заметит?

И что теперь будет с женщиной? Поймет ли она, или закатит истерику, или что? Сохранятся ли у нее, как и у него, оба воспоминания: истинное и новое, старое и истинное?

Еще не хватало. Начнет мешать, притащит других наблюдателей, окончательно испортит эксперимент, поломает все планы.

Остановить ее любой ценой. Он обернулся к ней, сжав кулаки, готовый применить силу.

Она замерла без движения, открыв рот, словно в трансе. Смуглая кожа позеленела. Она не могла поверить в то, что увидела за окном. Не могла и не верила.

Хейбер, все мышцы которого напряглись до предела, выдохнул чуть свободнее. Судя по ее виду, она так ошарашена и сбита с толку, что опасности представлять не будет. Но все равно действовать надо быстро.

– Он еще немного поспит, – сказал доктор, и голос его звучал почти нормально, только – из-за напряжения в горле – с легкой хрипотцой.

Он понятия не имел, куда его понесет, но надо было говорить хоть что-нибудь, лишь бы развеять наваждение.

– Переведу его в медленный сон. Ненадолго, а то забудет, что́ приснилось. Красивый вид, правда? Слава богу, восточный ветер, а то зимой и осенью гор по месяцу не видишь. А тут небо расчистилось – и вот они. Хороший все-таки штат – Орегон. Во всей стране самый неиспорченный. До Краха его особо не трогали. В конце семидесятых Портленд только начинал входить в силу. Вы здесь родились?

После долгой паузы она ошалело кивнула. Если не суть его слов, то по крайней мере свойские интонации начинали оказывать воздействие.

– А я сам из Нью-Джерси. В моем детстве там ужас творился, природу вообще загубили. Сколько на восточном побережье после Краха пришлось сносить и очищать, и до сих пор еще приходится, – уму непостижимо. Здесь, на Западе, кроме Калифорнии, такого перенаселения и экологической катастрофы не было. Экосистемы в Орегоне сохранились.

Опасно так говорить – прямо на больную тему, но ничего другого в голову не приходит; Хейбера будто тянет за язык. Голова еле справляется с двумя наборами воспоминаний, с двумя полными базами данных – одна о настоящем (до сего момента) мире, население которого составляет семь миллиардов человек и растет в геометрической прогрессии, а другая о настоящем (теперь) мире с населением меньше миллиарда, которое все еще убывает.

Боже, проносится в голове, что же Орр наделал?

Шесть миллиардов человек.

Где они?

Но адвокатша не должна догадаться. Ни в коем разе.

– Бывали на востоке, мисс Лелаш?

– Нет, – мутно посмотрела на него она.

– Ну и правильно. Нью-Йорк все равно обречен, да и Бостон тоже. Будущее страны, как ни крути, здесь. Рост будет с этого края. Как говорили в моем детстве, здесь «самое оно»! Кстати, вы не знаете Дьюи Ферта? В нашем отделении ЗОС работает.

– Знаю.

Голос по-прежнему такой, будто у нее сотрясение мозга, но хотя бы начинает отвечать, вести себя, словно ничего не случилось. По телу Хейбера прошел спазм облегчения. Захотелось рухнуть в кресло, глубоко вздохнуть. Опасность миновала. Она отвергает переживание, в которое невозможно поверить. Задается сейчас вопросом: что со мной не так? Почему мне вдруг почудилось, что за окном город с тремя миллионами жителей? Это что, помутнение рассудка?

А как иначе, подумал Хейбер. Увидит человек чудо и отречется от того, что видел своими глазами, если те, кто рядом, ничего не заметили.

– Душновато у меня, – сказал он с заботливой интонацией и потянулся к термостату на стене. – Я обычно делаю потеплее: старая привычка. Во сне температура тела понижается – не хочется, чтобы пациенты вечно носом шмыгали. Но эти электробатареи очень мощные – жарко от них, и голова мутная… Скоро уже проснется.

Но Хейбер не хотел, чтобы Орр ясно вспомнил свой сон и пересказал; не надо подтверждать чудо.

– Хотя пусть еще поспит. Содержание этого сна особого значения не имеет, а он как раз в третьей стадии. Пусть досыпает, пока мы заканчиваем разговор. У вас есть еще вопросы?

– Нет. Да нет вроде бы.

Ее браслеты неуверенно звякнули. Она поморгала, попыталась сконцентрироваться.

– Пошлите, пожалуйста, в отдел Ферта полное описание устройства, принцип работы, как вы его применяете, результаты и все прочее – ну, вы знаете, – и на этом должно быть все… Вы получили патент?

– Подал заявку.

Она кивнула:

– Может пригодиться.

С легким погромыхиванием она подошла к спящему и стала всматриваться в него со странным выражением на своем узком смуглом лице.

– Занятная у вас профессия, – бросила она. – Сны эти… Наблюдать, как работает чужой мозг, говорить людям, что им приснится… Наверно, много по ночам работаете?

– Раньше – да. «Усилитель» во многом эту проблему снимает. С ним можно получать сон нужного типа в любое время. Но несколько лет назад у меня выдались тринадцать месяцев подряд, когда я ни разу не ложился раньше шести утра. – Он улыбнулся. – Сейчас я этим хвастаюсь. Рекорд. А основную часть ночной работы переложил на сотрудников. У старости свои плюсы!

– Кажется, спящие уносятся так далеко… – Она по-прежнему смотрела на Орра. – Где они?

– Вот здесь. – Хейбер постучал по экрану электроэнцефалографа. – Прямо тут, но без связи с внешним миром. Вот почему сон кажется чем-то потусторонним. Это дело сугубо личное. Спящий отгораживается от всех. «Загадка личности ярче всего проявляется во сне», – сказал один специалист в нашей области. Но загадка – это всего лишь задача, которую мы пока не решили! Так, пора ему вставать. Джордж… Джордж… Джордж, просыпайтесь…

И он проснулся так, как почти всегда, – быстро проходя все стадии без стонов, мутных взглядов и попыток снова заснуть. Орр сел на кушетке и посмотрел сперва на мисс Лелаш, а потом на Хейбера, только что снявшего с него траншлем. Он встал, слегка потянулся и пошел к окну. Замер.

В положении его тщедушного тела была удивительная гармония, почти скульптурная. Он застыл, застыл в центре чего-то. Не ожидавшие такого, ни Хейбер, ни женщина не произнесли ни слова.

Орр обернулся к Хейберу:

– Где они? Куда они делись?

Хейбер увидел, как у женщины расширяются глаза, как она вся напрягается, и понял: опасность. Говорить! Только не молчать!

– Судя по ЭЭГ, Джордж, – сказал он с теплой, бархатистой интонацией, как раз с такой, как и хотел, – вам приснился очень нервный сон. Неприятный. По сути, почти кошмар. Первый ваш «плохой» сон за все время здесь. Верно?

– Мне снилась чума, – сказал Джордж, и его всего передернуло, как будто сейчас стошнит.

Хейбер кивнул. Сел за стол. Со своей удивительной покорностью, привычкой делать то, что должно, чего от него ждут, Орр подошел и сел напротив, в большое кожаное кресло, предназначенное для посетителей и пациентов.

– Вы уткнулись в стену, и перелезть через нее было непросто. Так, Джордж? Сегодня я вам в первый раз дал поработать с действительно тревожной темой. Под моим наблюдением, следуя гипнотической установке, вы подошли к одному из глубинных сюжетов вашего душевного недуга. Идти в ту сторону было нелегко и неприятно. Если начистоту, чудовищный сон, верно?

– Вы помните Чумные годы? – спросил Орр, мягко, но в голосе его прозвучало что-то непривычное – сарказм?

И он посмотрел на мисс Лелаш, которая вернулась в свое кресло в углу.

– Да, помню. Когда началась первая эпидемия, я был уже взрослым, мне было двадцать два. Первое сообщение пришло из России: там заметили, что химические выбросы в атмосфере реагируют друг с другом и образуют вирулентные канцерогены. На следующий день опубликовали статистику по госпитализациям в Мехико. Тогда определили инкубационный период, и все стали считать. И ждать. Тут пошли бунты и прощальные потрахушки, появился «Оркестр Судного дня», сколотили Ополчение. В тот год умерли мои родители. На следующий год – жена. Потом – две мои сестры и их дети. Все, кого я знал. – Хейбер распростер руки. – Да, я помню эти годы, – тяжело вздохнул он. – К сожалению.

– Но зато проблема перенаселения решилась, не так ли? – сказал Орр, и в этот раз в его голосе определенно звучал вызов. – Мы молодцы.

– Да, решилась. Сегодня нет перенаселения. А какое еще было решение, кроме ядерной войны? Сейчас в Южной Америке, Африке и Азии нет постоянного голода. Когда полностью восстановят транспорт, не останется даже последних голодных областей. Говорят, до сих пор треть всех людей ложатся спать голодными, а в восьмидесятом таких было девяносто два процента. Ганг больше не разливается из-за того, что в него сваливают тела умерших от голода. У портлендских семей из рабочего класса дети не страдают от нехватки белка и рахита. А до Краха – страдали.

– До Чумы, – поправил Орр.

Хейбер наклонился через стол:

– Джордж, скажите мне: мир перенаселен?

– Нет, – ответил Орр.

Хейбер подумал было, что он смеется, и на всякий случай отодвинулся назад, но потом понял, что странный блеск в глазах у пациента – от слез. Он был готов разрыдаться. Тем лучше. Если он закатит истерику, адвокатша тем более не поверит, если он даже скажет что-то, что совпадет с ее воспоминаниями.

– Но полчаса назад вы не на шутку переживали, боялись, что перенаселение угрожает человеческой цивилизации, всей экосистеме Земли. Я, конечно, не рассчитываю, что вы полностью избавились от этой тревоги. Куда там. Но надеюсь, что теперь, когда вы пережили ее во сне, ее качество изменилось. Вы же теперь понимаете, что под ней нет реальных оснований? Тревога осталась, но отличие в том, что вы знаете: она иррациональна, она идет не от внешней действительности, а от внутренних устремлений. Это уже что-то. Неплохое начало. На самом деле, отличный результат для одного сеанса, для всего-то одного сна! Вы хоть отдаете себе отчет? У вас теперь в руках есть инструмент, вы понимаете, как с этим бороться. Раньше оно вас давило, сжимало, придавливало, а теперь вы сами его можете раздавить. Ваша борьба будет честнее, потому что вы стали свободнее. Чувствуете? Разве уже сейчас, вот в эту минуту, вы не ощутили, что дышится легче?

Орр посмотрел на него, потом снова на женщину-юриста, но ничего не сказал.

Повисла пауза.

– Выглядите неважно, – как бы словесно потрепал Орра по плечу доктор.

Он хотел, чтобы пациент успокоился, вернулся в свое обычное состояние самоуничижения, в котором ему не хватит духу рассказывать перед посторонним о своих сновидческих способностях. Ну или чтобы уж сорвался, чтобы повел себя как человек с явными отклонениями. Но Орр не делал ни того ни другого.

– Если бы у нас в углу не засел инспектор от ЗОС, предложил бы вам виски. Но не будем, пожалуй, превращать визит к врачу в вечеринку, а?

– Так рассказать вам сон?

– Если хотите.

– Я хоронил тела. В большом таком рву… Я действительно работал в похоронной бригаде, когда мне было шестнадцать, когда погибли родители… Только во сне люди были голые и умерли, судя по виду, от голода. Горы трупов. Надо было похоронить всех. Я все искал вас, но не находил.

– Да, Джордж, – веско сказал Хейбер, – я в ваших снах еще не появлялся.

– Появлялись. С Кеннеди. И в виде коня.

– Ну да, на начальном этапе, – отмахнулся Хейбер. – То есть, получается, в этом сне было что-то из вашего реального опыта?

– Нет. Я никогда никого не хоронил. Никто от чумы не умирал. Не было никакой чумы. Это все в моем воображении. Я придумал это во сне.

Черт бы побрал этого мозгляка! Совсем распоясался.

Склонив голову набок, Хейбер терпеливо, показывая нежелание перебивать, выдерживал паузу. Другого ничего не оставалось: более резкий ход мог бы вызвать у адвокатши подозрения.

– Вы сказали, что помните чуму. Но разве вы также не помните, что не было никакой чумы? Что никто не умирал от химического рака, что население просто росло и росло? Нет? Не помните? А вы, мисс Лелаш? Вы помните и то и другое?

Но тут Хейбер встал из-за стола:

– Извините, Джордж, но мисс Лелаш я втягивать не разрешаю. Она не специалист. Отвечать с ее стороны было бы некорректно. У нас сеанс с психиатром. Она пришла, чтобы пронаблюдать за работой «Усилителя», и больше ничего. Так что извините, но нет.

Орр побледнел, кожа на скулах натянулась. Он сверлил глазами Хейбера. И молчал.

– В общем, мы зашли в тупик, и выход, увы, только один. Гордиев узел надо разрубить. Не обижайтесь, мисс Лелаш, но, как видите, дело в вас. На данном этапе этот разговор не предполагает третьего участника, даже если он не вмешивается. Лучше всего сделать перерыв. Прямо сейчас. Продолжим завтра в четыре. Хорошо, Джордж?

Орр встал, но к выходу не пошел.

– Вам никогда не приходило в голову, доктор Хейбер, – сказал он довольно тихо, но слегка заикаясь, – что есть и другие люди, как я? Что нашу действительность все время у нас из-под ног забирают и меняют, только мы об этом не догадываемся? Знает только сновидец и те, кто знает его сон. Если так, наверное, действительно лучше не знать. И без того все запутано.

С дружелюбными, ободряющими общими фразами Хейбер проводил его до двери и распрощался.

– Вы попали на момент кризиса, – сказал он Лелаш, закрывая дверь.

Он вытер пот со лба и обозначил на лице и в интонациях усталость и беспокойство.

– Уф, ну и денек! А тут еще наблюдатель.

– Было чрезвычайно интересно, – сказала она, звякнув браслетами.

– Он не безнадежен. После такого, как сегодня, даже у меня наступило бы разочарование. Но все-таки у него есть шанс, вполне реальный, избавиться от этого наваждения, от дикого страха перед сновидениями. Проблема в том, что это наваждение имеет сложную структуру и увяз в нем далеко не глупый мозг; он моментально сплетает для себя новые сети и путается в них… Жаль, что его не прислали к врачу еще подростком, лет десять назад, хотя, конечно, десять лет назад только-только началось Выздоровление. Ну или хотя бы год назад, когда он еще не начал глушить чувство реальности наркотиками. Но вообще, он старается, работает над собой и, может, еще придет к нормальному восприятию действительности.

– Но вы сказали, у него нет психоза, – с легким сомнением сказала мисс Лелаш.

– Все верно. Я сказал – расстройство. Может, конечно, съехать и дальше – тогда уж до конца. Например, в сторону кататонической шизофрении. Пациент с расстройством может дойти до психотического состояния точно так же, как и здоровый человек.

Он не мог больше говорить, слова пересыхали на языке и превращались в обрывки иссушенной чепухи. Ему начало казаться, что он уже много часов извергает из себя бессмысленную речь и управлять этим процессом больше не может. К счастью, мисс Лелаш, судя по всему, тоже выдохлась. Она щелкнула, лязгнула, пожала ему руку и ушла.

Первым делом Хейбер направился к спрятанному в стенной панели около кушетки пленочному магнитофону, который записывал все его встречи с пациентами. Не подающие сигналов самописцы полагались только психотерапевтам и сотрудникам Службы разведки. Запись последнего часа он стер.

Затем сел за свой массивный стол, открыл нижний ящик, достал бутылку и стакан и щедро плеснул себе бурбона. Боже мой, еще полчаса назад бурбона не было уже лет двадцать как. При населении в семь миллиардов зерно представляло слишком большую ценность, чтобы пускать его на спиртное. Выпить было нечего, кроме псевдопива и – для врачей – чистого спирта: бутылка с ним и была у него в столе полчаса назад.

Он выпил половину налитого одним глотком и задумался. Посмотрел в окно. Потом подошел к окну и стал смотреть на деревья и крыши. Сто тысяч душ. Над сонной рекой начал сгущаться вечер, но исполинские горы все так же ясно стояли вдали, освещенные ровным верховым светом.

– За перемены к лучшему! – сказал Хейбер, отсалютовал бокалом своему творению и с наслаждением допил виски одним долгим глотком.

6

Может статься, нам предстоит узнать… что наши труды только начинаются и что никогда ниоткуда не придет ни тени помощи, за исключением той, что подает невыразимое и немыслимое Время. Возможно, мы узнаем, что бесконечный вихрь смертей и рождений, из которого не в наших силах выбраться, есть дело наших рук, наших устремлений; что силы, связующие миры, суть ошибки Прошлого; что вечная скорбь есть лишь вечный голод неутолимого желания и что сгоревшие солнца вновь воспламеняются неугасимой страстью исчезнувших жизней.

Лафкадио Хирн. Из глубин Востока

Джордж Орр занимал квартиру на верхнем этаже старого деревянного каркасного дома на Корбетт-авеню, на склоне холма. Район был непрезентабельный, и местные развалюхи стояли здесь по сто лет и больше. Его квартира могла похвастаться тремя большими комнатами, старинной глубокой ванной на изогнутых ножках и видом на крыши и на реку, по которой вверх и вниз шли корабли, прогулочные яхты и плоты и над которой сновали чайки и петляли огромные стаи голубей.

Разумеется, он прекрасно помнил и другую свою квартиру – однушку восемь на одиннадцать футов с выдвижной плитой, надувной кроватью и общим санузлом в коридоре с линолеумом на восемнадцатом этаже комплекса «Корбетт кондоминиум», которого никогда не существовало.

Он вышел из трамвая на Уитакер-стрит, поднялся вверх по улице, зашел в просторный сумрачный подъезд, открыл дверь, бросил портфель на пол, сам рухнул на кровать, и самообладание оставило его. В смятении, страхе и душевной муке, чувствуя себя изможденным, Орр судорожно повторял: «Надо что-то делать, надо что-то делать», но не знал что. Он никогда не знал, что делать. Он привык делать то, что напрашивалось, что казалось логичным, не задавал вопросов, не принуждал себя и лишний раз не волновался. Но, когда он начал принимать наркотики, эта невозмутимость его покинула, и на ее место пришла потерянность. Надо действовать, нельзя не действовать. Довольно позволять Хейберу собой пользоваться. Он должен взять собственную судьбу в свои руки.

Орр вытянул руки и взглянул на них, потом закрыл ими лицо; оно было мокрое от слез. «Да что ж такое, черт побери! – думал он горько. – Что я за мужчина? Слезы на бороде. Конечно, Хейбер меня использует. А как иначе? Ни сил, ни характера. Я для того и родился, чтобы меня использовали. Нет у меня судьбы. Есть только сны. Да и снами теперь распоряжаются другие».

Надо отделаться от Хейбера, думал он, стараясь вызвать в себе твердость и решительность, но в то же время понимал, что ничего не выйдет. Хейбер подцепил его, причем на несколько крючков сразу.

Такая необычная, по сути уникальная, конфигурация сновидений, сказал как-то Хейбер, представляет бесценный интерес для науки. Вклад Орра в копилку человеческих знаний будет колоссальным. Орр верил, что Хейбер говорил искренне и со знанием дела. На самом деле, с его точки зрения, только на науку во всем этом вопросе и можно надеяться. Может, думалось ему, ученые смогут из его редкого и страшного дара выжать что-то хорошее, применить его во благо, хоть немного уравновесить то чудовищное злодеяние, которое он совершил.

Убийство шести миллиардов несуществующих людей.

Голова раскалывалась. Орр напустил в глубокую потрескавшуюся раковину ледяной воды и начал окунать туда лицо и держать по полминуты, отчего оно делалось мокрым, красным и слепым, как у новорожденного.

Стало быть, Хейбер держит его на моральной привязи, но куда крепче он его поймал на крючок закона. Если Орр бросит добровольную терапию, его могут засудить за нелегальное приобретение наркотиков и отправить в тюрьму или психушку. Оттуда уже не выберешься. А если не бросит, а просто станет ходить реже и начнет сопротивляться, у Хейбера есть еще один инструмент принуждения: таблетки для подавления снов, которые можно получить только по его рецепту. А мысль о том, чтобы видеть сны без контроля, самотеком, теперь казалась еще более пугающей, чем раньше. Находясь в таком душевном состоянии и приучившись в лаборатории каждый раз видеть сны действенные, Орр даже представить боялся, что может натворить без рациональных ограничений, налагаемых гипнозом. Это будет кошмар похлеще того, что сейчас приснилось у Хейбера; в этом он был уверен и не решился бы такое устроить. Значит, таблетки. Это единственное, в чем он не сомневался, что было непреложно. А для этого нужно разрешение Хейбера, – стало быть, придется идти у него на поводу. Круг замкнулся. Орра поймали в ловушку, как крысу, – остается только бегать по лабиринту в лаборатории сумасшедшего ученого, и выхода нет. Выхода нет, выхода нет.

Хотя он не сумасшедший ученый, вяло подумал Орр, – вполне себе здоровый, по крайней мере был. Только близость власти, которую дают мои сны, сбивает его с толку. Он как будто все время играет роль, а роль выходит слишком важная. Вот и наука стала для него не целью, а средством… Но цели у него благие, не так ли? Он хочет улучшить положение человечества. Разве это плохо?

Опять разболелась голова. Он как раз окунул ее в воду, когда зазвонил телефон. Наскоро высушив лицо и волосы полотенцем, Орр прибежал в темную спальню и схватил трубку.

– Алло! Орр слушает.

– Это Хезер Лелаш, – произнес альт – вкрадчиво и не без подозрительности.

Неуместное чувство острого удовольствия вдруг пронзило его, словно внутри мгновенно выросло и расцвело дерево с корнями в чреслах и бутонами в голове.

– Алло, – повторил он.

– Не хотите встретиться и обсудить?

– Хочу, конечно.

– Ну… только не думайте, что можно привлечь его за эту машину, «Усилитель». Там все чисто. Были проведены серьезные лабораторные испытания, получены все разрешения, собраны все справки, есть регистрация в ЗОС. Он, конечно, профи. Когда вы о нем рассказывали, я даже сразу не поняла, кто он. На такую должность абы кого не поставят.

– На какую?

– Ну, директором государственного НИИ!

Ему нравилось, что свои напористые, презрительные фразы она так часто предваряет слабым, извиняющимся «ну». Тем самым она сразу выбивает у них почву из-под ног, заставляет висеть без опоры в пустоте. Смелая женщина, очень смелая.

– Ах да, – протянул он.

Хейбер получил директорское кресло на следующий день после того, как Орр получил свой домик в лесу. Домик привиделся в ходе их единственного ночного сеанса; больше таких они не проводили. Гипнотических установок на всю ночь не хватило, и в три пополуночи Хейбер наконец сдался и с помощью «Усилителя» погрузил Орра до утра в глубокий сон, чтобы оба они смогли отдохнуть. Зато на следующий день Орру на сеансе приснился сон такой длинный, сложный и запутанный, что он так до конца и не понял, что именно изменилось и какие там добрые дела пытался провернуть Хейбер. Засыпал он в старом кабинете – проснулся в новом, уже в ООИ: Хейбера повысили. Но поменялось и еще кое-что. Дождя вроде стало поменьше. Может, еще что-то, но толком не скажешь. Орр тогда возмутился, что его заставляют видеть столько действенных снов за такой короткий промежуток времени. Хейбер сразу же сбавил темп и дал ему пять дней отдыха. Он ведь, в сущности, человек гуманный. И потом, он же не станет убивать курицу, которая несет золотые яйца.

Курицу. Вот именно, подумал Орр. Как раз про меня. Тупая, бессмысленная бледная курица. Он понял, что прослушал, о чем говорит мисс Лелаш.

– Извините, – сказал он, – пропустил ваши последние слова. Я, видимо, туго сейчас соображаю.

– Вы как себя чувствуете?

– Нормально. Устал только.

– Вам приснился тяжелый сон о Чуме, верно? Вы, когда проснулись, так плохо выглядели. После сеанса каждый раз такое?

– Да нет, не всегда. Просто сегодня вышло неприятно. Как вы, наверное, поняли. Так что́, мы договаривались встретиться?

– Да, я предлагала в понедельник на обед. Вы ведь в центре работаете? В «Брэдфорд индастриз»?

К легкому своему изумлению, он понял, что действительно там работает. Огромных гидротехнических сооружений района Боннвилль – Юматилла не существовало, и они не подводили воду к гигантским городам Джон-Дей и Френч-Глен, которых тоже не существовало. В Орегоне вообще не было крупных городов, кроме Портленда. И работал он чертежником не в коммунальной службе, а в частной машиностроительной компании, в отделении на Старк-стрит. Само собой.

– Да, – ответил он. – У нас перерыв с часу до двух. Можно пообедать в кафе «У Дейва» на Энкени-стрит.

– С часу до двух мне подходит. Тогда «У Дейва». До понедельника.

– Подождите, – сказал он. – Послушайте, вы можете… вы не могли бы сказать, что сказал доктор Хейбер? Ну когда говорил мне, о чем видеть сон под гипнозом. Вы же слышали?

– Слышала, но вам не скажу: не стану вмешиваться в его методы. Если бы он хотел, сам бы вам сказал. А так будет неэтично с моей стороны. Не могу.

– Наверное, вы правы.

– Извините. Тогда до понедельника?

– До свидания, – сказал он.

На него вдруг накатила такая волна тоски и тревоги, что он повесил трубку, не дожидаясь ответа. Не поможет она ему. Она, конечно, смелая и сильная, но не такая сильная. Может, она увидела или почувствовала переход, но отодвинула эти мысли подальше, отказалась от них. Оно и понятно. Эти двойные воспоминания – тяжкий груз, зачем он ей? С какой стати ей – хоть на секунду – верить психу, который несет какую-то ахинею: его сны, мол, сбываются?

Завтра суббота. А значит, долгий визит к Хейберу, с четырех до шести или дольше. И выхода нет.

Пора бы поужинать, но есть Орру не хотелось. Он не зажигал свет ни в своей сумеречной спальне с высоким потолком, ни в гостиной, которую за три года он так и не собрался обставить. Он перешел в нее. За окном виднелись огоньки и река; в воздухе пахло пылью и ранней весной. В комнате камин с деревянным порталом, рядом с ним – горка разномастных мотков ковровой пряжи, еще старое пианино без восьми белых клавиш и дряхлый низенький японский столик из бамбука. Сумерки мягко легли на голый пол из сосновых досок, неотполированных и давно не метенных.

В этой мягкой полутьме Джордж Орр лег лицом вниз и растянулся, осязая телом твердость пола, втягивая ноздрями его пыльный деревянный запах. Он лежал тихо, но не спал; он перенесся совсем в другое место, гораздо дальше и глубже, чем сон, в место, где не бывает сновидений. Он попал туда не в первый раз.

Встал он затем, чтобы принять таблетку хлорпромазина и лечь в кровать. На этой неделе Хейбер перевел его на фенотиазины; они вроде бы давали неплохой эффект: позволяли видеть сны, но снижали их интенсивность, так что до действенного уровня они не доходили. Все бы хорошо, но Хейбер предупредил, что эффект, как и с любыми другими лекарствами, будет снижаться и в итоге сойдет на нет. Нет способов прекратить сновидения, сказал он, кроме смерти.

Но в ту ночь, по крайней мере, он спал глубоко и если и видел сны, то зыбкие, несущественные. Проснулся уже в субботу, ближе к полудню. Заглянул в холодильник и на минуту застыл, разглядывая его содержимое: столько еды в индивидуальном холодильнике он не видел ни разу в жизни. В другой жизни. В той, которую он жил бок о бок с семью миллиардами других и в которой еды – уж какая она там была – никогда не хватало. Яйцо было роскошью, которую можно было позволить себе раз в месяц. «Снесла яичко!» – шутила его полужена, отоваривая их яичную карточку… Забавно: а в этой жизни у них с Донной не было пробного брака. Вообще после Чумы такой формы отношений не существовало. Закон предполагал только полноценный брак. В Юте, поскольку смертность все еще превышала рождаемость, даже пытались восстановить полигамию: из религиозных и патриотических соображений. Правда, у них с Донной в этот раз и вовсе не было брака: они просто жили вместе. Но все равно долго не продержались. Он снова сосредоточил внимание на продуктах в холодильнике.

Орр теперь отнюдь не выглядел таким худосочным и костистым, как в семимиллиардном мире, – даже был вполне упитан. И все же он умял гору еды, как будто долго перед тем голодал: крутые яйца, поджаренный хлеб со сливочным маслом, анчоусы, вяленую говядину, сельдерей, сыр, грецкие орехи, бутерброд с палтусовым паштетом и майонезом, салат, маринованную свеклу и шоколадное печенье – в общем, все, что обнаружил на полках. После этой оргии физически ему стало гораздо лучше. За чашкой настоящего, а не эрзац-кофе ему пришла в голову мысль, от которой по его лицу расплылась улыбка. Он подумал: «В той, вчерашней жизни мне приснился действенный сон, который уничтожил шесть миллиардов человек и изменил всю историю человечества за последние сто лет. Но в этой жизни, которую я создал, у меня не было действенного сна. Да, я был у Хейбера и мне что-то снилось, но никаких перемен не произошло. В этой жизни все идет так, как и было, просто мне приснился неприятный сон о Чумных годах. Значит, со мной все нормально и лечить меня не надо».

С такой точки зрения он раньше не смотрел, и этот подход показался ему настолько забавным, что он даже улыбнулся. Но не очень-то весело.

Он знал, что придут новые сны.

Был уже третий час дня. Орр умылся, надел плащ (настоящий хлопок, в прошлой жизни – роскошь) и пешком отправился в Институт. Пройти надо было километра три – мимо медицинского факультета и потом выше, в сторону парка Вашингтона. Можно, конечно, доехать и на трамваях, но ходят они нерегулярно, и пришлось бы делать большой круг, да и незачем спешить. Приятно идти под теплым мартовским дождичком по незапруженным улицам; на деревьях показалась первая листва, каштаны готовятся зажечь свои свечи.

Крах, канцерогенная чума, которая за пять лет сократила население Земли на пять миллиардов, а за следующие десять – еще на миллиард, потрясла мировые цивилизации до основания, но в конечном итоге оставила их прежними. Она ничего не изменила принципиально – только количественно.

Воздух все так же сильно и непоправимо загрязнен: эти выбросы скопились еще за десятки лет до Краха и стали его прямой причиной. Сейчас они особо никому не вредят кроме новорожденных. Чума – в своей лейкемийной разновидности – до сих пор избирательно, как будто раздумчиво нацеливается на одного новорожденного из четырех и убивает за первые полгода. Выжившие имеют к раку фактически полный иммунитет. Но есть и другие печали.

У реки не коптят небо трубами фабрики. Не отравляют воздух автомобили: те немногие, что остались, работают на пару или на электроаккумуляторах.

Но и певчих птиц больше нет.

Последствия Чумы проявляются во всем, она до сих пор не ушла, и все же она не смогла остановить войны. Конфликт на Ближнем Востоке стал даже более кровопролитным, чем в перенаселенном мире. Соединенные Штаты горой стоят за израильско-египетскую сторону, отправляя боеприпасы, оружие, самолеты и «военных советников» целыми полками. Китай не менее упорно поддерживает альянс Ирака и Ирана, хотя китайских солдат не присылает – только тибетцев, северокорейцев, вьетнамцев и монголов. Россия и Индия до поры до времени блюдут шаткий нейтралитет, но теперь, когда Афганистан и Бразилия заявили о поддержке Ирана, Пакистан вполне может присоединиться к Израгипту. Индия тогда запаникует и займет сторону Китая, отчего СССР вполне может испугаться настолько, что выступит единым фронтом с США. В этом случае в конфликт втянутся двенадцать ядерных держав, по шесть с каждой стороны. Об этом пишут аналитики. Тем временем Иерусалим обращен в руины, а мирное население в Саудовской Аравии и Ираке живет в норах под землей, пока над их головами танки и самолеты плюют огнем в воздух и холерой в воду, а младенцы выползают из подземелий, ослепленные напалмом.

Судя по заголовку, который Орр заметил в газетном киоске, в Йоханнесбурге по-прежнему режут белых. Сколько лет прошло с Восстания, а белые в Южной Африке никак не переведутся. Есть же стойкие люди…

Орр взбирался по серым портлендским холмам, а на его непокрытую голову мягко падал теплый грязный дождик.

Зайдя в кабинет с огромным угловым окном, смотревшим на дождь, он сказал:

– Доктор Хейбер, перестаньте моими снами что-то улучшать. Ничего не выйдет. Это неправильно. Я вылечиться хочу.

– Это как раз необходимое условие излечения, Джордж! Надо захотеть.

– Вы мне не ответили.

Но широкоплечий доктор был как луковица: отшелушишь один слой личности, убеждений, ответов, а за ним другой, третий, и так до бесконечности, и до сердцевины не доберешься. Нигде он не останавливается, не доходит до предела, нигде не скажет: «Все, дальше ни шагу!» Нет сущности – одни слои.

– Вы пытаетесь моими действенными снами изменить мир. И отрицаете это. Почему?

– Вы должны понимать, Джордж, что, может, с вашей точки зрения такие вопросы и логичны, но с моей – на них буквально нет ответа. Мы видим действительность по-разному.

– Все-таки не настолько, чтобы нельзя было разговаривать.

– Да. К счастью. Но слишком по-разному, чтобы на вопросы всегда находились ответы. Пока, по крайней мере.

– Я на ваши вопросы могу отвечать и отвечаю… Но все равно, послушайте: нельзя постоянно что-то менять, пытаться всем управлять.

– Вы так говорите, словно это некий всеобщий моральный императив. – Он улыбнулся Орру своей добродушной проницательной улыбкой и погладил бороду. – Но на самом деле разве не это главная задача человека – что-то делать, что-то менять, направлять, делать мир лучше?

– Нет!

– А в чем тогда его задача?

– Не знаю. Вселенная не машина, где у каждой детали есть полезная функция, своя задача. В чем задача галактики? Я не знаю, есть ли в нашей жизни задача, и, по-моему, это не важно. Важно то, что мы часть чего-то. Как нити в ткани или травинки в поле. Оно одно, а нас много.

После небольшой паузы Хейбер ответил, и в голосе его уже не было и тени дружелюбия, желания помочь и подбодрить. Тон стал сухим с легкими, но различимыми нотками презрения.

– Удивительно пассивная позиция для человека, выросшего на иудео-христианском рационалистическом Западе. Вы какой-то стихийный буддист, Джордж. Не штудировали восточных мистиков?

Последний вопрос с напрашивающимся ответом был явной насмешкой.

– Нет. Я ничего о них не знаю. Но я точно знаю, что нельзя насиловать ход вещей. Не годится. Мы уже сто лет делаем эту ошибку. Вот вы – разве вы не видите, что случилось вчера?

Взгляд темных непрозрачных глаз нацелился прямо на него.

– А что случилось вчера?

Выхода нет. Выхода нет.

Чтобы снизить противодействие гипнотическим установкам, Хейбер ему теперь делал инъекции тиопентала натрия. Орр покорно подставил руку и наблюдал за тем, как игла, доставив лишь мгновенную боль, проскользнула в вену. А что еще оставалось? Выбора не было. И вообще у него никогда выбора не бывало. Он ведь только сновидец.

Пока лекарство не начало действовать, Хейбер куда-то отошел чем-то там распорядиться, но ровно через пятнадцать минут вернулся – веселый, шумный и безразличный.

– Ну-с! Приступим, Джордж!

С тоскливой ясностью Орр заранее понимал, к чему предстоит сегодня приступать – к войне. В газетах только о ней и писали. Даже Орр, к новостям обычно индифферентный, пока шел сюда, ею пропитался. Разрастающаяся война на Ближнем Востоке. Хейбер ее остановит. Он же человек гуманный. Он хочет сделать мир лучше для всех.

Цель оправдывает средства. Но что, если цели никакой нет? А есть только средства. Орр лег на кушетку и закрыл глаза. К его горлу прикоснулась рука.

– Сейчас вы войдете в состояние гипноза, – проговорил низкий голос доктора. – Вот…

Темно.

Темнота.

Еще не ночь: над полями поздние сумерки. Кучки деревьев кажутся черными и влажными. В слабом свете не до конца еще потемневшего неба чуть белеет растрескавшаяся асфальтовая дорога, по которой он идет, длинная и прямая, – старое сельское шоссе. Примерно в пятнадцати футах перед ним по дороге идет курица (в сумерках видно только покачивающееся белесое пятно). Идет и иногда тихонько квохчет.

На небе начинают высыпать звезды, белые, как маргаритки. Одна такая расцвела справа над дорогой совсем низко над горизонтом – большая, ослепительно-белая. Когда он вновь поднял глаза, она стала еще больше и ярче. «Огромеет», – подумалось ему. Делаясь ярче, она стала отливать красным. Окрасногромела. Изображение в глазах поплыло. На фоне пятна сновали маленькие сине-зеленые хвостатые точки, броуновски зигзаговали кругпокружеву. Вокруг большой звезды и точек пульсировало гигантское, молочного цвета гало – становилось то четче, то темнее. «Нет, нет, нет, нет, нет!» – закричал он, когда большая звезда огромницки светанула и дала ВЗРЫВ-слеп. Он рухнул на дорогу, прикрыл голову руками и, хотя небо разорвалось на лоскуты яркой смерти, не смог повернуться лицом к земле, должен был смотреть и внимать. Земля под ним подпрыгнула и ухнула вниз, по коже ее пробежали гигантские волнистые морщины. «Хватит, хватит!» – заорал он в небо и проснулся на кожаном диване.

Он сел и уткнул лицо в потные дрожащие руки. Через некоторое время почувствовал на плече тяжелую руку Хейбера.

– Опять кошмар? Черт возьми, я ведь на приятное настраивал. Чтобы вам приснился сон о мире.

– Он и приснился.

– Но он вас расстроил?

– Я видел космическое сражение.

– Космическое? Откуда видели?

– С Земли.

Орр вкратце пересказал сон, опустив курицу.

– Только не знаю, кто кого в итоге взорвал – мы их или они нас.

– Да, любопытно было бы взглянуть, как там все происходит, – улыбнулся Хейбер. – Почувствовать сопричастность. Но конечно, на таких скоростях и расстояниях человеческим глазом не уследишь. Ваша версия гораздо живописнее реальности. Словно эпизод из хорошего фантастического боевика семидесятых. Подростком часто на такие ходил… Но почему, как вы думаете, вам приснилось сражение, хотя я предлагал сюжет о мире?

– Просто о мире? Пусть вам приснится сон о мире – вы сказали дословно так?

Хейбер ответил не сразу, он возился с ручками «Усилителя».

– Ладно, – в конце концов сказал он, – давайте на этот раз, в порядке эксперимента, вы сами сравните сон с установкой. Может, разберемся, почему такой результат. Я сказал… хотя нет, давайте послушаем запись.

Он подошел к настенной панели.

– Вы что, записываете весь сеанс?

– Конечно. Обычная психиатрическая практика. А вы не знали?

Откуда мне знать, если диктофон спрятан, сигналов не подает и вы мне ничего не говорили, подумал Орр, но промолчал. Может, действительно стандартная практика, может, личные прихоти Хейбера, но протестовать в любом случае бессмысленно.

– Так, примерно отсюда. «Вы войдете в состояние гипноза. Вот – сейчас! Только не уходите от меня, Джордж», – шипела кассета.

Ор потряс головой и заморгал. Последние хейберовские слова, разумеется, были на пленке, а он еще находился под действием гипнотического лекарства.

– Немного промотаю вперед. А, вот.

И снова Хейбер заговорил из магнитофона:

– …мир. Люди больше не истребляют людей. Нет войн в Иране, Аравии и Израиле. Нет больше геноцида в Африке. Нет ядерных и биологических арсеналов для уничтожения других стран. Не придумываются новые способы и средства для умерщвления людей. Мир в мире с собой. Мир как всеобщий образ жизни на планете. Вам приснится этот мир, который с собой в мире. Сейчас вы заснете. Когда я скажу…

Он оборвал запись, чтобы Орр, услышав кодовое слово, не заснул.

Орр потер лоб.

– Что ж, – сказал он, – я сделал, что было сказано.

– Вряд ли. Увидеть сон о битве в цизлунном пространстве…

Хейбер оборвал себя так же резко, как пленку.

– В цизлунном? – сказал Орр, немного даже сочувствуя Хейберу. – Когда я засыпал, такого слова еще не было. А как дела в Израгипте?

Искусственное слово из старой действительности, произнесенное в новых условиях, произвело поразительный эффект: как сюрреалистическое полотно, оно казалось осмысленным, не имея смысла, или бессмысленным, но при этом со смыслом.

Хейбер прошелся туда-сюда по длинному, со вкусом обставленному кабинету. Провел рукой по своей курчавой рыжевато-каштановой бороде. Жест был отработанный и знакомый Орру, но, когда врач заговорил, было ощущение, что слова он подбирает осторожно, в кои-то веки не полагаясь на импровизацию и свое неистощимое красноречие.

– Любопытно, что вы избрали Оборону Земли символом, своего рода метафорой мира, конца войны. Что ж, она вполне уместна, хотя неочевидна. Сны вообще вещь крайне неочевидная. Крайне. Ведь именно та угроза, та непосредственная опасность вторжения со стороны бессмысленно агрессивных, не идущих на контакт пришельцев заставила нас прекратить внутренние войны и направить нашу наступательно-оборонительную энергию вовне, расширить представление о своем народе на все человечество, обернуть оружие против общего врага. Если бы не напали пришельцы, кто знает? Может, мы до сих пор бы воевали на Ближнем Востоке.

– Из огня да в полымя, – сказал Орр. – Доктор Хейбер, вы разве не видите, что ничего другого вы от меня не добьетесь? И я не то чтобы хочу вам помешать, расстроить ваши планы. Положить конец войне – идея хорошая, я сам только за. На последних выборах даже за изоляционистов голосовал, потому что Харрис обещал вывести наших солдат с Ближнего Востока. Но видимо, я не могу – или мое подсознательное не может – даже вообразить мир совсем без войн. В лучшем случае вместо одной войны выходит другая. Вы сказали: где люди не убивают людей. Ну вот – мне приснились инопланетяне. Ваши замыслы вполне разумные и здравые, но вы пытаетесь действовать через мое бессознательное, а не сознание. Наверное, на рациональном уровне я могу представить себе гомо сапиенс, которые не пытаются истреблять друг друга целыми странами. На самом деле с рациональной точки зрения такое представить даже легче, чем мотивы для войн. Но вы-то взаимодействуете с силами за пределами рационального сознания. Вы пытаетесь добиться прогрессивных, гуманистических целей не теми инструментами. Слушайте, ну кому снятся гуманистические сны?

Хейбер не ответил и никак не отреагировал, и Орр продолжил:

– Может, дело не в моем бессознательном, не в иррациональной части сознания. Может, дело во мне в целом – как в человеке: может, я просто не гожусь. У меня пораженческие настроения, я, как вы говорили, пассивен – наверное, так. У меня мало желаний. Может, это как-то связано с моим даром – с действенными снами; но может, и не связано, и тогда, наверное, есть более подходящие сновидцы – люди с мышлением, больше похожим на ваше, с которыми вы большего добьетесь. Попробуйте их выявить. Вряд ли я один такой на весь мир; может, остальные просто не осознают свои способности. Но я продолжать не хочу. Отпустите меня, а? Не выдерживаю. Слушайте, ну хорошо, война на Ближнем Востоке закончилась шесть лет назад, прекрасно, но зато теперь на Луне пришельцы. А если они высадятся у нас? Каких чудовищ вы откопали в моем подсознании во имя мира? Даже представить себе не могу!

– Джордж, никто не знает, как выглядят пришельцы, – сказал Хейбер своим авторитетным увещевательным тоном. – Нам всем о них снятся кошмары, еще бы! Но вы же сами сказали: они впервые высадились на Луне шесть с лишним лет назад и пока до Земли не добрались. За это время наши ракетные системы ПВО стали стопроцентно эффективными. Если пришельцы до сих пор через них не пробились, вряд ли пробьются в будущем. Самый опасный период был в те первые месяцы, пока не наладили мировое сотрудничество и не мобилизовали оборонительную систему.

Ссутулившись, Орр какое-то время сидел молча. Ему захотелось заорать: «Вранье! Зачем вы врете?!» Но порыв был несильный и ни к чему не привел. Может, Хейбер на откровенность и не способен, ведь он обманывает самого себя. Не исключено, что он разделил свое сознание на два герметичных отдела: в одном он понимает, что сны Орра меняют действительность, и использует их в этих в целях; в другом – думает, что с помощью гипноза и абреакции снов лечит шизоидного пациента, которому кажется, будто его сны меняют действительность.

Трудновато было поверить, что Хейбер так отгородился от коммуникации с самим собой: сознание Орра подобным «перегородкам» настолько противилось, что их присутствие у других людей он замечал не сразу. Но Орр знал, что они существуют. Он ведь вырос в стране, где политики посылали летчиков сбрасывать бомбы на детей во имя счастливого детства.

Правда, так было в старом мире. Не в дивном новом.

– Я схожу с ума, – вновь заговорил он. – Вы разве не видите? Вы же психиатр. Не видите, что я на пределе? Пришельцы из космоса атакуют Землю! А что мне приснится в следующий раз? Сумасшедший мир, порожденный сумасшедшим? Чудовища, призраки, ведьмы, драконы, превращения – мало ли что в нас понапихано, мало ли какие страхи и детские кошмары. А вдруг все это вырвется наружу? Я тут ничего не могу поделать. У меня нет рычагов!

– Насчет рычагов не беспокойтесь! Ваша цель – свобода, – жизнерадостно ответил Хейбер. – Свобода! Ваше бессознательное не свалка ужасов и извращений. Это все викторианская концепция, причем крайне деструктивная. Из-за нее лучшие умы девятнадцатого века считали себя моральными уродами, а психология до середины двадцатого была в загоне. Не бойтесь бессознательного! Это не черная дыра с кошмарами. Ничего подобного! Это источник здоровья, воображения, творчества. Так называемое зло – продукт цивилизации, ее запретов и ограничений. Они деформируют личность и лишают ее непосредственности, возможности свободного самовыражения. Суть психотерапии как раз в этом – устранить беспочвенные страхи и кошмары, осветить бессознательное светом сознания, посмотреть на него объективно и понять, что бояться нечего.

– Есть чего, – почти шепотом сказал Орр.

Наконец Хейбер его отпустил. Орр вышел на улицу, где уже сгущались весенние сумерки, и с минуту постоял на лестнице перед институтом, засунув руки в карманы и разглядывая огоньки уличных фонарей далеко внизу, настолько размытые в туманной мгле, что казалось, будто они подмигивают и кружатся, как крошечные серебристые тропические рыбки в темном аквариуме. По крутому склону с лязганьем взбирался трамвай: здесь, в парке Вашингтона, перед институтом, у него было разворотное кольцо. Орр спустился по лестнице и запрыгнул на площадку, пока трамвай делал круг. Он шел походкой сторожкой, но в то же время расхлябанной. Двигался как лунатик, как марионетка в чьих-то руках.

7

Задумчивость – а это мысль в состоянии туманности – граничит со сном и тяготеет к нему, как к своему пределу.

Воздух, населенный прозрачными существами, был бы началом неведомого, но за ним растворяются врата в царство возможного. Там другие существа, там другие явления. Ничего сверхъестественного, но тайное продолжение бесконечной природы… Сон соприкасается с возможным, которое мы также называем невероятным. Мир сновидений – поистине целый мир. Ночь сама по себе – вселенная… Темные видения неизвестного мира являются спящему потому ли, что действительно связаны с ним, потому ли, что призрачная глубина бездны словно надвигается на него… и вот перед спящим, который пребывает на грани явственного и бессознательного, – невиданные твари, неописуемые растения, грозные или хохочущие бесплотные существа, духи, личины, оборотни, гидры, призраки, лунный свет в безлунном небе, все это таинственное многообразие ночного чуда, все эти появления и исчезновения среди взбаламученной тьмы, образы, парящие во мраке, все то необъяснимое, что мы называем сновидением, – это и есть приближение невидимой действительности. Сон – аквариум ночи[8].

Виктор Гюго. Труженики моря

Тридцатого марта в 2:10 пополудни случайный наблюдатель мог заметить, как Хезер Лелаш вышла из дверей кафе «У Дейва» на Энкени-стрит и направилась на юг по Четвертой авеню. На ней был красный виниловый плащ, а на плече висела большая черная сумка с латунной застежкой. Осторожнее с этой женщиной. Она опасна.

Что этот несчастный шизик не пришел – да и хрен с ним, но какого черта ее выставили на посмешище перед официантами?! Сидела там как дура, в самый разгар обеденного времени и полчаса держала столик: «Я человека жду. Извините, человек должен прийти». А никого нет и нет, в итоге пришлось что-то заказать и наспех сжевать, а теперь будет изжога. Это вдобавок к тому, что ее и так эпатировали, фраппировали и скомпрометировали – обрушили все виды французских бестактностей.

Она повернула налево на Моррисон-стрит и вдруг остановилась как вкопанная. Зачем ей сюда? «Форман, Эссербек и Ратти» совсем в другую сторону. Она развернулась, быстрым шагом прошла несколько кварталов на север, дошла до Бернсайд-стрит и снова остановилась. Куда ее несет?

Ну как – в перестроенную парковку по адресу Ю.-З. Бернсайд-стрит, дом 209. Какую еще перестроенную парковку? Их бюро помещается в «Пендлтон-билдинг», первом административном здании, возведенном в Портленде после Краха, и расположено оно на Моррисон-стрит. Пятнадцать этажей, декор под стиль инков. Какая, к черту, перестроенная парковка? Кто работает в перестроенных парковках?

Она прошла еще немного по Бернсайд – да вот же она, конечно. Вся обвешанная знаками: «Опасно! Аварийное строение».

Их контора на третьем уровне.

Стоя на тротуаре и разглядывая заброшенное здание с нелепыми, чуть скошенными этажами и узкими прорезями окон, она почувствовала себя довольно странно. Что случилось в пятницу у психиатра?

Надо все-таки снова встретиться с этим мелким засранцем. Мистером Орром-Не-Пойми-Которым. Да, он ей крутанул динамо, ну и что? К нему остались вопросы. Она решительно зашагала в южном направлении – пощелкивая клешнями: клац-клац, – дошла до «Пендлтон-билдинг» и позвонила ему из кабинета. Сперва по номеру в «Брэдфорд индастриз» (нет, мистер Орр сегодня не приходил, нет, не звонил), потом по домашнему (пи-и-ип – пи-и-ип – пи-и-ип).

Наверно, надо снова позвонить Хейберу. Но он такая большая шишка – сидит там на холме, заведует «Дворцом снов». И вообще, о чем она только думает? Хейбер не должен знать, что она связана с Орром. Лжец вырыл яму и сам в нее упал. Паук запутался в собственной паутине.

Вечером Орр не взял трубку ни в семь, ни в девять, ни в одиннадцать. На работу во вторник не явился ни утром, ни в два пополудни. В 4:30 Хезер Лелаш вышла из дверей бюро «Форман, Эссербек и Ратти», села на трамвай до Уитакер-стрит, прошла пешком вверх до Корбетт-авеню, отыскала дом и нажала на звонок – одну из шести выстроившихся в ряд замусленных пальцами кнопок на желтом косяке с облупившейся краской сбоку от двери со стеклянными вставками на входе в дом, который в 1905-м или 1892-м был чьей-то гордостью и любимым детищем, пришел с тех пор в упадок, однако же сохранял перед лицом окончательной гибели величавость и своего рода чумазое великолепие. Орр не открыл. Тогда она позвонила домуправу М. Аренсу. Дважды. Тот вышел с явным желанием от нее отделаться. Но что у Черной Вдовы получалось хорошо, так это запугивать насекомых помельче. Домуправ провел ее наверх и толкнулся в дверь к Орру. Она отворилась (была не заперта). Мисс Лелаш сделала шаг назад. Ей вдруг пришла мысль, что внутри может быть труп. И это чужой дом.

Но домуправ без всякого пиетета перед частной собственностью протопал внутрь, и она неохотно последовала за ним.

Просторные старые пустые и сумрачные комнаты производили впечатление нежилых. Мысль о трупе показалась смешной. Вещей у Орра было совсем мало. Не бросалась в глаза ни холостяцкая грязь и беспорядок, ни опять же холостяцкая педантическая прибранность. Личность хозяина на этих комнатах почти не отпечаталась, но все-таки мисс Лелаш ее разглядела: это было жилье тихого человека, привыкшего к тихой жизни. В спальне на тумбочке стоял стакан с веточкой белого вереска. Воды в стакане осталось на палец, не больше.

– Черт его знает, куда он делся, – буркнул домуправ и посмотрел на нее вопросительно. – Под машину, что ли, попал? Или что?

На патлатом домуправе была замшевая куртка с бахромой, на цепочке висел кулон с эмблемой Водолея, как носили в его молодости. Кажется, одежду он не менял лет тридцать. Даже по-дилановски обиженно гнусавил и попахивал марихуаной. Старые хиппи не сдаются.

Хезер взглянула на него приветливо: его запах напомнил ей о матери.

– Может, он поехал в свой дом на побережье? – сказала она. – Понимаете, он нездоров, ему назначена гостерапия. Если перестанет ходить, у него будут неприятности. Не знаете, где этот дом находится? Там есть телефон?

– Не-а, не знаю.

– Можно от вас позвонить?

– Звоните от него, – пожал плечами домуправ.

Она позвонила другу в Орегонском управлении парков о попросила дать ей адреса всех тридцати четырех коттеджей в лесном заповеднике «Саюсло», которые разыграли в лотерею. Домуправ из любопытства крутился рядом и, когда она повесила трубу, прокомментировал:

– Связи наверху?

– Да, полезная штука, – прошипела Черная Вдова.

– Надеюсь, разыщете Джорджа. Он нормальный чувак. Берет мою аптечную карту. – Домуправ хрюкнул, но тут же смех оборвал.

Когда Хезер уходила, он стоял, хмуро облокотившись на облупившийся дверной косяк. Казалось, что они со старым домом подпирают друг друга.

Хезер на трамвае доехала до центра, взяла в «Хертце» напрокат паровой «форд-стимер» и поехала по Девяносто девятому шоссе. Настроение у нее было приподнятое. Черная Вдова выслеживает добычу. И почему она не стала сыщиком, вместо того чтобы сидеть в занюханной конторе и возиться с глупыми гражданскими исками? Она ненавидела юриспруденцию. В этой сфере надо быть нахальным и напористым. Она была не такая. Она была существо стеснительное, хитрое, лукавое, чешуйчатое. Ее уязвляли французские бестактности.

Машинка выскочила за городскую черту довольно быстро, потому что пригородов, которые раньше тянулись вдоль западных шоссе бесконечными кляксами, больше не было. Когда в восьмидесятые свирепствовала чума и в некоторых районах из двадцати человек еле выживал один, пригороды утратили привлекательность. До ближайшего магазина ехать и ехать, бензина не достанешь, а вокруг типовые двухуровневые особнячки, полные трупов. Ни помощи, ни провизии. По лужайкам, заросшим лопухами и подорожником, носятся стаи огромных, в былые времена престижных собак – немецкие овчарки, афганы и доги. Панорамные окна трескаются. Кто придет вставить новое стекло? Люди стеклись в старый центр города – поближе друг к другу, пригороды же сперва достались мародерам, а потом сгорели. Как Москва в 1812-м: то ли вандализм, то ли несчастные случаи. Просто они стали никому не нужны, вот и сгорели. Теперь на месте бывших «Кенсингтонских резиденций», «Лесных поместий» и «Тихих лощин» акр за акром рос кипрей, из нектара которого пчелы делают лучший мед.

Солнце уже клонилось к закату, когда она переехала через Туалатин, чьи неподвижные воды лежали шелковой лентой меж лесистых берегов. Вскоре слева от уходящей на юг дороги взошла луна – желтая, почти полная – и начала на поворотах засматривать Хезер из-за плеча. Что-то в этой луне было тревожное, уже не хотелось с ней переглядываться. Она больше не символизировала, как на протяжении тысяч лет, недостижимое и не казалась, как в последние десятилетия, символом достигнутого, но напоминала о потерянном. Украденная монета, обернувшееся против тебя самого дуло твоего пистолета, круглая дыра в небесной ткани. Луной владели пришельцы. Их первым актом агрессии – когда человечество впервые заметило их присутствие в Солнечной системе – стало нападение на лунную базу. Находившиеся под куполом сорок человек погибли страшной смертью от удушья. В то же самое время, в тот же день пришельцы уничтожили российскую космическую платформу на земной орбите – причудливое, красивое сооружение, похожее на опушенное семечко чертополоха, с которого русские собирались запускать корабли к Марсу. С отступления Чумы прошло всего десять лет, человечество, как феникс, только-только восстало из разрухи и пепла, чтобы лететь в космос, к Луне, к Марсу – и вдруг это. Бесформенная, бессмысленная, безъязыкая жестокость. Глупая ненависть Вселенной.

За дорогами уже не ухаживали, как в те годы, когда шоссе правили миром, – на пути возникали ямы и выбоины, но Хезер часто удавалось разгоняться до максимально разрешенной скорости (сорок пять миль в час). Она ехала по широкой, залитой лунным светом долине, раза четыре или пять пересекла речку Ямхилл, проехала через Данди и Гранд-Ронд (первый поселок – живой, второй – брошенный и мертвый, как Карнак) и наконец добралась до гор, до лесов. Старинный деревянный дорожный знак: «Лесная дорога имени Ван Дьюзера» – территория, в стародавние времена отвоеванная у лесопромышленников. Не все американские леса пошли на типовые дома, бумажные пакеты и воскресные комиксы. Кое-что еще осталось. Съезд направо – заповедник «Саюсло», и тоже не какой-нибудь вшивый питомник с пеньками и дохлыми саженцами, а дремучий лесище. Лунное небо заслонили черные кроны гигантских тсуг.

Бледный свет фар тонул в темной гуще ветвей и папоротников, и она еле разглядела нужный знак. Опять свернула и еще примерно милю пробиралась по изрытой колеями ухабистой грунтовке, пока не увидела первый дом. На покрытой дранкой крыше белел лунный свет. Было чуть позже восьми.

Деревянные домики стояли в тридцати-сорока футах друг от друга; деревья на участках срубать не стали, но от поросли территорию очистили. Присмотревшись, она различила и остальные отсвечивающие крыши, а по ту сторону ручья – такой же ряд строений. Свет горел только в одном окне. Начало весны, вечер вторника – отдыхающих не так много. Выйдя из машины, она поразилась, как громко шумит ручей – неумолчная, вечная хвалебная песнь! Она подошла к дому с освещенным окном, запнувшись в темноте всего пару раз, и посмотрела на припаркованную рядом машину – хертцевский электромобиль. Ну естественно. А если не он? Вдруг там чужой человек? Да черт с ним, не съедят же ее. Она постучала.

Подождала немного, чертыхаясь под нос, и снова постучала.

Ручей щебетал во все горло, в лесу стояла гробовая тишина.

Орр открыл дверь. Волосы висят спутанными лохмами, глаза красные, губы сухие. Уставился на нее и заморгал. Вид человека безумного, доведенного до ручки. Ей стало страшно.

– Вы заболели? – выпалила она.

– Нет, я… Заходите…

Придется зайти. Рядом с железной печкой стоит кочерга – если что, можно обороняться. Если, конечно, он первый ее не схватит.

Да ладно, черт возьми, что за мысли? Она едва ли не крупнее его и в куда лучшей форме. Трусиха несчастная.

– Травы накурились?

– Да нет, я…

– Что «я»? Что с вами?

– Не могу заснуть.

В крошечном домике чудесно пахло дымком и свежим деревом. Его обстановка состояла из печки, на которой можно было готовить, ящика с ольховыми ветками, буфета, стола, стула и раскладушки.

– Сядьте, – скомандовала Хезер. – Выглядите ужасно. Может, выпьете? Или врача? У меня в машине есть бренди. Поехали-ка со мной – найдем врача в Линкольн-Сити.

– Я в порядке. Прст… очнь… спать.

– Вы же сказали, не можете заснуть.

Он посмотрел на нее осоловелыми воспаленными глазами.

– Не могу себе позволить. Боюсь.

– Господи! Сколько это продолжается?

– Св… свс… …кресенья.

– Вы не спали с воскресенья?

– С субботы? – сказал он с вопросом в голосе.

– Что-нибудь принимали? Стимуляторы?

Он покачал головой.

– Немного все-таки поспал, – сказал он довольно четко, но тут же вдруг задремал, как девяностолетний старик.

Она уставилась на него, не веря своим глазам, но он так же быстро очнулся и внятно спросил:

– Вы приехали ради меня?

– А ради кого? Нет, черт побери, за рождественской елкой! Мы вчера договаривались пообедать – вы не явились.

– Ой, – он широко распахнул глаза, силясь ее разглядеть, – извините. Я в последние дни не в себе.

Сказав это, он вдруг, несмотря на дикие глаза и растрепанные волосы, снова стал собой – человеком, чье чувство собственного достоинства уходило так глубоко внутрь, что на поверхности было едва заметно.

– Ладно. Наплевать! Но вы и к врачу не ходите, так?

Он кивнул.

– Будете кофе? – спросил он.

Это не просто чувство собственного достоинства. Гармоничность? Целостность? Как у необработанного куска дерева.

Бесконечный потенциал, неограниченная, безоговорочная целостность бытия без изъятий, без обязательств, без действий: бытия только самим собой и больше никем, бытия всем.

Таким она его вдруг увидела, и больше всего в этом прозрении поразила ее сила этого человека. Он оказался сильнее всех, кого ей приходилось встречать, потому что его нельзя было сдвинуть с центра. Вот почему он ей понравился. Сила притягивала ее, как свет – мотылька. Она выросла в любящей семье, но силы в ее окружении не хватало: не на кого было опереться, это другие на нее опирались. Тридцать лет она мечтала, что встретит кого-то, кого не надо будет подпирать, кто не станет на нее опираться никогда, ни в каких обстоятельствах…

И вот сбежавший от врача плюгавый псих с красными глазами – ее надежда и опора.

Жизнь – такая запутанная штука, что черт ногу сломит, подумала Хезер. Никогда не угадаешь, что дальше. Она сняла плащ, а Орр тем временем взял с полки чашку, достал из буфета банку с молоком и сделал ей крепкий кофе: девяносто семь процентов – кофеин, три – все остальное.

– А сами?

– Больше уже не могу. Изжога.

Ей так его стало жалко.

– Может, бренди?

Он взглянул с робкой надеждой.

– Вы от него не уснете. Наоборот, взбодритесь. Сейчас схожу.

Он посветил ей фонариком на улице. Ручей гремел, деревья застыли в тишине, над головой скалилась луна. Луна пришельцев.

Вернувшись в дом, Орр налил себе немного, отхлебнул, вздрогнул: «Хорошо!» – и выпил до конца.

Она поглядела на него одобрительно.

– Всегда вожу с собой пинтовую флягу. В машине обычно держу в бардачке, а то, если полиция тормознет, надо показывать права – фляга в сумке ни к чему. Но обычно держу при себе. Занятно: каждый год пару раз приходится очень кстати.

– Вот почему у вас такая большая сумка, – сказал Орр с хмельком в голосе.

– Само собой! Добавить, что ли, в кофе? А то больно крепкий. – Она плеснула бренди себе в чашку и заодно налила ему. – Как вам удается не спать уже часов шестьдесят-семьдесят?

– Я не то чтобы совсем не сплю – просто не ложусь. Можно вздремнуть сидя, но без снов. Чтобы снились сны, надо лечь – тогда большие мышцы расслабятся. В книгах вычитал. В принципе, работает. Пока настоящих снов не было. Но если толком не удается расслабиться, быстро просыпаешься. А в последнее время начались галлюцинации. Будто по стене что-то ползает.

– Вы так долго не протянете!

– Да. Знаю. Просто надо было уехать. От Хейбера.

Пауза. Похоже, на него опять накатило оцепенение. Он глуповато хихикнул.

– На самом деле я вижу только одно решение, – продолжил он, – убить себя. Но не хочется. Это как-то неправильно.

– Конечно неправильно!

– Но это надо остановить. Меня надо остановить.

Она не совсем его поняла, и вникать желания не было.

– Хороший у вас домик, – сказала она. – А как дровами пахнет! Лет двадцать этого запаха не чувствовала.

– Згрзняю воздух, – пробормотал он со слабой улыбкой.

Казалось, он вот-вот отключится, но она заметила, что на раскладушке он сидит ровно, даже не позволяет себе прислониться к стене. Он поморгал.

– Когда вы постучали, я решил: сон. Поэтому сраз… не сраз… открыл.

– Говорите, намечтали себе этот домик во сне? Скромненько. Почему тогда не придумали себе шале на морском берегу в Сэлишане или замок на мысе Перпетуа?

Он нахмурился и покачал головой:

– Хотел только это.

Еще поморгав, он спросил:

– Что случилось? С вами что случилось? В пятницу. У Хейбера. На сеансе.

– Так я как раз и приехала спросить!

От этих слов он проснулся.

– То есть вы поняли…

– Видимо. Я чувствую, что что-то произошло. С тех пор как будто на одних и тех же колесах сразу по двум путям еду. В воскресенье в собственной квартире налетела на стену! Видите?

Она показала чернеющий под шоколадной кожей синяк на лбу.

– Там оказалась стена, хотя там не было стены… Как вы с этим живете? Как вы вообще понимаете, где что находится?

– Я и не понимаю, – ответил Орр. – Все время путаюсь. Если так и должно происходить, то хоть не настолько часто. Перебор. Уже не знаю: я сошел с ума или просто слишком много противоречащих сведений. Я… Просто… Вы что, действительно мне верите?

– А что остается? Я же видела, что случилось с городом! Как раз смотрела в окно. Только не думайте, что я хочу верить. На самом деле не хочу, пытаюсь не верить. Боже, кошмар какой-то. Но этот Хейбер, а? Он ведь тоже не хотел, чтобы я поверила. Так заболтал меня сразу. Но то, что вы сказали, когда проснулись… И потом эти стены на пустом месте, и на работу пошла не на ту улицу… И вот хожу и думаю: а что еще ему приснилось после пятницы? Уже, наверное, все изменилось, только я не знаю, потому что меня рядом не было. И я начинаю думать, что́ именно изменилось, и вообще не понимаю, осталось ли что-то настоящее.

– Вот именно. Слушайте, вы ведь знаете про войну? На Ближнем Востоке?

– Еще бы. На ней мой муж погиб.

– Ваш муж? – На лице у Орра выразилось отчаяние. – Когда?

– За три дня до того, как договорились ее закончить. За два дня до Тегеранской конференции и американо-китайского пакта. Через день после того, как пришельцы взорвали базу на Луне.

Он смотрел на нее словно в ужасе.

– Ну что такое? Да ладно, старая рана. Прошло уже шесть лет, почти семь. Если б его не убило, мы бы уже развелись. Отношения у нас были так себе. Слушайте, вы тут ни при чем!

– Я уже не знаю, когда я при чем, а когда нет.

– В случае с Джимом точно ни при чем. Ну был такой здоровый черный парень, симпатичный, зараза, и несчастный. В двадцать шесть уже большой человек, капитан ВВС, а в двадцать семь его сбили. И не вы это устроили, так на земле уже тысячи лет заведено. И все всегда так и происходило, задолго до пятницы, когда мир еще был перенаселен. Точно так же. Только это случилось в начале войны… правильно? – сказала она вдруг тихо, упавшим голосом. – Боже мой, его ведь убили сразу, а не перед перемирием. И война все продолжалась и продолжалась. И сейчас еще шла. А никаких… никаких пришельцев не было. Правда?

Орр кивнул.

– Вы их во сне придумали?

– Он сказал увидеть сон про мир. Мир на земле, и в человеках благоволение. Вот я и сочинил инопланетян. Чтобы был общий враг.

– Это не вы. Это все его прибор.

– Да нет, мисс Лелаш. Я и без прибора отлично справляюсь. Он просто экономит время – переносит меня сразу в фазу сновидений. Хотя в последнее время Хейбер над ним работал, что-то улучшал. Он большой мастер улучшать.

– Зовите меня Хезер.

– Красивое имя.

– А вас зовут Джордж. Он вас постоянно называл Джордж. Как будто вы этакий смышленый пудель или макака-резус. Джордж, лежать! Джордж, спать!

Он белозубо рассмеялся. Приятный смех, несмотря на всю его растрепанность и смущение.

– Да это не меня. Он не со мной говорил, а с моим подсознанием. Это оно для его целей как собака или мартышка. Оно, конечно, не рационально, но его можно выдрессировать.

В его словах не было ни капли горечи, хотя говорил он довольно страшные вещи. Неужели некоторым вообще не свойственно возмущаться, ненавидеть, подумала она? Неужели есть люди, которые никогда не ополчаются на весь мир? Которые видят зло, сопротивляются ему, но на которых оно совсем никак не влияет?

Конечно, есть и были. И несть им числа, живым и мертвым. Это те, преисполненные сострадания, что вернулись в круговорот колеса, что идут путем, по которому идти нельзя, сами не ведая того: жена крестьянина-издольщика в Алабаме, лама в Тибете, энтомолог в Перу, рабочий в Одессе, зеленщик в Лондоне, козопас в Нигерии, древний старик, стругающий палку близ пересохшего ручья где-то в Австралии, и все прочие. Нет среди нас таких, кто с ними не встречался. Довольно их – хватает, чтоб не остановилась жизнь на земле. Наверное, хватает.

– Послушайте, это важный вопрос: у вас только после встречи с Хейбером начались эти…

– Действенные сны? Нет, еще до. Я потому к нему и попал. Мне было страшно, и я начал по чужим карточкам доставать успокоительные, чтобы ничего не снилось. Не знал, что делать.

– Почему тогда последние две ночи ничего не принимаете? Почему пытаетесь не спать?

– У меня еще в пятницу все закончилось, а аптек здесь нет. Но мне надо было уехать. Чтобы быть подальше от доктора Хейбера. Все сложнее, чем ему хочется думать. Он считает, в мире можно все поправить. И он пытается при помощи меня поправлять мир, но только не признается. Он лжет, потому что не хочет смотреть правде в глаза. Его не интересует истина, его не интересует, что есть на самом деле, он ничего не видит, кроме своего сознания, своих представлений о том, как все должно быть.

– Ну, как адвокат я вам ничем помочь не могу, – сказала Хезер, не очень разобравшись в его словах.

Она отхлебнула кофе с бренди – смесь не то что вырви глаз, а сразу оба.

– В его гипнотической установке, – продолжила она, – я не услышала ничего такого. Он вам просто сказал не беспокоиться из-за перенаселения и все такое. И если он намерен скрывать, что использует ваши сны в сомнительных целях, кто ему помешает? С помощью гипноза он всегда может сделать так, что при сторонних наблюдателях вам действенный сон не приснится. Интересно, почему он пустил меня? Вы точно знаете, что он сам-то верит? Не понимаю его. Но в любом случае адвокату влезть между психиатром и пациентом тяжело, особенно если психиатр – светило, а пациент – маньяк, который считает, что его сны сбываются. Нет уж, увольте! Но послушайте, неужели никак нельзя не видеть снов по его заказу? Может, транквилизаторы?

– Пока я на ДТЛ, у меня нет аптечной карты. Он мне их должен будет сам прописать. Да и потом, «Усилитель» все равно заставит видеть сны.

– Вмешательство в частную жизнь. Но на иск не потянет… Слушайте. А что, если вам во сне его изменить?

Орр уставился на нее сквозь туман дремоты и бренди.

– Сделать его гуманнее… Хотя вы говорите, он и так гуманный, хочет как лучше. Но он любит власть. Нашел отличный способ управлять миром и ни за что при этом не отвечать. Ну? Сделайте его не таким властолюбивым. Пусть вам приснится, что он очень славный человек. Что он вас лечит, а не пытается использовать.

– Но я не могу сам загадывать себе сны. Никто не может.

Энтузиазм ее погас.

– Забыла. Когда я начинаю в это верить, сразу кажется, что вы можете всем управлять. А вы не можете. Просто делаете, и все.

– Ничего я не делаю, – буркнул Орр. – И ничего никогда не делал. Я просто вижу сны. А потом оно случается.

– Я вас загипнотизирую, – вдруг сказала Хезер.

Допустив мысль, что невероятное может быть правдой, она почувствовала легкий экстаз: если возможны такие сны, что же тогда невозможно? Кроме того, она с двенадцати часов ничего не ела, и кофе с бренди давали о себе знать.

Орр снова на нее уставился.

– Я уже пробовала. В институте, еще до юрфака, ходила на психологию. Был один курс, когда мы все пробовали друг друга гипнотизировать. Внушаемость у меня не очень, но других гипнотизировать получалось лихо. Давайте я вам какой-нибудь сон внушу. Про Хейбера – чтобы он перестал вредить. Только это, ничего больше. Ну как? Мне кажется, это довольно безопасно. По крайней мере, не опаснее остального, что сейчас можно предпринять.

– Но у меня высокая сопротивляемость гипнозу. Раньше не было, но он говорит, теперь есть.

– Вот почему он применяет вагус-каротидную индукцию? Терпеть не могу, когда ее делают: как будто человека у тебя на глазах убивают. А так не сумею, да я и не врач.

– Мой стоматолог просто ставил гипнопленку. И все получалось. Вроде бы. Мне так кажется.

Он явно уже говорил во сне и мог бы так бормотать до бесконечности.

– Видимо, сопротивляемость у вас не к гипнозу, а к гипнотизеру… – мягко сказала Хизер. – Попробуем все-таки? Если получится, я вам дам установку увидеть один небольшой – как вы сказали? – действенный сон о Хейбере. Чтобы он во всем сознался и постарался помочь. Как думаете, сработает? Вы не против?

– Я хоть посплю. Мне… все-таки надо иногда спать. Сегодня уже не выдержу. Если думаете, что у вас получится с гипнозом…

– Должно получиться. Только слушайте, у вас нет чего-нибудь поесть?

– Есть, – сонно пробормотал он, но через минуту очнулся. – Да, есть, простите. Вы же не ели. Сюда еще ехали. Есть хлеб…

Он порылся в буфете и достал буханку хлеба, маргарин, пять крутых яиц, банку тунца и увядший пучок салата. Она тем временем нашла две тарелочки из фольги для выпекания пирогов, три разномастные вилки и маленький нож для фруктов.

– А вы ели? – строго спросила она.

Орр не помнил. Они перекусили: она – сидя за столом, он – стоя. Встав на ноги, он взбодрился, и у него обнаружился изрядный аппетит. Пришлось разделить все поровну, даже пятое яйцо.

– Вы очень хороший человек, – сказал он.

– Я? Почему? Что к вам приехала? Да ерунда, просто испугалась. Когда в пятницу мир взял и перевернулся! Хотелось разобраться. Я ведь, когда вы спали, как раз смотрела на больницу, где я родилась, – за рекой. И вдруг раз – ее нет и не было никогда!

– Я думал, вы с восточного побережья, – сказал Орр ни к селу ни к городу.

С логикой у него в этот момент было туговато.

– Нет. – Она тщательно вычистила банку из-под тунца и облизала нож. – Из Портленда. Причем уже два раза. Два разных роддома. Во дела! Но оба раза здесь родилась и выросла. Как и мои родители. Папа у меня негр, мама белая. Довольно любопытная история. Он в семидесятых был такой воинственный активист: «Власть черным!» и все прочее. А она была хиппи. Он из неблагополучной семьи из черного района, безотцовщина, она – дочь адвоката крупной корпорации из фешенебельного Портленд-Хайтс. Бросила институт, подсела на наркотики – все, как тогда было принято. Познакомились они на каком-то митинге, против чего-то протестовали. Тогда еще митинги не были запрещены. Поженились. Но долго он все это вытерпеть не мог – я имею в виду не только брак, а всю ситуацию. Когда мне было восемь, уехал в Африку. В Гану вроде бы. Он считал, что его предки оттуда, хотя он точно не знал. Вся его семья, сколько себя помнила, жила в Луизиане, и Лелаш – фамилия рабовладельца. По-французски значит «трус». Я в школе выбрала французский, потому что у меня французская фамилия, – хихикнула она. – Словом, взял и смотался. И бедная Ева совсем расклеилась. Ева – это моя мать. Она не хотела, чтобы я называла ее «мама»: долой эти собственнические словечки из буржуазных семей. В общем, я звала ее Евой. Некоторое время мы жили на горе Худ в типа такой коммуне. Боже мой! Холодрыга зимой страшная. Но полиция нас разогнала: мол, вынашиваем антиамериканский заговор. Потом она перебивалась то тут, то там. Иногда делала красивую посуду, если кто-нибудь давал свой гончарный круг и печь. Но чаще она просто была на подхвате в магазинчиках, ресторанах и все такое. В их среде было принято друг другу помогать. И все здорово помогали. Но она крепко сидела на наркотиках и не могла слезть. Год продержится – и снова-здорово. Чуму пережила, но в тридцать восемь кольнулась грязной иглой – и насмерть. И что вы думаете – объявились ее родственники и взяли меня к себе. Хоть раньше меня ни разу не видели! И оплатили мне институт и юридическое образование. Каждый год езжу к ним на Рождество. Я у них такой показательный негр. Но знаете, что самое странное? Я сама не понимаю, какого я цвета. Отец был черный, настоящий такой (белая примесь у него была, но он был негр), мать – белая, а я ни то ни другое. Ведь отец ненавидел мать за то, что она белая. Но и любил тоже. А она, видимо, любила не столько его, сколько его цвет кожи. И какая тогда получаюсь я? Так и не разобралась.

– Коричневая, – мягко сказал он, стоя позади ее стула.

– Дерьмовый цвет.

– Цвет земли.

– А вы из Портленда? Ваша очередь.

– Да.

– Ничего не слышу из-за этого ручья. Черт! Я думала, на природе обычно тихо. Продолжайте!

– Правда, у меня теперь столько разных детств, – сказал он, – даже не знаю, о каком вам рассказать. В одном родители умерли в первый год Чумы. В другом не было никакой Чумы. Не знаю… Все они были довольно скучные. Рассказывать нечего. Я просто выживал, как мог.

– Ну, это главное.

– Только становится все труднее и труднее. Сперва Чума, теперь пришельцы…

Он придурковато хохотнул, но, когда она обернулась, его лицо было усталым и несчастным.

– Не могу поверить, что вы их просто выдумали во сне. В голове не укладывается. Я их так долго боялась – шесть лет! Но вот об этом подумала и сразу поняла: да, все правильно. Потому что их не было на том, другом временном пути, или как его назвать? Хотя на самом деле они не хуже, чем эта чудовищная перенаселенность. Вспомнить только ту жуткую квартиру, где я жила – с четырьмя другими тетками, в «Комплексе для деловых женщин». Ужас! И эти поездки на мерзком метро, зубы в ужасном состоянии, еда паршивая, и то ее не хватает. Вы знаете, я тогда весила сто один фунт, а теперь – сто двадцать два. С пятницы набрала двадцать один фунт!

– Да, вы были страшно худая, когда я вас впервые увидел. В вашей адвокатской конторе.

– Вы тоже. Тощий, как палка. Правда, все тогда были такие – я не обратила внимания. А теперь, смотрю, становитесь здоровяком. Вам бы только выспаться.

Он не ответил.

– Если разобраться, все стали выглядеть гораздо лучше. Послушайте, если вы со своими снами все равно ничего поделать не можете, но они что-то меняют к лучшему, то не стоит себя винить. Может, это что-то вроде нового инструмента эволюции. Выживает сильнейший и все такое. Прямая линия. Экспресс-связь.

– Да нет, гораздо хуже, – сказал он с той же легкомысленной, глуповатой интонацией и сел на кровать. – Вы… – Он несколько раз запнулся. – Вы помните, что случилось четыре года назад в апреле? В девяносто восьмом?

– В апреле? Нет, ничего особенного.

– Был конец света, – сказал Орр.

Его лицо передернулось мышечным спазмом, и он несколько раз сглотнул, как будто ему не хватало воздуха.

– Никто больше не помнит.

– Вы о чем? – спросила она с чувством смутной тревоги.

Апрель… апрель девяносто восьмого, подумала она. Помню ли я апрель девяносто восьмого? Она поняла, что не помнит, а надо бы. И испугалась. Его? Вместе с ним? За него?

– Это не эволюция. Просто самосохранение. Даже не знаю… В общем, было гораздо хуже. Вы такого даже не помните. Мир был тот же, что первый, который вы застали, с населением в семь миллиардов, только… было хуже. Нигде, кроме нескольких европейских стран не успели вовремя, еще в семидесятых, сократить выбросы, ограничить рождаемость и ввести карточки. И когда мы наконец попробовали организовать снабжение, было уже поздно. Продуктов не хватало, мафия контролировала черный рынок; чтобы что-то есть, надо было покупать на черном рынке, у многих такой возможности не было. В восемьдесят четвертом переписали Конституцию, это вы помните, но положение было такое аховое, что переписали гораздо сильнее. Даже не стали делать вид, что у нас все еще демократия, ввели что-то вроде полицейского государства, но не помогло – система сразу же развалилась. Когда мне было пятнадцать, закрылись школы. Той, большой Чумы не было, но одна за другой вспыхивали эпидемии – дизентерия, гепатит, потом бубонная чума. Правда, в основном люди умирали от голода. А в девяносто третьем на Ближнем Востоке началась война. Правда, не совсем такая. Израиль против арабов и Египта. Присоединились все крупные государства. Одна африканская страна, воевавшая за арабов, сбросила на два израильских города атомные бомбы. Мы помогли нанести ответный удар, и…

Он помолчал, а затем продолжил, судя по всему не заметив, что из его рассказа выпал кусок.

– Я пытался выбраться из города. Хотел дойти до Лесного парка. Меня тошнило, идти было невмоготу, я сел на ступенях какого-то дома в районе Западных холмов. Дома все сгорели, но ступеньки были бетонные. Помню, в трещине между ступеньками росли одуванчики. Я сел, а встать уже не могу и понимаю, что больше не встану. Мне все казалось, что я встал и пошел, что выхожу из города, но это был уже бред. Я приходил в себя, опять видел одуванчики и понимал, что умираю. И что все вокруг тоже умирает. А потом мне… приснился сон.

Пока он говорил, голос у него стал сиплым, а теперь и вовсе пресекся.

– Со мной все было хорошо, – наконец продолжил он. – Мне снилось, что я дома. Я проснулся, и со мной все и правда было хорошо. Я был у себя дома, в кровати. Только такого дома у меня никогда не было в том мире – другом, первом. В плохом мире. Господи, лучше б я совсем его забыл. Я его почти и забыл. Невозможно такое помнить. Я с тех пор себе говорю, что все это был сон. Только это неправда! Вот сон. Который сейчас. Этот мир не настоящий. И даже не вероятный. Настоящий – тот, что был. На самом деле мы все умерли. А перед тем угробили наш мир. Ничего не осталось. Только сны.

Она ему поверила, и тут же с возмущением эту веру отбросила.

– Ну и что? Может, так всегда и было! Ничего страшного. Вы же не думаете, что вам позволено делать что-то, чего делать нельзя? Кем вы себя вообразили? В мире нет ничего случайного; все происходит так, как должно. Всегда! Какая разница, как это называть – реальностью или сном? Это ведь одно и то же, разве нет?

– Не знаю, – сказал Орр, явно мучаясь.

Она подошла и обняла его, как ребенка, которому больно, или как умирающего.

Его голова тяжело улеглась ей на плечо, на колено мягко опустилась светлокожая широкая кисть.

– Вы спите.

Он не возразил.

Ей пришлось как следует его встряхнуть, чтобы он хотя бы запротестовал.

– Нет, я не сплю. – Он всполошился и сел прямо. – Не сплю. – И снова обмяк.

– Джордж!

И правда: если обратиться по имени, помогает. Он открыл глаза и даже перевел взгляд на нее.

– Не засыпайте! Продержитесь еще чуть-чуть. Попробую гипноз. Чтобы вы смогли поспать.

Она собиралась узнать, какой сон он хочет увидеть, что ему внушить насчет Хейбера, но Орр был уже не в том состоянии.

– Так, сядьте на раскладушку. Смотрите… смотрите на пламя в лампе, это сгодится. Но не засыпайте.

Она поставила масляную лампу в центр стола среди яичной скорлупы и объедков.

– Сосредоточьтесь на пламени и не спите! Вам будет легко и приятно, но спать вы не будете, пока я не скажу: «Спите». Вот так. Вам легко и удобно…

Чувствуя легкую фальшь, она продолжила разыгрывать роль гипнотизера. Орр поддался практически сразу. Она даже сперва не поверила и решила проверить.

– Вы не можете поднять левую руку, – сказала она. – Пытаетесь, но она слишком тяжелая. Не идет… А теперь она снова легкая, вы можете ее поднять. Так… хорошо. Через минуту вы заснете. Вам что-то приснится, но это будут простые, обычные сны, как у всех. Не эти, особенные – не действенные. За одним исключением. Вам приснится один действенный сон. В нем…

Она осеклась. Ей вдруг стало страшно, все внутри похолодело. Что она творит? Это ведь не игры, не игрушки, сюда с глупостями лезть нельзя. Он был сейчас в ее власти, а его власть безгранична. Какую чудовищную ответственность она на себя взваливает?

Человек, который, как она, считает, что нет ничего случайного, что все мы части целого и что ощущение себя частью целого и делает нас целым, – такой человек никогда, ни при каких обстоятельствах не испытывает желания играть в Господа Бога. В такие игры стремятся играть лишь те, кто отрицает свою сущность. Но ей навязали эту роль, и теперь поздно идти на попятную.

– В этом сне вам приснится, что… доктор Хейбер – человек гуманный, что он не пытается вам навредить и будет с вами откровенен.

Она не знала, что говорить, как говорить, и понимала, что любые слова могут обернуться неприятностями.

– А еще вам приснится, что пришельцев на Луне больше нет, – второпях добавила она (хоть этот груз у него с плеч снять). – А утром вы проснетесь отдохнувшим, и все будет хорошо. Теперь же – спите!

Черт! Забыла сказать, чтобы он сперва лег на кровать.

Орр, как до половины набитая подушка, мягко подался вперед и вбок и большой теплой бездвижной массой улегся на полу.

Весил он не больше ста пятидесяти фунтов, но взгромоздить его на кровать – без малейшей помощи с его стороны – было не легче, чем мертвого слона. Чтобы не перевернуть раскладушку, ей пришлось сперва поднять его ноги, а потом уже за плечи затянуть наверх все тело. Само собой, внутрь спального мешка он не попал. Хезер вытащила мешок из-под него, опять едва не перевернув кровать, и укрыла им Орра, как одеялом. А он спал, спал без задних ног, не обращая внимания ни на что. Она запыхалась, вспотела и разозлилась. Он был безмятежен.

Она села за стол перевести дух. Потом задумалась, что делать дальше. Убрала объедки и сор, нагрела воды и вымыла тарелки из фольги, вилки, нож и чашки. Подкинула в печку дров. На полке она нашла несколько книг в мягких обложках: наверное, купил в Линкольн-Сити, чтобы как-то скоротать долгое бдение. Ни одного детектива. Вот черт! Хороший детектив сейчас бы не помешал. Нашла какой-то роман о России. Что интересно: когда подписали Космический пакт, американское правительство перестало делать вид, что между Иерусалимом и Филиппинами ничего нет (потому что, если есть, вдруг оно как-то навредит «Американскому Образу Жизни»?). И в последние несколько лет в магазинах снова появились японские игрушечные зонтики из бумаги, индийские благовония, русские книги и все прочее. Человеческое братство – новый образ жизни, как сказал президент Мердль.

В этом романе, фамилия автора которого заканчивалась на «-евский», действие разворачивалось в Чумные годы в маленькой кавказской деревне. Книга была невеселая, но чем-то она ее взволновала и зацепила, и Хезер с десяти вечера просидела над ней до половины третьего. Все это время Орр спал глубоким сном, почти не шевелясь, тихо и неглубоко дыша. Она отрывала глаза от кавказской деревушки и видела его лицо, позолоченное тусклым светом лампы, притененное и умиротворенное. Если ему снились сны, то мимолетные и тихие. Когда все в деревне умерли, кроме местного дурачка (чья абсолютная пассивность перед лицом неизбежного не раз напомнила ей о ее компаньоне), она попробовала выпить подогретого кофе, но на вкус он был как щелок. Она открыла дверь и постояла наполовину внутри, наполовину снаружи, слушая, как ручеек орет и вопит: «Вечная хвала! Вечная хвала!» Уму непостижимо, что он голосил так еще за сотни лет до ее рождения и не перестанет, пока горы не сдвинутся с места. А что самое странное – сейчас, поздно ночью, среди глубокой лесной тиши в этом грохоте слышалась посторонняя нотка, будто где-то далеко-далеко вверх по течению поют детские голоса – так сладко и так странно.

Стало зябко. Она захлопнула дверь и, оставив нерожденных детей дальше петь в ручье, вернулась в теплую комнату к спящему человеку. Попыталась почитать руководство для плотников-самоучек (Орр, видимо, собирался в домике что-то мастерить), но поняла, что сейчас заснет. Почему бы и нет, кстати? Ей-то зачем бодрствовать? Только куда лечь…

Надо было оставить Джорджа на полу. Он бы и не заметил. Так нечестно: у него и раскладушка, и спальный мешок. Она взяла мешок, взамен укрыв Орра его плащом и своим дождевиком. Джордж не пошевелился. Она ласково на него посмотрела и улеглась в спальном мешке на полу. Боже, ну и холодина! И так жестко. Лампу она не задула. А может, надо прикрутить фитиль? Вроде одно правильно, а другое нет: так говорили в коммуне. Но только что именно правильно, она забыла. Твою же мать! Как холодно.

Холодно, холодно. Жестко. Ярко. Слишком ярко. В окне сквозь маячащие и мерцающие тени деревьев рассвет. Бьет над кроватью. Вздрогнул пол. Холмы зашептались, им приснилось, что они падают в море. А из-за холмов, едва слышный и страшный, несется из далеких городов вой сирен – вой, вой, вой.

Она вскочила. Волки завыли о конце света.

Косые лучи заливали единственное окошко, делая неразличимым все, что оставалось в тени. Она пошарила руками в этом ярком мареве и поняла, что сновидец еще не проснулся и лежит лицом вниз.

– Джордж! Просыпайтесь! Ну же, вставайте, Джордж! Что-то случилось!

Он проснулся. Открыв глаза, улыбнулся ей.

– Что-то случилось… сирены. Что это?

Еще не отойдя от сна, он бесстрастно сказал:

– Они приземлились.

Как она сказала, так он и сделал. Она же сказала ему увидеть во сне, что на Луне пришельцев больше нет.

8

Небо и земля не обладают человеколюбием[9].

Лао-цзы. Дао дэ цзин

Во время Второй мировой войны на материковой части США прямому нападению подвергся только Орегон. Японцы запускали воздушные шары с зажигательными бомбами, рассчитывая поджечь лес на побережье. Во время первой Межзвездной войны на материковой части США вторжению подвергся только Орегон. Виноваты, наверное, местные политики. Исторически главной задачей сенатора от Орегона было взбесить всех остальных сенаторов – вот почему на хлеб штата никогда не намазывают военное масло. Никаких стратегических запасов в Орегоне не хранилось (разве что сено), не было ни ракетных установок, ни баз НАСА. Штат оказался явно беззащитным. Прикрывающие его баллистические ракеты системы противоинопланетной обороны находились в огромных подземных шахтах в Уолла-Уолле (штат Вашингтон) и Раунд-Вэлли (Калифорния). С территории штата Айдахо, чуть ли не целиком превращенного в авиабазу ВВС США, с диким ревом вылетели огромные сверхзвуковые «XXTT-9900» и, надрывая все барабанные перепонки от Бойсе до Сан-Вэлли, помчались на запад в поисках кораблей пришельцев, если вдруг те проскользнули за непроницаемый щит ПИО.

Но у пришельцев было устройство, позволяющее перехватить управление баллистическими ракетами. В итоге, развернувшись где-то посреди стратосферы, те попадали там и сям по всему Орегону. На сухих восточных склонах Каскадных гор разгорелись адские кострища. Огненный вал смел Голд-Бич и Даллес. Прямого попадания в Портленд не было, но одна ядерная боеголовка случайно ударила в гору Худ недалеко от старого кратера и разбудила спящий вулкан. Он моментально задымился, по земле пошли судороги, и к полудню первого дня инопланетного вторжения – оно пришлось как раз на первое апреля – на северо-западном склоне открылась трещина и началось мощное извержение. Потоки лавы подожгли обезлесевшие и лишенные снежного покрова склоны, угроза нависла над жителями Зигзага и Рододендрона. Над вулканом сформировался пепельный столб, и над Портлендом, что в сорока милях от горы, скоро повис плотный серый смог. С приходом вечера ветер переменился на южный, воздух у земли немного очистился и в сгустившихся на востоке тучах стали видны мрачные оранжевые всполохи вулкана. Небо, полное дождя и пепла, гудело от двигателей «девять тысяч девятисотых», тщетно рыскавших в поисках пришельцев. С восточного побережья и из стран-союзников летели все новые истребители и бомбардировщики – эти часто сбивали друг друга. Земля вздрагивала от землетрясений, разрывов бомб и падений самолетов. Один инопланетный корабль приземлился всего в восьми милях от города, и юго-западная окраина обратилась в пыль, когда реактивные бомбардировщики начали методично утюжить зону площадью одиннадцать квадратных миль, в которой якобы находились захватчики. На самом деле вскоре поступили сведения, что корабля там больше нет, но надо же было что-то делать. Как обычно бывает при авиаударах, бомбы падали по ошибке и на другие районы города. В центре не осталось целых окон: их мелкие осколки покрыли центральные улицы слоем в один-два дюйма. Беженцам из юго-западного Портленда пришлось здесь идти; женщины в туфлях на тонкой подошве, полных битого стекла, несли детей и плакали от боли.

Уильям Хейбер стоял перед огромным окном своего кабинета в Орегонском онейрологическом институте и смотрел на разгорающиеся и гаснущие языки пламени внизу у доков и на кровавую зарницу извержения. В окне сохранилось стекло; рядом с парком Вашингтона еще ничего не приземлилось и не взорвалось, а сотрясения земли, из-за которых по берегам рек раскололись целые здания, здесь, на холмах, пока не натворили больших бед – только потрясли оконные рамы. Доносился еле слышный рев слонов из зоопарка. Иногда на севере появлялись странные фиолетовые отсветы – вроде бы над тем местом, где Уилламетт впадает в Колумбию, но в этих мутных, пепельных сумерках толком не разберешь. Обширные куски города остались без электричества и выглядели черными; другие слегка мерцали, хотя фонари не зажигали.

В здании института больше никого не было.

Весь этот день Хейбер пытался найти Джорджа Орра. Когда поиски не увенчались успехом, а продолжать их в условиях всеобщей истерики и распадающегося на глазах города стало невозможно, он пришел в институт. Идти в основном пришлось пешком, и это его сильно расстроило. Разумеется, у человека такого статуса, с таким плотным графиком был электромобиль. Но аккумулятор разрядился, а из-за толп на улицах пробиться к станции подзарядки не удалось. Хейбер был вынужден продолжить путь пешком: идти против потока, проталкиваться сквозь людей, смотреть им в лица. Настроение испортилось. Он не любил толпу. Но толпы схлынули, и дальше он шел один через огромный парк – лужайки, рощицы, заросли деревьев, – и это было куда хуже.

Хейбер привык считать себя волком-одиночкой. Он никогда не задумывался о женитьбе, не заводил близких знакомств и проводил напряженные исследования в то время, когда другие спят, – он не хотел обременений. Его половая жизнь сводилась почти исключительно к однократным встречам – с полупрофессионалами, иногда женщинами, иногда молодыми мужчинами. Он знал, в какой пойти бар, кинотеатр или сауну. Получал, что хотел, и быстро исчезал, пока ни у него, ни у партнера не успела возникнуть привязанность. Хейбер ценил свою независимость, свободу воли.

Но сейчас, оставшись один – один в огромном равнодушном парке, – он почувствовал себя ужасно и поспешил, почти побежал в институт, потому что больше идти было некуда. Здание встретило его молчанием и пустотой.

У мисс Крауч в ящике стола лежал транзисторный приемник. Он включил его на малую громкость, чтобы следить за новостями, да и просто слышать человеческий голос.

В институте было все необходимое: кровать (даже десятки кроватей), еда, автоматы с сэндвичами и газировкой для ночной смены в лабораториях сна. Но есть не хотелось. Он чувствовал не голод, а какую-то апатию. Он послушал радио, но оно его послушать не могло. Он остался совсем один, и в одиночестве все казалось не совсем реальным. Нужен был другой человек, хоть кто-нибудь, с кем можно было бы поговорить, кому можно рассказать о своих чувствах и так понять, чувствует ли он что-нибудь. Ужас одиночества едва не выгнал его на улицу обратно в толпу, но апатия пересилила страх. Он пребывал в бездействии, а за окном сгущалась тьма.

Красноватое свечение над вулканом то разрасталось до чудовищных размеров, то снова бледнело. Что-то массивное ударило по юго-западному краю города; из окна кабинета было не разглядеть, но вскоре подбрюшье туч окрасилось синеватым светом, исходящим, судя по всему, оттуда. Хейбер вышел в коридор посмотреть из другого окна и взял с собой радио. По лестнице тем временем поднимались люди, но он их шагов не слышал. И некоторое время просто молча их разглядывал.

– Доктор Хейбер, – сказал один из них.

Это был Орр.

– А, явились! – сердито сказал Хейбер. – Где вас весь день носило? Заходите.

Орр шел по лестнице прихрамывая, левая сторона лица у него распухла и была в крови, губа рассечена, передний зуб наполовину обломан. С ним была женщина, менее пострадавшая, но более изможденная – шла на дрожащих ногах, смотрела в одну точку. В кабинете Орр усадил ее на диван.

– Ушиб головы? – громко, тоном врача спросил Хейбер.

– Нет. Просто день тяжелый.

– Я ничего, – пробормотала женщина, ее била легкая дрожь.

Орр быстро метнулся на помощь, снял с нее отвратительно грязные туфли, укрыл лежавшим в ногах кушетки пледом из верблюжьей шерсти. Хейберу стало интересно, кто она, но он тут же прогнал эту мысль. К нему возвращалась обычная хватка.

– Пусть отдохнет здесь. Все будет хорошо. А вы давайте, приведите себя в порядок. Весь день вас ищу. Вы где были?

– Пытались вернуться в город. Видимо, попали в район военной операции. На дорогу прямо перед машиной упала бомба. Машину подбросило, кажется, я перевернулся. Хезер ехала за мной, вовремя затормозила, у нее машина не пострадала. На ней и добрались. Но пришлось ехать по Сансет, потому что Девяносто девятое было все разворочено. А около птичьего заповедника дорога перекрыта, так что дальше через парк шли пешком.

– Откуда ехали-то?

Хейбер тем временем зашел в туалет (в кабинете был отдельный), включил горячую воду и теперь протягивал Орру курящееся паром полотенце промокнуть лицо.

– С Берегового хребта. У меня там домик.

– Что с ногой?

– Ушиб, наверное, когда машина перевернулась. Слушайте, они уже в городе?

– Если военные знают, то не говорят. Сообщают только, что, когда утром приземлились большие корабли, они разделились на маленькие мобильные аппараты типа вертолетов и рассредоточились. Разлетелись по всей западной части штата. Говорят, движутся медленно, но не было ни слова о том, удается ли их сбивать.

– Мы один такой видели. – Вынырнувшее из полотенца лицо Орра было покрыто фиолетовыми синяками, но без крови и грязи уже не так пугало. – Судя по всему, их аппарат. Небольшой такой, серебристый, футах в тридцати над землей, над лугом около Норт-Плейнс. Двигался как будто скачками. На земную технику совсем не похоже. А пришельцы с нами воюют? Самолеты сбивают?

– По радио не сообщают. Говорили только о потерях среди мирного населения. Ладно, давайте напою вас кофе, и вы поедите. А потом придется, черт возьми, посреди этого ада проводить сеанс терапии: надо же покончить с идиотизмом, который вы тут устроили.

Он подготовил шприц с тиопенталом натрия, взял руку Орра и сделал ему укол без малейшего предупреждения или извинения.

– Я затем и пришел. Но не знаю…

– Получится ли у вас? Конечно. Так! – Орр опять хлопотал над женщиной. – Все в порядке. Она заснула, не трогайте ее, ей надо поспать.

Они с Орром спустились вниз, где стояли автоматы с едой, и Хейбер купил ему сэндвич с ростбифом, сэндвич с яйцом и помидором, два яблока, четыре шоколадных батончика и два стаканчика кофе. Они сели за стол в лаборатории сна номер один, смахнув со стола пасьянс, который кто-то начал было раскладывать утром, но бросил, когда завыли сирены.

– Так, ешьте. Если думаете, что исправить это безобразие вам не по силам, ошибаетесь. Я тут доработал «Усилитель» – он вам поможет. Я выделил модель, схему сигналов вашего мозга в фазе действенного сна. Правда, я весь месяц дурака валял: искал некую омега-волну. Нет такой. У вас просто особая конфигурация других волн. И за последние два дня, пока не началось черт знает что, я наконец ее нащупал и все настроил. Весь цикл занимает девяносто семь секунд. Вы, конечно, ничего не понимаете, хотя это ваш несчастный мозг такие штуки вытворяет. Сформулируем так: когда вам снятся действенные сны, весь ваш мозг производит сложную синхронизированную систему излучений, которая продолжается девяносто семь секунд, а потом запускается заново. Это такой контрапункт, который по сравнению с энцефалограммой обычного быстрого сна выглядит как Большая фуга Бетховена по сравнению с «У Мэри был барашек». Он невероятно сложный, но упорядоченный и повторяется регулярно. Следовательно, я могу вам его воспроизвести напрямую и в более мощной форме. «Усилитель» готов, ждет вас; наконец-то он действительно точно настроен на ваш мозг. Когда пойдут сны, будут такие, что закачаешься! Вы закончите это дурацкое вторжение, перенесете нас в другой континуум, и мы начнем с нуля. Это же так у вас устроено, понимаете? Вы не меняете отдельные факты, отдельные жизни – вы смещаете весь континуум.

– Как приятно, что можно с вами об этом говорить, – так или примерно так ответил Орр: несмотря на разбитую губу и обломанный зуб, он умял сэндвичи с невероятной скоростью и теперь поглощал шоколадный батончик. В его словах прозвучало что-то вроде иронии, но Хейбер был слишком занят, чтобы обращать внимание.

– Слушайте, это вторжение случилось само? Или из-за того, что вы не пришли на прием?

– Мне такой сон приснился.

– Вы себе позволили бесконтрольный действенный сон?!

Хейбер выговорил эти слова с нажимом, не скрывая раздражения. Зря он этого Орра так щадил, так оберегал. Из-за его безответственности погибло столько ни в чем не повинных людей, город разгромлен, на улицах паника. Пускай отвечает за свои поступки.

– Да я не… – начал было Орр, но прогремел чудовищный взрыв.

Здание дернулось, зазвенело, затрещало; подскочило оборудование, стоящее вдоль рядов пустых кроватей; в стаканчиках булькнул кофе.

– Это вулкан или бомба? – поинтересовался Орр, и Хейбер, которого эта канонада, само собой, не могла не тревожить, заметил, что Орр особой тревоги не выказывает.

Реагировал он совершенно противоестественно. В пятницу из-за какого-то этического нюанса с ним чуть не случился припадок, а сегодня, в среду, вокруг настоящий армагеддон, а он тих и спокоен. Кажется, за себя он вообще не боится. А должен бы. Если Хейбер боится, то и Орр должен бояться. Значит, подавляет в себе страх. А может, вдруг пришло в голову Хейберу, если это вторжение привиделось ему во сне, происходящее всего лишь сон?

А если и правда?

Чей?

– Вернемся наверх, – сказал Хейбер, вставая из-за стола.

Он чувствовал нарастающее нетерпение и раздражение. Все это, конечно, увлекательно, но уже чересчур.

– А что за женщина с вами?

– Это мисс Лелаш. – Орр странно на него посмотрел. – Юрист. Она была здесь в пятницу.

– И как она оказалась с вами?

– Она меня разыскивала, приехала за мной в лес.

– Потом объясните, – сказал Хейбер.

Времени для подробностей не оставалось. Надо отсюда сваливать, из этого горящего, взрывающегося мира.

Не успели они войти в кабинет, как с пронзительным, певучим звуком в панорамном двойном окне разлетелось стекло и из комнаты наружу начало высасывать воздух. Обоих мужчин потащило к окну, будто к трубе огромного пылесоса. Все стало белым – абсолютно все. Они оба упали.

Ни тот ни другой не услышали ни звука.

Когда зрение к Хейберу вернулось, он схватился за край письменного стола и встал на ноги. Орр был уже рядом с кушеткой и успокаивал свою ошарашенную спутницу. В кабинете было холодно: влажный весенний воздух, врывавшийся в пустые окна, был зябким и пах дымом, горелой изоляцией, озоном, серой и смертью.

– Наверное, надо спуститься в подвал? – сказала мисс Лелаш довольно рассудительно, хотя вся дрожала.

– Идите, – ответил Хейбер. – Мы пока здесь.

– Здесь?

– Здесь «Усилитель». Это не переносной телевизор, его нельзя просто воткнуть в другую розетку! Спускайтесь в подвал; придем, как только освободимся.

– Вы что, положите его спать?

Пока она задавала этот вопрос, деревья на склонах холма вдруг превратились в яркие шары желтого пламени. Извержение горы Худ померкло в сравнении с тем, что происходило прямо под носом; тем временем землю уже несколько минут легко потряхивало, будто ее разбил планетарный тремор, в унисон с которым у людей подрагивали руки и мысли.

– Твою ж мать! Конечно положу. Давайте. Идите в подвал, мне кушетка нужна. Джордж, ложитесь… Слушайте, вы. Там, в подвале, сразу за комнатой уборщицы, увидите дверь с надписью «Аварийный генератор». Зайдите туда, найдите рубильник, возьмитесь за него. Если свет пропадет, включите. Надо будет сильно нажать снизу вверх. Все, идите!

Она встала и пошла. При этом улыбаясь и не переставая дрожать. Проходя мимо Орра, она на секунду взяла его за руку и сказала:

– Приятных снов, Джордж.

– Не волнуйтесь, – ответил Орр. – Все хорошо.

– Тише! – рявкнул Хейбер.

Он включил гипнопленку, которую сам записал, но Орр не обращал на нее внимания, а за грохотом взрывов и ревом пламени расслышать что-то было трудно.

– Закройте глаза! – скомандовал Хейбер, положил руку Орру на горло и прибавил громкость.

– …ПРИЯТНО, – загрохотал его собственный голос. – ВАМ УДОБНО, ВЫ РАССЛАБЛЕНЫ. ТЕПЕРЬ ВЫ ВОЙДЕТЕ В…

Здание подпрыгнуло, как юный барашек, и скособочилось. В грязновато-алом мареве за зияющим оконным проемом появился какой-то объект, крупный, яйцевидной формы, и заскакал по воздуху прямо к окну.

– Надо сматываться! – перекрывая собственный голос, заорал Хейбер и вдруг понял, что Орр уже под гипнозом.

Он выключил пленку и наклонился к его уху.

– Остановите вторжение! – прокричал он. – Мир! Мир! Пусть вам приснится, что мы со всеми в мире. А теперь – спите! Антверпен! – И врубил «Усилитель».

Но времени посмотреть на ЭЭГ уже не было. Яйцевидный объект завис прямо перед окном. Его тупая морда, которую зарево пожара окрашивало самыми неестественными цветами, нацелилась на Хейбера. Он сжался и присел рядом с кушеткой, чувствуя себя страшно мягким и уязвимым, обхватил «Усилитель», постарался загородить его своей непрочной плотью. Вывернул шею назад, чтобы посмотреть на корабль пришельцев. Тот подобрался ближе. Его гладкий конец, сделанный будто из серебристой стали с маслянистой поверхностью, по которой шли фиолетовые кляксы и разводы, заполнил весь оконный проем. Раздался хруст и визг металла: корабль вдвинулся внутрь. Хейбер в голос всхлипнул от ужаса, но так и остался в распластанной позе между пришельцами и «Усилителем».

Морда, замерев, испустила длинное узкое щупальце, которое начало исследовать пространство комнаты. Его конец, словно кобра, взвивался и изгибался в разные стороны, пока наконец не направился в сторону Хейбера. Примерно в десяти футах щупальце остановилось и, нацелившись на него, несколько секунд провисело в воздухе. Затем с шуршаньем и щелчком, как строительная рулетка, втянулось назад, а в корабле что-то загудело. Металлический подоконник заскрежетал и прогнулся. Морда корабля отвинтилась и упала на пол. Из темного проема за ней что-то показалось.

Замерев от ужаса, Хейбер увидел, что это гигантская черепаха – как будто морская черепаха, вставшая на задние лапы. Затем он понял, что на ней какой-то аморфный громоздкий зеленоватый костюм типа бронированного скафандра.

Некоторое время черепаха постояла у стола Хейбера не шевелясь. Очень медленно она подняла левую руку и направила на него металлический по виду прибор с отверстием на конце.

Ему в лицо глядела смерть.

Из локтевого сустава раздался монотонный, лишенный выражения голос:

– Не делай другому того, чего не желаешь себе.

Хейбер ошеломленно глядел на пришельца, сердце его затрепетало.

Вновь поднялась огромная, тяжелая металлическая рука.

– Мы прибыли с миром, – проговорил локоть на одной ноте. – Пожалуйста, уведомите остальных, что мы прибыли с миром. У нас нет оружия. Беспочвенный страх приводит к великому саморазрушению. Пожалуйста, прекратите разрушать себя и других. У нас нет оружия. Мы неагрессивная небоевая раса.

– Я… я… я не могу давать приказы ВВС, – заикаясь, проговорил Хейбер.

– С людьми в летающих аппаратах мы в настоящий момент устанавливаем связь, – сказал локоть существа. – Это военный объект.

Догадавшись, что последняя фраза на самом деле вопрос, Хейбер ответил:

– Нет, ничего общего…

– Тогда простите, пожалуйста, за непрошеное вторжение. – Чудище в броне слегка загудело, будто раздумывая. – Что это устройство? – сказало оно, показывая правым локтевым суставом на аппарат, присоединенный к голове спящего.

– Электроэнцефалограф. Устройство, которое записывает электрические сигналы мозга…

– Достойно, – сказал пришелец и сделал шажок в сторону кровати, как будто желая, но не решаясь посмотреть. – Данный человек-особь – яхклу. Это, возможно, что́ записывает устройство. Все представители вашего вида – яхклу?

– Я н-не… не знаю, что это значит. Вы не могли бы описать…

Пришелец немного погудел, поднял левый локоть к голове (он еле дотянулся до уровня огромных, одетых черепаховым панцирем плеч) и сказал:

– Пожалуйста, простите. Некоммуницируемо коммуникационной машиной, изобретена спешно в очень недавнем прошлом. Пожалуйста, простите. Необходимо, чтобы мы все в очень близком будущем быстро связаться с другими ответственными человек-особями, которые занимаются паникой и способны уничтожить себя и других. Большое спасибо. – И он заполз обратно в нос корабля.

Хейбер проследил глазами за тем, как его огромные круглые подошвы исчезают в темном проеме.

Носовой конус подпрыгнул с пола и аккуратно завинтился на место. Хейбер явственно осознал, что принцип действия тут не механический, а временной: люк повторяет свои предыдущие действия в обратной последовательности, точь-в-точь как пущенный задом наперед фильм. Инопланетный корабль, встряхнув кабинет и с диким грохотом вырвав из стены остатки оконной рамы, сдал назад и исчез в ядовито расцвеченном тумане.

Крещендо взрывов, понял вдруг Хейбер, прекратилось. Было даже довольно-таки тихо. Все немного подрагивало, но не от бомб, а от вулкана. Издалека, из-за реки, доносились печальные всхлипы сирен.

Джордж Орр неподвижно лежал на кушетке, дыхание его было неровным, порезы и синяки на распухшем лице выглядели на белой коже отталкивающе. Сквозь уничтоженное окно вместе с холодным воздухом, от которого перехватывало дыхание, в кабинет по-прежнему летел дым и пепел. Ничего не изменилось. Он ничего не переделал. А сделал ли уже хоть что-то? Под закрытыми веками дрогнули глаза. Он все еще видел сны – перестать их видеть он и не мог, пока «Усилитель» перекрывает сигналы его мозга. Почему он не сменил континуумы? Почему не переместил их в мирную реальность, как ему сказал Хейбер? Гипнотическое внушение оказалось недостаточно понятным или сильным. Надо начать заново. Хейбер отключил «Усилитель» и трижды произнес имя Орра.

– Не вставайте, вы еще подключены к «Усилителю». Что вам приснилось?

Не до конца проснувшийся Орр заговорил хрипло и медленно:

– Этот… один пришелец был здесь. Прямо тут. В кабинете. Через окно. Он вылез из носа своего прыгающего корабля. Вы с ним говорили.

– Но это не сон! Это было на самом деле. Черт! Надо все заново. Тот взрыв пару минут назад был, наверно, ядерный. Нужно срочно в другой континуум – мы сейчас от радиации все помрем…

– Да нет, – сказал Орр, садясь на диване и смахивая с головы электроды, словно дохлых вшей. – Конечно, это произошло на самом деле. Действенный сон и есть реальность, доктор Хейбер.

Хейбер уставился на него.

– Видимо, «Усилитель» сделал ваше восприятие более непосредственным, – продолжал Орр с удивительным хладнокровием; он ненадолго задумался. – Слушайте, вы не могли бы позвонить в Вашингтон?

– Зачем?

– Ну, знаменитого ученого, который находится прямо в центре событий, может, послушают. Им будут нужны объяснения. Вы знаете кого-нибудь в правительстве? Может, позвоните министру ЗОС? Скажете ему, что все это недоразумение, что пришельцы не вторгаются и не нападают. Они просто, пока не приземлились, не поняли, что люди общаются при помощи речи. Они даже не знали, что мы с ними воюем… Хорошо бы вы дозвонились до кого-то, кого послушает президент. Чем скорее Вашингтон прекратит военную операцию, тем меньше людей погибнет. Жертвы только среди мирного населения. Пришельцы не нападают на военных, они даже не вооружены, и у меня такое впечатление, что в этих своих костюмах они неуязвимы. Но если ВВС не остановить, они разнесут весь город. Попробуйте, доктор Хейбер. Вас они, наверно, послушают.

Хейбер почувствовал, что Орр прав. Логики в этом никакой не было, разве что логика сумасшедшего, но дела это не меняло – вот его шанс. Орр говорил с непререкаемой убежденностью сновидения, в котором нет свободы воли, а только – делай то-то, ты должен сделать то-то, это необходимо сделать.

И почему такой дар достался глупцу, безвольной пародии на мужчину? Почему Орр так уверен в себе и настолько прав, тогда как сильный, активный, волевой мужчина оказался бессилен и вынужден пользоваться слабым инструментом и даже подчиняться ему? Такие мысли пришли ему в голову, причем не впервые, но, даже не успев их додумать, он уже направился к столу, к телефону. Он сел за стол и набрал прямой номер главного управления ЗОС в Вашингтоне. Сотрудницы Федерального телефонного коммутатора в Юте соединили сразу же.

Дожидаясь, пока ответит министр здравоохранения, образования и социального обеспечения, которого он неплохо знал, Хейер спросил:

– Почему вы просто не перенесли нас в другой континуум, где ничего такого никогда не происходило? Было бы гораздо проще. И никто бы не погиб. Почему просто не избавились от пришельцев?

– Я не выбираю, – ответил Орр. – Неужели вы до сих пор не поняли? Я выполняю.

– Да, выполняете мои гипнотические установки, но никогда до конца, никогда прямым и простым способом…

– Я не об этом, – начал Орр, но тут трубку взял личный секретарь Рэнтоу.

Пока Хейбер разговаривал, Орр выскользнул за дверь и пошел вниз – явно к женщине. Ну и пусть. Говоря с секретарем, а затем с министром, Хейбер понемногу уверился, что все теперь наладится, что пришельцы совершенно не проявляют агрессии, что он сейчас в этом убедит Рэнтоу, а через него – президента и его генералов. В Орре необходимости больше нет. Хейбер понял, что́ необходимо сделать, и сам теперь вытащит страну из этой передряги.

9

Кто во сне пьет вино, проснувшись, льет слезы[10].

Чжуан-цзы, глава II

Стояла третья неделя апреля. На прошлой неделе Орр договорился в четверг пообедать с Хезер Лелаш в кафе «У Дейва», но не успел выйти с работы, как понял, что не получится.

У него в голове накопилось столько противоречивых воспоминаний, столько разных клубков жизненной нити претендовали на путеводность, что он почти бросил попытки что-то припомнить. Просто принимал все, как есть. Жил почти как маленький ребенок – в мире наглядных явлений. Не удивлялся ничему и удивлялся всему.

Его кабинет располагался на третьем этаже Бюро гражданского планирования. Его должность превосходила по статусу все предыдущие – он отвечал за парковый сектор в юго-восточных пригородах в комиссии по городскому планированию. Работа ему не нравилась, и никогда не нравилась. Раньше ему всегда удавалось так или иначе оставаться в роли чертежника, но в понедельник, выполняя какой-то заказ Хейбера, он во сне так основательно перестроил всю социальную систему и перетасовал распределение федеральных и местных полномочий, что сам оказался чиновником городской администрации. Ни в одной из своих жизней ему не удавалось найти работу по душе; лучше всего у него получался дизайн – поиск наилучшей, наиболее подходящей формы реализации для той или иной вещи, – однако большого спроса на этот талант ни в одном из прошлых миров не наблюдалось. Но эта должность, которую он занимал и с трудом выносил (теперь уже) пять лет, была вообще не по его части. Это его беспокоило.

До этой недели между всеми мирами, порожденными в его снах, была некая преемственность, существенная связь. Он каждый раз оказывался чертежником и жил на Корбетт-авеню. Даже в той жизни, которая оборвалась на бетонных ступенях выгоревшего дома в умирающем городе уничтоженного мира, – даже там до последнего, пока еще были рабочие места и жилища, эти два слагаемых оставались непреложными. И во всех следующих снах, или жизнях, сохранялись многие другие, более серьезные признаки. Он немного улучшил местный климат, но не принципиально, и парниковый эффект, наследие середины прошлого века, никуда не делся. География оставалась абсолютно стабильной: континенты держались на своих местах. То же самое относилось к государственным границам, человеческой натуре и так далее. Если Хейбер и предлагал вообразить во сне более благородное человечество, то, надо думать, у Орра ничего не вышло.

Но Хейбер нащупал способ управлять его снами эффективнее. За последние два сеанса все изменилось довольно радикально. Орр сохранил за собой ту же квартиру на Корбетт-авеню, те же три комнаты с еле уловимым запахом управдомовой марихуаны, но теперь он работал чиновником в огромном здании в центре города, а сам центр изменился до неузнаваемости. Он оброс небоскребами и стал почти таким же внушительным, как в той реальности, где не было Краха, но при этом укрепился и похорошел. Дела теперь велись совсем иначе.

Занятно, что президентом США по-прежнему оставался Альберт М. Мердль. Видимо, он такая же константа, как очертания континентов. Но Соединенные Штаты стали совсем не те, что раньше, и остальные страны тоже значительно поменялись.

В Портленде теперь размещался Центр мирового планирования – главный орган наднациональной Федерации Народов. Портленд стал, как писали на сувенирных открытках, столицей мира. Население города выросло до двух миллионов человек. Весь центр был застроен гигантскими зданиями ЦМП, самым старым из которых было не больше двенадцати лет, при этом все они отличались превосходной планировкой и стояли в окружении скверов и бульваров. По бульварам сновали тысячи людей, в основном сотрудники Феднара и ЦМП; группы туристов из Улан-Батора и Сантьяго ходили, запрокинув головы и слушая в наушниках-кнопках речь аудиогида. Зрелище было яркое и внушительное: огромные красивые здания, подстриженные газоны, толпы хорошо одетых людей. На взгляд Джорджа Орра, все это выглядело довольно футуристически.

Само собой, кафе «У Дейва» он не нашел. Даже Энкени-стрит не обнаружил. По своим другим жизням он помнил эту улицу в таких подробностях, что, пока не дошел до места, никак не хотел поверить своей нынешней памяти, в которой никакой Энкени-стрит не было. На ее месте от газонов и рододендронов поднималось к облакам здание Координационного управления по научно-исследовательским и опытно-конструкторским работам. «Пендлтон-билдинг» он даже и искать не стал. Моррисон-стрит на месте – ее недавно превратили в бульвар, высадив посередине апельсиновые деревья, – но никаких зданий в стиле инков на ней нет. И никогда не было.

Он не помнил, как точно называется контора Хезер: не то «Форман, Эссербек и Ратти», не то «Форман, Эссербек, Гудхью и Ратти». Он зашел в телефонную будку и поискал номер. В телефонной книге ничего похожего не нашлось, но обнаружился некий адвокат П. Эссербек. Он позвонил – мисс Лелаш у них не работает. В конце концов собрался с духом и поискал в книге «Лелаш». Никого с такой фамилией нет.

Может, она все-таки существует, но живет с другой фамилией, подумал он. Может, ее мать сменила фамилию, когда муж уехал в Африку? Или сама Хезер, когда овдовела, сохранила фамилию мужа? Но он понятия не имел, как его звали. Может, она и не брала никогда его фамилию; многие женщины после свадьбы больше фамилию не меняли, считая такую традицию пережитком времен женского бесправия. Но что толку в этих рассуждениях? Вполне вероятно, что никакой Хезер Лелаш и вовсе нет, что – в этот раз – она никогда и не появлялась на свет.

Осознав вероятность такого сценария, Орр осознал и кое-что другое. Вот если она меня разыскивает и сейчас появится, подумал он, узнаю ли я ее? У нее была коричневая кожа. Чистого медово-темного оттенка, как у балтийского янтаря или крепкого цейлонского чая. Но коричневых прохожих на улице не было. Как и черных, белых, желтых или красных. В Центр мирового планирования – по работе или чтобы поглазеть на него – люди приезжали со всех концов света: из Таиланда, Аргентины, Ганы, Китая, Ирландии, Тасмании, Ливана, Эфиопии, Вьетнама, Гондураса и Лихтенштейна. Но все были одеты одинаково: в одинаковые брюки, форменные куртки и дождевики, – а под ними все были одного цвета. Серого.

Доктор Хейбер был страшно доволен. Это произошло в субботу, когда у них состоялся первый сеанс за неделю. Одобрительно посмеиваясь, он пять минут изучал себя в зеркале в туалете, перед этим долго разглядывал Орра.

– Наконец-то практичное решение! Все-таки, Джордж, начинает ваш мозг прислушиваться. Знаете, какую тему я вам подсказал?

В последнее время Хейбер открыто рассказывал Орру о своих методах и планах на его сны. Правда, это не особенно помогало.

Орр посмотрел на свои серые руки с короткими серыми ногтями:

– Видимо, вы хотели прекратить конфликты из-за цвета кожи. Покончить с расовым вопросом.

– Именно! Я, правда, представлял себе некое политическое и этическое решение. Но ваш первичный психический процесс пошел, как обычно, по короткому пути. Обычно ваш короткий путь оборачивается коротким замыканием, но в этот раз все прямо в точку. Найдено решение биологическое и окончательное. Расизма нет и не было никогда! Мы с вами, Джордж, единственные люди на земле, кто знает, что он был. Представляете? В Индии никогда не было никаких неприкасаемых, в Алабаме никого никогда не линчевали, в Йоханнесбурге не было никакой резни! Войну мы переросли, а конфликтов на расовой почве просто нет в природе! Никто за всю историю человечества ни разу не страдал из-за цвета кожи. Джордж, вы делаете успехи! Хоть вам и не хочется, а вы станете величайшим благодетелем человечества. Сколько сил и времени люди потратили на то, чтобы избавиться от страдания с помощью религии, а тут появляетесь вы, и сразу ясно, что Будда, Христос и прочие – жалкие фокусники, и ничего больше. Они пытались от зла убежать, а мы его выкорчевываем, уничтожаем по частям!

Орру от победных реляций Хейбера стало не по себе, и он перестал слушать. Вместо этого покопался в своей памяти и не нашел там воспоминаний ни о речи, произнесенной после битвы при Геттисберге, ни о человеке по имени Мартин Лютер Кинг. Но это показалось малой ценой за то, чтобы задним числом избавиться от всех расовых предрассудков, и он тогда ничего не сказал.

Но сейчас чувствовать, что ты никогда в жизни не знал женщину с коричневой кожей, с коричневой кожей и вьющимися черными жесткими волосами, остриженными так коротко, что изящные линии черепа под ними напоминают изгиб бронзовой вазы, – нет, так нельзя. Невыносимо. Что у каждого человека на планете цвет тела теперь, как у военного корабля, – нет!

Вот почему ее здесь нет, подумал он. Родиться серой она не могла. Ее цвет, этот оттенок коричневого, не случайность, а существенная черта. Ее раздражительность, робость, нахальство, нежность – все это элементы ее сложной натуры, сложной смеси, темной и прозрачной до донышка, как балтийский янтарь. В мире серых людей ей не было места. Она просто не родилась.

В отличие от него. Он-то мог родиться в любом мире, человек без характера. Комок глины. Кусок дерева, нетронутый резцом. Родился и доктор Хейбер. Этого ничто не остановит. Он от реинкарнаций только набирает силу.

В тот ужасный день по дороге из леса в разбомбленный Портленд, когда на задыхающемся паровом «фордике» они тряслись по ухабистому проселку, Хезер рассказала, что, как они и договаривались, она во время гипноза предложила Хейбера во сне подправить. И с тех пор он хотя бы откровенно говорил с Орром о своих манипуляциях. Хотя «откровенно» – не то слово: Хейбер для этого слишком сложно устроен. Можно снимать с луковицы слой за слоем, но ничего под ними, кроме того же лука, не найдешь.

Это отслоение стало в нем единственной реальной переменой, да и та, может, случилась не столько благодаря сну, сколько под воздействием обстоятельств. Он до такой степени уверовал в себя, что больше не было нужды скрывать свои мотивы и обманывать Орра – зачем, если можно просто заставить? Сбежать от него стало еще труднее. «Добровольное терапевтическое лечение» переименовали в «контролируемое индивидуальное соцобеспечение», но юридический смысл не изменился, и ни одному адвокату и в голову бы не пришло поддержать иск пациента к Уильяму Хейберу. Он был человек серьезный, даже очень, – он теперь возглавлял НИПОЧ, жизненно важный орган Центра мирового планирования, где принимали эпохальные решения. Ему всегда хотелось получить власть, чтобы делать добро. Он ее получил.

И в этом смысле он вполне остался самим собой, тем добродушно-отстраненным человеком, которого Орр впервые увидел в непритязательном кабинетике в Уилламеттской восточной башне под фотографией горы Худ. Хейбер не изменился, просто вырос.

Сущность воли к власти как раз в том и состоит, что она должна расти. Чувство достигнутого результата ее истощает. Чтобы не угаснуть, воля к власти с каждым свершением должна возрастать, каждое свершение должно становиться лишь очередным шагом на пути. Чем безграничнее власть, тем безграничнее жажда заполучить еще. А поскольку у власти, которую давали Хейберу сны Орра, не было видимых границ, не видно было конца и края у его стремления изменить мир к лучшему.

Проходящий мимо по бульвару Моррисон пришелец слегка его толкнул и без выражения извинился из приподнятого левого локтя. Инопланетяне быстро поняли, что наставлять предметы на людей не надо: они от этого нервничают. Орр посмотрел с удивлением: за время после Первоапрельского кризиса он почти о них забыл.

При нынешнем положении вещей – Хейбер теперь называл это континуумом – прибытие инопланетян, припомнил Орр, не привело к такой катастрофе для Орегона, ВВС и НАСА. На этот раз они не изобретали свои переводческие компьютеры в спешке под градом бомб и напалма, а привезли их с собой с Луны, причем перед посадкой покружили над Землей, передали сообщение о своих мирных намерениях, извинились за случившуюся по недоразумению войну в космосе и попросили указаний. Люди, конечно, всполошились, но обошлось без паники. Было почти трогательно слышать на всех радиочастотах и телеканалах бесстрастный голос, который повторял, что разрушение Лунного купола и русской орбитальной станции – непредвиденный результат их неудачной попытки установить контакт и что боевые ракеты земного космофлота они приняли за наши неудачные попытки установить контакт, что они искренне просят прощения и что теперь, наконец-то освоив средства человеческой коммуникации, такие как речь, они хотели бы загладить вину.

ЦМП, учрежденный в Портленде по окончании Чумных лет, взял общение с ними на себя и сделал все так, чтобы ни население, ни генералы не волновались. Все это, как вдруг понял Орр, случилось не первого апреля, пару недель назад, а в феврале прошлого года, то есть более года тому назад. Пришельцам разрешили приземлиться, с ними был установлен приемлемый уровень отношений, и в конце концов им позволили покидать тщательно охраняемую зону посадки недалеко от горы Стинс в орегонской пустыне и жить среди землян. Несколько из них теперь мирно сосуществовали с учеными из Феднара в заново отстроенном Лунном куполе, а еще пара тысяч разгуливали по Земле. Собственно, этим их количество и ограничивалось, по крайней мере количество тех, кто прилетел. Широкой публике такие подробности выдавались очень скупо. Прилетев с планеты с метановой атмосферой в системе Альдебарана, они на Земле и на Луне были вынуждены постоянно ходить в своих диковинных черепаховидных костюмах, но их это вроде не беспокоило. Как они выглядели без костюмов, Орр толком не представлял. Снять скафандр они не могли, а картинок не рисовали. В целом их общение с людьми, сводившееся к испусканию речи из левого локтя и приему звуковых сигналов, было довольно ограниченным. Он даже не был уверен, что они зрячие, что у них есть орган, отвечающий за восприятие видимого спектра. Во взаимодействии с ними существовали огромные пробелы, не позволяющие прийти к пониманию – как с дельфинами, только все гораздо сложнее. Но когда ЦМП подтвердил их неагрессивность и поскольку их численность и запросы явно отличались скромностью, земляне приняли их в свое общество даже не без энтузиазма. Было приятно видеть кого-то непохожего на тебя. Судя по всему, они собирались обосноваться надолго, если разрешат. Некоторые уже открыли свое дело: похоже, принципы организации труда и торговли они освоили не хуже, чем космические перелеты, а превосходными познаниями в этой последней области они сразу же поделились с земными учеными. Правда, они пока толком не объяснили, на что рассчитывают взамен, зачем прилетели. Такое впечатление, что им здесь просто понравилось. И когда они показали себя мирными, законопослушными, работящими жителями Земли, разговоры об «инопланетянах-захватчиках» и «вражеских лазутчиках» стали уделом параноидальных политиков, отживающих свой век националистических кружков и тех людей, что общаются с настоящими гуманоидами с летающих тарелок.

Единственное, что напоминало о том ужасном первоапрельском дне, – это то, что Худ вновь стала активным вулканом. Правда, никакие бомбы в нее не попадали, потому что в этот раз обошлось без бомб. Просто гора проснулась. Сейчас от нее к северу тянулся длинный серовато-коричневый шлейф дыма. Зигзаг и Рододендрон разделили судьбу Помпей и Геркуланума. Недавно прямо в черте города, рядом с крошечным старым кратером в парке Маунт-Тейбор, открылась фумарола. Жители из окрестностей парка переезжали в набирающие популярность пригороды и поселки Уэст-Истмонт, «Поместья „Каштановые холмы“» и «Солнечные склоны». Жить с курящимся вулканом на горизонте еще ничего, но с лавой на улицах – это уже перебор.

Орр зашел в людную закусочную и купил тарелку жареной рыбы с картошкой и африканским арахисовым соусом – без вкуса и запаха. Пока ел, грустно размышлял: «Тогда не пришел на обед я – теперь она».

Он не мог примириться со своей потерей, со своим горем. С горем от растаявшего сна. Он пробовал есть, разглядывать посетителей. Но еда была безвкусная, а все люди серые.

По ту сторону стеклянных дверей ресторана толпа сгущалась: народ стекался на дневное представление в Портлендский дворец спорта – огромный, роскошный колизей внизу у реки. Люди больше не сидели по домам перед телевизорами: передачи феднаровского телевидения транслировались только два часа в день. Современный образ жизни предполагал коллективизм. Сегодня четверг, значит по программе рукопашная – самое популярное зрелище недели, за исключением футбола в субботу вечером. На самом деле, во время рукопашной погибало даже больше спортсменов, но не было той драмы, того катарсического выброса эмоций, как во время футбольной мясорубки, когда сто сорок четыре человека сразу заливают арену кровью. Интересно, конечно, посмотреть на мастерство бойцов-одиночек, но нет такого чудесного выплеска подсознательных эмоций, как при массовом убийстве.

Войны больше нет, сказал себе Орр, отставив тарелку с последними размокшими кусочками картошки. Он вышел на улицу. Не буду… пам-пам-пам… войну… Песня такая была. Когда-то. Очень давно. Не буду… Какой же глагол? Не «вести», в ритм не укладывается. Не буду пам-пам-пам войну…

Он наткнулся прямо на сцену гражданского ареста. Высокий человек с длинным морщинистым серым лицом схватил за куртку низкорослого человека с круглым лоснящимся серым лицом. Толпа вокруг них забурлила: одни останавливались поглазеть, другие проталкивались дальше к Дворцу спорта.

– Это гражданский арест! Прохожие, обратите внимание! – выкрикивал высокий пронзительным срывающимся тенором. – У этого человека, Харви Гонно, неизлечимый рак желудка, но он скрыл свое местонахождение от властей и продолжает жить со своей женой. Меня зовут Эрнест Ринго Марин, адрес – 2624287 Юго-Западный Иствуд-драйв, Солнечные склоны, Портленд. Есть у нас десять свидетелей?

Один из свидетелей помогал держать трепыхающегося преступника, пока Эрнест Ринго Марин пересчитывал собравшихся. Орр опустил глаза и поскорее нырнул в толпу, пока Марин не успел сделать смертельную инъекцию из шприца-пистолета, который носили все взрослые граждане, получившие Свидетельство о гражданской ответственности. У Орра тоже имелся такой. Этого требовал закон. Правда, сейчас его пистолет был не заряжен: картридж изъяли, когда Орра отправили на психиатрическое лечение в ЦМП, но оружие оставили, чтобы из-за временной потери гражданского статуса не позорить его на людях. Психическое расстройство вроде того, что у него, объяснили Орру, не следует путать с преступлением, таким как серьезное заразное или наследственное заболевание. Он не должен себя чувствовать угрозой человечеству или гражданином второго сорта, и оружие ему перезарядят, как только доктор Хейбер его вылечит и выпишет.

Опухоль, опухоль… Разве канцерогенная Чума не уничтожила всех восприимчивых к раку еще тогда, во время Краха, убивая теперь только младенцев? Да, но в другом сне. Не в этом. Видимо, здесь рак снова проснулся, как гора Худ и гора Тейбор.

Изучать. Точно. Не буду изучать войну…

Он сел в гондолу канатной дороги на углу Четвертой и Олдер и полетел над зелено-серым городом к башне НИПОЧ, которая венчала Западные холмы, возвышаясь над парком Вашингтона в том месте, где когда-то стоял особняк Питтока.

Башня доминировала над всем: над городом, реками, туманными лощинами на западе и внушительными темными холмами Лесного парка, убегающими к северу. Выше портика с колоннами на белой бетонной стене римским капитальным шрифтом, чьи пропорции придают благородства любым словам, был высечен девиз: «НАИБОЛЬШЕЕ БЛАГО ДЛЯ НАИБОЛЬШЕГО ЧИСЛА».

Внутри отделанного черным мрамором колоссального фойе в духе римского Пантеона выведенные по окружности барабана центрального купола золотые буквы поменьше гласили: «НАШ ГЛАВНЫЙ ИНТЕРЕС ЕСТЬ ЧЕЛОВЕК •  А. ПОУП • 1688 • 1744».

Площадью, как сказали Орру, это здание превосходило Британский музей и было на пять этажей выше. Также оно было сейсмоустойчивым. Бомбоустойчивым оно не было, поскольку в мире не осталось бомб. Оставшиеся со времен Цизлунной войны ядерные боеголовки отправили в космос и в ходе весьма любопытных экспериментов взорвали в поясе астероидов. Это здание могло выдержать все, что оставалось на Земле, за исключением, может быть, горы Худ. Или неприятного сна.

По пешеходной ленте Орр добрался до Западного крыла, где перешел на широкий спиралевидный эскалатор, который поднял его на последний этаж.

У доктора Хейбера в кабинете по-прежнему стояла кушетка: этот нарочито скромный штрих напоминал, что когда-то он начинал простым врачом, который имел дело с отдельными людьми, а не с миллионами. Хотя до этой кушетки надо было еще добраться: Хейбер занимал отсек из семи комнат общей площадью примерно пол-акра. Орр назвал свое имя автосекретарю у двери в приемную, прошел мимо мисс Крауч, вводившей данные в компьютер, мимо официального кабинета – парадной комнаты, где не хватало только трона и где директор принимал послов, делегатов и нобелевских лауреатов, и наконец добрался до малого кабинета с окном во всю стену и кушеткой. Старинные панели из мамонтова дерева, закрывавшие одну из стен, были отведены в сторону, и за ними виднелось внушительное нагромождение исследовательской техники: Хейбер ковырялся во внутренностях «Усилителя».

– Здорово, Джордж! – рявкнул он, не оборачиваясь. – Прикручиваю новую эргис-пару к гормоноприводу. Минуту, ладно? Сегодня, пожалуй, обойдемся без гипноза. Садитесь пока, надо закончить. Кое-что в нашем малыше довожу до ума… Помните, когда вас в первый раз позвали на медицинский факультет, пришлось проходить кучу тестов? Тип личности, ай-кью, Роршах и так далее? Потом на третий, наверное, раз у меня я вам тоже давал тесты – ТАТ и с моделированием типичных ситуаций. Помните? Не интересно, какой у вас результат?

Лицо Хейбера, серое, окаймленное курчавыми черными волосами и бородой, внезапно вынырнуло из-за отсоединенного шасси «Усилителя». В его глазах, уставившихся на Орра, отражался свет из панорамного окна.

– Интересно, – ответил Орр (на самом деле он о них и не вспоминал).

– Пожалуй, пора вам сообщить, что, исходя из критериев этих стандартизированных, но весьма точных и полезных тестов, вы нормальны до аномальности. «Нормальный», конечно, бытовое слово, никакого терминологического значения у него нет. Если выражаться точнее, ваши показатели близки к средним значениям. По индексу экстраверсии-интроверсии у вас 49,1. То есть вы более интроверт, чем экстраверт на 0,9 пункта. В этом ничего необычного нет; необычно то, что у вас так по всем статьям. Если все их выстроить по одной стобалльной шкале, вы угодите точно на пятьдесят. Взять, к примеру, доминирование – у вас там, кажется, 48,8. Не властный и не покорный. Независимость-зависимость – то же самое. Творчество-деструктивность по шкале Рамиреса – та же картина. И то, и то, ни то ни се. Где есть две крайности, два полюса, вы в точке равновесия; где есть диапазон – вы посередине. Ваши качества так основательно друг друга исключают, что, по сути, ничего не остается. Правда, Уолтерс с факультета оценивает результаты немного иначе. Говорит, ваши скромные социальные достижения – результат всесторонней адаптированности (что бы это ни значило). То, что мне кажется самоуничтожением, он видит как уникальный случай гармонии и самоуравновешенности. Из чего явно следует, что Уолтерс – будем откровенны, шарлатан и ханжа – так и не перерос мистицизм семидесятых, но он добрый малый. В общем, как ни крути, вы человек середины шкалы. Так, почти всё. Только присоединю глумдаклот к бробдинатору – и готово… Черт! – Распрямляясь, он ударился головой о панель; «Усилитель» он оставил открытым. – Ну и странный вы субъект, Джордж! И самое странное в том, что ничего странного в вас нет. – Он рассмеялся своим басовитым добродушным смехом. – Так что сегодня попробуем по-другому. Без гипноза. Без сна и без сновидений. Сегодня хочу подключить вас к «Усилителю» в бодрствующем состоянии.

От этих слов у Орра на душе почему-то стало нехорошо.

– Зачем?

– Главным образом, чтобы записать усиленные ритмы мозга в обычном состоянии. Полный анализ я провел еще на первом сеансе, но тогда «Усилитель» не умел толком настраиваться на вашу частоту. А сейчас я смогу простимулировать и более четко отследить определенные реакции, особенно тот «эффект трассирующих пуль» в гиппокампе. Потом я их сравню с тем, как ваш мозг работает в фазе БДГ, и с параметрами других людей, как здоровых, так и с отклонениями. Мне, Джордж, интересно понять, как вы устроены, разобраться, почему у вас такие сны.

– Зачем? – повторил Орр.

– Зачем? Разве не за этим вы сюда пришли?

– Я пришел, чтобы меня вылечили. Чтобы научиться не видеть действенных снов.

– Если бы у вас был такой простой случай, что раз-два-три и вылечился, разве вас направили бы в Институт, в НИПОЧ? Ко мне?

Орр закрыл лицо руками и промолчал.

– Джордж, я не могу объяснить, как перестать видеть такие сны, пока не пойму, как именно у вас это получается.

– Но если поймете, объясните?

Хейбер размашисто покачался взад-вперед на каблуках.

– Почему вы так себя боитесь, Джордж?

– Себя не боюсь, – сказал Орр; ладони у него вспотели. – Я боюсь…

Но оказалось, что выговорить местоимение слишком страшно.

– Менять мир, как вы говорите. Хорошо, понимаю. Мы много раз это обсуждали. Но почему, Джордж? Надо задать себе этот вопрос. Что плохого в том, чтобы менять мир? Может, это из-за своей самоотрицающей, усредняющей натуры вы все время так осторожничаете? Попробуйте оторваться от себя и взглянуть на свою позицию со стороны, объективно. Вы боитесь потерять равновесие. Но почему вы решили, что перемены его нарушат? В конце концов, жизнь не статичный объект, это процесс. Она не может замереть. На рациональном уровне вы это понимаете, но эмоционально не принимаете. Все каждую секунду меняется, в одну реку не войдешь дважды. Жизнь, эволюция, вся наша Вселенная с пространством-временем и материей-энергией, само существование – все это, по сути, изменчивость.

– Это только один аспект, – ответил Орр. – Второй – покой.

– Когда ничего больше не меняется – это конечный результат энтропии, тепловая смерть Вселенной. Чем больше всего движется, взаимодействует, сталкивается, меняется, чем больше равновесия – тем больше жизни. Я за жизнь, Джордж. А сама жизнь – это уже огромный риск, ставка с минимальными шансами на успех! Нельзя прожить жизнь в безопасности – не существует ее. Высуньтесь уже из своего кокона и поживите полной жизнью! Не важно, как вы чего-то добились, главное – чего добились. Вы боитесь себе признаться, что мы с вами – вы и я – проводим великий эксперимент. Мы вот-вот откроем и научимся контролировать – на благо всего человечества – совершенно новую силу, новое поле антиэнтропийной энергии, поле жизненной силы, воли к действию, к свершению, к перемене!

– Все это так. Но…

– Что «но», Джордж?

Он теперь говорил терпеливо, как мудрый отец с сыном, и Орр заставил себя продолжить, хотя понимал, что бесполезно.

– Мы сами из этого мира, а не против него. Если себя ему противопоставлять и пытаться управлять всем со стороны, ничего не выйдет. Это против самой жизни. Есть путь, но мы должны по нему идти. Мир просто есть, и не важно, каким, на наш взгляд, он должен быть. Наше дело – быть вместе с ним. Надо оставить его в покое.

Хейбер прошелся по комнате и остановился перед огромным окном в северной стене, открывающим вид на мирную, неизвергающуюся вершину горы Сент-Хеленс. Несколько раз кивнул.

– Понимаю, – сказал он, не оборачиваясь. – Все понимаю. Но попробую объяснить по-другому, и, может, вы все-таки поймете, чего я добиваюсь. Представьте, что вы один идете по джунглям Мату-Гросу и вдруг видите: на тропе лежит индианка, умирает от змеиного укуса. У вас в аптечке есть противоядие – очень много, на тысячи укусов хватит. Вы его ей не дадите? Раз «пусть все будет как есть». Вы «оставите ее в покое»?

– Смотря по обстоятельствам, – ответил Орр.

– Каким?

– Ну… не знаю. Если существует переселение душ, может, я не дам ей прожить хорошую жизнь и только обреку на страдания в этой. Или вылечишь ее, а она пойдет и шестерых в своей деревне зарежет. Я понимаю, что вы бы дали, потому что противоядие у вас есть и вам ее жаль. Но вам не дано знать, сделаете ли вы добро, или зло, или и то и другое сразу…

– Хорошо! Согласен! Я знаю, как действует противоядие, но не знаю, что делаю, – пусть так, с радостью приму такой вариант. А в чем, по-вашему, разница? Я открыто признаю́, что в восьмидесяти пяти случаях из ста понятия не имею, что́ мы с вашим несчастным мозгом творим. И вы не имеете. Но что-то же получается! Так что давайте за дело.

Против этой заразительной уверенности и напора трудно было устоять; Хейбер рассмеялся, и губы Орра сами растянулись в слабую улыбку. Правда, пока доктор присоединял электроды, Орр попробовал еще раз до него достучаться:

– По дороге сюда видел гражданский арест с эвтаназией.

– По какому поводу?

– Евгеника. Рак.

Хейбер понимающе кивнул:

– Теперь понятно, почему загрустили. Никак не можете привыкнуть, что для общественного блага нужно контролируемое насилие. Может, так и не привыкнете. У нас с вами, Джордж, получился жесткий мир. Мир сурового реализма. Но, как я уже сказал, жизнь не бывает безопасной. Это общество мыслит жестко и каждый год все прагматичнее, но будущее докажет его правоту. Нам нужно здоровье. У нас просто нет места для неизлечимых, для генно-ущербных, которые портят расу. Нет времени для бессмысленного, бесполезного страдания.

В этот раз его бодрый тон казался даже фальшивее, чем обычно. Интересно, подумал Орр, насколько Хейберу самому нравится мир, который он, без сомнения, сотворил?

– Вот так и сидите. А то по привычке заснете. Хорошо. Может, будет скучновато. Делать ничего не надо, просто сидеть. Глаза не закрывайте, думайте о чем угодно. Я пока в малыше кое-что подкручу. Вот так, поехали.

Он нажал на белую кнопку «Вкл.» на стенной панели справа от «Усилителя», недалеко от изголовья кушетки.

Проходящий мимо по бульвару пришелец слегка толкнул Орра и приподнял левый локоть, чтобы извиниться. Орр пробормотал:

– Прошу прощения.

Пришелец остановился, наполовину перегородив ему путь. Не ожидавший такого, Орр тоже остановился и вновь поразился бесстрастности этого девятифутового зеленого бронированного существа. Вид у него был до смешного нелепый, почти как у морской черепахи на задних лапах, но при этом, как у морской черепахи, была у него какая-то особая, массивная красота, более безмятежная, чем у тех, кто живет под солнцем, кто ходит по земле.

Из все еще поднятого локтя раздался равнодушный голос:

– Жор Жор.

Через пару секунд до Орра дошло, что эта барсумская[11] тарабарщина – его имя. Не без смущения он ответил:

– Да, я Джордж Орр.

– Пожалуйста, простите оправданное вмешательство. Вы человек, способный к яхклу, как ранее отмечено. Это заботит личность.

– Да я не… Видите ли…

– Мы тоже испытали разные тревоги. Понятия пересекаются в тумане. Восприятие затруднено. Вулканы испускают огонь. Помощь предлагается – отказательно. Противоядие от укусов змей выписывается не всем. Прежде чем следовать указаниям, ведущим в неверном направлении, могут быть вызваны вспомогательные силы в моментально-последующем порядке. Эр перренне!

– Эр перренне, – механически повторил Орр, силясь понять, что имеет в виду инопланетянин.

– При желании. Слово – серебро, молчание – золото. Личность – вселенная. Пожалуйста, простите вмешательство, пересечение в тумане.

Инопланетянин будто бы поклонился (хоть у него не было ни шеи, ни талии) и пошел дальше, возвышаясь зеленой громадой над серолицей толпой. Орр застыл, уставившись ему вслед, пока Хейбер не окликнул:

– Джордж!

– Что? – Он тупо оглядел комнату, стол, окно.

– Вы чего натворили?

– Ничего, – ответил Орр.

Он сидел все на той же кушетке с электродами в волосах. Хейбер успел нажать кнопку «Выкл.» и теперь стоял перед кушеткой, переводя взгляд с Орра на экран энцефалографа. Затем открыл его и достал бумажную энцефалограмму, записанную перьями.

– Решил было, что на экране померещилось, – сказал Хейбер и странновато хохотнул совсем не своим обычным раскатистым смехом. – Любопытные вещи происходят у вас в коре мозга. А ведь я «Усилитель» к коре даже не подключал, только слегка начал стимулировать мост, ничего особенного… А это что такое… Господи, да тут сто пятьдесят милливольт! – Он резко повернулся к Орру. – О чем вы думали? Восстановите.

На Орра накатило крайнее нежелание рассказывать, граничащее с предчувствием угрозы, опасности.

– Я… я думал о пришельцах.

– Альдебаранцах? Ну и?

– Ну вспомнил одного – встретился на улице, по дороге сюда.

– И это вам напомнило – сознательно или подсознательно – о той эвтаназии, про которую вы говорили. Так? Ясно. Вот отчего свистопляска в центрах эмоций. «Усилитель» ее зафиксировал и усилил. Вы, наверно, почувствовали, что в голове происходит что-то странное, необычное?

– Нет, – честно ответил Орр.

Ничего необычного он не ощутил.

– Хорошо. Если вас встревожила моя реакция, объясняю. Я сам сто раз подключался к «Усилителю», испытывал его в лаборатории – человек сорок пять через него прошли. Никому он не навредил – не навредит и вам. Но ваш показатель для взрослого человека был сейчас крайне необычным. Просто захотел проверить, почувствовали ли вы что-то на субъективном уровне.

Успокаивал Хейбер не Орра, а себя, но это не имело значения. В успокоениях Орр больше не нуждался.

– Так, пробуем еще раз.

Хейбер перезапустил ЭЭГ и занес палец над кнопкой «Вкл.». Орр сжал зубы и приготовился к встрече с Хаосом и древней Ночью.

Но они не появились. И в центр города разговаривать с девятифутовой черепахой он тоже не перенесся. А остался сидеть на удобной кушетке, разглядывая в окно окутанную туманами серовато-синюю вершину Сент-Хеленс. И тут потихоньку, как тать в нощи, к нему подкралось чувство умиротворения и уверенности, что все хорошо и что он находится в самом центре всего. Личность – это вселенная. Никто его не столкнет на обочину, не обречет на одиночество. Он вернулся к себе. Испытывал душевный покой и в этот момент прекрасно понимал, где находится он и где все остальное. Это состояние не показалось ему ни благодатным, ни мистическим, а просто нормальным. Так он обычно себя и чувствовал, за исключением периодов кризиса и агонии; в эти тона было окрашено его детство и все лучшие и самые яркие моменты юности и зрелости; жить с таким ощущением было естественно. Но в последние годы он его утратил – постепенно, но почти полностью, почти даже не заметив потерю. Ровно четыре года назад. Четыре года назад в апреле случилось что-то, что выбило его из равновесия, а в последнее время из-за всех этих лекарств, всех этих снов, постоянных перепрыгиваний из одной вспоминаемой реальности в другую, из-за попыток Хейбера улучшить жизнь, от которых ее фактура становилась только хуже, Орр окончательно сбился с пути. Но теперь вдруг он вернулся к себе.

Он понял, что добился этого не сам. А вслух сказал:

– Это «Усилитель» сделал?

– Что? – спросил Хейбер, снова наклонившись над оборудованием, чтобы посмотреть ЭЭГ.

– Это… не знаю.

– Ничего он сейчас не делает, в вашем понимании, – буркнул Хейбер с оттенком раздражения.

В такие моменты он был даже симпатичен – когда не вмешивался, не выдумывал ответов, а с головой уходил в свои машины, стараясь как можно больше почерпнуть из их быстрых, еле заметных реакций.

– Он просто усиливает то, что делает ваш мозг, избирательно подсвечивает тот или иной процесс, а сейчас ничего интересного ваш мозг не делает… Так!

Он быстро сделал пометку в блокноте, метнулся к «Усилителю», наклонился назад, пригляделся к пляшущим линиям на экранчике. Повернув несколько ручек, развел одну кривую на три отдельных графика, потом снова их совместил. Орр его больше не прерывал. В какой-то момент Хейбер скомандовал:

– Закройте глаза. Поднимите их вверх, только не открывайте. Хорошо. Представьте что-нибудь… красный куб. Так…

Когда он наконец все выключил и начал отсоединять электроды, заполнившая Орра невозмутимость не улетучилась, как эффект наркотика или алкоголя. Она никуда не делась. Без долгих размышлений и ничуть не робея Орр сказал:

– Доктор Хейбер, я вам больше не дам использовать мои действенные сны.

– А? – переспросил Хейбер, все еще думая не об Орре, а о его мозге.

– Я вам больше не дам использовать мои действенные сны.

– Использовать?

– Использовать.

– Называйте как хотите.

Хейбер – могучий, рослый, широкоплечий, курчавобородый, серый, мрачноликий – распрямился и навис над сидящим на кушетке Орром. «Он Бог-ревнитель».

– Извините, Джордж, но вы не вправе так говорить.

Боги Орра были безымянны и неревнивы, они не требовали ни покорности, ни поклонения.

– И все же говорю, – мягко ответил он.

Хейбер посмотрел на него сверху вниз, посмотрел всерьез – и увидел. Увидел и отпрянул, словно человек, который думал, что сейчас отмахнет в сторону марлевую занавеску, а наткнулся на гранитную дверь. Он отошел в другой конец комнаты. Сел за стол. Орр поднялся с кушетки и слегка потянулся.

Хейбер поглаживал черную бороду своей крупной серой ладонью.

– Я на пороге – точнее, уже в процессе – открытия, – сказал он, и его низкий голос на этот раз звучал не раскатисто и дружелюбно, а сумрачно и грозно. – Я многократно пропустил сигналы вашего мозга через процедуру записи-очистки-воспроизведения-усиления и запрограммировал «Усилитель» так, чтобы он смог воспроизводить вашу энцефалограмму с ритмами действенного сна. Я их называю д-ритмами. Когда я получу достаточно универсальный рисунок д-ритмов, я смогу их накладывать на ритмы человека в состоянии БДГ, и после определенной синхронизации они, как я полагаю, введут его мозг в состояние действенного сна. Вы понимаете, что это значит? Я смогу вводить тщательно отобранный и подготовленный мозг в д-сон так же легко, как психиатр при помощи ЭСМ вызывает ярость у кошки или успокаивает пациента с нервным расстройством. Даже легче: мне ведь не понадобятся ни лекарства, ни имплантированные электроды. Работы осталось на несколько дней, может, даже часов. Как только закончу, вы свободны. В вас не будет необходимости. Не люблю, когда приходится преодолевать сопротивление. Кроме того, дело пойдет куда быстрее, если подопытный будет правильно подготовлен и настроен. Но пока вы мне нужны. Я должен довести дело до конца. Это, может быть, самое важное научное исследование за всю историю. Вы нужны мне настолько, что, если вашего чувства долга – передо мной как другом, перед стремлением к знанию, перед благополучием всего человечества – не хватит, я готов пойти на жесткие меры и заставить вас служить высшим идеалам. Если надо, добьюсь приказа о принудительном тера… о вынужденном индивидуальном соцобеспечении. Если надо, накачаю вас лекарствами, как буйнопомешанного. Нежелание помочь в деле такой важности – явное помешательство. Однако, разумеется, гораздо приятнее было бы, если бы вы помогли сознательно, по своей воле – без приказов и химии. Мне это крайне важно.

– На самом деле вам все равно, – сказал Орр без малейшего вызова в голосе.

– Почему вы так уперлись, Джордж? Почему именно сейчас? Когда вы уже так много сделали, когда мы почти у цели?

Он Бог-обвинитель. Но попреками от Джорджа Орра многого не добьешься; если бы он слишком терзался чувством вины, не дожил бы до тридцати.

– Потому что чем дальше, тем хуже. А теперь, вместо того чтобы помочь мне не видеть действенных снов, вы собираетесь видеть их сами. Мне не нравится заставлять весь мир жить в моих снах, но я тем более не собираюсь жить в ваших.

– Что значит «тем хуже»? Давайте разберемся, Джордж.

По-мужски, сядем и поговорим. Здравый смысл возьмет верх…

– За те несколько недель, что мы с вами работаем, посмотрите, чего мы добились, – продолжал Хейбер. – Избавились от перенаселения, улучшили качество городской жизни, восстановили на планете экологическое равновесие, радикально снизили смертность от рака. – Он начал загибать свои сильные серые пальцы. – Избавились от проблем с цветом кожи, от ненависти по расовому признаку. Избавились от войны. Избавились от угрозы вырождения вида за счет воспроизводства вредоносных генов. Избавились – скажем так, находимся в процессе избавления – от бедности, экономического неравенства, классовых конфликтов по всему миру. Что еще? Психические расстройства, социальная дезадаптация – да, тут еще уйдет какое-то время, но первые шаги уже сделаны. Под руководством НИПОЧ уничтожение страдания – физического и психического – и развитие возможностей для полноценного самовыражения идут непрерывно, налицо постоянный прогресс. Прогресс, Джордж! За шесть недель мы с вами добились большего, чем все человечество за шестьсот тысяч лет!

Орр почувствовал, что на эти аргументы надо ответить.

– Но куда подевалась демократия? – начал он. – Люди больше сами за себя ничего не решают. Почему всё вокруг такое некачественное и все безрадостные? Людей даже одного от другого не отличишь, особенно молодых. И то, что мировое государство всех детей воспитывает в этих центрах…

Но Хейбер, не на шутку рассердившись, его перебил:

– Детские центры – ваше изобретение, а не мое! Я, когда давал установку, просто обрисовал целевые показатели, как обычно. Я пытался подсказать, как их можно было бы достичь, но ваше чертово бессознательное все мои предложения или игнорирует, или искажает до неузнаваемости. Что вы презираете и не приемлете все, что я пытаюсь сделать для человечества, – об этом даже можете не говорить: это было очевидно с самого начала. Каждый раз, когда я заставляю вас сделать шаг вперед, ваши сны орудуют такими изощренными или идиотскими способами, что все перечеркивают, выворачивают наизнанку. Вы каждый раз пытаетесь сделать шаг назад. Ваши собственные побуждения целиком отрицательные. Если бы не мощный гипноз, вы бы еще несколько недель назад превратили мир в труху! Помните, что вы натворили за одну ночь, когда удрали с этой адвокатшей…

– Ее больше нет, – сказал Орр.

– И прекрасно. Она деструктивно на вас влияла. Как это безответственно! В вас нет общественной сознательности, нет альтруизма. Какая-то моральная медуза, а не человек. Каждый раз приходится вам эту сознательность внушать под гипнозом. И каждый раз вы мне мешаете, все портите. Та же история с детскими центрами. Я только предположил, что, поскольку отношения в традиционной семье – основной фактор развития нервных расстройств, может быть, в идеальном обществе стоило бы их как-то изменить. Вы же во сне ухватились за самое примитивное решение, подбавили дешевой утопической экзотики – или, не знаю, циничной антиутопической – и соорудили центры. Но с ними все равно лучше, чем без них! Вы в курсе, что в этом мире шизофрении очень мало? Это редкое заболевание!

Темные глаза Хейбера сверкали, рот ухмылялся.

– Да, жизнь теперь лучше, чем… чем раньше, – сказал Орр, поняв, что спора не выйдет. – Но чем дальше вы заходите, тем хуже она становится. Я не пытаюсь вам помешать – это вы пытаетесь сделать то, чего сделать нельзя. У меня есть этот… дар. Я это знаю и понимаю свой долг перед ним. Мой долг – использовать его только при крайней необходимости. Когда нет других вариантов. Сейчас другие варианты есть. Нужно остановиться.

– Мы не можем остановиться, мы только начали! Мы только учимся хоть чуть-чуть управлять вашей способностью. Я почти у цели, и я до нее дойду. Личные страхи не должны заслонять путь добру, которое это новое свойство мозга может принести всему человечеству!

Хейбер витийствовал. Орр посмотрел на него, но сумрачные глаза доктора, хоть и уставились прямо ему в лицо, взглядом на взгляд не ответили, Хейбер его не видел. Монолог продолжался.

– Сейчас я бьюсь над тем, чтобы сделать это новое свойство воспроизводимым. Это как изобретение книгопечатания, как применение любой технической или научной концепции. Если эксперимент или технологию не могут воспроизвести другие, никакой пользы в них нет. То же самое с д-сном: пока он заперт в мозге одного индивида, для человечества от него пользы не больше, чем от запертого в комнате ключа или от единственной и никогда не повторяющейся гениальной мутации. Но я знаю, как вытащить этот ключ из комнаты. И в истории человеческой эволюции это станет такой же эпохальной вехой, как само появление рационально мыслящего мозга! Любой мозг, способный пользоваться этим «ключом» и достойный этого, получит такую возможность. Когда подходящий, обученный, подготовленный человек с помощью «Усилителя» войдет в д-сон, он будет находиться под полным контролем самогипноза. Ничто не будет зависеть от случая, непредвиденного импульса, иррациональной нарциссической прихоти. Не будет этой борьбы между вашей тягой к отрицанию и моей – к прогрессу, между вашим стремлением к нирване и моими попытками сознательно и взвешенно спланировать путь к общественному благу. Как доработаю технологию, можете идти на все четыре стороны. Дам вам полную свободу. И раз уж вы все время твердите, что хотите избавиться от ответственности, от всех этих действенных снов, то слово даю: в первый же свой действенный сон вставлю пункт о вашем «исцелении» – больше ни одного такого сна не увидите.

Пока Хейбер говорил, Орр встал и, не двигаясь с места, рассматривал его с выражением спокойным, но крайне внимательным и сосредоточенным.

– Вы собираетесь управлять своими снами самостоятельно? Никто не будет помогать, контролировать?..

– Я же вашими уже несколько недель управляю. Что касается меня – а я, разумеется, первый эксперимент поставлю на себе, иначе было бы просто неэтично… так вот, что касается меня, то контроль будет полным.

– Я пробовал самогипноз, еще до того как перешел на таблетки…

– Да, вы говорили. И конечно, ничего у вас не вышло. Насколько сопротивляющийся внушению индивид может добиться успеха при самовнушении – вопрос, конечно, любопытный, но ваша история ответов на него не дает. Вы не профессиональный психолог, не обученный гипнотизер, и у вас эта тема изначально вызывала серьезное психологическое неприятие. Неудивительно, что дело кончилось ничем. Но я профессионал и точно знаю, что делаю. Я могу внушить себе сложный сценарий и увидеть во сне каждую его деталь, будто прокручиваю его в голове наяву. Всю прошлую неделю я так делал каждую ночь – тренировался. Когда «Усилитель» синхронизирует обобщенный рисунок д-ритма с моими ритмами при БДГ, мои сны приобретут действенность. И тогда, тогда… – Губы под курчавой бородой разошлись в напряженной, нацелившейся в собеседника улыбке, в гримасе экстаза, и Орр отвернулся, будто увидел что-то не предназначенное для посторонних глаз – пугающее и вместе с тем жалкое. – Тогда мир станет раем, а люди будут как боги!

– Да мы уже, – сказал Орр, но Хейбер не обратил внимания.

– Бояться нечего. Бояться можно было тогда – если бы мы знали. Тогда, когда способностью к д-сну обладали вы один и не понимали, что с ней делать. Если бы вы не пришли ко мне, если бы вас не отдали в руки ученого, профессионала, кто знает, что бы могло случиться. Но мы встретились. Как говорится, гений – тот, кто оказывается в нужное время в нужном месте. – Он громогласно хохотнул. – А сейчас бояться нечего, и все это уже не в вашей власти. Я знаю, что и как делаю – и с научной, и с моральной точки зрения. Я понимаю, куда иду.

– Вулканы испускают огонь, – пробормотал Орр.

– Что?

– Можно я пойду?

– Завтра в пять.

– Буду, – ответил Орр и ушел.

10

Il descend, réveillé, l’autre côté du rêve[12].

Виктор Гюго. Созерцания

Было всего три часа дня, и ему надо было бы вернуться к себе в парковый сектор и закончить работу над детскими площадками в юго-восточных пригородах, но он не пошел. Мелькнула такая мысль, но он ее отогнал. Хотя память убеждала его, что на этом посту он проработал пять лет, он своей памяти не доверял. Эта работа не казалась реальной. Не та эта работа, которую он должен делать. Не его работа.

Он понимал, что, записав в нереальное значительный фрагмент единственной своей реальности, единственного существования, которое у него фактически было, он рискует потерять чувство свободы воли, как бывает у сумасшедших. Он знал: тот, кто отрицает то, что есть, отдает себя во власть того, чего нет, – страстей, фантазий, страхов, слетающихся, чтобы заполнить пустоту. Но пустота и вправду существовала. Этой жизни недоставало реальности, она была пустая; сон, породивший ее, когда не было нужды ничего порождать, истончился и испохабился. Если это и есть теперь бытие, лучше уж пустота. Пускай будут чудовища, пускай иррациональное диктует свои условия. Он отправится домой и таблеток принимать не будет, а будет спать, и пусть приснится, что приснится.

Он сошел с канатной дороги в центре, но, вместо того чтобы сесть на трамвай, пошел к себе пешком; ему всегда нравилось ходить.

Рядом с парком Лавджоя сохранился участок старой магистрали – колоссальная эстакада, порожденная, видимо, последними конвульсиями дорожной гигантомании семидесятых. Когда-то, надо полагать, она вела к мосту Маркуам, но сегодня резко обрывалась высоко над Франт-авеню. Когда город чистили и восстанавливали после Чумных лет, ее не снесли, наверное, потому, что такая огромная, бесполезная и уродливая вещь американцу кажется незаметной. Так она и стояла; кое-где на ней уже зеленели кустики, а под ее сводами, словно ласточкины гнезда к утесу, лепились друг к другу домишки. В этом довольно аляповатом и бессмысленном квартале до сих пор сохранились магазинчики, частные лавки, ресторанчики непривлекательной наружности и так далее, продолжавшие как-то цепляться за жизнь, несмотря на строгие правила «справедливого распределения потребительских товаров» и подавляющее доминирование сети универмагов и универсамов ЦМП, через которые шло девяносто процентов мировой торговли.

Один из магазинов под эстакадой был лавкой старьевщика. Над витриной красовалось: «Антиквариат», а на самом стекле кривыми шелушащимися буквами было выведено: «Le Старьё». В одном окне стояла пузатая керамическая посуда ручной работы, в другом – древнее кресло-качалка, на спинку которого была наброшена изъеденная молью шаль с узором в виде турецких огурцов, а вокруг главных экспонатов громоздилась разномастная мелочь, культурный хлам: подкова, часы с гирей, некий загадочный фрагмент из дневника, фотография президента Эйзенхауэра в рамке, надтреснутый стеклянный шар с тремя эквадорскими монетами, пластмассовый, разрисованный крабиками и водорослями стульчак, отполированные долгим употреблением четки и стопка старых пластинок-сорокапяток, несмотря на ярлычок «хор. сост.» явно поцарапанных. В похожих заведениях, подумал Орр, наверное, подрабатывала мать Хезер. Его потянуло зайти.

Внутри было прохладно и темновато. Одной стеной зданию служил пилон эстакады – высокий гладкий столб темного бетона, будто стена подводной пещеры. Из глубины помещения, из-за вереницы теней, шатких штабелей громоздкой мебели, ветшающих картин в духе абстрактного экспрессионизма и дряхлых псевдостаринных прялок, уже почти и вправду старинных, но по-прежнему бесполезных, из этих сумрачных покоев, заполненных ничейными предметами, выступила огромная фигура и стала приближаться медленно, беззвучно и плавно, как рептилия: хозяин лавки был пришелец.

Он поднял свой согнутый левый локоть:

– Добрый день. Желаете предмет?

– Спасибо, просто смотрю.

– Пожалуйста, продолжайте эту деятельность.

Владелец немного отступил в тени и застыл. Орр полюбовался, как лучи света играют на потрепанных павлиньих перьях, осмотрел домашний кинопроектор пятидесятых годов, бело-голубой набор для сакэ и кипу юмористических журналов «Мэд», оцененных довольно дорого. Поднял увесистый стальной молоток и с удовольствием покачал в руке – качественный инструмент, славная вещь.

– Товары сами отбираете? – спросил он.

Любопытно, что́ из этих останков кораблекрушения, дошедших от благополучных лет Америки, может показаться ценным самим инопланетянам.

– Что дают, приемлемо, – ответил пришелец.

Весьма демократично с его стороны.

– Можно задать вопрос? Что на вашем языке значит «яхклу»?

Владелец снова выдвинулся вперед, аккуратно пронося свою широкую панциреобразную броню мимо хрупких вещиц.

– Некоммуницируемо. Язык, используемый для коммуникации с человек-особями, не содержит другие формы отношений. Жор Жор.

Правая рука, похожая на плавник могучая зеленоватая конечность, протянулась вперед – медленно и, пожалуй, нерешительно.

– Тьюак Эннбе Эннбе.

Орр пожал ему руку. Пришелец стоял неподвижно, судя по всему рассматривая посетителя, хотя никаких глаз внутри наполненного паром шлема не было видно. Если это шлем. Есть ли вообще в этом зеленом панцире, под этой могучей броней какое-то осязаемое существо? Орр не знал. Но в компании Тьюака Эннбе Эннбе чувствовал себя совершенно свободно.

– А вы, случайно, – спросил он вновь, неожиданно для себя, – не встречали никого по фамилии Лелаш?

– Лелаш. Нет. Вы ищете Лелаш?

– Я потерял Лелаш.

– Пересечения в тумане, – заметил пришелец.

– Это верно, – ответил Орр.

С заставленного всякой всячиной стола перед собой он взял белый бюстик Франца Шуберта высотой пару дюймов (наверное, подарок ученику от учителя фортепиано). На цоколе ученик написал: «Это я-то боюсь?»[13] На лице Шуберта застыло кроткое, бесстрастное выражение, как у крошечного Будды в очках.

– Сколько? – спросил Орр.

– Пять новых центов, – ответил Тьюак Эннбе Эннбе.

Орр достал феднаровскую пятицентовую монету.

– Можно ли как-то управлять яхклу? Чтобы оно… делало то, что нужно?

Пришелец взял монету и величаво проплыл к хромированному кассовому аппарату, который Орр сперва принял за один из предметов для продажи. Пробил покупку и после паузы произнес:

– Один в поле не воин. Одна голова хорошо, а две лучше.

Он опять замолчал, видимо не удовлетворенный этой попыткой преодолеть коммуникационный барьер. Подождал полминуты, затем подошел к оконной витрине и осторожными, точными, но как бы механическими движениями выбрал из стопки старую грамзапись и дал ее Орру. Это была песня «Битлз» «Когда мне помогают друзья».

– Подарок, – сказал инопланетянин. – Это приемлемо?

– Да, – ответил Орр и взял пластинку. – Спасибо. Большое спасибо! Очень любезно с вашей стороны. Я очень признателен.

– Не за что.

Хоть механический голос звучал равнодушно и броня выглядела бесстрастно, Орр не сомневался, что Тьюак Эннбе Эннбе доволен; он и сам был растроган.

– Поставлю на проигрывателе моего квартирного хозяина, у него есть старый дисковый фонограф. Огромное спасибо!

Они снова пожали друг другу руки, и Орр ушел.

В конце концов, думал он, идя в направлении Корбетт-авеню, неудивительно, что пришельцы на моей стороне. В каком-то смысле это ведь я их выдумал. В каком именно смысле, понятия не имею, но их точно не существовало, пока я не увидел их во сне, пока я не дал им жизнь. Так что между нами есть – точнее, всегда была – связь.

Конечно (дальше пошли его мысли, тоже неспешно, в ритме шага), коли так, то весь мир в нынешнем виде должен быть на моей стороне: я тоже почти целиком его выдумал. Ну, если разобраться, он и правда на моей стороне. Само собой, ведь я его часть. Я же не сам по себе. Иду по земле, а земля меня несет; вдыхаю воздух, и он меняется; я связан с миром миллионом нитей.

А Хейбер другой и с каждым сном отдаляется все больше. Он против меня, моя связь с ним отрицательная. И как раз тот аспект жизни, за который отвечает он, который он мне приказал увидеть во сне, для меня совсем чужой, я против него бессилен…

Не то чтобы он злой. Он правильно говорит, людям надо помогать. Но пример с противоядием не годится. Там один человек встречает другого, который страдает. Это особый случай. Наверное, то, что я сделал – тогда, в апреле, четыре года назад, – было оправданно… (Тут, правда, его мысли по обыкновению свернули в сторону, чтобы не касаться больного места.) Другому человеку надо помогать. Но нельзя играть в Господа Бога с массами людей. Чтобы быть Богом, надо понимать, что делаешь. Чтобы сделать хоть что-то хорошее, недостаточно просто верить, что ты прав, а твои помыслы благородные. Надо… чувствовать жизнь. А он не чувствует. Ни один человек, даже ни один предмет для него сам по себе не существует: мир для него только средство для достижения целей. И тут не важно, хорошие ли это цели; средства – это все, что у нас есть… Он не может это принять, не может смириться, не может успокоиться. Он сумасшедший… Он нас всех такими сделает, оторвет от жизни, если и правда научится видеть сны, как у меня. Что же делать?

К этому вопросу он подошел в тот же момент, что и к старому дому на Корбетт-авеню.

Сперва он завернул в подвальный этаж к домуправу Мэнни Аренсу попросить древний проигрыватель. Значит, пришлось остаться на чайник чая. Мэнни всегда делал Орру чай, потому что Орр не курил и не мог вдыхать дым без кашля. Они немного поговорили о положении дел в мире. Мэнни терпеть не мог спортивные состязания и на них не ходил, а сидел дома и каждый день после обеда смотрел образовательные передачи ЦМП с персонажами-куклами для детей додетцентровского возраста.

– Этот их крокодил, Дуби Ду, – клевый чувак, – сказал Мэнни.

Беседа прерывалась долгими паузами, которые свидетельствовали о больших прорехах в ткани аренсовского сознания, истончившегося под многолетним воздействием бесчисленных химических веществ. Но в его неопрятной берлоге было тихо и покойно, а слабый чай с марихуаной давал легкий расслабляющий эффект. В конце концов Орр затащил проигрыватель к себе наверх, в гостиную без мебели, и воткнул вилку в розетку. Поставил пластинку и занес над вращающимся диском тонарм с иглой. На что он рассчитывал?

Он не знал. Наверное, на помощь. Ладно, как сказал Тьюак Эннбе Эннбе, что дадут, то будет приемлемо.

Орр осторожно опустил иглу на внешнюю бороздку и лег на пыльный пол рядом с проигрывателем.

Тебе кто-нибудь нужен?

Мне нужно кого-то любить.

Проигрыватель был автоматический; когда запись подошла к концу, он немного поворчал, в его внутренностях что-то щелкнуло, и тонарм переместился на начало.

Я справляюсь, когда есть помощь,

Когда мне помогают друзья.

На одиннадцатом повторе Орр крепко заснул.

Проснувшись в полутемной пустой комнате с высоким потолком, Хезер сильно удивилась. Это, черт возьми, что?

Она поняла, что заснула, сидя на полу, прислонившись к пианино и выставив ноги вперед. От марихуаны ее всегда тянуло в сон, а голова становилась дурная, но Мэнни, несчастный старый торчок, обижался, когда от его травы отказывались. Джордж, как кошка, с которой содрали шкуру, распластался на полу рядом с проигрывателем, а тот елозил иглой по «Когда мне помогают друзья», медленно проедая диск насквозь. Она плавно убрала звук, потом остановила проигрыватель. Джордж не шевельнулся; рот у него был приоткрыт, веки плотно сжаты. Забавно, что они оба уснули под музыку. Она поднялась с колен и пошла на кухню посмотреть, что на ужин.

Ё-моё, свиная печенка! Вещь питательная, и за три мясные карточки больше по весу ничего не получишь. Она сама ее купила вчера в универсаме. Ну, если нарезать потоньше и пожарить с салом и луком… Бррр. Ладно, она так проголодалась, что съест и печенку, а Джордж был непривередлив. Если еда была приличная, он ел с удовольствием, а если паршивая свиная печенка, то просто ел. Хвала тебе, Господи, за все твои милости, включая уживчивых мужчин.

Пока Хезер накрывала на стол и ставила вариться две картофелины и полкочана капусты, она несколько раз останавливалась и задумывалась. Действительно, какое-то странное чувство, будто сбилась ориентация. А не надо было курить эту чертову траву и спать на полу посреди дня.

Вошел Джордж, взъерошенный и с пыльными разводами на рубашке. Уставился на нее.

– Ну? Доброе утро! – сказала она.

Он смотрел на нее и улыбался широкой, светящейся улыбкой чистого обожания. За всю свою жизнь никто не делал ей таких комплиментов; она даже опешила от восторга, которому послужила причиной.

– Дорогая моя жена, – сказал он, взяв ее руки в свои.

Он посмотрел на них, сперва на ладони, потом на тыльную сторону, и поднес к лицу.

– Ты должна быть коричневая, – сказал он, и Хезер с болью увидела, что на глаза у него навернулись слезы.

В этот миг, на одну только секунду, она почти все поняла; вспомнила, что была когда-то коричневая, вспомнила ночную тишину в лесном домике и журчание ручья и много чего другого – все это вихрем пронеслось в голове. Но главной ее заботой сейчас был Джордж. Они стояли обнявшись.

– Ты страшно устал, – сказала она, – расстроился, заснул на полу. Это все из-за проклятого Хейбера. Не ходи к нему больше. Не надо. Пусть делает что хочет, мы пойдем в суд, подадим апелляцию. Даже если он добьется ограничения дееспособности и упрячет тебя в Линнтон, найдем другого психиатра и вытащим тебя оттуда. С ним больше дела иметь нельзя, он тебя погубит.

– Никто меня не погубит, – сказал он с легким грудным смешком, похожим на всхлип, – особенно когда мне помогают друзья. Я вернусь к нему, но не надолго. За себя я больше не беспокоюсь. Ты не волнуйся…

Они прижались друг к другу всеми возможными поверхностями, слились в одно целое, а в сковородке скворчала печенка с луком.

– Я тоже заснула, – прошептала она ему в шею. – Пока набирала дурацкие письма для Ратти, меня так в сон тянуло. А хорошую пластинку ты купил. В детстве я очень любила «битлов», только теперь на государственном радио их никогда не ставят.

– Это был подарок, – сказал Джордж, но тут печенка в сковороде издала громкий хлопок, и Хезер пришлось оторваться от мужа и заняться плитой.

За ужином Джордж разглядывал ее, а она много смотрела на него. Женаты они были вот уже семь месяцев. Ни о чем важном за столом не говорили. После еды помыли посуду и пошли спать. В постели они занялись любовью. Любовь не лежит все время на одном месте, как камень, – ею надо заниматься, выпекать ее, как хлеб, все время переделывать, создавать заново. Закончив с выделкой любви, они обнялись, обхватили любовь руками и заснули. Во сне Хезер слышала рокот ручья, в котором звенели голоса поющих нерожденных детей.

Джорджу снились океанские глубины.

Хезер работала секретарем в старом и никому не нужном адвокатском бюро «Пондер и Ратти». Когда на следующий день, в пятницу, она в половине пятого ушла с работы, то не поехала домой на монорельсе и трамвае, а села на канатку до парка Вашингтона. Она сказала Джорджу, что, может, встретит его у входа в НИПОЧ, раз ему назначено только на пять, а потом можно будет вместе поехать в центр и поужинать в каком-нибудь ресторане ЦМП на Международном бульваре.

– Все будет хорошо, – ответил он, уловив ее беспокойство и имея в виду, что с ним все будет хорошо.

– Знаю, – ответила она. – Но здорово будет где-то поужинать. Я подкопила карточек. Мы еще в «Каса Боливиана» не ходили.

До огромного здания НИПОЧ она добралась раньше него и стала ждать на исполинской мраморной лестнице. Он приехал на следующей гондоле. Она видела, как он сходит вместе с другими людьми, которых ей не было видно. Невысокий, ладно сложенный человек, сосредоточенный и независимый, с приветливым лицом. Двигался он ловко, хоть и сутулился, как большинство из тех, кто работает за столом. Когда он ее заметил, его светлые, чистые глаза стали как будто еще светлее и он улыбнулся – опять эта невероятно трогательная улыбка чистого восторга. Как она его любила! Если Хейбер опять сделает ему больно, она сама туда пойдет и порвет его на кусочки. Агрессия ей обычно несвойственна, но только если дело не касается Джорджа. И потом, сегодня она почему-то чувствовала себя необычно. Стала как-то жестче и нахальнее. На работе дважды вслух сказала «черт», отчего старый мистер Ратти поморщился. Раньше она почти никогда вслух не чертыхалась и оба раза не собиралась этого делать, но у нее это слово вырвалось, как будто дала о себе знать старая привычка…

– Привет, Джордж.

– Привет. – Он взял ее за руки. – Какая же ты красивая!

И как только про него могли подумать, что он сумасшедший? Ну хорошо, снятся ему странные сны. Но это лучше, чем быть злобным и всех ненавидеть, как примерно каждый четвертый из тех, кто ей раньше встречался.

– Уже пять, – сказала она. – Подожду тут. Если начнется дождь, зайду в фойе. Там внутри прямо могила Наполеона – черный мрамор и все прочее. А здесь на улице приятно. Даже слышно, как в зоопарке львы рычат.

– Поднимись со мной. Дождь уже идет.

И правда: в воздухе стояла бесконечная весенняя теплая изморось – антарктический лед мягко падал на головы детей тех, из-за кого он когда-то растаял.

– У него симпатичная приемная, – продолжил Орр. – Скорее всего, будешь сидеть в компании феднаровских шишек и трех-четырех президентов. Все они там на цыпочках бегают, лишь бы директору НИПОЧ угодить. А я каждый раз сквозь них проталкиваюсь и захожу раньше всех. Тихий псих доктора Хейбера. Выставочный образец. Показательный пациент…

Он провел ее по большому залу, накрытому куполом, как в Пантеоне, они проехали на пешеходной ленте и поднялись на удивительном, бесконечном на вид спиральном эскалаторе.

– На самом деле НИПОЧ уже управляет миром, – сказал Орр. – Не понимаю, зачем Хейберу еще больше власти. Ей-богу, уже вполне достаточно. Почему бы не остановиться? Наверное, он – как Александр Македонский: постоянно должен завоевывать новые миры. Никогда этого не понимал. Как на работе?

Он был напряжен, поэтому столько говорил. Но он не выглядел подавленным и расстроенным, как несколько последних недель. К нему вернулась его естественная умиротворенность. В общем-то, Хезер не верилось, что он утратит ее надолго, запутается, выпадет из жизни, но все-таки ему в последнее время было плохо, и чем дальше, тем хуже. А теперь все прошло, причем так неожиданно и разом, что ей даже стало любопытно, что́ на него так повлияло. Выходило так, что они сидели в их все еще не обставленной гостиной, слушали дурацкую, но с неким глубинным смыслом песню «Битлз» и оба под нее заснули. А как проснулись – Орр стал прежним.

В огромной фешенебельной приемной у Хейбера никого не было. Джордж назвал свое имя какой-то штуковине при входе, похожей на тумбочку, – автосекретарше, объяснил он Хезер. Чтобы скрыть волнение, она попыталась пошутить на тему того, можно ли закрутить с ней автороман, но тут открылась дверь и в проеме показался Хейбер.

Она его раньше видела только раз, очень коротко, когда Джордж пришел к нему впервые. С тех пор она успела забыть, какой он огромный, какая огромная у него бородища и как дьявольски внушительно он выглядит.

– Заходите, Джордж! – прогрохотал он.

Она даже присела от благоговейного ужаса. Тут он ее заметил.

– Миссис Орр, рад видеть! Хорошо, что пришли. Можете тоже зайти.

– Да нет, я просто…

– Никаких «нет». Вы понимаете, что это, скорее всего, у нас с Джорджем последний сеанс? Он вам не сказал? Сегодня заканчиваем. Вы обязательно должны присутствовать. Проходите. Сотрудников пораньше отпустил. Видели, наверное, как они ринулись по эскалатору вниз? Хотелось сегодня вечером побыть тут без посторонних. Вот, хорошо, садитесь сюда.

Он продолжал в том же духе; содержательно отвечать на этот поток слов смысла не было. Манера речи и все поведение Хейбера произвели на Хезер завораживающее впечатление: он был словно в радостном экстазе. Она ведь и забыла, какая сила и добродушие от него исходят: сказочный богатырь, да и только. Даже трудно поверить, что такой человек, мировой лидер и выдающийся ученый, все эти недели персонально занимался Джорджем, который, в общем, никто. Правда, конечно, случай Джорджа представляет большой интерес для науки.

– Один последний сеанс, – сказал Хейбер, настраивая что-то в похожей на компьютер машине, установленной в стене около изголовья кушетки. – Последний раз поспите под моим контролем – и, думаю, о вашей проблеме можно будет забыть. Готовы, Джордж?

Он часто называл ее мужа по имени. Она вспомнила, как пару недель назад Джордж ей сказал: «Хейбер все время произносит мое имя; наверное, чтобы не забыть, что рядом кто-то еще есть».

– Конечно готов, – ответил Джордж и сел на диван.

Приподняв голову, он взглянул на жену и улыбнулся. Хейбер тут же начал прикреплять ему к голове маленькие штучки с проводами, раздвигая густые волосы, чтобы добраться до кожи. Хезер вспомнила, что ей тоже такое делали, когда в ходе обязательной для всех граждан Феднара процедуры многочисленных обмеров и анализов снимали отпечаток мозга. Ей было неприятно, что сейчас это проделывают с ее мужем. Как будто электроды – маленькие присосочки, которые сейчас высосут у Джорджа из головы все его мысли и превратят их в каракули на бумаге, бессмыслицу сумасшедшего. На лице у Джорджа выразилась крайняя сосредоточенность. О чем он думает?

Вдруг Хейбер схватил Джорджа рукой за горло, как будто хотел задушить, а другой рукой потянулся к магнитофону и запустил пленку, которая его же голосом завела гипнотизерскую шарманку: «Вы входите в состояние гипноза…» Через несколько секунд он выключил запись и проверил. Пациент был в трансе.

– Так, – сказал Хейбер и, кажется, задумался.

Огромный, похожий на вставшего на задние лапы гризли, он высился между женщиной и тщедушной фигурой, безвольно сидящей на диване.

– Слушайте, Джордж, внимательно и запоминайте. Вы находитесь в глубоком гипнозе и будете точно следовать всем моим указаниям. Когда я вам скажу, вы заснете и будете видеть сны. Вам приснится действенный сон. Вам приснится, что вы совершенно нормальный человек, как все. Вам приснится, что у вас когда-то была – или вам казалось, что была, – способность видеть действенные сны, но теперь ее нет. Ваши сны отныне станут как у всех: что-то значить они будут только для вас и никакого воздействия на внешнюю действительность оказывать не смогут. Вам все это приснится; в какой бы символической форме вы это ни увидели, действенная часть будет в том, что видеть действенные сны вы больше не будете. Сон будет приятный, и, когда я трижды назову вас по имени, вы проснетесь бодрым, в хорошем самочувствии. После этого действенные сны вам сниться навсегда перестанут. Теперь ложитесь. Устраивайтесь удобнее. Вы будете спать. Вы спите. Антверпен!

Только прозвучало это последнее слово, губы Джорджа шевельнулись, и он произнес что-то тихим отчужденным голосом человека, говорящего во сне. Хезер не расслышала что, но тут же вспомнила прошлую ночь: она уже почти заснула, свернувшись калачиком рядом с Орром, как вдруг тот сказал что-то вроде: «Пир перине». «Что?» – спросила она, но он ничего не ответил, уже спал. Спал он и сейчас. При виде его, тихо лежащего на кушетке, вытянув руки по швам, такого беззащитного, у нее сжалось сердце.

Хейбер тем временем встал и нажал белую кнопку на боковой панели машины у изголовья. Некоторые электроды вели к ней, другие – к электроэнцефалографу, который она узнала. Эта штуковина в стене, видимо, «Усилитель», вокруг которого вертится все исследование.

Хейбер подошел к ней, утонувшей в глубоком, огромном кожаном кресле. Из настоящей кожи – она и забыла, какая на ощупь настоящая кожа. В принципе, напоминает виниловый кожзаменитель, но трогать интереснее. Она испугалась. Она не могла взять в толк, что происходит. Искоса бросила взгляд на нависшего над ней исполина – медведе-шамано-бога.

– Вы, миссис Орр, – заговорил он приглушенным голосом, – присутствуете при кульминации длинной серии снов, наведенных гипнозом. Мы к этой сессии, этому сну, шли несколько недель. Хорошо, что вы пришли; я не подумал вас позвать, но ваше присутствие создаст для него атмосферу полной безопасности и доверия. Он знает, что при вас никакие фокусы у меня не пройдут! Так ведь? Я в принципе уверен в успехе. Должно сработать. Зависимость от таблеток сама сойдет на нет, когда исчезнет навязчивый страх сновидений. Вопрос условных рефлексов… Так, надо глянуть на ЭЭГ, у него начинаются сны. – И могучая фигура стремительно перенеслась на другую сторону комнаты.

Хезер сидела, не шевелясь, и наблюдала за покойным лицом Джорджа, с которого исчезло выражение сосредоточенности – да и вообще всякое выражение. Так бы он мог выглядеть на смертном одре.

Доктор Хейбер с головой ушел в свои приборы – склонился над ними, хлопотал, то и дело что-то настраивал, снимал показания. На Джорджа даже не смотрел.

– Так, – вполголоса сказал он (не ей, подумала Хезер, он сам себе слушатель), – готово. Отлично. Теперь небольшой перерыв, пошла вторая стадия, между сновидениями. – Он что-то подкрутил в настенной панели. – Потом сделаем проверочку…

Он снова подошел к ее креслу, и Хезер подумала, что уж лучше бы он о ней забыл, чем делал вид, что с ней разговаривает. Кажется, этот человек не понимал пользу молчания.

– Ваш муж, миссис Орр, внес неоценимый вклад в наши исследования. Уникальный пациент. То, что мы узнали о природе сновидений, об их использовании в качестве положительных и отрицательных подкреплений при выработке рефлексов, сослужит бесценную службу во всех областях жизни. Вы же знаете, как расшифровывается «НИПОЧ» – «Научные исследования ради пользы человечества». Данные, полученные благодаря вашему мужу, принесут человечеству колоссальную пользу – без преувеличения. Только подумать, что начиналось все с банального злоупотребления медикаментами! Самое поразительное, что эти дремучие бюрократы с медфакультета скумекали, что тут что-то особенное, и направили его ко мне. Обычно такой проницательности от университетских психологов ждать не приходится.

Говоря все это, он посматривал на часы и теперь со словами: «Так, проверить малыша…» – метнулся в дальний конец комнаты. Там еще потыкал в «Усилитель» и громко сказал:

– Джордж, вы все еще спите, но меня слышите. Вы меня прекрасно слышите и понимаете. Кивните, если слышите.

Лицо не изменило своего невозмутимого выражения, но голова раз кивнула. Как будто марионетку дернули за веревочку.

– Отлично. Теперь слушайте внимательно. Вам приснится еще один яркий сон. Вы увидите, что… у меня в кабинете висит большая фотография. На ней гора Худ, вся в снегу. Эту фотографию вы увидите на стене позади стола, прямо тут, у меня в кабинете. Хорошо. Теперь вы заснете и увидите сон… Антверпен.

Он опять засуетился и склонился над приборами.

– Так, – прошептал он, – ага… хорошо…

Машины затихли. Джордж лежал бездвижно. Даже Хейбер перестал дергаться и бормотать. В большой, залитой мягким светом комнате, за стеклянной стеной которой шел дождь, не было ни звука. Хейбер застыл рядом с энцефалографом, повернув голову к стене за столом.

Ничего не произошло.

Пальцами левой руки Хезер описала маленький кружок по упругой шершавой поверхности кресла – бывшей шкуре живого существа, той промежуточной субстанции, что когда-то разделяла корову и Вселенную. В голове вновь навязчиво заиграла старая песенка, которую они слушали вчера:

Что ты увидишь, выключив свет?

Не скажу, но эта вещь моя…

Она и не подозревала, что Хейбер может замереть и замолчать так надолго. Только раз его пальцы дернулись к ручке настройки, но он сразу затих и продолжал разглядывать пустую стену.

Джордж вздохнул, сонно приподнял руку, вновь уронил ее и проснулся. Поморгал и сел на кушетке. Тут же бросил взгляд на Хезер, как будто проверить, здесь ли она.

Хейбер нахмурился и судорожно ткнул в нижнюю кнопку «Усилителя».

– Что за черт! – рявкнул он и начал всматриваться в экран энцефалографа, по которому, как и прежде, бежали веселые зигзаги. – «Усилитель» транслировал быстрый сон; как вы умудрились проснуться?

– Не знаю, – зевнул Джордж. – Проснулся и все. Разве вы не сказали, чтобы я просыпался скоро?

– Да, обычно говорю. По сигналу. Но как вы вышли из-под стимуляции «Усилителя»?.. Надо увеличить мощность; я, конечно, сильно осторожничал.

По всей видимости, он теперь разговаривал с «Усилителем». Окончив эту беседу, он резко обернулся к Джорджу:

– Так о чем был сон?

– Снилось, что на стене, позади моей жены, висит фотография горы Худ.

Хейбер глянул на голые деревянные панели стены и тут же перевел взгляд на Джорджа.

– А еще? Другой сон, до этого. Не помните?

– Что-то было. Секунду… Вроде бы снилось, что мне что-то снится. Как-то так, довольно запутанно. Я был в магазине. Точно – в «Майер энд Фрэнк», покупал новый костюм. Нужна была синяя куртка: я не то на работу новую устроился, не то еще что. Не помню. Но у них была таблица с размерами – шкала роста и шкала веса. И я оказался ровно посередине – среднего веса и среднего роста, человек среднего телосложения.

– Другими словами, нормальный, – сказал Хейбер и вдруг захохотал.

После напряженной сцены и затянувшегося молчания Хезер от его громоподобного хохота аж подпрыгнула.

– Замечательно, Джордж. Замечательно! – Он хлопнул Джорджа по плечу и стал снимать электроды. – Наконец-то. Получилось. Вы свободны! Чувствуете?

– Пожалуй, – мягко сказал Джордж.

– Огромная гора с плеч, а?

– С моих на ваши?

– Ага, на мои!

Опять зычный, утробный и несколько затянутый хохот. Он всегда такой, подумала Хезер, или перевозбудился?

– Доктор Хейбер, – спросил ее муж, – вы когда-нибудь разговаривали о снах с пришельцами?

– С альдебаранцами? Нет. Форд в Вашингтоне проводил с ними пару экспериментов, дал им кучу психологических тестов, но результаты – сплошная абракадабра. Все упирается в проблему коммуникации. Они разумные, но Ирчевский, наш главный ксенобиолог, полагает, что, возможно, они совсем нерациональны, а то, что мы принимаем за их попытки интегрироваться в наше общество, на самом деле может оказаться инстинктивной мимикрией. Трудно сказать наверняка. ЭЭГ им не сделаешь. На самом деле мы даже не знаем, спят они или нет, а уж про сновидения и говорить нечего!

– Вы знаете слово «яхклу»?

Хейбер на секунду задумался.

– Слышал. Что-то непереводимое. Вы что, решили, это значит «сон»?

– Я не знаю, что это значит, – покачал головой Джордж. – Я не думаю, что знаю что-то такое, чего не знаете вы. Но я правда считаю, доктор Хейбер, что, прежде чем… применять вашу новую методику, прежде чем вы начнете видеть сны, вам стоит поговорить с кем-то из пришельцев.

– С кем именно? – В реплике явно сквозила ирония.

– С любым. Не важно.

– О чем поговорить, Джордж? – рассмеялся Хейбер.

Хезер увидела, как ее муж вскинул взгляд на высившегося над ним доктора и светлые глаза его сверкнули.

– Обо мне. О снах. О яхклу. Не важно: главное – вы прислушайтесь. Они поймут, что вы задумали. Они гораздо опытнее нас в этих вопросах.

– В каких?

– В сновидениях. В том, аспектом чего служат сновидения. Альдебаранцы уже давно этим занимаются. Наверное, даже всегда занимались. Они из времени сновидений. Я сам толком не понимаю, не могу выразить словами. Всё видит сны. Изменения формы, игра бытия – это сны субстанции. Камни видят сны, и земля меняется… Но когда пробуждается сознание, когда ускоряется ход эволюции, надо действовать осторожно. С миром нельзя шутить. Надо уяснить свой путь. Освоить навык, овладеть искусством, узнать его пределы. Сознающий себя ум должен стремиться быть частью целого – целенаправленно и аккуратно, как камень, который является частью целого, не сознавая того. Вы понимаете? Эти слова что-то для вас значат?

– Все это не ново, если вы об этом. Мировая душа и так далее. Донаучный синкретизм. Можно, конечно, рассматривать сны – или действительность – с позиций мистицизма, но для того, кто хочет и может использовать рациональный подход, это неприемлемо.

– Не могу с вами согласиться, – сказал Джордж без малейшего вызова, а просто очень искренне. – Но тогда хотя бы из научного любопытства попробуйте вот что. Прежде чем подключаться к «Усилителю», до того как нажмете на кнопку, когда только будете начинать самогипноз, скажите: «Эр перренне». Вслух или про себя. Один раз. Внятно. Попробуйте.

– Зачем?

– Потому что есть эффект.

– Какой?

– Вам помогут друзья, – сказал Джордж и встал.

Хезер смотрела на него в ужасе. Его слова звучали как бред; Хейбер своим лечением довел его до сумасшествия, она так и знала. Но доктор почему-то на все это не реагировал так, как, по идее, должен был на бессвязную речь психа.

– Для одного человека яхклу – чересчур сложная вещь, – продолжал Джордж. – Самому не справиться. Они знают, как им управлять. Даже не то чтобы управлять, это не то слово, но как направлять в нужную сторону, по верному пути… Я этого не понимаю, может, вы поймете. Попросите их помочь. Скажите «эр перренне», прежде… прежде чем запускать «Усилитель».

– А что, в этом что-то есть, – сказал Хейбер. – Стоит проверить. Хорошо, Джордж, займусь. Приглашу какого-нибудь альдебаранца из Культурного центра и попробую разузнать… Запутали мы вас, миссис Орр? Да, вашему благоверному бы в психиатры податься, в теоретики. Чертежник – это для него слишком мелко.

О чем это он? Джордж проектирует парки и детские площадки.

– Есть у него эта жилка, талант к психиатрии. Мне даже и в голову не приходило подключить альдебаранцев, но Джордж, возможно, в точку попал. Хотя, наверно, вы рады, что он не из наших, а? Стал бы за ужином анализировать ваши бессознательные желания – вот кошмар? – громогласно балагурил Хейбер, выпроваживая их.

Хезер не знала, что и думать, и чуть не плакала.

– Ненавижу! – прошипела она, когда они спускались по спирали эскалатора. – Ужасный человек. Двуличный. Фальшивый насквозь!

Джордж взял ее под руку и ничего не сказал.

– Но ты все? Точно все? Лекарства больше принимать не надо? И на эти дурацкие сеансы ходить?

– Видимо. Он подаст документы, и через шесть недель должно прийти подтверждение. Если буду себя хорошо вести. – Он улыбнулся немного устало. – Ты сегодня перенервничала, моя хорошая. Я-то нет. Со мной как раз все было в порядке. Но я проголодался. Куда пойдем на ужин? В «Каса Боливиана»?

– В Китайский квартал, – сказала она, но тут же осеклась: – Ха-ха.

Старый Китайский квартал вместе с остальным центром города снесли еще лет десять назад. Почему-то у нее совершенно вылетело из головы.

– Я имею в виду в «Руби Лу», – растерянно сказала она.

Джордж прижал ее локоть к себе чуть сильнее.

– Давай.

Доехать было легко: конечная станция канатной дороги располагалась как раз на другом берегу реки, у старого «Ллойд-центра» – когда-то, до Краха, крупнейшего торгового центра в мире. Сегодня огромные многоуровневые парковки ушли в прошлое, как динозавры, и многие магазины и лавки двухэтажного центра стояли пустые и заколоченные. Каток не заливали двадцать лет. Вода не пенилась в романтических фонтанах с причудливыми конструкциями из гнутого металла. Декоративные деревца вымахали ввысь, а их корни вспучили плитку на много ярдов вокруг цилиндрических вазонов. Голоса и шаги посетителей, идущих по длинным, полутемным, обветшавшим галереям, отдавались впереди и позади неестественно отчетливо и несколько плоско.

«Руби Лу» находился на втором этаже. Его стеклянный фасад почти целиком скрывали ветви конского каштана. Небо над головой было насыщенного нежно-зеленого цвета, который иногда увидишь весенним вечером, если тучи после дождя ненадолго разойдутся. Хезер взглянула в эти малахитовые небеса, такие спокойные, далекие и нездешние, и почувствовала, что нервное напряжение слезает с нее, как старая кожа. Но ощущение было недолгим. Как будто что-то переключилось и удивительным образом дало задний ход. Будто что-то в нее вцепилось и не отпускало. Она почти остановилась и перевела взгляд с зеленого неба на пустынные переходы, утопающие в глубоких тенях. Странное было место.

– Мне здесь как-то не по себе, – сказала она.

Джордж пожал плечами, но вид у него был напряженный и довольно мрачный.

Поднялся ветер, слишком теплый для апреля прежних лет, – влажный горячий ветер; он раскачивал огромные зеленопалые ветви каштана и взметал сор, скопившийся на безлюдных поворотах длинных галерей. Красная вывеска за шевелящимися ветками от ветра как будто потемнела и задрожала, изменила форму; изгибы ее неоновых трубок больше не означали «Руби Лу» – они вообще больше ничего не означали. Ничто больше ничего не значило. Ни в чем не было смысла. Пустой ветер дул в пустом пространстве. Хезер отвернулась от Джорджа и пошла к ближайшей стене; она плакала. Инстинкт ей говорил спрятаться от боли, забиться в угол и спрятаться.

– Что случилось, солнышко?.. Ничего, потерпи. Все будет хорошо.

Я схожу с ума, подумала она. Дело не в Джордже, с Джорджем все было в порядке – это со мной что-то не так.

– Все будет хорошо, – опять прошептал он, но по голосу она слышала, что сам он в это не верит. По его рукам она чувствовала, что сам он не верит.

– Что случилось? – навзрыд повторяла она. – Что случилось?!

– Не знаю.

Хотя Джордж по-прежнему прижимал ее к себе, пытаясь унять ее плач, его внимание как будто переключилось на что-то другое. Он смотрел вверх и немного вбок и словно хотел что-то рассмотреть или расслышать. Сердце билось у него в груди сильно и ровно.

– Хезер, послушай, мне надо вернуться.

– Куда? И что все-таки случилось? – спросила она натужным фальцетом.

– К Хейберу. Надо. Прямо сейчас. Подожди меня… в ресторане. Подожди меня, Хезер. За мной не ходи.

Он зашагал прочь. Она не могла не пойти за ним. Джордж шел быстро, не оборачиваясь, по длинным лестницам, вдоль аркад, мимо сухих фонтанов к станции фуникулера. У платформы поджидала гондола, Джордж запрыгнул внутрь. Взбежав по лестнице, запыхавшаяся, с болью в груди, она проскочила в уже закрывающиеся двери.

– Ты что, Джордж?!

– Прости. – Он тоже тяжело дышал. – Надо вернуться. Не хотел тебя втягивать.

– Во что?!

Как он ее сейчас бесил. Они сидели на противоположных сидениях, сопя друг на друга.

– Что за идиотизм ты устроил? Зачем поперся назад?

– Хейбер… – В горле у Джорджа пересохло. – Видит сон.

В сердце Хезер пополз глубокий бессмысленный ужас; она решила не обращать на него внимания.

– Какой сон? И что с того?

– Посмотри в окно.

Пока они бежали к фуникулеру и ехали в гондоле, она смотрела только на него. Сейчас они двигались над рекой, высоко над водой. Но воды не было. Река пересохла. В свете мостов было видно растрескавшееся, сочащееся вонючей жирной жижей дно, усеянное костями, утонувшими когда-то инструментами и издыхающей рыбой. Громады разбитых кораблей лежали на боку близ высоких склизких доков.

Центральные здания Портленда, столицы мира, эти высокие новые красивые параллелепипеды из стекла и камня с тщательно отмеренными вкраплениями зелени, эти бастионы правительства: НИОКР, Связь, Промышленность, Экономическое планирование, Экологический контроль – таяли на глазах. Они дрожали и плавились, как выставленное на солнце желе. Углы уже осели, оставив огромные белесые потеки.

Фуникулер шел очень быстро, не делая остановок; видимо, что-то с кабелем, подумала Хезер, но совершенно отстраненно. Гондола неслась над растекающимся городом, но не слишком высоко, так что был слышен грохот и крики.

Когда линия пошла вверх, позади головы Джорджа в окне появилась гора Худ. Видимо, Джордж заметил у нее на лице или в глазах зловещие отсветы, потому что мгновенно обернулся и увидел вставший над горой гигантский перевернутый конус огня.

Гондолу бешено мотало в бездне между бесформенным небом и теряющим форму городом.

– Сегодня что-то все не заладилось, – громким дрожащим голосом сказала женщина в конце гондолы.

Извержение ужасало и завораживало. Его материальная, геологическая, неодолимая мощь излучала некую привычную определенность по сравнению с пустотой, к которой приближался фуникулер, прибывающий на конечную.

Предчувствие, нахлынувшее на Хезер, когда она смотрела в малахитовое небо, стало реальностью. Свершилось. Пришло пространство или, возможно, время пустоты. Чувствовалось присутствие отсутствия – какой-то неописуемой сущности, лишенной всяких качеств, в которую все проваливалось и из которой ничего не выходило назад. Это было чудовищно, и это было ничто. Это был ложный путь.

И именно туда, когда остановилась гондола, пошел Джордж. На выходе он обернулся и крикнул:

– Жди меня, Хезер! Не ходи за мной!

Но хотя она пыталась сделать так, как он сказал, оно ее нашло. Оно стремительно разрасталось во все стороны. Она поняла, что все на свете исчезло, а она сама затерялась в пронизанной страхом тьме и, всеми покинутая, безгласная, звала мужа по имени, пока все ее существо не сжалось в комочек вокруг самой сердцевины и она не провалилась в бесконечную сухую бездну.

Напряжением воли, которая способна на удивительно многое, если правильно ее использовать в правильный момент, Джордж Орр нашел под ногами твердые мраморные ступени, ведущие в башню НИПОЧ, и пошел по ним вверх, в то время как глаза уверяли его, что шагает он по туману, по грязи, по разлагающимся трупам и полчищам мелких жаб. Было очень холодно, однако в воздухе пахло горячим металлом и горелыми волосами и плотью. Он пересек фойе. На мгновение золотые буквы, которыми вокруг купола был записан афоризм, запрыгали вокруг него: ИНТЕРЕС ЧЕЛОВЕК Ч Л Е Е Е. Буквы «Е» попытались поставить ему подножку. Он встал на пешеходную ленту, хотя она была ему не видна; ступил на спираль эскалатора и поехал вверх в пустоту, все время поддерживая его силой воли. Он даже не закрывал глаза.

На последнем этаже пол был изо льда, примерно в палец толщиной и очень прозрачного. Сквозь него виднелись звезды Южного полушария. Орр наступил на него, и звезды тут же зазвенели громко и фальшиво, как надтреснутые колокольчики. Но хуже была отвратительная вонь, от которой перехватывало дыхание. Он шел вперед, выставив перед собой руку. В конце концов она уткнулась в дверь приемной Хейбера; видеть он ее не мог, но чувствовал пальцами. Где-то завыл волк. Лава текла к городу.

Он пошел дальше и добрался до последней двери. Распахнул ее. По другую сторону не было ничего.

– Помогите мне, – сказал он вслух, ибо пустота уже тянула, влекла его.

В одиночку ему не хватило бы сил пробиться сквозь это ничто и выйти с другой стороны.

В голове смутно что-то зашевелилось; он вспомнил о Тьюаке Эннбе Эннбе, и о бюсте Шуберта, и о том, как Хезер сердито говорит: «Ты что, Джордж?!» Видимо, это все, с чем предстоит идти через ничто. Он пошел вперед. Понимая, что потеряет все, что у него есть.

Он вступил в центр кошмара.

Там была холодная, еле заметно вращающаяся темнота, сотканная из страха; под ее воздействием его тянуло в стороны, раздирало на части. Орр знал, где стоит «Усилитель». Он протянул свою смертную руку в направлении хода вещей. Обнаружил машину, нащупал нижнюю кнопку и один раз нажал.

Сделав это, он присел, зажмурился и сжался в комок: страх овладел его сознанием. Когда он открыл глаза и поднял голову, мир существовал заново. Выглядел он так себе, но, по крайней мере, был на месте.

Они находились не в башне НИПОЧ, а в каком-то кабинете попроще и победнее, в котором он раньше никогда не был. Хейбер массивной тушей лежал на диване с торчащей вверх бородой. Она опять стала рыжевато-коричневого цвета, а кожа была не серая, а обычная, бледноватая. Полуоткрытые глаза ничего не видели.

Орр отсоединил электроды, чьи провода, идущие от черепа Хейбера к «Усилителю», напоминали червей-нематод. Он посмотрел на машину с раскрытыми внутренностями; надо ее уничтожить, подумал он. Но он не знал, как именно, и совсем не желал пробовать. Уничтожение не по его части, да и машина более невинна, более безгрешна, чем даже любое животное. Никаких намерений, кроме наших собственных, у нее нет.

– Доктор Хейбер. – Он встряхнул широкие, тяжелые плечи. – Доктор Хейбер! Просыпайтесь!

Через некоторое время большое тело зашевелилось и вскоре село. Все в нем обвисло и ослабло. Мощная красивая голова безвольно висела на плечах. Нижняя губа полуоткрыла зубы. Глаза смотрели в одну точку, в темноту, в пустоту, в небытие в центре Уильяма Хейбера; они больше не были непрозрачные – они были пустые.

Орру стало физически страшно, и он попятился от этого человека.

Нужно позвать на помощь, подумал он, я один не справлюсь… Он вышел из кабинета, пересек незнакомую приемную, сбежал вниз по лестнице. Раньше он никогда не был в этом здании и понятия не имел, что это и где. Оказавшись на улице, он понял, что находится в Портленде, но не более того. Похожих улиц вблизи парка Вашингтона или на Западных холмах не было. Он по такой никогда не ходил.

Пустота хейберовского существа, действенный кошмар, излученный его спящим мозгом, порвали связи. Преемственность, которая раньше всегда наблюдалась между мирами и временными пластами орровских снов, была уничтожена. В мир проник хаос. Воспоминаний о жизни в действительности, где он теперь оказался, у Орра было мало, и они все были бессвязные. Почти все, что он знал, происходило из других воспоминаний, их других привидевшихся во сне времен.

Другие люди, проникающие в суть вещей не так глубоко, к такой перемене существования могли бы приспособиться легче, но, не зная, как ее объяснить, больше бы испугались. Они бы обнаружили, что вдруг мир кардинально и бессмысленно изменился без какой-либо рациональной причины. Сон доктора Хейбера повлечет за собой много страха и смерти.

И потерь. Потерь.

Он знал, что потерял ее, знал с тех самых пор, как с ее помощью вступил в пустоту страха, окружившую сновидца. Она пропала вместе с миром серых людей и огромным фальшивым зданием, куда он забежал, оставив ее одну в рушащемся и расползающемся кошмаре. Ее не стало.

Он не пытался позвать кого-то на помощь Хейберу. Хейберу уже было не помочь. Да и ему самому тоже. Он сделал все, что мог в жизни сделать. Он шел по рассеянным улицам. Судя по знакам, он оказался в северо-восточной части Портленда, которую он никогда толком не знал. Дома здесь были низкие, и иногда на перекрестках на фоне темнеющего апрельского неба показывалась гора. Орр заметил, что извержение остановилось; точнее, никогда не начиналось. Пепельно-фиолетовая гора Худ спала. Спала и видела сны.

Орр шагал без цели – по одной улице, затем по другой. Он так устал, что иногда ему хотелось прилечь отдохнуть прямо на тротуаре, но он шел дальше. Наконец он оказался недалеко от реки и деловых кварталов. Город, наполовину уничтоженный, наполовину преображенный, свалка грандиозных замыслов и нагромождение отрывочных воспоминаний, являл собой бедламское столпотворение; огонь и безумие перекидывались от дома к дому. Но при этом люди продолжали заниматься своими привычными делами: двое мародеров грабили ювелирный магазин, а мимо них шла по улице женщина с орущим, раскрасневшимся младенцем на руках и направлялась явно домой.

Где бы он ни был, этот дом.

11

Свет спросил у Отсутствия: «Ты есть или тебя нет?» Отсутствие не ответило[14].

Чжуан-цзы, глава XXII

Когда тем же вечером Орр пытался найти в хаосе пригородов дорогу к Корбетт-авеню, его остановил какой-то альдебаранский пришелец и предложил пойти за ним. Орр послушно пошел. Через некоторое время он спросил пришельца, не зовут ли его Тьюак Эннбе Эннбе, но спросил без особой уверенности и, судя по всему, не особенно огорчился, когда пришелец весьма обстоятельно объяснил, что его, Орра, зовут Жор Жор, а пришельца – Энемемен Асфах.

Существо отвело его в свою квартиру недалеко от реки, расположенную над мастерской по ремонту велосипедов и рядом с Евангельской миссией вечной надежды, в которой сегодня народу было полно. Сейчас по всему миру вопрошали разных богов – более или менее вежливо – в надежде получить объяснение тому, что произошло между 6:25 и 7:08 по времени тихоокеанского побережья США. Когда они поднимались по темной лестнице на второй этаж, из-под половиц донеслись трогательно нестройные голоса, поющие гимн «Скала вечная». Придя в квартиру, пришелец предложил, чтобы Орр, поскольку он выглядит уставшим, лег на кровать.

– «Сон, распускающий клубок заботы»[15], – сказало существо.

– «И видеть сны, быть может? Вот в чем трудность»[16], – ответил Орр. Ему подумалось, что в манере общения пришельцев есть что-то занятное, но он слишком устал, чтобы об этом размышлять.

– А где будете спать вы? – спросил он, тяжело опускаясь на постель.

– Ни где. – Бесцветный голос пришельца разделил слово на две равно важные части.

Орр нагнулся развязать шнурки: не хотелось отплатить инопланетянину за доброту, испачкав ботинками его одеяло. От наклона голова закружилась.

– Устал, – сказал он. – Много сегодня сделал. Точнее, не много, а что-то. Единственную вещь, которую сделал за всю жизнь. Нажал на кнопку. Вся воля, вся накопленная сила моего существования ушла на то, чтобы нажать одну треклятую кнопку «Выкл.».

– Вы хорошо прожили, – сказало существо.

Оно стояло в углу, судя по всему, намереваясь там стоять до бесконечности.

Оно там не стоит, подумал Орр, по крайней мере, не стоит так, как я бы стоял, сидел, лежал, существовал. Оно там стоит, как я бы мог стоять во сне. Оно там находится в том же смысле, как люди где-то находятся во сне.

Орр лег. Через темное пространство комнаты до него явственно доходили излучаемые инопланетным созданием жалость и заботливое сострадание. Оно видело его – не глазами, правда, – как недолговечное, не защищенное броней странное существо из плоти, бесконечно уязвимое, дрейфующее в морях возможного, – существо, нуждающееся в помощи. Орр не возражал. Он действительно нуждался в помощи. Усталость овладела им, подхватила его, как течение в море, в которое он медленно погружался. «Эр перренне», – пробормотал он, отдаваясь на волю сна.

«Эр перренне», – беззвучно ответил Энемемен Асфах.

Орр заснул. Он видел сны. Трудностей ни в чем не было. Его сны, глубокие и безвредные, как волны в открытом море вдали от берегов, приходили и уходили, вздымались и опускались, ни к чему не прибиваясь и ничего не меняя. Они танцевали свой танец среди всех прочих волн в море бытия. Сквозь его сон проплывали огромные зеленые морские черепахи, пронзающие глубины с основательной, неиссякаемой грацией существ в своей стихии.

В начале июня деревья оделись листвой и зацвели цветы. По всему городу старомодные портлендские розы, живучие, как сорняки, распустились крупными розовыми каплями на шипастых стеблях. Жизнь постепенно налаживалась. Укреплялась экономика. Люди стригли газоны.

Орр был в федеральном приюте для душевнобольных в Линнтоне, что к северу от Портленда. Его здания, возведенные в начале девяностых, стояли на высоком обрыве, под которым расстилались заливные луга Уилламетта и с которого открывался прекрасный вид на элегантные готические арки моста Сент-Джонс. В конце апреля и в мае здесь случился страшный наплыв пациентов, не выдержавших необъяснимых событий того вечера, который теперь называли Переломом, но с тех пор поток новых постояльцев поутих и приют вернулся к своей обычной жутковатой жизни с неизменно переполненными палатами и нехваткой персонала.

Высокий, вкрадчиво говорящий санитар проводил Орра на верхний этаж северного крыла, где находились одиночные палаты. Дверь в это крыло, как и двери всех помещений в нем, была массивная, с забранным решеткой глазком в пяти футах от пола и заперта на замок.

– Он не буйный, – объяснял санитар, открывая коридорную дверь, – никогда не начинал драк. Но уж очень плохо влияет на соседей. Мы пробовали его в одну палату, в другую – бесполезно. Соседи от него в ужасе. Я такого никогда не видел. Они все друг на друга влияют, то кто-нибудь панику поднимет, то ночью вся палата на ушах стоит, но такого никогда не было. Они его дико боялись. Ночами в двери скреблись, лишь бы их от него забрали. Хотя он просто лежал на кровати. Да уж, чего здесь только не насмотришься. А ему, наверное, все равно, где быть. Пришли.

Санитар открыл дверь палаты и вошел первым.

– К вам пришли, доктор Хейбер.

Хейбер похудел. Белая с голубым пижама на нем висела. Волосы и борода были подстрижены короче обычного, но выглядели чистыми и ухоженными. Он сидел на кровати и смотрел в пустоту.

– Доктор Хейбер, – сказал Орр, но голос его подвел: его скрутило от чувства жалости и страха. Он знал, на что смотрит Хейбер. Он сам это видел. Хейбер смотрел на мир после апреля 1998-го. Он смотрел на мир, не укладывающийся в сознание; он видел кошмарный сон.

В одном стихотворении Томаса Стернза Элиота птица говорит, что человечество не выносит избытка реальности[17], но птица ошибается. Человек в течение восьмидесяти лет способен нести на себе весь вес Вселенной. Не выдерживает он нереальности.

Хейбер пропал. Он утратил чувство жизни.

Орр попытался еще что-то сказать, но не нашел слов. Он попятился из палаты, и санитар, вышедший сразу за ним, запер дверь.

– Не могу, – сказал Орр. – Пути нет.

– Нет, – повторил санитар.

И пока они шли по коридору, добавил своим тихим голосом:

– Доктор Уолтерс говорит, он был многообещающий ученый.

В центр Портленда Орр вернулся на речном трамвайчике. С транспортом по-прежнему царила неразбериха: по всему городу в хаотическом порядке громоздились фрагменты, остатки и зачатки примерно шести разных систем общественного транспорта. Около Колледжа Рида была станция метро, но самого метро не было; фуникулер в направлении парка Вашингтона доходил только до туннеля под Уилламеттом, который обрывался на середине реки. Между тем некий предприимчивый гражданин переоборудовал прогулочные кораблики, возившие туристов по Уилламетту и Колумбии, под речной транспорт, который теперь по расписанию ходил между Линнтоном, Ванкувером, Портлендом и Орегон-Сити. Ездить на них было приятно.

На поездку в психиатрическую лечебницу Орр потратил свой обеденный перерыв, прихватив еще немало времени. Его работодателю, Энемемену Асфаху, было безразлично, сколько времени работают сотрудники, лишь бы работа выполнялась. Когда ее делать, решал сам человек. Орр значительную часть своей выполнял в уме, когда по утрам, прежде чем встать, еще час лежал в кровати в полудреме.

Так что в «Кухонную раковину» он вернулся и сел за свой кульман в мастерской только в три часа. Асфах тем временем обслуживал посетителей в демонстрационном зале. У него на фирме работали три дизайнера, и были заключены договоры с массой сторонних подрядчиков, которые изготавливали всевозможные кухонные принадлежности: миски и тарелки, кастрюли и сковородки, приборы для готовки и прочую утварь – все, кроме бытовой техники. После Перелома в промышленности и системе сбыта началась чудовищная неразбериха, международное и национальные правительства на долгие недели впали в такой ступор, что в экономике сам собой установился свободный рынок и мелкие частные компании, сумевшие выжить или возникшие как раз в эти дни, оказались в выигрышном положении. В Орегоне часть этих компаний, предлагающих те или иные промтовары, принадлежала альдебаранцам, которые показали себя хорошими управленцами и превосходными продавцами, хотя на все должности, требующие ручного труда, им приходилось нанимать землян. Правительство относилось к ним лояльно, потому что они охотно соблюдали все правила и ограничения, которые власти вновь вводили, по мере того как мировая экономика постепенно приходила в себя. Даже опять заговорили о таких вещах, как валовой национальный продукт, а президент Мердль пообещал, что вернуться к нормальной жизни удастся к Рождеству.

Асфах торговал не только оптом, но и в розницу, и «Кухонная раковина» привлекала покупателей качеством продукции и умеренными ценами. После Перелома домохозяйки, которые в тот апрельский вечер вдруг обнаружили, что готовят на каких-то неожиданных кухнях, начали эти кухни переоборудовать и наведывались в «Раковину» все чаще. Орр рассматривал образцы дерева для разделочных досок, как вдруг из торгового зала донеслось: «Покажите-ка этот венчик», – и, поскольку голос напомнил ему голос жены, он сам заглянул в зал. Асфах что-то показывал невысокой коричневой женщине лет тридцати с коротко стриженными жесткими черными волосами на скульптурно вылепленной голове.

– Хезер. – Он сделал шаг вперед.

Она обернулась. Посмотрела на него взглядом, показавшимся очень долгим.

– Орр? Джордж Орр, правильно? Когда мы с вами встречались?

– Во время… – замялся он. – Вы разве не юрист?

Рядом горой возвышался закованный в зеленоватую броню Энемемен Асфах с венчиком в руках.

– Нет. Секретарь в юридической конторе. Я работаю у Ратти и Гудхью в «Пендлтон-билдинг».

– Ну вот, значит, там. Я туда раз приходил. Ну как вам? Нравится? Мой дизайн. – Он взял из корзины другой венчик и продемонстрировал. – Видите – вес удачно распределен. И взбивает быстро. Обычно у всех спираль слишком жесткая или слишком тяжелая. Только во Франции хорошие делают.

– Симпатичный, – ответила она. – У меня есть старый электрический миксер, но я хотела такой – хотя бы на стену повесить. Вы здесь работаете? Но только недавно, да? Что-то припоминаю. Вы были в каком-то учреждении на Старк-стрит и ходили к врачу на добровольное лечение.

Он понятия не имел, что именно и сколько она помнит и как соотнести ее версию со своими собственными пересекающимися воспоминаниями.

Его жена, правда, была серокожая. Говорили, что люди с серой кожей еще остались, особенно на Среднем Западе и в Германии, но в основном все опять были белого, коричневого, черного, красного и желтого цветов и их всевозможных оттенков и комбинаций. Его жена была женщина серая и гораздо более покладистая, чем эта. У этой большая черная сумка с латунной застежкой (там, наверное, полпинты бренди) и напористый вид. Его жена была хоть и отважная в душе, но робкого поведения, тихая. Эта – не его жена: она злее, ярче, своевольнее.

– Да, верно, – ответил он. – До перелома. Мы с вами… Кстати, мы с вами тогда договорились вместе пообедать, мисс Лелаш. На Энкени-стрит, в кафе «У Дейва». Так и не выбрались.

– Я не мисс Лелаш, это моя девичья фамилия. Я миссис Эндрюс.

Она пристально на него посмотрела. Он стоял и пытался вынести реальность.

– Мой муж погиб на ближневосточной войне, – добавила она.

– Да, – сказал Орр.

– Это вы тут все спроектировали?

– Большинство инструментов и приспособлений – я. Еще кое-что из посуды. Нравится?

Он вытащил чайник с медным дном – массивный и в то же время элегантный, с гармоничными пропорциями, продиктованными потребностью, как у парусного корабля.

– Еще бы. – Она протянула руку.

Он передал ей чайник, и она с одобрением взвесила его в руках.

– Вещи мне нравятся, – сказала она.

Он кивнул.

– Вы прямо художник. Очень красиво.

– Мистер Орр – специалист по осязаемым предметам, – протянул на одной ноте владелец, говорящий левым локтем.

– Слушайте, я вспомнила, – вдруг выпалила Хезер. – Да-да, это было еще до Перелома, вот почему в голове такая путаница. Вам снились сны. Точнее, вам казалось, что ваши сны сбываются, так? Врач заставлял вас их видеть все чаще, а вы не хотели и пытались отвертеться от добровольного лечения и чтобы вас не запихнули на принудительное. Видите, все-таки помню. Вас что, перевели к другому врачу?

– Нет. Я их перерос, – засмеялся Орр.

Она тоже рассмеялась.

– А со снами что сделали?

– Да ничего… так и снились.

– Вы же вроде могли менять мир. Неужели ничего лучше не могли выдумать, чем это безобразие?

– Это не худший вариант.

Он сам бы тоже хотел поменьше безобразия, но его никто не спрашивал. И в этом мире, по крайней мере, была она. Он разыскивал ее как мог, а не найдя, попытался отвлечься работой; та принесла лишь слабое утешение, но все-таки была ему по душе, а он был человек терпеливый. Теперь же его бесслезный и беззвучный траур по утраченной жене должен прекратиться, ибо вот она перед ним – страстная, непокорная и ранимая незнакомка, которую вечно приходится завоевывать сызнова.

Он знал ее, знал свою незнакомку, знал, как ее разговорить и рассмешить. В конце концов сказал:

– Не хотите кофе? Тут рядом есть кафе. А у меня как раз обеденный перерыв.

– Ага, конечно, – фыркнула она: было три четверти пятого.

Она взглянула на пришельца.

– Я бы выпила кофе, но…

– Вернусь через десять минут, Энемемен Асфах, – сказал Орр, снимая с вешалки плащ.

– Берите вечер, – ответил инопланетянин. – Время есть. Есть возвращения. Идти – значит возвращаться.

– Большое спасибо, – сказал Орр и попрощался с начальником за руку.

Большой зеленый плавник по сравнению с человеческой рукой казался прохладным. Орр вышел с Хезер на улицу – в теплое дождливое предвечерье летнего дня. Пришелец, словно морское существо в аквариуме, смотрел им вслед сквозь стеклянную витрину, пока они не исчезли в тумане.

Глаз цапли

1

Лев сидел на самом солнцепеке, в центре круга деревьев, скрестив ноги и склонив голову над сложенными чашечкой руками.

Меж его теплых ладоней устроилось крохотное существо. Он его не удерживал; оно само решило пока посидеть там, а может, просто не возражало. Существо напоминало маленькую жабу с крылышками. Крылышки, серовато-коричневые с темными полосками, сейчас были сложены и высоко подняты над спинкой; все остальное тело было темным. Три золотистых глаза, словно три булавочные головки, украшали голову – по одному с каждой стороны и один посредине. Этот обращенный вверх центральный глаз неотрывно смотрел на Льва. Лев моргнул. Существо тут же переменило обличье. Какие-то перистые отростки пыльно-розового цвета, похожие на пальмовые листья, появились из-под сложенных крыльев. Теперь это был просто покрытый перьями шарик, который и рассмотреть-то как следует не удавалось – эти отростки или перья непрестанно дрожали, делая неясными очертания самого тела. Понемногу дрожание прекратилось. Жаба с крылышками по-прежнему спокойно сидела у Льва на ладошке, только теперь она была светло-голубого цвета. Она почесала свой левый, боковой глаз задней из трех левых лапок, и Лев улыбнулся. Жаба, крылья, глаза, ножки – все тут же исчезло. Совершенно плоское, похожее на моль существо распласталось у него на ладони, став почти невидимым. За исключением чуть заметных темноватых пятнышек, оно теперь имело в точности тот же цвет и структуру, что и кожа человека. Лев застыл, и постепенно голубая жаба с крылышками возникла вновь, но один золотистый глаз внимательно следил за ним. Она прошла по его ладони и взобралась на согнутые пальцы. Шесть крохотных теплых лапок чуть сжимали его кожу при подъеме и тут же отпускали; двигалась она очень изящно и точно. Потом крылатая жабка застыла, устроившись на кончиках его пальцев, и склонила голову набок, чтобы посмотреть на него своим правым глазом, в то время как два остальных глаза, левый и центральный, изучали небеса. Затем существо собралось, вытянулось наподобие стрелы, выпустило два прозрачных подкрылка длиной вдвое больше тела и взлетело – плавно, без малейшего усилия, – направляясь к залитому солнцем склону холма за кольцом деревьев.

– Лев!

– Да я тут чозанахом любуюсь. – Он встал и пошел навстречу Андре.

– Мартин считает, что мы уже сегодня можем добраться домой.

– Хорошо бы.

Лев подхватил свой заплечный мешок и присоединился к остальным семи членам экспедиции. Они двигались гуськом, молча, нарушая тишину лишь в том случае, если нужно было сообщить впереди идущему, где легче обойти то или иное препятствие, или же когда второй человек в цепочке, у которого был компас, говорил, что теперь пора свернуть вправо или влево. Они шли на юго-запад. Идти оказалось нетрудно, однако ни тропы, ни каких-либо отметок вокруг не было. Деревья здесь росли как бы кругами – от двадцати до шестидесяти деревьев образовывали почти правильное кольцо, внутри которого оставалось свободное пространство. В этой холмистой долине деревья-кольца росли так густо, часто смыкаясь друг с другом, что путешественникам постоянно приходилось прорубаться сквозь густой подлесок, которым заросла земля между темными волосатыми стволами; потом они пересекли относительно чистую, округлую, залитую солнцем поляну, покрытую болотной травой, и снова оказались в густой тени, среди переплетенных ветвей и шершавых стволов. На склонах холмов кольца деревьев были разбросаны более вольготно, и порой открывался довольно широкий вид на невысокие холмы и долины, до самого горизонта покрытые круглыми расплывчатыми пятнами темно-красного цвета.

Когда перевалило за полдень, солнце скрылось в облачной дымке. На западе сгущались тучи. Посыпался мелкий тихий дождичек. Было тепло и совершенно безветренно. Обнаженные торсы путешественников блестели, словно натертые маслом. Капельки воды повисли на волосах. Они упорно шли вперед, забирая все больше к югу. Свет чуть померк, стал сероватым. В низинах, внутри деревьев-колец, было сыро и сумрачно.

Идущий впереди Мартин первым взобрался по длинному каменистому склону на вершину холма, обернулся и что-то крикнул. Один за другим они тоже взобрались на вершину и остановились с ним рядом. Здесь была самая высокая точка долины. Внизу виднелась широкая река; сверкая на солнце, она казалась бесцветной меж темными берегами.

Самый старший в группе, по имени Упорный, поднялся на вершину последним и стоял, глядя на реку с выражением глубокого удовлетворения.

– Здравствуй, – дружески шепнул он ей.

– А где у нас лодки? – спросил тот парень, у которого был компас.

– Вверх по течению вроде бы, – осторожно сказал Мартин.

– Вниз, скорее, – усомнился Лев. – По-моему, они вон там, на западе, напротив самой высокой горы.

Они с минуту поспорили и решили попробовать пойти вниз по течению. Но все-таки чуточку еще постояли на вершине в полном молчании; отсюда открывался широкий вид на ту долину, которой они в течение многих дней стремились достигнуть. За рекой, на юго-запад, по склонам холмов тянулись леса, образованные бесконечными пересекающимися и смыкающимися кольцами деревьев; по небу неслись непрерывно менявшие свои очертания облака. К востоку, вверх по течению реки, почти от ее берегов начинался довольно крутой подъем; на западе река вилась по серым равнинам среди низких пологих холмов. У самого горизонта, где река исчезала из виду, виднелось слабое свечение – то были отражавшиеся в морской воде солнечные лучи. На севере, за спинами путешественников, лежали заросшие лесом холмы, сейчас полускрытые дымкой дождя и надвигающимися сумерками; долгие дни и многие мили пройденного ими пути.

И во всем этом огромном и тихом пространстве – над холмами, над лесами, над рекой – ни одной ниточки дыма, ни единого намека на жилище человека или тропу.

Они свернули на запад, не спускаясь в долину, и примерно через километр юноша по имени Желанный, который теперь вел отряд, окликнул остальных и указал на две черные скорлупки в излучине реки на усыпанном галькой берегу; это были лодки, которые они втащили туда несколько недель назад.

Путешественники спустились на берег, оскальзываясь и обдираясь о камни на крутом склоне. Внизу неожиданно оказалось как-то темно и холодно, хотя дождь прекратился.

– Скоро совсем стемнеет. Лагерь разбивать будем? – неуверенно спросил Упорный.

Они посмотрели на серую массу речной воды, скользившую мимо, на серое небо над нею.

– Ничего, на воде будет светлее, – сказал Андре, вытаскивая весла из-под перевернутой лодки.

Целая семейка сумчатых летучих мышей устроилась между веслами. Подросший молодняк испуганно метнулся над берегом, судорожно махая крыльями и оглашая воздух пронзительными воплями, от которых стыла кровь в жилах; зато их рассерженные родители вылезли не спеша и медленно полетели за ними следом.

Путешественники посмеялись, подхватили легкие лодочки на плечи и спустили их на воду. Потом уселись – по четыре человека в лодку. Взлетающие мокрые весла сверкали серебром в закатных лучах. На середине реки действительно оказалось светлее, небо словно поднялось выше, а берега, наоборот, стали как будто ниже и темнее.

О, когда придем,

Когда дойдем до Лиссабона,

Нас будут ждать

На рейде белые суда!..

Один из юношей в первой лодке затянул эту песню, два или три голоса из второй подхватили. А вокруг лежала тишина дикого края, точно в чаше держа ритмичную негромкую мелодию, окружая путешественников со всех сторон – снизу и сверху, спереди и сзади.

Постепенно берега стали еще ниже, расступились, окутанные тенью, и теперь лодки нес могучий серый поток в полмили шириной. С каждой минутой становилось все темнее. Потом где-то на юге вспыхнул первый огонек, далекий и ясный, прорвавшись сквозь окутавшую людей древнюю тьму.

В деревнях все спали. Путешественники поднимались по тропе меж рисовых полей, освещая себе путь покачивающимися при ходьбе фонарями. В воздухе висел запах дыма – торфяных брикетов для очагов. Путники тихо, как сеявшийся с неба мелкий дождь, прошли по улице, между спящими домиками, и вдруг Желанный, испустив дикий клич: «Эй, а ведь мы добрались!» – с размаху распахнул дверь своего дома и еще громче завопил: «Мама, проснись! Это я!»

Через пять минут полгорода высыпало на улицу. Вспыхнули огни, отворились двери, дети заплясали вокруг путешественников, одновременно заговорили сотни голосов – кто-то что-то кричал, кто-то спрашивал, кто-то радостно приветствовал отважных исследователей.

Лев сам пошел навстречу Южному Ветру. Она спешила к ним по улице, заспанная, улыбающаяся, набросив шаль на растрепавшиеся со сна волосы. Он протянул к ней руки, обнял ее, остановил.

Она подняла глаза, посмотрела ему в лицо и рассмеялась.

– Вы вернулись! Вернулись!

Потом, почуяв неладное, она примолкла, быстро огляделась – вокруг царила радостная суета – и снова вопросительно посмотрела на Льва.

– Ох, – сказала она, – я так и знала. Я знала.

– Да. Когда мы еще шли на север. Дней десять назад. Мы спускались по руслу ручья, среди скал. Он схватился за камень, тот выскользнул у него из-под руки, а под камнем оказалось гнездо скорпионов. Сперва он почти ничего не почувствовал. Но он получил несколько десятков укусов, и чуть позже руки у него начали распухать…

Лев крепко держал девушку за плечи; она по-прежнему смотрела ему прямо в глаза.

– Он умер ночью.

– Ему было очень больно?

– Нет, – солгал Лев, скрывая набежавшие слезы. – Он там и остался. Возле водопада. Мы сложили над могилой пирамиду из белых камней. Так что он… он теперь там.

И вдруг рядом с ними среди всеобщей суеты и оживленных разговоров отчетливо прозвучал женский голос:

– А где же Тиммо?

Южный Ветер бессильно опустила плечи; она, казалось, сразу стала меньше ростом, вся съежилась – вот-вот исчезнет совсем…

– Пойдем со мной, – сказал Лев, нежно обняв ее за плечи, и они молча пошли к дому ее матери.

Лев оставил девушку там, с обеими матерями – с матерью Тиммо и с ее собственной. Выйдя из дома, он постоял в нерешительности, потом медленно двинулся обратно к толпе. Ему навстречу вышел отец; Лев узнал знакомые вьющиеся седые волосы и полные ожидания глаза, поблескивавшие в свете факелов. Саша всегда был хрупким и невысоким, но, когда они обнялись, Лев почувствовал, как похудел за это время отец, хотя твердость духа в этом легком теле ощущалась прежняя.

– Ты был у Южного Ветра?

– Да. Я не мог…

На минутку он по-детски прижался к отцу, и тот своей тонкой рукой погладил его по плечу. Свет факелов дрожал и расплывался у Льва перед глазами. Когда он отстранился, Саша чуть отступил назад, чтобы как следует рассмотреть сына; он ничего не говорил и только глядел на него очень внимательно своими темными глазами, пряча улыбку в колючих седых усах.

– С тобой все в порядке, отец?

Саша кивнул:

– Ты устал, сынок. Пойдем-ка домой. – И когда они уже шли по улице, он спросил: – А вы нашли землю обетованную?

– Да. Отличную долину! Там большая река, миль пять до моря, и вообще есть все, что человеку нужно. И там так красиво! Долина со всех сторон окружена горами, один горный хребет за другим, все выше и выше, вершины уходят за облака и белее облаков… Ты просто не представляешь, как нужно задрать голову, чтобы разглядеть самую высокую вершину… – Он вдруг умолк.

– Значит, путь туда лежит через горы? И через реки?

Лев мгновенно спустился с тех белых вершин, что виделись ему, на грешную землю и вопросительно уставился на отца.

– Ты считаешь, что добраться туда нелегко? Хозяевам трудно будет преследовать нас?

Чуть помедлив. Лев улыбнулся и ответил:

– Я думаю, да.

Уборка болотного риса была в самом разгаре, и многие крестьяне прийти просто не смогли, однако каждая деревня прислала в Шанти хотя бы одного человека – послушать, о чем расскажут разведчики и как это воспримут остальные. В полдень все еще шел дождь; огромная площадь перед Домом Собраний была буквально забита народом; люди прятались под зонтами, сделанными из широких, красных, шуршащих, как бумага, листьев тростниковой пальмы, и либо стояли, либо сидели на корточках, а то и прямо на земле, подстелив сплетенные из тех же листьев циновки, щелкали орехи и разговаривали, пока наконец в Доме Собраний не прозвонил маленький бронзовый колокольчик. Тогда все разом повернули головы и посмотрели на высокое крыльцо, где уже стояла Вера, готовая говорить.

Это была стройная женщина с серо-стальными седыми волосами, изящным узким носом и темными продолговатыми глазами. Голос ее звучал громко и ясно, и, пока она говорила, никто не проронил ни звука, только мягко шелестел дождь да порой в толпе раздавался тихий щебет какого-нибудь малыша, которого мгновенно утихомиривали.

Вера поздравила разведчиков с возвращением. Потом рассказала о смерти Тиммо и, очень тихо и кратко, о самом Тиммо – каким она видела его в день отправки экспедиции. Она говорила об их стодневном путешествии по дикому краю, о том, что они нанесли на карту огромную территорию к востоку и северу от Спящего залива, и о том, что они все-таки его отыскали, отличное место для нового поселения, и проложили туда путь.

– Довольно многие из жителей Шанти, – сказала Вера, – даже и думать не хотят о том, чтобы куда-то переселяться, тем более так далеко от родного дома. Все это требует обсуждения. К тому же здесь присутствуют и представители наших соседей из Столицы; возможно, они тоже захотят присоединиться к дискуссии. Каждый имеет право высказать свою точку зрения совершенно свободно. Итак, разрешите мне первыми предоставить слово Андре и Льву, которые выступят от имени разведчиков: пусть расскажут нам, что видели и что нашли в диких краях.

Андре, плотный застенчивый мужчина лет тридцати, описал их путешествие на север. Говорил он тихо и невнятно, однако люди слушали с напряженным вниманием, ибо перед ними постепенно возникала картина того мира, что расстилался далеко за пределами привычных полей. Кое-кто в задних рядах, однако, вытягивал шею, чтобы лучше разглядеть людей из Столицы, о присутствии которых Вера столь вежливо всех предупредила. Да, они действительно стояли возле самого крыльца – шестеро мужчин в коротких кожаных куртках и грубых высоких ботинках: телохранители и верные псы своих Хозяев; у каждого на бедре длинный нож в ножнах и плеть, аккуратно свернутая и заткнутая за ремень.

Андре пробормотал что-то в заключение и передал слово Льву, стройному и очень худому юноше с густыми черными блестящими волосами. Лев начал тоже нерешительно, подыскивая нужные слова, чтобы как можно лучше описать ту долину, которую они наконец нашли, и объяснить, почему она показалась им наиболее подходящей для нового поселения. Но постепенно голос его зазвучал живее, он увлекся, словно увидев перед собой то, о чем старался поведать своим слушателям – широкую долину и спокойную реку, которую они назвали Безмятежной, и озеро в горах над нею, и болотистые земли, где растет дикий рис, и отличный строевой лес, и залитые солнечным светом склоны холмов, где могут раскинуться сады и огороды, и прекрасные участки для постройки домов на высоких сухих местах – не то что здесь, в грязи и сырости. Он рассказал об устье реки, о заливе, в который она впадает, где полно съедобных моллюсков и водорослей; и еще он много говорил о горах, что окружают долину, защищая ее от северных и восточных ветров, которые делают зиму в Шанти такой мучительной и промозглой.

– Их вершины вздымаются за облака, туда, где вечный покой и вечно сияет солнце, – говорил он. – Они обнимают долину, как мать младенца. Мы назвали их Горы Махатмы. Чтобы как следует убедиться, насколько они задерживают сильные холодные ветры, мы прожили там целых пятнадцать дней. Там ранняя осень – все равно что здесь разгар лета, только ночи чуть холоднее; зато дни солнечные и никаких дождей. Упорный считает, что в этой долине можно собирать три урожая риса в год. В лесах довольно много диких фруктов, а рыбная ловля в реке и заливе будет хорошим подспорьем поселенцам, особенно сначала – до первого урожая. А какие там ясные зори! Мы задержались не только потому, что хотели выяснить, какая будет погода. Просто трудно было сразу уйти из этих замечательных мест, хотя домой и хотелось.

Люди слушали как зачарованные и довольно долго еще молчали, когда Лев кончил говорить.

Потом кто-то спросил:

– А как далеко это? Сколько дней пути?

– Это выяснит головная группа; она же выполнит и основную работу по прокладыванию пути. Эта группа должна выйти на несколько дней раньше остальных и отметить наиболее легкий путь. Возвращаясь назад, мы сознательно избегали тех труднопроходимых районов, которые пересекли, когда шли на север. Самое сложное препятствие – наша река Спящая; переправляться через нее придется на лодках. Остальные речки можно перейти вброд, за исключением Безмятежной.

Посыпались еще вопросы; теперь люди вышли из состояния восторженного восхищения и, разбившись на группы, ожесточенно спорили под своими зонтами из красных листьев. Наконец снова попросила слова Вера, и все примолкли.

– Мне хотелось бы представить вам одного из наших соседей; он собирается кое-что нам сообщить, – объявила она и пропустила вперед мужчину, стоявшего у нее за спиной.

Его черный наряд был подпоясан широким ремнем с серебряной пряжкой, украшенной искусной чеканкой. Те шестеро, что до того стояли возле крыльца, тоже поднялись наверх и полукругом обступили человека в черном, как бы отделяя его от остальных людей, находившихся на крыльце.

– Приветствую вас, – сказал человек в черном. Голос его звучал сухо, негромко.

– Фалько, – перешептывались люди. – Это сам Хозяин Фалько.

– На меня возложена приятная обязанность передать поздравления от правительства Виктории этим храбрым исследователям и путешественникам. Их карты и отчеты станут ценнейшим вкладом в Государственный Архив нашей Столицы. Планы ограниченной миграции земледельцев и работников ручного труда в настоящее время внимательно изучаются Советом. В данном случае четкая организация и контроль совершенно необходимы, чтобы обеспечить безопасность и благополучие всего нашего общества в целом. Как то совершенно ясно доказала данная экспедиция, мы, люди, обитаем лишь в одном небольшом районе, в одном-единственном райском уголке огромного и неизведанного мира. Мы, которые прожили здесь дольше всех, хранящие записи о первых годах жизни колонии, знаем, что необдуманные планы рассеивания людей по столь обширной территории могут угрожать нашему выживанию здесь, и мудро поступят те, кто будет соблюдать порядок и строгие правила взаимодействия. С удовольствием сообщаю вам также, что Совет приглашает храбрых разведчиков прибыть в Столицу, где намерен от имени всех ее жителей поздравить их и щедро вознаградить за старания.

Теперь воцарилась тишина совсем другого рода.

Первой заговорила Вера; она выглядела очень хрупкой рядом с высокими грубыми мужчинами в кожаных куртках, но голос был чист и звонок.

– Мы благодарны представителю Совета за любезное приглашение…

– Совет намерен пригласить членов экспедиции, после того как изучит их карты и отчеты, то есть через три дня, – вставил Фалько.

Снова возникла напряженная пауза.

– Мы еще раз благодарим советника Фалько, – вмешался Лев, – и отклоняем его приглашение.

Андре, старший из них, крепко сжал руку Льва и что-то горячо зашептал ему на ухо; люди на крыльце начали оживленно переговариваться, но огромная толпа перед Домом Собраний хранила молчание и оставалась недвижима.

– Нам необходимо сперва обсудить несколько очень важных вопросов, – пояснила Вера, обращаясь к Фалько, однако сказала она это достаточно громко, чтобы могли слышать все. – Только тогда мы будем готовы принять приглашение Совета.

– Все важные вопросы обсуждаются Советом, сеньора Адельсон. И решение уже принято. От вас ожидается лишь соблюдение законов и послушание. – Фалько поклонился – только Вере, – поднял руку, приветствуя толпу, и спустился с крыльца в окружении своих телохранителей; люди широко расступились, давая им пройти.

На крыльце тут же образовались две группы: члены экспедиции и другие, главным образом молодые, мужчины и женщины собрались вокруг Веры, а их оппоненты – вокруг светловолосого голубоглазого человека по имени Илия. Внизу, в толпе, происходило деление по тому же принципу, и вскоре собравшиеся стали похожи на лес из деревьев-колец: небольшие кольца состояли главным образом из молодежи, а кольца побольше – из людей старшего поколения. Все спорили страстно, однако совершенно беззлобно. Когда какая-то высокая старуха начала вдруг трясти своим красным зонтом перед носом у что-то горячо доказывавшей девушки и кричать: «Сбежать хотите! А нас на съедение Хозяевам бросить! Трепку бы вам задать хорошую!» – и действительно огрела девушку своим зонтиком, то люди вокруг разъярившейся старухи мгновенно как бы растаяли, разошлись и увели с собой девушку. Старуха осталась в полном одиночестве, покраснев, точно собственный зонтик, которым все еще лениво замахивалась неизвестно на кого. Впрочем, вскоре, нахмурившись и что-то бормоча себе под нос, она присоединилась к другому кружку.

Две группы на крыльце к этому моменту уже воссоединились. Илия говорил с тихой убежденностью:

– Прямое пренебрежение – это уже насилие, Лев, не хуже удара кулаком или ножом.

– Поскольку я отвергаю насилие, я отвергаю и служение тому, кто насилие совершает, – сказал молодой человек.

– Отвергая просьбу Совета, ты сам провоцируешь насилие.

– Аресты, избиения? Что ж, возможно. Но что нам, в конце концов, нужно, Илия? Свобода или же самая примитивная безопасность?

– Отвергнув приглашение Фалько – пусть даже во имя свободы или чего-то там еще, – ты провоцируешь репрессии. Ты играешь ему на руку.

– Мы и так уже у него в руках, разве нет? – вмешалась Вера. – И хотим мы все одного – вырваться на свободу.

– Да, все согласны: действительно, давно настала пора объясниться с Советом – поговорить с ними честно, разумно. Но если мы начнем с открытого неповиновения, с морального насилия, то ничего не добьемся, и они все равно станут действовать с позиции силы.

– Мы вовсе не собирались выказывать им неповиновение, – сказала Вера. – Мы просто намерены придерживаться собственных воззрений. Но если они начнут с применения силы, то ты же понимаешь, Илия: любая наша попытка о чем-то договориться будет выглядеть как сопротивление.

– Сопротивление в данном случае бесполезно, и мы непременно должны добиться нормальных переговоров! Если же к ним примешается насилие – в любой форме! – то истину будет доказать трудно и наши жизни, наши надежды на свободу будут растоптаны. Править будет сила, как это было на Земле!

– Она там правила не всеми, Илия. Только теми, кто соглашался ей подчиниться.

– Земля изгнала наших отцов, – сказал Лев. Лицо его светилось; голос звучал громко и требовательно, как басовая струна арфы, когда по ней ударят особенно сильно. – Мы изгои и дети изгоев. Разве не сказал Создатель, что изгой – это свободная душа, дитя Господа? Наша жизнь здесь, в Шанти, – не свободная жизнь. Там, на севере, в новом поселении мы будем свободны.

– А что такое свобода? – спросила стоявшая подле Илии красивая темноволосая женщина по имени Сокровище. – Не думаю, что вы придете к ней путем открытого неповиновения, сопротивления силе, упрямства. Свобода будет с вами, только если вы изберете тропу любви. Принять все – значит и получить все.

– Нам был дан целый мир, – сказал Андре, как всегда смущаясь. – Разве мы его приняли?

– Открытое неповиновение – это ловушка, насилие – это тоже ловушка; и от того, и от другого необходимо отказаться – мы именно так и поступаем, – сказал Лев. – Уходим свободными. Хозяева непременно попытаются остановить нас, используя как моральное, так и физическое давление; однако насилие – оружие слабых. Стоит нам поверить в себя, в нашу общую цель, в нашу общую силу, стоит нам сплотиться, и все их могущество растает, как тают тени в лучах восходящего солнца!

– Лев, – тихо сказала темноволосая женщина по имени Сокровище, – Лев, но это ведь и есть мир теней.

2

Налитые дождем тучи плыли длинными размытыми вереницами над Спящим заливом. Дождь все стучал и стучал по черепичной крыше Каса-Фалько. В дальнем конце дома, в кухонных помещениях, слышались далекие голоса не замершей еще жизни, переговаривались слуги. Но больше ни звука – только стук и шелест дождя.

Люс Марина Фалько Купер сидела под окном на уютном диване, подобрав колени к подбородку. Порой она смотрела сквозь толстое зеленоватое стекло на море, на дождь и на тучи. Порой опускала глаза на раскрытую книгу, что лежала возле нее, и прочитывала несколько строк. Потом вздыхала и снова смотрела в окно. Книга оказалась неинтересной.

И очень жаль! Она так надеялась! Она никогда прежде не читала книг.

Ее, разумеется, учили читать и писать, как дочь самого Хозяина Фалько. Помимо затверживания уроков наизусть, ей приходилось переписывать в тетрадь правила поведения, различные заповеди, она могла также написать письмо – приглашение в гости или, напротив, отказ от чьего-либо приглашения – и украсить письмецо изысканной рамочкой, красиво написать приветствие и расписаться. Однако в школе они пользовались грифельными досками и тетрадками, которые учительницы надписывали от руки. Книг же она никогда даже не касалась. Книги были слишком драгоценны, чтобы ими пользоваться в школе; их в мире и существовало-то всего несколько десятков. Они хранились в Архиве. Однако сегодня днем, войдя в гостиную, она увидела на низеньком столике небольшую коричневую коробку и подняла крышку, чтобы посмотреть, что там внутри. «Коробка» оказалась полна слов. Аккуратных крохотных словечек, в которых все буквы были одинакового размера, и что же за терпение нужно было иметь, чтобы так аккуратно выписать их все! Книга, настоящая книга с Земли! Должно быть, ее забыл там отец. Люс схватила книгу, отнесла к окну, уселась на диван и снова осторожно открыла «крышку», а потом очень медленно прочитала все, и крупные, и мелкие слова на самой первой странице.

ОКАЗАНИЕ ПЕРВОЙ ПОМОЩИ

ПОСОБИЕ ПО ОКАЗАНИЮ ПЕРВОЙ ПОМОЩИ

ВО ВРЕМЯ НЕСЧАСТНЫХ СЛУЧАЕВ И БОЛЕЗНЕЙ

М. Э. Рой, д-р медицины

Женева-пресс

Женева, Швейцария

2027

Лицензия № 83A38014

Женева

Все это показалось ей сущей белибердой. Ну еще «первая помощь» – это понятно, но что за несчастные случаи и болезни? И целая куча заглавных букв, и точки после каждой из них? И что такое «Женева»? Или «пресс»? Или «Швейцария»?

Не менее загадочными были и красные буквы, написанные как бы поверх всего остального, наискосок: ДАР МЕЖДУНАРОДНОГО КРАСНОГО КРЕСТА ДЛЯ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ В ИСПРАВИТЕЛЬНОЙ КОЛОНИИ НА ПЛАНЕТЕ ВИКТОРИЯ.

Она перевернула бумажную страницу, восхищаясь ее качеством. Бумага была куда более гладкой, чем самая тонкая ткань; казалась ломкой, однако легко сгибалась, точно молодой лист тростника. И еще она была совершенно белой.

Люс с трудом, от слова к слову пробивалась сквозь текст и дошла до самого низа первой страницы, а потом начала переворачивать по несколько страниц сразу – все равно большая часть слов для нее ровным счетом ничего не значила. Появились ужасные картинки: она даже вздрогнула, однако в ней вновь проснулся интерес. Люди поддерживали головы другим людям и дышали им в рот; потом последовали изображения костей как бы изнутри или вен внутри, например, руки; затем пошли цветные рисунки на восхитительной блестящей бумаге, похожей на стекло: люди с красными пятнышками на плечах, или с огромными красными прыщами на щеках, или с отвратительными нарывами по всему телу, а под картинками загадочные слова: аллергическая сыпь, корь, ветрянка, оспа. Люс внимательно рассмотрела все картинки, изредка пытаясь с налету вычитать что-нибудь на соседней странице. Она поняла, что это книга по медицине и что это, должно быть, доктор, а не отец забыл ее здесь на столике прошлой ночью. Доктор был хорошим человеком, только чересчур обидчивым и раздражительным; интересно, он рассердится, если узнает, что Люс рассматривала его книгу? Ведь своих тайн книга ей все равно не раскрыла. Доктор тоже никогда не отвечал на вопросы. И предпочитал хранить свои секреты при себе.

Люс снова вздохнула и посмотрела в окно, на растрепанные дождевые облака. Картинки она уже все видела, а слова были ей неинтересны.

Она встала, и в ту самую минуту, когда она клала книгу точно так, как та лежала прежде, в комнату вошел отец.

Движения его были энергичны, спина прямая, взгляд ясный и жесткий. Он улыбнулся, увидев Люс. Немного растерявшись, чувствуя свою вину, она присела перед ним в шутливом реверансе, юбками прикрывая и низенький столик, и книгу на нем.

– Господин мой! Тысяча приветствий!

– Ах ты, моя маленькая красавица! Микаэл! Горячей воды и полотенце – я как будто буквально в грязи вывалялся. – Отец уселся в одно из резных деревянных кресел и вытянул перед собой ноги; спина его оставалась как всегда прямой.

– Где же это ты так перепачкался, папа?

– Среди этого сброда.

– В Шанти-тауне?

– Три вида живых существ прибыли с Земли на планету Виктория: люди, вши и шантийцы. Если бы я мог избавиться только от одного из этих видов, то выбрал бы последний. – Он снова улыбнулся, довольный собственной шуткой, потом посмотрел на дочь и сказал: – Один из них осмелился возражать мне. По-моему, ты его знаешь.

– Я его знаю?

– По школе. Детям этого сброда не следовало бы позволять посещать школы. Забыл его имя. У них не имена, чушь собачья – Липучка, Вонючка, Как-тебя-там… Ну такой тощий как палка мальчишка, с копной черных волос…

– Лев?

– Вот именно. Настоящий возмутитель спокойствия.

– А что он такого тебе сказал?

– Он сказал мне «нет».

Слуга примчался с тазом и кувшином горячей воды, за ним шла служанка с полотенцами. Фалько тщательно оттирал руки и лицо, отдувался, фыркал и все время продолжал говорить:

– Он и еще несколько человек только что вернулись из экспедиции на север дикого края. Уверяют, что нашли отличное место для нового города. И хотят, чтобы все жители Шанти перебрались туда.

– И покинули Шанти-таун? Все сразу?

Фалько нарочито громко фыркнул и выставил вперед ногу в высоком ботинке, чтобы Микаэл его разул.

– Как будто они способны хоть одну зиму прожить без поддержки и заботы Столицы! Земля пятьдесят лет назад выслала их сюда, этих тупиц, не способных ничему научиться. Что ж, такими они и остались. Пора снова дать им хороший урок.

– Но не могут же они просто так взять и уйти в дикие края? – сказала Люс, которая слушала не только отца, но и собственные мысли. – Кто тогда будет возделывать наши поля?

Отец не обратил на ее вопрос внимания, но повторил его иначе, как бы превратив заключенные в нем женские эмоции в чисто мужскую трезвую констатацию факта.

– Разумеется, нельзя позволить им начать разбредаться подобным образом. Они выполняют общественно-необходимую работу.

– А почему сельским хозяйством занимаются именно жители Шанти?

– Потому что ни на что другое они не способны. Убери с дороги эту грязную воду, Микаэл.

– Вряд ли кто-нибудь из наших людей умеет возделывать землю, – заметила Люс.

Она размышляла. У нее были темные, круто изогнутые брови, как у отца, но когда она думала, брови вытягивались у нее над глазами в ровную линию. Это очень не нравилось Фалько. Мрачно насупленные брови совсем не шли такой хорошенькой двадцатилетней девушке. Они придавали ей чересчур суровый, какой-то неженский вид. Отец часто говорил ей об этом, но она так и не отучилась от этой дурной привычки.

– Дорогая моя, мы ведь жители Столицы, а не крестьяне!

– Но кто в таком случае занимался земледелием до того, как сюда прибыли жители Шанти? Колония существовала уже целых шестьдесят лет, когда они здесь появились.

– Ручным трудом, разумеется, занимались рабочие. Но даже наши рабочие никогда крестьянами не были. Мы все жители Столицы.

– И мы голодали, верно? Были ведь периоды голода? – Люс говорила мечтательно, словно вспоминая уроки по древней истории, однако брови ее по-прежнему были сдвинуты в одну темную линию над глазами. – Первые десять лет на Виктории, да и потом тоже… многие люди голодали. Они не умели выращивать болотный рис или копать сладкий корень, пока не прибыли шантийцы.

Теперь брови ее отца тоже сошлись в одну черную прямую. Он отпустил Микаэла, горничную, а потом устранил и сам предмет неприятного разговора с дочерью одним решительным взмахом руки.

– Это большая ошибка, – сухо промолвил он, – посылать крестьян и женщин в школу. Крестьяне становятся наглыми, а женщины начинают раздражать.

Два-три года назад от таких его слов Люс непременно расплакалась бы. Она бы тогда сразу сникла, выползла из гостиной и отправилась к себе, чтобы там проливать слезы, пока отец не придет и не скажет ей что-нибудь хорошее. Но теперь он не мог заставить ее расплакаться. Она не понимала, почему теперь это так. Очень странно! Разумеется, она по-прежнему очень сильно любила его и боялась; но теперь она всегда знала, что он скажет в следующий момент. Никогда ничего нового она от него не слышала. Да и вообще ничего нового никогда не происходило.

Она отвернулась и снова сквозь толстое неровное стекло посмотрела на Спящий залив, на изгиб дальнего берега, занавешенного дымкой непрекращающегося дождя. Она стояла прямая, полная сил и жизни в неярком свете сумрачного дня, в своей длинной красной домотканой юбке и блузке с оборочками. Она казалась себе равнодушной и одинокой посреди этой длинной, с высокими потолками комнаты. И чувствовала, что отец смотрит на нее. И знала, что он сейчас скажет.

– Пора тебе замуж, Люс Марина.

Она подождала, пока он произнесет следующую фразу.

– С тех пор, как умерла твоя мать… – Последовал тяжкий вздох.

Довольно, довольно, довольно!

Она повернулась к нему лицом.

– Я читала эту книгу, – сказала она.

– Книгу?

– Ее, должно быть, доктор Мартин позабыл. Что значит «исправительная колония»?

– С какой стати тебе понадобилось это читать?

Он был весьма удивлен. Ну что ж, уже интересно.

– Я думала, что это коробка с сушеными фруктами, – сказала она и рассмеялась. – Но что все-таки значит «исправительная колония»? Колония для преступников? Тюрьма?

– Тебе это знать совершенно необязательно.

– Наши предки ведь были сосланы сюда как заключенные, верно? Именно так говорили в школе ребята из Шанти-тауна. – Фалько начинал бледнеть, однако опасность только раззадорила Люс; мысли ее стремились вперед, и она говорила то, что давно уже было у нее на уме. – Они говорили, что все Первое Поколение состояло из преступников. Земное правительство использовало Викторию как тюрьму. А вот шантийцев сослали сюда за то, что они верили в мир или во что-то такое. Мы же оказались здесь, потому что все были ворами и убийцами. И большая часть Первого Поколения состояла из мужчин; их женщины не могли прилететь сюда, поскольку не все были за ними замужем, и именно поэтому здесь сперва женщин очень не хватало. Мне это всегда казалось довольно-таки глупым – ну почему было не прислать достаточно женщин для колонии? Зато теперь мне понятно, почему те космические корабли могли долететь только сюда. Вернуться на Землю они уже не могли. И почему жители Земли никогда сюда не прилетали. Нас просто вышибли вон и заперли за нами дверь. Это ведь правда, не так ли? Мы называем себя Колония Виктория. Но на самом деле мы – тюрьма.

Фалько уже встал. Потом медленно подошел к ней. Она стояла неподвижно, с высоко поднятой головой, крепко упершись ногами в пол.

– Нет, – легко, даже почти равнодушно сказала она. – Нет, не смей, папа.

И этот голос остановил его; подавив гнев, он застыл, глядя на нее. На какое-то мгновение он увидел ее по-настоящему. Она поняла по его глазам, что он увидел ее, теперешнюю, по-настоящему. И он испугался. Но лишь на мгновение, на одно мгновение.

Потом он резко отвернулся. Подошел к столику и взял книгу, которую забыл доктор Мартин.

– Что все это значит, Люс Марина? – спросил он наконец довольно спокойно.

– Я просто хотела знать.

– Это произошло сто лет назад. И с Землей мы расстались навсегда. И мы такие, какие есть.

Она кивнула. Когда он говорил своим обычным тоном, сухо и спокойно, она снова видела в нем ту силу, которой всегда восхищалась, перед которой преклонялась.

– Что меня особенно злит, – сказал он совершенно беззлобно, – так это то, что ты наслушалась россказней этого сброда. Они вечно все переворачивают с ног на голову. А что они знают? Вот ты позволила им рассказывать, что Луис Фирмин Фалько, мой прадед, основатель нашего дома, был вором, тюремной пташкой, уголовником. Да что им об этом известно! А вот я действительно знаю историю нашей семьи и могу рассказать ее тебе – чтобы и ты поняла, каковы были они, наши предки. Это были настоящие мужчины. Слишком сильные для Земли. Правительство выслало их с Земли на другую планету, потому что боялось их, самых лучших, самых смелых, самых сильных из мужчин. Да, их просто боялись – тысячи тысяч жалких людишек на Земле боялись их, так что выслали с Земли на ракетах, неспособных вернуться… Людишки желали распоряжаться Землей по своему усмотрению. Понимаешь? Ну и что же, когда дело было сделано, когда все настоящие мужчины с Земли улетели, там остались одни слабаки и слюнтяи, которым оказался страшен даже такой сброд, как теперешние шантийцы. Тогда и тех тоже выслали с Земли – сюда, к нам, видимо, чтобы мы их привели в божеский вид. Что мы и сделали. Понимаешь теперь? Вот как оно было на самом деле.

Люс кивнула. Она приняла его очевидную попытку как-то оправдаться и успокоить ее, хотя и не понимала, почему он впервые говорил с ней так заискивающе, что-то доказывал, будто она ему ровня. Но какова бы ни была причина такого поведения отца, а его объяснения звучали хорошо; Люс привыкла выслушивать все, что звучит хорошо, и уж потом разбираться в истинном смысле сказанного. Нет, правда, пока она не познакомилась в школе со Львом, ей и в голову не приходило, что кто-то может предпочесть честное высказывание лжи, которая звучит лучше. Люди всегда говорили то, что соответствовало их целям, если были серьезны; а если не были серьезны, то говорили вообще всякую ерунду. И уж во всяком случае, разговаривая с девушками, они вряд ли вообще когда-либо были серьезны. Грязную правду необходимо было от девушек прятать, чтобы их чистые нежные души не загрубели и не испачкались. И если уж честно, то свой вопрос насчет исправительной колонии она задала главным образом для того, чтобы отвлечь отца от темы ее замужества; и трюк удался.

Однако же главная проблема с подобными уловками в том, что сама же становишься их жертвой, думала чуть позже Люс, сидя одна в своей комнате. Она затеяла спор с отцом и победила. И он, конечно же, ни за что ей этого не простит.

Все знакомые девушки ее возраста и все ее одноклассницы повыходили замуж уже два или три года назад. Ей удавалось до сих пор избегать замужества только потому, что Фалько сам, возможно бессознательно, не хотел, чтобы дочь его покинула. Он привык к тому, что она всегда дома. Они были похожи, очень похожи; им нравилось общество друг друга; может быть, больше, чем кого бы то ни было другого. Но в этот вечер он смотрел так, словно вдруг вместо нее увидел кого-то другого, совсем ему непривычного. Если он станет замечать в ней черты, отличные от его собственных, если она начнет выигрывать в спорах с ним, если она перестанет быть его «любимой крошкой», то он вполне может задуматься о ее новых свойствах… и о том, какая от нее теперь ему польза…

А какая от нее действительно польза, что она, собственно, может? Ну, продолжить род Фалько, естественно. А что из этого следует? Или Эрман Маркес, или Эрман Макмилан. И ничегошеньки она с этим поделать не сможет. Она непременно станет чьей-то женой. Она непременно станет чьей-то невесткой. Она непременно будет закручивать волосы в строгий пучок, и бранить слуг, и равнодушно слушать, как мужчины после ужина пьянствуют в гостиной, и у нее будут дети. По одному каждый год. Маленькие Маркесы Фалько. Маленькие Макмиланы Фалько. Эва, подружка ее детских лет, вышла замуж в шестнадцать; она уже родила троих и ожидала четвертого. Муж Эвы, сын советника, Альдо Ди Джулио Герц, бил ее; и она этим гордилась. Она демонстрировала свои синяки и шептала: «Ах, у Альдито такой темперамент! Он прямо-таки диким становится, словно мальчишка в припадке ярости».

Люс скорчила рожу, плюнула прямо на красиво выложенный плитками пол своей комнаты и оставила плевок на самом видном месте. Потом уставилась на маленький сероватый пузырь и подумала, что ей до смерти хотелось бы утопить в этом плевке Эрмана Маркеса, а потом и Эрмана Макмилана. Она чувствовала себя грязной. Комната казалась ей тесной и тоже грязной: настоящая тюремная камера. И она не выдержала, сбежала от этих мыслей и от этой комнаты. Стрелой бросилась в гостиную, подобрала юбки и по приставной лесенке взобралась на чердак, под самую крышу, куда никто больше никогда не заглядывал. Там она уселась прямо на пыльный пол – крыша, гудевшая от дождевых струй, была слишком низкой, чтобы на чердаке можно было стоять, – и дала волю своим мыслям.

Мысли ее тут же устремились прочь от этого дома, от только что пережитых мгновений – назад, в те времена, когда ей было просторнее жить.

На игровом поле за школьным зданием весенним днем двое мальчиков играли мячом в салки, оба из Шанти-тауна, Лев и его дружок Тиммо. Она стояла на крыльце и наблюдала за ними, удивляясь тому, что видела, – быстрые, ловкие движения рук, прямые спины, гибкие, стройные тела, мелькание мяча в солнечных лучах. Они словно исполняли беззвучно какое-то музыкальное произведение, нет, то была музыка движений. Свет солнца вдруг скрыли грозовые облака с золотистыми краями, наползшие с запада, от Спящего залива; земля сейчас казалась светлее, чем небеса. Поросшая травой полоса за спортплощадкой тоже была золотистого цвета, трава на ней прямо-таки горела огнем. Горела и сама земля. Лев стоял в ожидании дальнего броска, запрокинув голову и приготовившись схватить мяч; она так и застыла, наблюдая за ним, пораженная красотой движений.

Группа столичных мальчишек вышла из-за школы на площадку, намереваясь поиграть в футбол. Они тут же завопили, чтобы им уступили место, и Лев, вытянувшись во весь рост в красивом прыжке с поднятыми руками, поймал высоко брошенный Тиммо мяч, засмеялся и бросил тем мальчишкам.

Когда они вдвоем проходили мимо крыльца, она сбежала вниз по ступеням:

– Эй, Лев!

Запад у него за спиной горел ослепительным заревом, его фигурка на фоне заката казалась черной.

– Почему ты им отдал мяч просто так?

Она не могла видеть его лицо, стоя против света. Тиммо, высокий красивый мальчик, чуть отступил и ей в лицо не смотрел.

– Почему ты позволяешь им так с собой обращаться?

Лев все-таки ответил.

– Я ничего им не позволяю, – сказал он. И, подойдя к нему ближе, она увидела, что смотрит он прямо ей в глаза.

– Они сказали: «Давай сюда мяч!» – и ты сразу его отдал…

– Они хотели играть по-настоящему; а мы просто дурака валяли. Теперь была их очередь.

– Но они же не попросили мяч у тебя, они тебе приказали! Неужели у тебя совсем гордости нет?

Глаза у Льва были темные, лицо тоже было смуглым, чуточку грубоватым и каким-то незавершенным; он улыбнулся ей – нежно и немного удивленно.

– Гордость? Конечно есть. Если бы у меня ее не было, я бы ни за что не отдал им мяч, пока вволю не наигрался бы.

– Почему у тебя всегда на все готов ответ?

– Потому что в жизни всегда полно вопросов.

Он рассмеялся, но продолжал смотреть на нее так, словно и она сама была для него вопросом, причем неожиданным и не имеющим ответа. И он был прав: она и сама не могла понять, зачем подначивает его и пытается оскорбить.

Тиммо стоял поодаль, явно смущенный. Кое-кто из столичных мальчишек на площадке уже поглядывал в их сторону: ну как же, двое жалких типов из Шанти разговаривают с сеньоритой!

Не сказав ни слова, все трое пошли прочь, вниз по улице, туда, где их нельзя было увидеть со спортплощадки.

– Если бы кто-то из здешних заговорил с кем-то из них так, как они орали тебе, – сказала Люс, – непременно была бы драка. А ты почему не дерешься?

– Из-за футбола?

– Из-за чего угодно!

– Мы деремся.

– Когда? Как? Вы просто уходите прочь, и все.

– Мы каждый день ходим в Столицу, в школу, – сказал Лев.

Теперь он на нее не смотрел, они шли по улице рядом, и лицо его выглядело как всегда – самое обыкновенное мальчишеское лицо, упрямое, немного мрачноватое. Сперва она не поняла, что он имеет в виду, а когда поняла, то просто не знала, что сказать.

– Кулаки и ножи – это еще ерунда, – сказал он и, возможно, сам услышал, как напыщенно и хвастливо у него это получилось, потому что со смехом повернулся к Люс и пожал плечами. – Да и слова в таких случаях не очень помогают!

Они вышли из тени какого-то дома на ровный золотистый свет. Солнце лежало расплавленной кляксой между темным морем и темными тучами, крыши Столицы горели неземным огнем. Трое подростков остановились, глядя на это великолепие света и тьмы на западном краю неба. Морской ветерок, пахнувший солью, простором и древесным дымком, коснулся их лиц холодным дыханием.

– Разве ты не видишь? – сказал Лев. – Ты ведь можешь увидеть – можешь понять, как это должно быть и что есть на самом деле?

И она увидела – его глазами увидела красоту и величие той Столицы, какой она должна была быть.

Но волшебное мгновение промелькнуло. И хотя ореол величия и красоты все еще пылал меж морем и грозовой тучей, а Столица по-прежнему стояла позлащенная и зачарованная на том вечном берегу, однако на улице за их спинами уже слышались чьи-то голоса, кто-то их окликнул. Оказалось, что это девушки из Шанти-тауна, которые задержались в школе, помогая воспитательницам убирать классы. Они ласково поздоровались с Люс, но, как и Тиммо, вели себя несколько настороженно. Чтобы попасть домой, в центр Столицы, ей нужно было сворачивать налево; их путь лежал направо, через холмы и дальше по дороге в Шанти.

Когда она шла по крутой улочке вниз, то на минутку оглянулась, чтобы посмотреть, как они, поднимаясь, удаляются от нее к противоположному концу. Девушки были одеты в брючные рабочие костюмы, яркие, но не чересчур. Столичные девушки всегда фыркали при виде жительниц Шанти, носивших брюки; однако сами старались шить свои юбки из тканей, изготавливаемых в Шанти, если удавалось достать их: тамошние ткани были куда тоньше и лучше окрашены, чем столичная продукция. У юношей и брюки, и куртки с длинными рукавами и воротником-стойкой были кремовато-белыми, из настоящего шелка-сырца. Голова Льва с пышной мягкой шапкой черных волос очень выделялась на этом светлом фоне. Он шел позади остальных рядом с Южным Ветром, красивой девушкой с тихим голосом. По тому, как была повернута его голова, Люс могла догадаться, что он слушает этот тихий голос и улыбается.

– Гадство! – вскричала вдруг Люс и рысью припустила по улице; длинная юбка била ее по щиколоткам.

О воспитании Люс слишком хорошо позаботились, чтобы она знала ругательства. Она знала слово «черт!», потому что отец произносил его даже в присутствии женщин, если бывал раздражен, однако сама никогда этого слова не употребляла – оно было собственностью отца. Но Эва уже давно, несколько лет назад, сообщила ей, что «гадство» – тоже очень плохое слово, так что Люс пользовалась им, когда бывала одна.

И тут вдруг, материализовавшись из ничего, подобно чозанаху, горбатая, с глазами-бусинками и чуть ли тоже не покрытая перьями, перед ней возникла ее дуэнья, тетушка Лорес, которая, как Люс надеялась, не выдержала и пошла домой одна еще с полчаса назад.

– Люс Марина! Люс Марина! Где ты была? Я ждала, ждала… уж и в Каса-Фалько сбегала, потом обратно в школу… Ну где же ты пропадала? И почему ты бродишь тут совсем одна? Да не торопись ты так, Люс Марина, у меня уже дух вон.

Но Люс и не подумала идти помедленней, несмотря на стоны несчастной дуэньи. Она упорно мчалась к дому, стараясь скрыть подступившие слезы, слезы гнева и отчаяния. Ну почему ей нельзя пройтись по улице в одиночестве?! Почему она никогда ничего не может сделать сама?! Почему здесь всем заправляют мужчины?! Конечно, они устроили так, как нравится им. И старшие женщины на их стороне. И девушкам из хороших семей запрещено ходить одним по улицам Столицы; еще бы, ведь их может оскорбить, например, какой-нибудь пьяный рабочий. А что, если бы это случилось в действительности? Бедняга тогда попал бы в тюрьму, и ему непременно отрезали бы уши. Ничего себе, хорошенькая перспектива! В подобном случае и репутация самой девушки была бы уничтожена. Ибо ее репутация есть то, что думают о ней мужчины. А мужчины могли думать о ней все, что угодно, делать все, что угодно, управлять всем, чем угодно, создавать все, что угодно, например, создавать законы и нарушать их, но всегда наказывать других, осмелившихся эти законы нарушить. И во всем этом не было места женщинам. Столица была создана не для женщин. Нигде, нигде здесь у них не было ни своего места, ни права – лишь в собственной комнате, в полном одиночестве.

Да, любой житель Шанти-тауна куда свободнее, чем она, Люс. Даже Лев, который не захотел драться из-за футбольного мяча, зато бросил вызов ночи, когда та выросла над краем мира; и Лев над законами Столицы смеялся. Даже Южный Ветер, всегда тихая и мягкая, даже она могла гулять, где хочет, и пойти домой с любым человеком, который ей приятен, рука об руку через поля, где дует вечерний ветерок, словно убегая от приближающегося дождя…

Дождь выбивал барабанную дробь по черепице, когда она укрылась на чердаке впервые, три года назад, в тот день едва добравшись домой. А тетушка Лорес тащилась за ней всю дорогу, пыхтя и причитая.

Дождь барабанил по черепице, когда она укрылась на чердаке и сегодня.

Три года пролетело с того вечера, залитого золотистым светом. Пролетело совершенно незаметно. Хотя теперь событий в ее жизни еще меньше, чем тогда. Три года назад она еще ходила в школу; она верила, что когда ее окончит, то благодаря какому-нибудь волшебству станет свободной.

Тюрьма. Вся Виктория – это тюрьма, темница. И нет из нее выхода. Некуда пойти.

Только Лев сумел уйти, вырваться, нашел какое-то новое место далеко на севере, в диком краю, где можно жить свободно… И, вернувшись оттуда, он смело встал перед Хозяином Фалько и прямо сказал ему: «Нет!»

Но Лев-то всегда был свободен! Именно поэтому, когда она с ним рассталась, окончив школу, в ее жизни больше ни разу не возникало ощущения свободы – ни разу с тех пор, как она стояла с ним на холме, глядя на Столицу, залитую золотистым светом солнца в преддверии грозы, и вместе с ним видела, чувствовала, что такое свобода. Но то был один лишь миг. Порыв ветра, взгляд друг другу в глаза…

Уже больше года она даже и не видела его. Он ушел отсюда, вернулся в Шанти-таун, отправился в далекий поход, к тому новому месту в диком краю; он ушел отсюда свободным, забыл ее. Да и с какой стати ему ее помнить? С какой стати ей вспоминать о нем? Ей и без него есть о чем подумать. Она взрослая женщина. И вынуждена смотреть в лицо собственной судьбе. Даже если судьба сулит ей на всю жизнь лишь запертые двери, а за этими запертыми дверями – ничего!

3

Два людских поселения на Виктории отстояли на шесть километров. И больше на планете, насколько знали жители Шанти-тауна и Столицы, поселений не было.

Те, кто по работе был связан с рыболовством и вялением рыбы, часто ходили из Шанти в Столицу и обратно, однако большая часть жителей Столицы никогда не посещала Шанти, как и те, кто жил в Шанти и в деревнях, окружавших его, почти никогда не ходили в Столицу.

Пятеро шантийцев – четверо мужчин и одна женщина – шли по дороге, ведущей в Столицу, и остановились на холмах у самой ее границы; они смотрели вокруг с живым любопытством и даже с восхищением, ибо сейчас им была видна вся Столица, раскинувшаяся на холмистом берегу Спящего залива. Они остановились как раз возле Памятника – керамической оболочки одного из тех кораблей, которые принесли на Викторию первых поселенцев, – однако не стали слишком внимательно рассматривать монумент; он, конечно, впечатлял своими размерами, однако был похож на скелет и вызывал скорее жалость, хотя и стоял на вершине холма и храбро задирал свой нос к звездам; служил он главным образом в качестве ориентира для рыбацких лодок, вышедших в море. Нет, этот памятник, эта принесшая их ракета была мертва; а Столица – жива.

– Вы только гляньте, – сказал Хари, старший в группе. – Хоть целый час сидите здесь, все равно всех домов не сосчитаете! Их там сотни и сотни!

– В точности как в городах на Земле, – отметил с особой гордостью более часто бывавший здесь его спутник.

– Моя мать родилась в Москве, в России, – сказал третий мужчина. – Она говорила, что наша Столица там, на Земле, считалась бы всего-навсего небольшим городком.

Но это показалось совершенно неправдоподобным его товарищам, чья жизнь проходила меж залитых водою полей и беспорядочно разбросанных деревенских домов, в постоянной зависимости от собственного тяжелого труда и тесного сотрудничества с соседом, и вне этого их мирка лежали необъятные, равнодушные дикие края чужой планеты.

– Ну вряд ли, – мягко и с легким недоверием возразил ему один из них. – Наверное, она хотела сказать: большим городом?

Так они и стояли в тени пустой оболочки космического корабля, глядя на яркие, чуть ржавого оттенка крыши домов, крытых черепицей или красными листьями тростниковой пальмы, на поднимавшийся вверх дым от каминных труб, на геометрически правильные линии улиц, и совсем не хотелось им смотреть на широкий простор пляжей, на прекрасный залив и океан – на пустые долины, пустые холмы, пустые небеса, пустые воды, что окружали Столицу своим величественным безлюдьем.

Стоило им спуститься с холмов и пройти мимо здания школы на центральные улицы, как они полностью позабыли о присутствии дикой природы. Со всех сторон их окружали творения рук человеческих. Дома с маленькими окнами выстроились по обе стороны улицы, окруженные высокими стенами. Улицы были довольно узкие и почти по колено залиты грязью. Кое-где через особенно глубокие лужи были перекинуты хлипкие дощатые мостки, ставшие от бесконечных дождей ужасно скользкими. Прохожих на улицах почти не было, но порой открытая дверь давала возможность заглянуть в кишащие людьми дома, полные женщин, развешенного белья, детей, кухонного чада и голосов. Затем – снова теснота улиц и зловещая тишина.

– Удивительно! Замечательно! – вздыхал Хари.

Они прошли мимо фабрики, где плавили железную руду, добываемую в государственных шахтах, а затем изготавливали различные детали, кухонную утварь, дверные засовы и тому подобное. Ворота были распахнуты настежь, и шантийцы замерли перед ними, не в силах отвести глаза от раскаленной тьмы, освещаемой лишь искрами огней и звенящей от грохота молотов и молотков, однако какой-то рабочий заметил их и крикнул, чтоб проходили. И они послушно поплелись дальше к улице Спящего Залива, и, добравшись до нее, такой длинной, широкой и прямой, Хари снова воскликнул: «Замечательно!» Мужчины шли следом за Верой, которая хорошо ориентировалась в Столице, к Капитолию. Завидев Капитолий, Хари совсем лишился дара речи и только глядел на него во все глаза.

Это было самое большое здание на планете – раза в четыре выше любого дома – и построенное из камня. Его высокий портик поддерживали четыре колонны, и каждая была вырезана из цельного ствола гигантского дерева-кольца, украшена резьбой и отмыта добела. Тяжелые капители тоже были украшены обильной резьбой и позолочены. Посетители чувствовали себя козявками, проходя меж этих колонн, в эти широкие великолепные врата неимоверной вышины. Вестибюль был довольно узкий, но с очень высокими потолками, оштукатуренными и побеленными стенами, которые еще в давние времена украсили фресками от пола до потолка. При виде всего этого великолепия шантийцы снова остановились и молча уставились на фрески, ибо на них была изображена Земля.

В Шанти еще оставались люди, которые помнили Землю и с удовольствием о ней рассказывали, однако их воспоминания пятидесятилетней давности были в основном детскими, потому что покинули они Землю детьми. Сейчас были живы всего несколько человек, ко времени высылки успевших стать взрослыми. Некоторые из них потратили не один год, прилежно записывая историю Народа Мира, речи и высказывания его вождей и героев, составляя описания Земли и делая экскурсы в ее далекое и ужасное прошлое. Другие старались вообще не говорить о Земле; самое большее – пели своим детям или внукам, родившимся в изгнании, старинные песни с незнакомыми словами и именами людей или рассказывали им странные сказки о детях и ведьме, о трех медведях, о каком-то царе, что ездил верхом на тигре. Дети слушали, округлив от любопытства глаза. «А что такое медведь? А этот царь тоже был полосатый?»

Что же касается Столицы, то первое поколение ее жителей, сосланное на планету Виктория за полвека до появления там представителей Народа Мира, прибыло главным образом из крупных городов Земли – Буэнос-Айреса, Рио, Бразилиа и прочих культурных и промышленных центров Бразиль-Америки; некоторые из этих людей были на Земле поистине могущественными людьми, обладали и властью, и богатством, и знакомство водили с куда более странными вещами, чем какие-то ведьмы и медведи. Так что неведомый художник изобразил на фресках Капитолия такие сцены, которые казались совершеннейшим чудом тем жителям Шанти, что сейчас смотрели на них: башни со множеством окон, улицы, заполненные машинами на колесах, небеса, полные крылатых машин; женщин в мерцающих, увешанных драгоценностями одеждах, с ярко-красными, как кровь, губами; мужчин, высоких доблестных героев, совершающих немыслимые вещи – сидящих верхом на огромных четвероногих чудовищах или за какими-то большими ящиками из полированного дерева, призывающих куда-то огромные толпы людей, шагающих среди мертвых тел и луж крови во главе построенных рядами других мужчин, одетых совершенно одинаково, под небесами, затянутыми дымом и озаренными вспышками огней… Гости из Шанти должны были либо простоять там, рассматривая фрески, по меньшей мере неделю, либо сразу и побыстрее пройти дальше, ибо опаздывать на заседание Совета не полагалось. Но они все-таки еще раз остановились все вместе у последней фрески, которая сильно отличалась от остальных. Вместо бесконечных лиц, огня, крови и всяческих машин на ней была изображена тьма. Внизу, в левом ее углу, светился маленький голубовато-зеленый диск, а высоко, в правом углу, – другой; между ними и вокруг них – лишь пустота и чернота. И, лишь внимательно присмотревшись, можно было разглядеть, что чернота эта посверкивает бесчисленными крошечными звездочками; а потом вы замечали и прекрасно нарисованный серебристый космический корабль, не длиннее кусочка состриженного ногтя, как бы подвешенный в пустоте между этими мирами.

Сразу же за последней фреской находилась дверь, возле которой стояли два стражника, весьма впечатляющей наружности и одетые совершенно одинаково – в широкие штаны с ремнями, короткие кожаные куртки и высокие ботинки. У них были при себе не только плетки, но и ружья: длинные мушкеты с украшенным ручной резьбой ложем и тяжелым стволом. Большая часть жителей Шанти, разумеется, слышала о ружьях, но никогда их не видела, так что гости уставились на них с любопытством.

– Стоп! – рявкнул один охранник.

– Что? – переспросил Хари.

Жители Шанти давно уже усвоили основной язык Столицы, поскольку и сами были представителями самых различных рас и народов и им тоже требовался некий единый язык общения как между собой, так и с жителями Столицы; однако некоторые старики так и не успели выучиться кое-каким ставшим привычными для столичных жителей словечкам. Хари, например, никогда не слышал слова «стоп».

– Стойте здесь, – сказал охранник.

– Хорошо, – согласился Хари. – Мы должны подождать здесь, – пояснил он остальным.

Из-за закрытых дверей Зала Заседаний доносились голоса выступавших. Вскоре гости из Шанти снова разбрелись по вестибюлю, рассматривая фрески и ожидая, когда их пригласят в зал; охранники тут же велели им собраться и ждать у дверей всем вместе. Наконец двери распахнулись, и делегацию из Шанти под охраной ввели в зал, где шло заседание правительства планеты Виктория; это было обширное помещение, залитое сероватым светом, проникавшим из окон, сделанных очень высоко, почти под потолком. На дальнем конце зала, на возвышении, полукругом стояло десять кресел; на стене за ними висело красное полотнище с голубым диском посредине и десятью желтыми звездами вокруг него. В зале на скамьях сидели еще десятка три человек. Из тех десяти кресел, что стояли на сцене, занято было только три.

Курчавый человек, что сидел за маленьким столиком рядом со сценой, встал и объявил, что делегация из Шанти-тауна испросила разрешения обратиться к Верховному Пленуму Конгресса Виктории.

– Разрешение предоставлено, – сказал один из людей на сцене.

– Пройдите вперед… нет, не здесь, сбоку… – зашептал курчавый и суетился до тех пор, пока не устроил делегацию там, где считал нужным, возле сцены. – Кто из вас будет выступать?

– Она, – сказал Хари, кивнув в сторону Веры.

– Сообщите ваше имя так, как оно записано в Национальном Регистре. Вы должны называть конгрессменов «джентльмены», а советников – «ваше превосходительство», – зашептал курчавый чиновник, хмурясь от волнения; Хари наблюдал за ним с добродушным любопытством, словно тот был чем-то вроде сумчатой летучей мыши. – Ну давайте же, начинайте! – снова засуетился чиновник, потея.

Вера сделала шаг вперед:

– Я Вера Адельсон. Мы пришли, чтобы обсудить с вами наши планы по отправке группы людей на север, чтобы они создали там новое поселение. В течение нескольких последних дней у нас не хватало времени – в связи с уборкой урожая – как следует обсудить этот вопрос, поэтому и возникло некоторое недопонимание наших идей. Теперь все улажено. Ян принес копию карты, которую хотел получить советник Фалько, и мы рады предоставить ее для ваших архивов. Участники экспедиции просили предупредить, что карта недостаточно аккуратно выполнена и точна, однако она дает вполне ясное общее представление о тех краях, что расположены к северу и востоку от Спящего залива; на ней также помечены некоторые приемлемые тропы и броды. Мы от всего сердца надеемся, что она окажется полезной для всего нашего сообщества.

Один из шантийцев протянул чиновнику большой скатанный в трубку лист бумаги, и тот как-то боязливо взял его, предварительно взглядом испросив разрешения у советников.

Вера в белом брючном костюме из шелка-сырца стояла совершенно спокойно и казалась белой статуей в сероватом свете зала; голос ее звучал ровно.

– Сто одиннадцать лет тому назад правительство Бразиль-Америки впервые выслало на эту планету несколько тысяч человек. Пятьдесят шесть лет назад правительство Кан-Америки тоже выслало сюда две тысячи человек. Эти две группы не смешались друг с другом, однако всегда успешно сотрудничали; и теперь Столица и Шанти, по-прежнему значительно отличаясь друг от друга, стали в весьма большой степени взаимозависимы… Первые несколько десятилетий для каждой из высланных групп были очень тяжелыми; многие люди умерли. Однако смертей становилось все меньше, по мере того как мы учились жить здесь. Регистр в течение многих лет, к сожалению, не заполнялся, однако мы оцениваем население Столицы примерно в восемь тысяч жителей, а население Шанти, согласно нашей последней переписи, составило четыре тысячи триста двадцать человек.

На скамьях в зале изумленно заерзали.

– Двенадцать тысяч человек, собравшихся в относительно небольшом районе возле Спящего залива, – это, по нашим расчетам, максимум того, что данные земли способны прокормить без сверхинтенсивного их использования и постоянной угрозы голода. А потому мы полагаем, что настало время расширить территорию проживания людей и основать по крайней мере еще одно новое поселение. В конце концов, места здесь более чем достаточно.

При этих словах Веры Фалько, восседавший наверху, в кресле советника, чуть заметно улыбнулся.

– Поскольку Город и Столица не смешивались, а образовали две совершенно отдельные и независимые группы населения, то нам представляется неразумным предпринимать первую попытку создать новый город объединенными усилиями. Пионеры ведь вынуждены будут жить вместе, вместе работать, полностью зависеть друг от друга, и, разумеется, возникнут смешанные браки. В подобных условиях социальное напряжение, которое появится при попытках сохранить две различные касты, станет, безусловно, непереносимым. Впрочем, так или иначе, пока что выразили желание участвовать в экспедиции и строительстве поселения только жители Шанти… На север намерены отправиться около двухсот пятидесяти семей, то есть примерно тысяча человек. Разумеется, они уйдут не все сразу, но в два-три приема. По мере того как они будут уходить, их места на фермах будут заполняться молодежью, которая остается здесь; кроме того, поскольку Столица тоже явно становится перенаселенной, возможно, некоторые столичные семьи тоже захотят переехать в наши края. Мы будем им только рады. Должна отметить, что даже если пятая часть наших жителей сразу отправится на север, то никакого уменьшения производства продуктов питания не произойдет; к тому же тогда придется кормить на тысячу ртов меньше… Таков вкратце наш план. Мы твердо уверены, что путем целенаправленного совместного обсуждения, высказывания критических замечаний и стремления достичь истины можно прийти к полному согласию, тем более что данный вопрос касается нас всех.

Некоторое время в зале царила тишина.

Какой-то мужчина встал со скамьи, собираясь что-то сказать, однако тут же поспешно сел, увидев, что намерен выступить советник Фалько.

– Благодарю вас, сеньора Адельсон, – сказал Фалько. – О решении Совета вам сообщат позже. Сеньор Браун, каков следующий пункт нашей повестки дня?

Курчавый чиновник яростно махал одной рукой, пытаясь привлечь внимание шантийцев, а другой рукой в это время пытался что-то откопать среди бумаг на своем столике. Оба охранника быстро подошли и встали рядом с Верой и ее спутниками.

– Пошли! – приказал один из охранников.

– Извините, – вежливо возразила ему Вера, – я еще не закончила. Советник Фалько, между нами, боюсь, снова возникло некоторое недопонимание. Мы ведь пришли сообщить вам, что для себя уже приняли решение, и решение весьма взвешенное. Так что теперь дело за вами, ибо ни мы, ни вы не можем предпринимать подобные действия в одиночку, поскольку решение этого вопроса касается всех нас, вместе взятых.

– Это, видимо, вы не совсем понимаете ситуацию, – сказал Фалько, глядя куда-то поверх Вериной головы. – Вы свое предложение уже внесли. Решение вопроса о новом поселении – это дело правительства Виктории.

Вера улыбнулась:

– Я понимаю, вы не привыкли, чтобы на ваших собраниях выступали женщины; возможно, будет лучше, если от нашего имени далее станет говорить Ян Серов. – Она отступила назад, и крупный светлокожий мужчина занял ее место.

– Видите ли, – проговорил он, как бы продолжая незаконченную Верой фразу, – сперва мы вместе должны решить, что нам нужно и как этого добиться, а уж потом приступать к конкретным действиям.

– Данный вопрос закрыт, – объявил лысый советник Хелдер, сосед Фалько слева. – Если вы будете продолжать мешать работе Пленума, вас придется вывести из зала силой.

– Мы не мешаем работе, мы как раз пытаемся работать с вами вместе! – удивился Ян. Он не знал, куда девать руки, неловко висевшие вдоль тела; кулаки были наполовину сжаты, словно тосковали по ручке мотыги. – Мы непременно должны обговорить этот вопрос окончательно.

Очень тихо Фалько приказал:

– Стража!

Когда охранники с угрожающим видом вновь приблизились, Ян озадаченно посмотрел на Веру, но тут вдруг заговорил Хари:

– Ох, пожалуйста, советник, успокойтесь! Мы всего и хотим-то немного поговорить по-человечески, разве вы не видите?

– Ваше превосходительство! Пусть этих людей выведут отсюда! – крикнул какой-то мужчина со скамьи в зале; остальные тоже стали выкрикивать что-то, словно только ради того, чтобы таким образом быть услышанными теми, кто сидел на сцене.

Жители Шанти стояли спокойно, хотя Ян Серов и юный Кинг довольно обеспокоенно поглядывали на злобные орущие физиономии сидящих в зале. Фалько о чем-то посоветовался с Хелдером, потом знаком приказал что-то одному из охранников, и тот бегом бросился к двери. Фалько поднял руку, призывая соблюдать тишину и порядок.

– Вы должны понять, – сказал он почти мягко, – что не являетесь членами правительства, а напротив – ему подчиняетесь. Что-то «решить», принять какой-то «план» против воли правительства – безусловно, акт неповиновения закону. Чтобы это стало окончательно ясно вам и вашему народу, вы будете задержаны и останетесь здесь до тех пор, пока мы не убедимся, что восстановлен нормальный порядок.

– Что значит «задержаны»? – шепотом спросил Хари у Веры, которая ответила: «Посажены в тюрьму», и Хари понимающе кивнул. Он родился в тюрьме, в Кан-Америке; тюрьмы он не помнил, однако очень своим прошлым гордился.

Теперь в зал вошли уже целых восемь охранников и, толкаясь, начали оттеснять шантийцев к двери.

– В затылок друг другу! А ну поторапливайтесь! Да не вздумайте бежать! – командовал офицер.

Ни один из пяти делегатов не проявил ни малейшего желания сбежать, оказать сопротивление или запротестовать. Юный Кинг, подталкиваемый нетерпеливым охранником, сказал только: «Ох, простите», как если бы в суете нечаянно наступил кому-то на ногу.

Охранники провели их к выходу через вестибюль, мимо фресок, под могучие колонны портика и на улицу. Там они остановились.

– Куда их? – спросил один из охранников.

– В тюрьму.

– И ее тоже?

Все они дружно уставились на Веру, чистенькую, хрупкую, в белом шелковом костюме. Она тоже смотрела на них со спокойной заинтересованностью.

– Босс велел в тюрьму, – сказал, нахмурившись, офицер.

– Езусмария, господин, мы же не можем сунуть ее в одну из этих камер! – воскликнул маленький остроглазый охранник со шрамом через все лицо.

– Так босс велел.

– Но посмотрите, господин, это же дама!

– Ну так отведи ее в Каса-Фалько, и пусть босс сам решает, когда вернется, – предложил другой охранник, похожий на близнеца того, со шрамом.

– Даю вам слово, что никуда не убегу из того места, куда вы решите меня поместить, – сказала Вера, – но я предпочла бы остаться со своими товарищами.

– Пожалуйста, сеньора, хоть вы заткнитесь! – замотал головой офицер. – Ну хорошо. Вы, двое, отведите ее в Каса-Фалько.

– Остальные тоже дадут вам честное слово, если… – начала было Вера, но офицер повернулся к ней спиной и заорал:

– Ну все, хватит! Ступайте! В затылок друг другу!

– Сюда, сеньора, – сказал человечек со шрамом.

На углу Вера остановилась и подняла руку, прощаясь со своими четырьмя спутниками, видневшимися уже на дальнем конце улицы.

– Мир! Мир! – оживленно закричал ей в ответ Хари.

Охранник со шрамом что-то пробормотал и яростно сплюнул в сторону. Оба сопровождавших ее человека имели такую внешность, что Вера непременно испугалась бы, встреть она их одна где-нибудь на улицах Столицы, однако сейчас они шли рядом с нею, и их желание защитить ее было совершенно очевидным даже по их походке. Она догадалась: они воображают себя ее спасителями.

– А эта ваша тюрьма действительно так отвратительна? – спросила она.

– Пьянь, драки, вонь, – кратко ответил человек со шрамом, а его близнец подтвердил это энергичным мрачным кивком. – Там не место для настоящей леди, сеньора.

– А для мужчин там место? – поинтересовалась она, но ни тот ни другой не ответили.

До Каса-Фалько от Капитолия нужно было пройти всего три улицы. Вера увидела просторный приземистый белый дом с красной черепичной крышей. Пышненькая горничная, открывшая двери, страшно разволновалась при виде двух солдат и незнакомой сеньоры; вежливо присев перед ними, она тут же улетучилась, бросив их на крыльце и бормоча под нос: «Ох, езусмария! Езусмария!» Ждать пришлось довольно долго, так что Вера успела поговорить с обоими охранниками и выяснить, что они действительно близнецы, зовут их Эмилиано и Анибал, им нравится работа в охране, потому что платят хорошо, да и сам себе командир в свободное время, однако Анибал – тот, что со шрамом, – очень не любил, когда приходилось долго стоять: от стояния у него болели ступни и распухали суставы. Наконец к ним вышла какая-то девушка, очень стройная и румяная, в пышной длинной юбке.

– Я сеньорита Фалько, – сказала она, быстро взглянув на охранников, однако обращаясь именно к Вере. Вдруг лицо ее вспыхнуло. – Ой, сеньора Адельсон, я вас не сразу узнала! Простите! Входите, пожалуйста.

– Все это действительно очень странно, дорогая, только, видишь ли, я тут не гостья, я арестована, а эти джентльмены были очень ко мне добры. Они решили, что тюрьма – не слишком подходящее место для женщины, так что привели меня сюда. По-моему, им тоже следует войти в дом, если войду я, поскольку они обязаны меня сторожить.

Брови Люс Марины уже сдвинулись в абсолютно ровную прямую линию. Какое-то время она стояла молча.

– Они могут подождать здесь, в прихожей, – сказала она. – Садитесь на эти вот сундуки, – предложила она Анибалу и Эмилиано. – А сеньора Адельсон побудет со мной.

Близнецы смущенно двинулись следом за Верой.

– Пожалуйста, проходите, – сказала Люс, вежливо пропуская Веру вперед, и та вошла в гостиную Каса-Фалько, обставленную деревянными креслами и пуфиками с мягкими подушками и инкрустированными столиками; увидела красивые мозаичные полы, толстые зеленоватые стекла в окнах и огромные мертвые камины. Так вот какая у нее тюрьма. – Пожалуйста, садитесь, – сказала ее юная тюремщица, прошла к двери, ведущей куда-то внутрь дома, и крикнула слугам, чтобы затопили камины, зажгли лампы и принесли кофе.

Вера не стала садиться. Когда Люс снова подошла к ней, она посмотрела на девушку с нежностью:

– Дорогая моя, ты так добра и так любезна! Но я ведь действительно арестована – по приказу твоего отца.

– Это мой дом, – сказала Люс. Голос ее звучал так же сухо, как у Фалько. – В этом доме к гостям относятся радушно.

Вера коротко вздохнула и покорно села. Пока они шли по улицам, ее седые волосы растрепал ветер; она пригладила их, положила свои тонкие загорелые руки на колени, сплела пальцы.

– Почему он вас арестовал? – Этот вопрос девушка явно подавить не сумела. – Что вы такого сделали?

– Дело в том, что мы специально пришли из Шанти, чтобы обсудить с членами Совета планы создания нового поселения.

– А разве вы не понимали, что они непременно вас арестуют?

– Мы обсуждали в том числе и эту возможность.

– Но о чем же все-таки был разговор?

– О новом поселении – в общем, о свободе, мне кажется. Но нет, моя дорогая, я действительно не должна говорить об этом с тобой. Я обещала быть примерной узницей, а узники не должны проповедовать свои криминальные идеи.

– А почему нет? – заявила пренебрежительно Люс. – Разве идеи заразны? Как грипп?

Вера засмеялась:

– Да, разумеется… Я уверена, что где-то встречалась с тобой, вот только не помню где.

Та же по-прежнему взволнованная горничная поспешно вошла в гостиную с подносом, поставила его на столик и тут же, задыхаясь от волнения, выбежала снова. Люс налила в красные керамические чашечки черный горячий напиток – его называли кофе, но делали из поджаренных корней местного растения.

– Я год назад приходила в Шанти-таун на фестиваль, – сказала она. Властный суховатый тон исчез, теперь голос ее звучал застенчиво. – Мне хотелось посмотреть танцы. А еще вы раза два выступали у нас в школе.

– Ну разумеется! Ты, Лев и все остальные… Вы ведь вместе учились в школе! Значит, ты знала и Тиммо? А ты знаешь, что он погиб во время этого путешествия на север?

– Нет, я не знала. В диком краю… – проговорила девушка и запнулась. – А Лев… Лев тоже сейчас в тюрьме?

– Мы пришли сюда без него. Ты же знаешь, что во время войны нельзя ставить всех своих солдат в одно и то же место. – Вера оживилась, отхлебнула кофе и поморщилась: вкус его был ей неприятен.

– Во время войны?

– Ну разумеется, войны. Только без настоящего боя. Может быть, стоит это назвать «неповиновением», как выразился твой отец. Может быть, как надеюсь я, это просто недоразумение.

Люс по-прежнему ничего не понимала.

– Ты знаешь, что такое война?

– О да. Когда сотни людей убивают друг друга. История Земли, которую мы проходили в школе, прямо-таки напичкана всякими войнами. Но я думала… ваш народ воевать не станет?

– Нет, – согласно кивнула Вера. – Мы не воюем. Во всяком случае, не пользуемся ножами и ружьями. Однако когда мы что-то твердо решаем, то становимся очень упрямыми. А когда это упрямство сталкивается с упрямством других людей, то может возникнуть нечто похожее на войну – борьба идей, та единственная разновидность войны, в которой кто-то действительно способен победить. Поняла?

Совершенно очевидно было, что Люс не поняла почти ничего.

– Ладно, – утешительно сказала ей Вера, – не расстраивайся. Ты все увидишь и поймешь сама.

4

Дерево-кольцо планеты Виктория вело двойную жизнь. Начинало оно ее в виде единственного быстрорастущего побега с зубчатыми красными листьями. Достигнув зрелости, оно начинало обильно цвести крупными медового оттенка цветами. Чозанахи и прочая летучая мелюзга, привлеченная сладостным ароматом, пили сладкий нектар, а заодно и оплодотворяли цветы, забираясь в их горьковато пахнущую сердцевину. Оплодотворенный цветок сворачивался и превращался в круглый, с твердой оболочкой плод. На дереве их могли быть сотни, однако они высыхали и опадали один за другим, и в конце концов на одной из самых верхних ветвей оставался только один огромный черный шар в твердой оболочке и с отвратительным запахом, который все рос и рос, пока само породившее его дерево не поникало печально под этим невыносимым бременем. Затем, в один прекрасный день, когда осеннее солнце еще проглядывало сквозь несущиеся по небу тяжелые, напоенные дождем облака, плод являл миру свои необычайные возможности: окончательно созрев и прогревшись солнцем, он взрывался, причем с таким шумом, который можно было услышать за несколько миль. Целое облако пыли и мелких кусочков оболочки плода взлетало в воздух и медленно рассеивалось по ближним холмам. Теперь, казалось, окончательно выполнив свою задачу, дерево-кольцо погибнет.

Однако же вокруг центрального ствола начинали энергично врастать во влажную, богатую перегноем почву несколько сотен созревших зернышек, вырвавшихся со взрывом из крепкой оболочки. Через год молодые ростки уже вовсю соревновались друг с другом за место для корней, и более слабые погибали. И вот лет через десять – и потом еще в течение века, а то и двух – на этом месте поднимались от двадцати до шестидесяти деревьев с медного цвета листьями, создавая правильную окружность, центром которой служил давно исчезнувший главный ствол, их породивший. Каждое из деревьев имело свою собственную корневую систему и крону, однако корневые системы их пересекались, а кроны соприкасались. Это было единое дерево-кольцо. Раз в восемь или десять лет деревья в кольце цвели и приносили маленькие съедобные плоды, семечки которых падали на землю вместе с экскрементами поедавших плоды чозанахов, сумчатых летучих мышей, фарфалий, древесных шишечников и прочих любителей фруктов. Попав в подходящую почву, такое семечко прорастало и давало одиночный побег; побег вырастал, превращался в дерево и вскармливал единственный плод. Таким образом, весь цикл повторялся снова – от единственного дерева-прародителя к дереву-кольцу и так без конца.

Там, где почва оказывалась особенно благоприятной, деревья росли густо, пересекаясь кольцами, но в любом случае никаких крупных растений в середине кольца не было, только трава, мох и папоротники. Самые старые и мощные кольца настолько истощали землю внутри круга, что она могла даже осесть, и тогда там образовывалась впадина, которая постепенно заполнялась грунтовыми и дождевыми водами, и вскоре круг высоких, старых, с темно-красными листьями деревьев уже отражался в тихой воде пруда. В центре дерева-кольца всегда было тихо. А старинные кольца, те, в которых посередине был пруд, вообще казались самыми тихими и самыми странными местами на планете.

Дом Собраний Шанти-тауна стоял за пределами самого города, в лощине, как раз возле такого кольца деревьев: сорок шесть стволов вздымались ввысь, как колонны с бронзовыми капителями, отражаясь в тихой воде круглого пруда, которую то морщил дождь, то темнили тучи, а то вдруг она начинала сверкать под солнцем, пробившимся в редкие разрывы между тучами и сквозь темно-красную листву. Корни деревьев у берегов пруда со временем обнажились, и на них было хорошо посидеть и помечтать в одиночестве. Одна-единственная пара цапель жила на этом пруду у Дома Собраний. Цапля с планеты Виктория цаплей вовсе не была; это была даже не птица. Чтобы описать тот мир, в котором они оказались, изгнанники имели в распоряжении термины лишь своего старого мира. Существа, что жили возле таких прудов – всегда по одной-единственной паре на каждом, – были длинноногими, светло-серыми рыболовами: так что они стали цаплями. Первое поколение еще знало, что это никакие не цапли и вообще не птицы, не рептилии и не млекопитающие. Последующие поколения уже не знали, кем цапли не являются, зато по-своему понимали, кто они есть. Они были цаплями, и все.

Похоже, цапли эти жили так же долго, как и деревья-кольца. Никто никогда не видел детеныша цапли или ее яйца. Порой они танцевали, но если за танцем и следовало спаривание, то делалось это в глубокой тайне, в ночной тиши дикого края, там, где никто ничего увидеть не мог. Молчаливые, чопорные, элегантные, они устраивали гнезда из красных опавших листьев меж корней деревьев, ловили рыбу и прочих водяных обитателей на мелководье и смотрели – всегда с другого берега пруда – на людей огромными круглыми глазами, такими же бесцветными и прозрачными, как вода. Они не обнаруживали ни малейшего страха в присутствии человека, но никогда не подпускали к себе близко.

Поселенцы еще не встречали на Виктории ни одного крупного сухопутного животного. Самым крупным из травоядных был шишечник – толстое, медлительное, немного похожее на кролика животное, покрытое тонкой водонепроницаемой чешуей; самым крупным хищником была личинка стрекозы примерно в полметра длиной, красноглазая и с зубами, как у акулы. Будучи пойманными, такие личинки бились и царапались в безумном отчаянии до тех пор, пока не погибали; шишечники в неволе отказывались есть, тихо ложились на землю и умирали. В море были, правда, крупные животные; например, «киты» каждую весну заплывали в Спящий залив, и их ловили на мясо. В открытом море встречались и более крупные животные, просто гиганты, похожие на извивающиеся в воде острова. «Киты» эти точно не были китами, но вот кем были или не были те монстры, никто не знал. Они никогда не подплывали близко к рыбачьим лодкам. И животные из полей и лесов тоже никогда близко к людям не подходили. Нет, они не убегали. Просто держались на расстоянии. Некоторое время они следили за чужаками своими блестящими глазами, а потом просто уходили, не обращая на них внимания.

Только чозанахи и яркокрылые фарфальи соглашались порой приблизиться к человеку. Посаженная в клетку, фарфалья складывала крылышки и вскоре умирала; но, если регулярно выставлять для нее блюдечко с медом, фарфалья могла поселиться у вас на крыше, сделать там маленькое, похожее на чайную чашку гнездышко, где, будучи наполовину водным, а наполовину сухопутным животным, она спала. Чозанахи, очевидно, полагались исключительно на свое замечательное умение каждые несколько минут менять облик. Порою, впрочем, они выказывали явное желание полетать вокруг человека или даже сесть на него. Их способность менять не только цвет, но и форму тела основывалась, вероятно, на обмане зрения, а то и на гипнозе, и Лев часто думал: не потому ли чозанахам так нравятся люди, что на них можно поупражняться в различных трюках? Впрочем, если вы сажали чозанаха в клетку, он мгновенно превращался в бесформенный коричнево-грязный комок и через два-три часа погибал.

Ни одно из существ, населявших планету Виктория, не желало жить с человеком вместе. Они не подходили к людям близко. Они избегали их; всегда старались ускользнуть и скрыться в затянутых серой дымкой дождя, сладко пахнущих лесах, или в морской глубине, или – в смерти. У них не было ничего общего с людьми. Человек был здесь чужаком. Он не принадлежал их миру.

– У меня был кот, – любила рассказывать маленькому Льву бабушка. – Толстый и серый. С мягкой шерсткой, похожей на волокно здешнего древесного шелкопряда. На лапках у него были черные полоски. А глазищи зеленые. Он любил вскочить ко мне на плечо и уткнуться носом за ухо, чтобы я получше его слышала, и мурлыкал без конца… вот так! – И бабушка издавала глубокий мягкий дрожащий звук, который приводил в полный восторг слушавшего ее малыша.

– Бабуля, а что он говорил, когда бывал голоден? – И Лев затаивал дыхание, ожидая.

– Мррмяу! Мррмяу!

Бабушка смеялась, и внук тоже смеялся.

Здесь имелся только один вид иных существ – такие же, как он. Другие голоса, лица, руки, объятия – таких же, как он, людей. Других таких же чужаков в этом мире.

За дверями дома, за небольшими возделанными полями лежали дикие края, бесконечный мир холмов, красной листвы и тумана, где никогда не звучал ничей голос. Заговорить там, вне зависимости от того, что и как ты скажешь, означало объявить: «Я здесь чужой».

– Когда-нибудь, – сказал мальчик, – я зайду далеко и узнаю весь этот мир.

Такая возможность совсем недавно пришла ему в голову, и он был полон мыслями об этом. Он рассказывал, как будет делать карты и все такое, но бабуля не слушала его. И вид у нее был печальный. Он знал, что в таких случаях нужно делать. Нужно тихонечко подобраться и потереться носом у нее за ухом, приговаривая: «Мрр, мрр…»

– Да никак это мой котик Минька? Ну здравствуй, Минька! Ой, это, оказывается, и не Минька! Это, оказывается, Левушка! Вот так так!

Тогда он забирался к ней на колени, и ее большие старые коричневые руки обнимали его. На каждом запястье у нее был красивый браслет из мыльного камня. Ее сын Александр, Саша, отец Льва, вырезал их для нее. «Наручники, – сказал он, когда дарил браслеты ей на день рождения. – Наручники Виктории, мама». И все взрослые тогда смеялись, но у бабушки, хотя и она тоже смеялась, вид был грустный.

– Бабуля, а Минька – это было настоящее имя Миньки?

– Ну конечно, глупый.

– А почему?

– Потому что я его назвала Минькой.

– Но ведь у животных имен нет.

– Нет. Здесь нет.

– А почему?

– Потому что мы их имен не знаем, – ответила бабушка, глядя куда-то за поля.

– Бабуля?

– Что? – Ее голос глухо доносился из мягкой груди, на которой он лежал щекой и ухом.

– А почему ты не привезла Миньку сюда?

– Мы ничего не могли взять с собой на космический корабль. Ничего своего. Там не было места. А Минька все равно уже умер к тому времени, как мы сюда долетели. Я была девочкой, когда он был котенком, и я все еще оставалась девочкой, когда он успел состариться и умереть. Кошки ведь долго не живут, всего несколько лет.

– Но люди-то живут долго.

– О да. Очень долго.

Лев смирно сидел у нее на коленях, воображая себя котом с теплой серой шерсткой, мягкой, как хлопковый пух. «Мрр», – тихонько сказал он, но старая женщина, сидя с ним на порожке, смотрела куда-то поверх его головы – на тот мир, куда была сослана.

И вот сейчас, сидя на широком твердом корне дерева-кольца, на берегу пруда, у Дома Собраний, он думал о бабушке, о том коте, о серебряных водах озера Безмятежного, о горах, окружающих озеро… Ему так хотелось на них взобраться, ему виделось, как, выйдя из-под тумана и дождя, он окажется на ледяной, сверкающей от солнца вершине. Мысли так и роились у него в голове. Он сидел спокойно и неподвижно, он для этого и пришел сюда – чтобы побыть в одиночестве и покое; однако ум его беспокойно метался из прошлого в будущее и снова в прошлое. Лишь на мгновение обрел он душевный покой. Благодаря тем цаплям, которые молча вошли в воду с противоположного берега пруда. Подняв свой узкий длинный клюв, цапля посмотрела на Льва. Он тоже посмотрел на нее и будто утонул в этом круглом прозрачном глазу, таком же бездонном, как безоблачное небо; и само это мгновение тоже показалось ему округлым, прозрачным, исполненным молчания – самое центральное из всех мгновений его жизни, но вечное для этого молчаливого животного.

Цапля отвернулась и наклонила голову, выискивая под водой темное пятно: рыбу.

Лев встал, стараясь двигаться так же бесшумно и ловко, как эта цапля, и вышел за круг деревьев, пройдя между двумя массивными красными стволами, словно в дверь, ведущую в совершенно иной мир. Долина была залита солнечным светом, небо было ветреным и живым; солнце позолотило выкрашенную красным деревянную крышу Дома Собраний, который стоял на южном склоне холма. Там собралось уже довольно много людей, они стояли на ступенях крыльца, на самом крыльце, слышались их голоса, и Лев прибавил шагу. Ему хотелось бежать, кричать. Сейчас не время сидеть в тишине и покое. Сегодня первое утро их битвы, начало их победы.

– Привет! – крикнул ему Андре. – Давай скорей! А то все уже ждут, когда это наш босс Лев наконец заявится!

Лев рассмеялся и побежал; в два прыжка преодолел шесть высоких ступеней крыльца.

– Ну хорошо, хорошо, я опоздал, – сказал он, – но как вы сами-то соблюдаете дисциплину? Где, к примеру, ваши ботинки? А ты, Сэм, что? Полагаешь, вид у тебя приличный?

Сэм, темнокожий плотный человек, на котором, кроме легких белых штанов, больше ничего не было, спокойно стоял на голове возле перил.

Вел собрание Илия. Внутрь они не пошли, а уселись снаружи, окружив крыльцо, потому что солнышко грело очень приятно. Илия был настроен весьма серьезно, как и всегда, впрочем, но прибытие Льва всех несколько развеселило, так что дискуссия получилась оживленной, но недолгой. Настроение собравшихся было ясно практически с первой минуты. Илия предлагал отправить в Столицу на переговоры еще одну группу, но больше никто этого не хотел; зато все хотели созвать общее собрание жителей Шанти и надеялись успеть это сделать еще до захода солнца. Молодежь намерена была позаботиться о том, чтобы были извещены и приглашены жители всех, даже самых отдаленных деревень и ферм. Когда Лев уже собирался уходить, Сэм, который с самым безмятежным видом так и простоял на голове все это время, одним изящным легким движением встал на ноги и, улыбаясь, сказал Льву:

– О Арджуна, это будет великая битва!

Лев, голова которого была занята десятками различных вещей, только улыбнулся ему и рысцой помчался прочь.

Кампания, которую проводили сейчас жители Шанти, была для них совершенно новым делом и тем не менее в чем-то знакомым. Все они – еще со школы и на своих собраниях – давно усвоили основные принципы и тактику мирной борьбы; они знали биографии великих героев-философов Ганди и Кинга, их учения, а также историю возникновения Народа Мира. В ссылке Народ Мира продолжал исповедовать те же идеи и пока что оставался им верен. Шантийцам удалось сохранить собственную независимость ценой того, что они взяли на себя все заботы о снабжении обоих городов Виктории сельскохозяйственными продуктами, щедро и честно делясь ими с соседями. В обмен Столица обеспечивала Шанти кое-какими механизмами и запасными частями, рыбой, которую ловила столичная рыболовецкая флотилия, некоторыми другими продуктами, которые значительно легче было производить на фабриках более старой и благоустроенной колонии. Такой порядок устраивал обе стороны.

Но со временем условия сделки становились все более несправедливыми. Жители Шанти выращивали хлопок и шелковичные деревья и отвозили сырье на столичные ткацкие фабрики. Однако фабрики работали страшно медленно; если жителям города требовалась одежда, то они предпочитали сами спрясть нитки и соткать ткань. Свежая и вяленая рыба, которую они должны были получать в обмен на свои поставки, не поступала. Уловы бедные, объясняли им в Совете. Не поступали и необходимые запчасти для сельскохозяйственных машин. Да, заявили им, Столица производит в том числе и запчасти для ваших машин и уже обеспечила вас ими; если же селяне столь небрежны в обращении с техникой, то пусть сами ее и чинят. Так оно и продолжалось, и жители Шанти постоянно сглаживали острые углы, чтобы не доводить отношения до критической точки. Они шли на любые компромиссы, приспосабливались, чинили, налаживали. Их дети и внуки, теперь уже ставшие взрослыми, никогда в жизни не видели, как возникает социальный конфликт, как ведется сопротивление, хотя именно мирное сопротивление-то и было связующей силой Народа Мира.

Однако же теоретически они знали, как сохранить дух сопротивления. Они впитали эти знания с молоком матери и использовали их во время тех незначительных конфликтов, что возникали в самом Шанти-тауне. Они наблюдали, как старшие мирно возвращаются домой то после самых ожесточенных споров, то после решения сложнейшей проблемы практически без единого возражения. Они учились улавливать здравое начало подобных обсуждений, а не самые громкие голоса высказывавшихся. Они учились рассуждать спокойно и каждый раз по-разному, как по-разному относиться и к необходимости вести себя покорно в том или ином конкретном случае. Они усвоили, что всякий акт насилия есть проявление слабости, что сила духа прежде всего в том, чтобы как можно тверже держаться истины.

По крайней мере, они верили в справедливость этих идей и считали, что уроки свои знают назубок, что никто и ничто не заставит их сбиться, засомневаться, что ни один из них, ни при каких провокациях, не станет прибегать к насилию. Они были в этом уверены и этим были сильны.

– На этот раз нам придется нелегко, – говорила им Вера перед отправкой делегации в Столицу. – Вы ведь понимаете это?

Они кивали, улыбались, подбадривали ее. Ну разумеется, будет нелегко. Ради легких побед и стараться не стоит.

Переходя с фермы на ферму на юго-западной окраине Шанти, Лев приглашал людей на большое собрание и отвечал на их вопросы о Вере и остальных заложниках. Кое-кто из крестьян боялся, что столичные жители могут в следующий раз применить силу, и Лев тогда говорил:

– Да, они могут это сделать, могут сделать и кое-что похуже, чем взять нескольких заложников. Нам не стоит надеяться, что они так вот просто согласятся с нашими доводами, тем более когда мы выразили свое несогласие с Советом. Теперь нам предстоит серьезная борьба.

– Но они вооружены… у них ножи… и еще у них есть… знаешь, где секут кнутом, – прошептала испуганно одна из женщин. – Они там своих воров наказывают и… – Она не договорила; все остальные стыдливо прятали глаза и выглядели весьма смущенными.

– Они попались в ловушку того самого насилия, которое применили к ним, заставив оказаться здесь, – сказал Лев. – А мы в эту ловушку не попадемся. Если будем твердо держаться своих убеждений, если будем едины, если будем все вместе. Тогда они увидят нашу силу; увидят, что мы сильнее их. Вот тогда они и начнут к нам прислушиваться. И сами поймут, что такое настоящая свобода.

Его оживленное лицо и звонкий голос внушали такое доверие, он говорил настолько простые, ясные и правдивые вещи, что крестьяне тоже начали смелее смотреть вперед и грядущая конфронтация со Столицей представлялась им уже не такой ужасной. Два брата, получившие свои имена еще во время Великого Похода, Лион и Памплона, особенно воодушевились; Памплона, отличавшийся особенным простодушием, все утро следовал за Львом по пятам с фермы на ферму, чтобы еще разок послушать его рассказы о планах сопротивления Столице.

После полудня Лев работал вместе с отцом и тремя соседскими семьями на рисовом поле; последний урожай уже созрел, и его нужно было убрать во что бы то ни стало. Потом отец отправился ужинать к приятелям, а Лев – к Южному Ветру. Она давно уже вернулась от матери в свой маленький домик на западной окраине города, который они с Тиммо построили после свадьбы. Домик стоял уединенно среди полей, однако до ближайшей группы домов от него было не так далеко. Лев, Андре или Италиа, жена Мартина, а то и все трое вместе, частенько заходили туда поужинать, принося с собой что-нибудь из еды. Лев и Южный Ветер поели вместе, сидя на крылечке и любуясь теплым золотым осенним вечером, а потом вместе пошли к Дому Собраний, где уже сошлись две-три сотни шантийцев, и с каждой минутой люди все подходили и подходили.

Каждый знал, зачем он здесь: чтобы подтвердить другим свою общность с ними и решить, что им следует делать дальше. Настроение у собравшихся было праздничным и несколько возбужденным. Люди по очереди поднимались на крыльцо и выступали, но мысль звучала примерно одна и та же: «Мы сдаваться не собираемся и не позволим расправиться с заложниками!» Когда наконец заговорил Лев, его приветствовали радостными криками: это был внук великого Шульца, возглавившего Великий Поход, исследователь дикого края и, наконец, просто всеобщий любимец. Однако радостные крики вдруг смолкли; в толпе, теперь насчитывавшей более тысячи людей, возникло замешательство. Спустилась тьма, а электрические лампы на Доме Собраний, питавшиеся от городского генератора, светили так слабо, что с крыльца не было видно, что происходит на фланге. Приземистый, массивный черный предмет, казалось, самостоятельно продвигался сквозь толпу, но, когда он приблизился, стало ясно, что это отряд охранников из Столицы, построенных очень тесно и движущихся, как монолит. Из монолита время от времени вылетало рычание: «Собрания… приказ… угроза» – иных слов было не разобрать, они тонули в гомоне толпы, ибо потрясенные шантийцы начали тут же задавать друг другу вопросы. Лев, стоявший прямо под фонарем, призвал собравшихся к порядку, люди притихли, и стал слышен громкий голос, монотонно повторявший:

– Массовые мероприятия запрещены. Все должны немедленно разойтись. Собрания политического характера запрещены по приказу Верховного Совета под угрозой тюремного заключения и последующего сурового наказания. Немедленно разойдитесь! Ступайте по домам!

– Никуда мы не пойдем! – слышались выкрики в толпе. – С какой стати? Какое они имеют право?

– Немедленно разойтись по домам!

– А ну тихо! – рявкнул Андре таким басом, какого от него никто не ожидал. Тут же воцарилась тишина, и он, как всегда невнятно, буркнул Льву: – Ну теперь давай, говори.

– Представители Столицы имеют полное право высказаться на нашем собрании, – сказал Лев громко и ясно. – И быть выслушанными. И, только выслушав их, мы можем с чем-то не согласиться, однако всегда должны помнить о своем решении никому не угрожать ни словом, ни делом. Мы не станем проявлять ни гнева, ни злобы по отношению к людям, которые пришли сюда. Им мы тоже предлагаем лишь дружбу и любовь к истине!

Он посмотрел на охранников, и офицер по-прежнему монотонно поспешил повторить приказание разойтись. Ответом на его слова была полная тишина. Тишина тяжело повисла над собравшимися. Никто более не сказал ни слова. Никто не пошевелился.

– Ну хватит, довольно! – нарочито громко рявкнул офицер. – Пошевеливайтесь! Все по домам! Живее!

Лев и Андре переглянулись, скрестили руки на груди и… уселись. Упорный, стоявший с ними рядом, тоже сел; сели и Южный Ветер, Илия, Сэм, Сокровище и остальные. Люди внизу тоже начали садиться. В желтоватых полосах света мелькали темные тени; черные фигуры людей как бы складывались пополам с легким шорохом; порой кое-где слышался шепоток или детский смех. Буквально через полминуты все шантийцы уже сидели. Никто из них не остался стоять – стояли только охранники, двадцать тесно прижавшихся друг к другу человек.

– Я вас предупреждал! – выкрикнул офицер, и голос его звучал одновременно обвиняюще и растерянно. Он явно не знал, как ему быть с этими людьми, молча сидевшими на земле и смотревшими на него с миролюбивым любопытством – точно дети на кукольном спектакле, где сам он выступает в роли марионетки. – Сейчас же встать и разойтись! Иначе я приступаю к арестам!

Никто не сказал ни слова в ответ.

– Ну хорошо. Арестовать три… двадцать человек, что сидят в первых рядах! Встать! Эй, вы, встать, кому говорят!

Те, к кому он обращался непосредственно, а также те, кого тронули за плечо охранники, встали и стояли спокойно.

– А можно моя жена тоже пойдет со мной? – шепотом спросил охранника какой-то мужчина – словно боясь нарушить великое, глубокое спокойствие толпы.

– И чтобы больше никаких митингов! Приказ Совета!

Офицер выругался и повел свой отряд прочь. Охранники гнали перед собой примерно двадцать пять жителей Шанти. Тьма тут же поглотила людей, ибо была непроницаема для слабого света электрических фонариков.

За спинами ушедших толпа продолжала хранить молчание.

Потом над ней взлетел чей-то негромкий голос. К нему присоединились другие голоса. Сперва пение было едва слышным, потом зазвучало все громче. То была старая песня времен Великого Похода:

О, когда придем,

Когда Свободной Земли достигнем,

Построим город мы…

О, когда придем…

Все дальше во тьму уводили охранники арестованных шантийцев, но пение не смолкало; оно звучало громко, слаженно, в общий хор влились уже сотни и сотни голосов, и песня, как колокол, звенела над окутанными ночным мраком тихими землями, что лежали между Шанти-тауном и Столицей Виктории.

Двадцать четыре человека из числа арестованных или по собственной воле отправившихся вместе с ними возвратились в Шанти на следующий день к вечеру. Они ночевали на каком-то складе – наверное, в столичной тюрьме не хватило места для такого количества людей, тем более что шестнадцать из них были женщины и дети. Утром состоялось разбирательство, рассказывали они, а потом им приказали идти домой.

– Но нам велено уплатить штраф, – важно заявил старый Памплона.

Брат Памплоны, Лион, был отличным садовником, но сам Памплона, человек медлительный и болезненный, никогда особых способностей ни в чем не проявлял. Так что сегодня был день его славы. Он побывал в тюрьме, совсем как Ганди, как Шульц, как герои на Земле. И он тоже стал героем. От этого он весь прямо-таки светился.

– Штраф? – не веря, переспросил его Андре. – Денежный? Они же знают, что их монеты у нас не в ходу…

– Штраф, – терпеливо пояснил ему Памплона, словно недотепе, – означает: мы должны отработать двадцать дней на новой ферме.

– На какой еще новой ферме?

– Не знаю, они организуют какую-то новую ферму.

– Наши боссы никак решили сами заняться земледелием?

Все засмеялись.

– Да, неплохо бы! Они ведь, небось, тоже кушать хотят, – подхватила какая-то женщина.

– А что, если вы не пойдете на эту новую ферму?

– Не знаю, – смутился Памплона. – Никто ни о чем не спрашивал. Нам вроде бы спрашивать не полагалось. Это ведь было настоящее судебное разбирательство. С судьей. И говорил только этот судья.

– А кто был судьей?

– Макмилан.

– Молодой Макмилан?

– Нет, старый. Советник. Хотя и молодой тоже там был. Ух и здоров он! Прямо как дерево! И все время улыбается. Хороший парень.

Примчался Лев; он только что узнал о возвращении арестованных. Он обнял тех, кто шагнул ему навстречу, и спросил:

– Значит, вы вернулись… Все?

– Да-да, все вернулись, и все в порядке. Теперь можешь спокойно доесть свой ужин!

– А те? Хари и Вера?..

– Нет, те не пришли. Да они их и не видели.

– Хорошо хоть эти-то все вернулись! Они вам ничего не сделали?

Героям дня тут же объяснили, что Лев объявил голодовку до тех пор, пока они не вернутся.

– Да с нами все в порядке! – закричали бывшие пленники. – Пойди скорее поешь чего-нибудь! Что это ты за глупости выдумал!

– Они действительно хорошо с вами обращались? – упорно спрашивал Лев.

– Как с дорогими гостями! – снова высунулся старый Памплона. – Все мы братья, верно? И они нас утром еще и отличным завтраком накормили!

– Ну да, дали наш же собственный рис, который мы сами для них выращиваем! Отличные хозяева, ничего не скажешь! Заперли гостей в каком-то сарае – темнотища, хоть глаз выколи, и холодно, как в погребе. Теперь у меня все кости ломит и ужас как вымыться хочется! У этих охранников вши так и кишат, у одного прямо по шее ползла, я сама видела, здоровенная такая, прямо с ноготь, фу! Скорее бы смыть все это с себя! – Это сказала Кира, миловидная женщина, которая шепелявила, потому что два передних зуба у нее были выбиты; она, правда, утверждала, что по зубам не скучает: они ей якобы только говорить мешали. – Кто меня сегодня переночевать пустит? Не хочется мне домой тащиться, в Восточную Деревню, – уж больно тело ломит, да еще, небось, добрая дюжина вшей по мне ползает!

Пятеро или шестеро сразу предложили ей горячую воду, постель и еду. Да и ко всем бывшим заложникам отнеслись с особым вниманием.

Лев и Андре молча шли по боковой улочке к дому Льва. Вдруг у Льва вырвалось:

– Слава богу!

– Да уж, действительно. Но они вернулись! Значит, сработало. Вот бы еще Вера, Ян и все остальные тоже вернулись…

– С ними тоже все будет в порядке. Но эти-то… ведь никто из них не был готов к аресту, они о нем даже не думали! Я очень боялся, что их изобьют и они испугаются или рассердятся. Это было бы на нашей совести, ведь мы первыми начали сидячий протест. Их из-за нас арестовали. Но они выдержали. Не испугались, не устроили драку. Они были упорны! – Голос Льва дрогнул. – Это я виноват.

– Мы все виноваты, – сказал Андре. – Хотя никто их не посылал: они пошли сами. Они сами так решили. Ты, Лев, просто очень устал, и тебе непременно поскорее нужно поесть. Саша, – крикнул Андре с порога, – заставь своего сына наконец поесть! Заложников накормили в Столице, а теперь ты накорми его.

Саша сидел у очага и полировал песком ручку мотыги. Он быстро глянул на них, и его усы и колючие брови над глубоко посаженными глазами встопорщились.

– Кто может заставить моего сына сделать то, чего он не хочет? – удивился он. – Захочет поесть, так и сам прекрасно кастрюлю с супом найдет.

5

Сеньор советник Фалько давал званый обед, во время которого он думал только о том, что лучше бы он этого не делал.

Ему хотелось устроить настоящий прием в старинном стиле – в стиле Старого Мира, с пятью переменами блюд, с изящными нарядами и разговорами, с музыкой. Точно в назначенный час явились старшие мужчины – каждый в сопровождении супруги и одной или двух незамужних дочек. Кое-кто из женатых молодых людей, вроде младшего Хелдера, тоже прибыл вовремя. Женщины в длинных вечерних туалетах, украшенные драгоценностями, собрались группкой возле камина на одном конце зала и принялись болтать; мужчины тоже устроились у камина, но на противоположном конце зала; они тоже надели свои лучшие черные костюмы и чинно беседовали. Казалось, все идет как надо, в точности как в те времена, когда дед советника Фалько дон Рамон давал торжественные обеды – в точности такие, как там, на Земле, частенько говаривал дон Рамон с глубоким удовлетворением и убежденностью. Ведь его отец, дон Луис, не только родился на Земле, но и был в Рио-де-Жанейро великим из великих.

Однако кое-кто из гостей вовремя на обед не явился. Время шло, а гости по-прежнему запаздывали. Дочь вызвала советника Фалько на кухню: на лицах поваров было написано полное уныние, ибо великолепный обед мог пропасть. Тогда по команде хозяина в зале мгновенно установили и накрыли длинный стол, гости расселись, и была подана первая перемена. Ее успели съесть, остатки были унесены, сменили тарелки и подали вторую перемену, когда в дом вошли молодой Макмилан, молодой Маркес и молодой Вайлер. Они вошли, ничуть не смущаясь и даже не извинившись, но, что было еще хуже, привели с собой целую банду приятелей, отнюдь не из числа приглашенных. Их было человек семь или восемь – здоровенные буйволы с плетками за поясом, в широкополых шляпах, которые по своему невежеству даже не удосужились снять, прежде чем войти в дом, в грязных ботинках и с бесконечными громкими грязными разговорами. Пришлось как-то устраивать их за столом, тесня прочих гостей. Эти молодые люди явно здорово выпили перед приходом сюда и тут же принялись вовсю лакать лучший эль Фалько. Они без конца щипали горничных, не обращая ни малейшего внимания на дам. Они орали что-то друг другу через весь стол и сморкались в салфетки, украшенные изысканной вышивкой. Когда настал самый торжественный миг и подали главное мясное блюдо, жареных шишечников – Фалько нанял десять трапперов на целую неделю, чтобы устроить столь роскошное угощение, – опоздавшие с такой жадностью набросились на мясо, наложив себе огромные порции, что после них на блюдах мало что осталось, так что на дальнем конце стола вообще никому не хватило. То же самое произошло и когда подали десерт, фруктовое желе в формочках, приготовленное с помощью крахмала, добываемого из корней здешнего растения, и нектара. Кое-кто из молодых людей выковыривал желе из формочек пальцами.

Фалько подал знак дочери, сидевшей в конце стола, и та увела дам во внутренний садик. В отсутствие женщин молодые грубияны почувствовали еще большую свободу – сидели развалясь, плевали на пол, рыгали, сквернословили, и многие уже были пьяны в стельку. Изящные бокалы для бренди – которым славились кладовые Каса-Фалько – опустошались с такой скоростью, точно в них наливали воду, и молодые наглецы орали на ошалевших, растерянных слуг, требуя налить еще. Кое-кому из молодых людей, пришедших ранее, да и мужчин старшего возраста поведение грубиянов явно пришлось по вкусу, а может, они решили, что именно так и следует вести себя на званом обеде, и последовали их примеру. Старый Хелдер, например, так нализался, что едва успел отойти от стола, как его вырвало прямо в углу, однако он тут же вернулся и снова принялся пить.

Фалько и некоторые из его ближайших друзей – старший Маркес, Бурнье, доктор – отошли к камину, пытаясь поговорить, однако оглушающий шум, царивший вокруг обеденного стола, доносился и сюда. Кто-то пустился в пляс, кто-то яростно ссорился; музыканты, нанятые для того, чтобы играть после обеда, смешались с гостями и тоже пили вовсю. Молодой Маркес усадил горничную с белым от страха лицом к себе на колени, и она только тихонько шептала: «Ох, езусмария! Езусмария!»

– Да уж, веселый у тебя получился приемчик, Луис, – сказал старый Бурнье после очередного кошмарного взрыва веселья, сопровождаемого пением и пронзительными криками.

Все это время Фалько хранил спокойствие; лицо его ничуть не изменилось, когда он ответил:

– Вот одно из доказательств нашего вырождения.

– Мальчишки просто не привыкли к подобным вещам. Только в Каса-Фалько и знают, как устроить прием в старинном стиле – такой, как на Земле.

– Они просто выродки, – возразил Фалько.

Его дальний родственник Купер, мужчина лет шестидесяти, согласно кивнул:

– Увы, мы совершенно утратили земной стиль жизни.

– Ничего подобного! – раздался голос у них за спиной.

Все разом обернулись. Это был Эрман Макмилан, один из опоздавших; он жадно пил, ел и орал не меньше остальных, однако особых признаков опьянения сейчас у него заметно, пожалуй, не было, за исключением чересчур яркого румянца на привлекательном юном лице.

– Мне кажется, господа, что мы, как раз наоборот, вновь открываем для себя земной стиль, – продолжал он. – В конце концов, кем были наши предки, прилетевшие сюда из Старого Мира? Уж во всяком случае, не слабаками и не рохлями, верно? Это были сильные, смелые, мужественные люди, которые знали толк в жизни. Теперь и мы этому учимся. Чьи-то планы, законы, правила, манеры – какое все это имеет отношение к нам? Разве мы рабы или женщины? Чего нам бояться? Мы настоящие мужчины, свободные люди, хозяева целого мира! И не пора ли нам унаследовать то, что наше по праву? – Он улыбнулся, почтительно и одновременно нагло, абсолютно уверенный в своей правоте.

На Фалько его слова произвели неожиданно сильное впечатление. Кто знает, а вдруг этот совершенно неудавшийся прием еще сможет принести какую-то пользу? Молодой Макмилан, всегда прежде казавшийся ему только лишь красивым мускулистым животным, одним из множества возможных претендентов на руку Люс Марины, только что продемонстрировал не только волю и решительность, но и разум – три составляющих характера настоящего мужчины.

– Я согласен с вами, дон Эрман, – сказал он. – Однако только потому, что вы и я все еще в состоянии разговаривать друг с другом. В отличие от большей части наших друзей здесь. Мужчина непременно должен уметь не только пить, но и думать. Поскольку лишь вы один, видимо, оказались способны и на то и на другое, скажите: как вы относитесь к моей идее создать здесь латифундии?

– Это такие большие фермы?

– Да. Большие фермы: огромные поля, для достижения наибольшей эффективности засаженные одной-единственной культурой. Согласно моему замыслу необходимо выбрать управляющих латифундиями из наших лучших молодых мужчин; выделить каждому большой участок земли под поместье и достаточное количество крестьян, чтобы обрабатывали поля. И пусть он управляет этим хозяйством, как ему заблагорассудится. Создав подобные латифундии, можно будет получить значительно большее количество продуктов питания. А не занятую в настоящее время часть населения Шанти-тауна можно заставить работать на новых полях и держать под контролем, чтобы заодно предотвратить и всякие там разговоры о независимости и новых колониях. И уже следующее поколение Хозяев Столицы будет включать значительное число настоящих крупных землевладельцев. Мы достаточно долго держались тесным кружком и копили силы. Настала пора, как вы справедливо сказали, воспользоваться предоставленной нам свободой и сделаться истинными хозяевами нашего нового богатого мира.

Эрман Макмилан слушал и улыбался. На его красивых губах вообще почти постоянно играла улыбка.

– Неплохая идея, – сказал он. – Очень даже неплохая, сеньор советник.

Фалько проглотил его покровительственный тон, решив, что Эрман Макмилан – именно тот человек, которым следует воспользоваться.

– Что ж, обдумайте эту идею, – сказал он. – Причем обдумайте в применении к себе самому. – Он понимал, что молодой Макмилан именно этим в данный момент и занят. – Как бы вам это понравилось: получить в полное собственное владение такое поместье, дон Эрман? Маленькое… как это… есть такое старинное слово…

– Королевство, – подсказал старый Бурнье.

– Да. Стать правителем собственного маленького королевства? Может быть, вам это придется по душе? – Голос Фалько звучал льстиво, и Эрман Макмилан горделиво вскинул голову. Этот самовлюбленный юнец никогда не устанет слушать лесть в свой адрес, подумалось Фалько.

– Да вроде бы неплохо, – сказал Макмилан, задумчиво качая головой.

– Чтобы осуществить этот план, нам потребуется ваша энергия и ваши умственные усилия, молодые люди. Открывать новый вид землепользования – это всегда дело непростое, требующее времени. Принудительный труд – вот единственный способ быстро расчистить большие территории. Но если волнения в Шанти будут продолжаться, мы сумеем арестовать достаточное количество бунтовщиков, которых и приговорим к принудительным работам. Впрочем, поскольку они все больше любят языками болтать, их, возможно, придется подтолкнуть на некие противоправные действия. Может быть, даже обломать кнуты о чьи-то спины, чтобы заставить остальных применить силу, то есть, возможно, придется подвести их к восстанию – вы меня понимаете? Ну и как вам нравится такая перспектива?

– О, это с удовольствием, сеньор! Жизнь здесь так скучна. Нам просто необходимы активные действия.

Действия, подумал Фалько. Да, пожалуй, и мне они тоже совершенно необходимы. Мне бы, например, весьма хотелось выбить зубы тебе, наглый юнец, чтобы впредь не смел разговаривать со мной таким снисходительным тоном. Впрочем, ты мне еще пригодишься, и уж я тебя использую. И я буду смеяться последним.

– Именно это я и надеялся услышать! Послушайте, дон Эрман, вы ведь пользуетесь большим авторитетом у молодежи – у вас природный дар лидера. Так нет ли у вас какой-нибудь подходящей идеи на этот счет? Наши охранники вполне надежны и преданны, однако они простолюдины, глупцы, их легко смутить всякими штучками, которые ловко придумывают в Шанти-тауне. Чтобы уверенно повести их за собой, нам действительно необходим некий элитный отряд молодых аристократов, храбрых, умных, готовых выполнить разумные приказы своего командира и любящих сражение, подобно нашим мужественным предкам с Земли. Как вы думаете, можно ли собрать и должным образом подготовить такой отряд? Как, по-вашему, подступиться к такой задаче?

– Вам нужен только лидер, – не колеблясь, сказал Эрман Макмилан. – Я мог бы должным образом натренировать свою команду за одну-две недели.

После этого вечера молодой Макмилан стал частым гостем в Каса-Фалько. По крайней мере раз в день он приходил, чтобы о чем-то переговорить с советником. Когда бы Люс ни заходила в переднюю часть дома, она заставала там Макмилана. Казалось, он вечно торчит у них, и девушка старалась проводить все больше времени в своей комнате, на чердаке или во внутреннем дворике. Она и раньше-то всегда избегала Эрмана Макмилана, но не потому, что он ей не нравился – вряд ли кому-то могло не нравиться нечто столь красивое, – просто ей казалось унизительным, что буквально каждый, стоило Люс и Эрману перекинуться парой слов, думал или говорил: «Ах, ну конечно, они ведь скоро поженятся!» Хотел он того или нет, но эту идею Макмилан принес с собой, и теперь она тоже вынуждена была думать об этом; но, отвергая подобные мысли, она и раньше всегда смущалась, встречаясь с ним. Теперь она видела его постоянно в собственном доме, однако испытывала те же чувства, хотя и привыкла к нему, как к старому знакомцу. Впрочем, она пришла к выводу: жаль, конечно, но тем не менее вполне возможно, оказывается, не любить даже такого красивого молодого человека.

Эрман вошел в дальнюю гостиную, даже не постучавшись, и остановился в дверях – стройный, гибкий, мускулистый, в мундире, туго перепоясанном ремнем. Он осмотрел комнату, которая выходила в довольно просторный внутренний дворик. Двери в сад были открыты, и шорох мелкого теплого дождя, падавшего на дорожки и кусты, наполнял гостиную покоем.

– Так, значит, вот где вы прячетесь, – сказал он.

Люс мгновенно вскочила. Она была в темной домотканой юбке и белой блузке, которая в полумраке гостиной казалась ярким пятном света. За спиной девушки сидела какая-то женщина за веретеном и пряла.

– Всегда здесь от меня прячетесь, да? – снова спросил Эрман.

Дальше в комнату он не пошел, видимо ожидая приглашения, а к тому же сознавая театральность своей позы в дверном проеме.

– Добрый день, дон Эрман. Вы ищете моего отца?

– Я только что с ним говорил.

Люс кивнула. Ей очень хотелось знать, о чем это Эрман и ее отец столько говорят в последнее время, но, разумеется, спрашивать ни о чем не стала. Молодой человек все-таки прошел в гостиную и остановился напротив Люс, глядя на нее с добродушной улыбкой. Потом взял ее руку, поднес к губам и поцеловал. Люс с гримасой раздражения отдернула руку.

– Что за дурацкая традиция! – сказала она, отворачиваясь.

– Все традиции, в общем-то, глупы. Но ведь старики жить без них не могут, верно? Они считают, что без традиций мир просто рухнет. Целование рук, поклоны, сеньор, сеньора – все должно быть, как в их Старом Мире, в истории, в книгах, в бумажках… Чушь! Но – ничего не поделаешь.

Люс невольно рассмеялась. Хорошо этому Эрману просто взять и отмахнуться, как от полной ерунды, от всех тех вещей, которые тяжким бременем ложатся на душу и приносят столько беспокойства.

– Работа с Черной Гвардией продвигается просто отлично, – сказал Макмилан. – Вы должны как-нибудь прийти и посмотреть наши тренировки. Приходите завтра утром, хорошо?

– Какая еще «Черная Гвардия»? – пренебрежительно спросила Люс, села и снова взялась за работу – изящную вышивку для четвертого ребенка Эвы.

И вот ведь что самое противное в этом Эрмане: стоит разок ему улыбнуться, или поговорить с ним по-человечески, или хотя бы отнестись к нему с легкой симпатией, как он начинает наступать, завоевывать позиции, и тут же приходится давать ему по носу.

– Это моя маленькая армия, – ответил он. – А что это будет?

Он уселся с нею рядом на плетеный диванчик. Места там для его большого тела было явно недостаточно, и Люс с трудом выдернула юбку из-под его ляжки.

– Чепчик, – ответила она, еле сдерживая нараставшее раздражение. – Для будущего малыша Эвиты.

– Ах да, конечно! Эта девушка оказалась прямо-таки замечательной производительницей! У Альдо уже довольно большая семейка, надо сказать! Мы женатых мужчин в Гвардию не принимаем. У нас собралась отличная компания. Нет, вы непременно должны прийти посмотреть.

Люс сделала микроскопический узелок на нитке и ничего не ответила.

– Я тут уезжал осматривать свои владения… Потому и не приходил вчера.

– А я и не заметила, – сказала Люс.

– Выбирал, так сказать, земельную собственность. Присмотрел одну долину – вниз по Мельничной реке. Отличные там места, особенно когда их расчистят. Дом я построю на холме – уже и место для него выбрал. Дом будет большой, похожий на этот, только крупнее, двухэтажный, с верандами и балконами. Ну и разумеется, рядом всякие там амбары, кузня и так далее. А внизу, в долине, возле реки разместятся хижины крестьян, чтобы мне сверху их было видно. На болотистых местах будет отлично расти богарный рис, а на склонах холмов – фруктовые и шелковичные деревья. Леса я кое-где вырублю, а кое-где оставлю, чтобы охотиться там на шишечников. Это будет очень красивое поместье, настоящее маленькое королевство. Поедем со мной в следующий раз, а? Я пришлю экипаж из Каса-Макмилан. Эти места слишком далеко, чтобы девушке идти туда пешком, а вам следует непременно повидать их.

– Зачем?

– Вам там понравится, – уверенно заявил Эрман. – И разве вам не хочется владеть таким поместьем? Владеть целым краем, что раскинулся перед тобой? Владеть большим домом, множеством слуг? Владеть собственным королевством?

– Женщины не бывают королями, – сказала Люс и склонила голову над вышиванием.

Было уже действительно слишком темно для вышивания, однако работа давала ей повод совсем не смотреть на Макмилана. Он, однако, продолжал смотреть на нее, прямо-таки глаз не сводил; лицо его было напряженным, глаза какие-то пустые и почему-то темнее обычного. И улыбаться перестал.

– Ха-ха! – слишком короткий и жалкий смешок для такого великана. – Королями не бывают, зато умеют и без того получать желаемое. Верно же, моя маленькая Люс?

Она продолжала вышивать и ему не ответила.

Эрман приблизил к ней лицо и прошептал:

– Выпроводи эту старуху.

– Что вы сказали? – переспросила Люс спокойно и довольно громко.

– Выпроводи ее, – повторил Эрман и мотнул головой в сторону Веры.

Люс аккуратно воткнула иглу в подушечку, свернула свое вышивание и встала.

– Извините меня, дон Эрман. Мне сейчас необходимо переговорить с поваром, – сказала она и вышла.

Вторая женщина как ни в чем не бывало продолжала прясть. Эрман, закусив губу, посидел еще минутку, потом улыбнулся, встал и медленно, вразвалку пошел прочь, сунув большие пальцы за ремень.

Через четверть часа в дверь гостиной заглянула Люс и, увидев, что Эрмана Макмилана там больше нет, решительно вошла и заявила:

– Ну и дубина! – И сплюнула на пол.

– Он очень красивый молодой человек, – заметила Вера, вытягивая последний пучок шелкового волокна и свивая его в тонкую ровную нить. Затем уложила готовый клубок на колени.

– Очень! – сердито сказала Люс, взяла аккуратно сложенный детский чепчик, над которым трудилась все это время, посмотрела на него, скомкала и швырнула через всю комнату. – Вот же гадство! – выругалась она.

– Тебя, видимо, рассердило то, как он с тобой разговаривал? – полувопросительно предположила Вера.

– Меня злит то, как он разговаривает, то, как он выглядит, то, как он сидит, то, что он вообще существует на свете… Тьфу! «Моя маленькая армия, мой большой дом, мои слуги, мои крестьяне, моя маленькая Люс…» Если бы я была мужчиной, я бы этого Эрмана так башкой об стенку приложила – все бы его роскошные зубы повылетали!

Вера рассмеялась. Она смеялась нечасто, только в тех случаях, когда бывала чем-то озадачена.

– Да нет, ты бы этого делать не стала!

– Стала бы! Да я его убить готова!

– Ох нет! Нет. Конечно же нет. К тому же если бы ты была мужчиной, то знала бы, что ничуть не слабее, чем он, а может, и сильнее, и доказывать это тебе не было бы никакой необходимости. Беда в том, что, будучи женщиной, да еще здесь, где тебе вечно твердят, что ты существо слабое, ты и сама начинаешь в это верить. Смешно слушать его речи о том, что Южная долина – это слишком далеко для молодой девушки и пешком она туда не дойдет! Да там и пути-то километров десять-двенадцать!

– Я так далеко никогда не ходила. Даже и на пять километров от дома не уходила.

– Ну да, это я и имела в виду. Тебя уверяют, что ты слаба и беспомощна. И если ты сама в это поверишь, то не только лишишься разума, но и захочешь причинять людям зло.

– Да, правда, – сказала Люс, быстро поворачиваясь к Вере. – Я хочу причинять людям зло! Хочу и, возможно, стану причинять им зло.

Вера сидела неподвижно, не сводя с нее глаз.

– Разумеется. – Вера помрачнела. – Особенно если выйдешь замуж за человека вроде этого Макмилана и станешь жить его жизнью. Ты ведь на самом деле вовсе не злая, однако, возможно, станешь причинять людям зло.

Люс уставилась на нее.

– Это отвратительно! – сказала она наконец. – Отвратительно! Говорить так. Словно у меня нет никакого выбора. Словно я непременно должна буду всем делать гадости. Словно не имеет значения, чего я на самом деле хочу.

– Ну конечно же это имеет значение!

– Нет, не имеет. В том-то все и дело.

– Нет, имеет. И дело именно в этом. Ты всегда выбираешь сама. Ты сама решаешь, делать тебе выбор или нет.

Люс на минутку застыла, глядя на Веру во все глаза. От возбуждения щеки ее пылали, но брови уже не составляли одну сплошную черную линию над глазами; они взлетели вверх, точно в глубоком изумлении или испуге.

Потом она нерешительно двинулась прочь и вышла через открытую дверь в зеленый внутренний дворик.

Нежным было прикосновение редких капель дождя к ее разгоряченным щекам.

Капли, падая в круглый бассейн из серого камня, посреди которого был небольшой фонтан, рисовали на воде изящные пересекающиеся окружности, порождая непрекращающееся движение-дрожание расплывающихся кругов.

Стены дома и закрытые ставнями окна молчаливо со всех сторон смотрели в сад. Этот внутренний дворик был словно еще одной зеленой комнатой дома, закрытой, защищенной со всех сторон. Но только без крыши. И в этой комнате шел дождь.

Руки Люс стали мокрыми и холодными. Ее пробрала дрожь. Она повернулась и снова вошла в полутемную гостиную, где сидела Вера.

Остановилась перед ней в полосе падающего из открытой двери света и спросила тихо и хрипловато:

– Что за человек мой отец?

Вера ответила не сразу:

– А справедливо ли, что ты спрашиваешь это именно у меня? И что отвечаю именно я?.. Ну хорошо, предположим, справедливо. Но что я могу сказать тебе? Он, безусловно, сильная личность. Король. Настоящий король.

– Для меня это просто слово. Я даже не знаю толком, что оно означает.

– У нас есть старинная легенда… о королевском сыне, который ездил верхом на тигре… Ну, я хочу сказать, что твой отец силен духом, что он велик сердцем и душою. Но когда человек заперт внутри стен, которые сам постоянно, всю свою жизнь укрепляет и надстраивает, возможно, никакой душевной силы не хватит. Он не может выйти наружу.

Люс прошла на другой конец комнаты и подняла из-под стула детский чепчик, который от злости зашвырнула туда, потом выпрямилась и осталась стоять спиной к Вере, разглаживая крошечный кусочек вышитого полотна.

– И я тоже не могу, – проговорила она.

– О нет, нет, – энергично замотала головой Вера. – Ты вовсе не внутри возведенных им стен! И не он защищает тебя – это ты его защищаешь. Когда дует здешний ветер, он дует не на него, а на крышу и стены Столицы, построенной его предками как крепость, как защита от неведомого. А ты – частица этой крепости, этих стен, этого дома – часть его дома, часть Каса-Фалько. Такая же, как и его титул: сеньор, советник, хозяин, босс. Как и все его слуги, как его охрана, как все те, кому он может приказывать. Все это – частицы его дома, те самые стены, что укрывают его от ветра. Понимаешь, о чем я? Наверное, я говорю непонятно, а может, и глупо. Просто не знаю, как это выразить. Но самое важное, как по мне, вот что: твой отец – человек, которому судьбой предначертано было стать великим, но он совершил грубую ошибку: он ни разу не вышел из своей крепости наружу, под дождь. – Вера принялась сматывать только что спряденную нить в клубок, внимательно следя за ней в сумеречном свете гостиной. – И, боясь причинить боль и горе себе, он поступает неправильно с теми, кого любит больше всего. Но затем понимает это и все-таки сам же себе причиняет боль.

– Так он сам себе причиняет боль? – возмутилась Люс. – Не другим?

– О, это мы начинаем понимать в наших родителях позже всего. В самую последнюю очередь. И когда мы это поймем, они перестают быть нашими родителями и становятся просто людьми, такими же, как мы сами…

Люс снова уселась на плетеный диванчик, надела детский чепчик на коленку и стала осторожно двумя пальцами разглаживать его. Она довольно долго молчала, потом сказала:

– Хорошо, что вы оказались здесь, Вера.

Вера улыбнулась, продолжая сматывать нить.

– Давайте я вам помогу. – Люс опустилась на колени и стала направлять нить с веретена так, чтобы Вера могла смотать ее как можно ровнее. Потом вдруг у нее вырвалось: – Какие глупости я говорю! Вы, конечно же, хотите вернуться к своей семье, здесь для вас тюрьма.

– Очень приятная тюрьма! А семьи у меня нет. Но конечно же, я хочу вернуться. Я люблю приходить и уходить, когда захочу.

– Вы никогда не были замужем?

– Да вот все как-то времени не хватало… – безмятежно улыбаясь, ответила Вера.

– Времени не хватало? А нам его больше и тратить не на что!

– Неужели?

– Не выйдешь замуж – останешься старой девой. Так и будешь шить чепчики для чужих детишек. Да приказывать повару сварить рыбный суп. И будешь выслушивать чужие насмешки…

– А ты что, боишься чужих насмешек?

– Да. Очень. – Люс примолкла, распутывая зацепившуюся за выбоину на веретене нить. – Мне наплевать, когда смеются глупцы, – сказала она уже гораздо спокойнее. – Но неприятно, когда тебя все презирают. А в таком случае презрение будет заслуженным. По-моему, требуется немало мужества, чтобы стать настоящей женщиной; не меньше, чем для того, чтобы стать настоящим мужчиной. Мужество требуется и для настоящего брака, и для рождения детей, и для того, чтобы их вырастить.

Вера внимательно посмотрела на нее:

– Да. Это верно. Великое мужество. Однако же спрошу снова: неужели таков твой единственный выбор? Замужество и материнство или ничего?

– А разве что-то еще есть в этой жизни для женщины? Что-то действительно стоящее?

Вера чуть повернулась и посмотрела через открытую дверь в серый от дождя сад. И вздохнула – судорожно, глубоко, словно не сумев сдержаться.

– Я очень хотела ребенка, – сказала она. – Но, видишь ли, были и другие вещи… действительно стоящие. – Она слабо улыбнулась. – О да, это действительно серьезный выбор. Но не единственно возможный. Один из вариантов – стать хорошей матерью. Но, кроме него существует и еще множество различных вариантов. Человек может за свою жизнь успеть сделать не одно дело, а гораздо больше. Если проявит волю, если повезет… Мне не очень-то повезло, а может быть, я сама неправильно решила и сделала неверный выбор. Видишь ли, я не люблю компромиссов. Я отдала свое сердце мужчине, который… свое сердце отдал другой женщине. Это Саша… Александр Шульц, отец Льва. Но конечно, все это было давным-давно, до того, как вы родились. Итак, он женился, а я продолжала работать в той области, которая меня интересовала, причем интересовала всегда. Вот только мужчины, который бы меня заинтересовал так же, как Саша, что-то больше не встретилось. Но даже если бы я и вышла замуж, то неужели должна была бы просидеть в задней комнатке – с детьми или без детей – всю свою жизнь? Понимаешь, если мы так и будем сидеть в дальней комнатке и все остальное в мире оставлять на усмотрение мужчин, тогда они, разумеется, станут делать все, что угодно, и полностью заберут власть в свои руки. А с какой стати? Они ведь составляют только половину человеческой расы. Это несправедливо – оставлять им все интересные дела, которые нужно еще переделать. Несправедливо по отношению как к ним, так и к нам. А потом, – улыбка Веры стала шире, – хотя я очень люблю мужчин, но порой… они бывают удивительно глупыми! Они ведь до ушей напичканы разными теориями… Пойдут по одной прямой и не желают остановиться. Нет, это просто опасно – предоставлять мужчинам вершить все на свете. Кстати, вот одна из причин того, почему мне очень хочется вернуться домой. Хотя бы на время. Нужно узнать, какие там планы строят Илия со своими бесконечными теориями и мой дорогой Лев со своими высокими идеалами. Я давно опасаюсь, что они могут начать торопиться, изберут слишком прямой путь и в итоге заведут нас всех в ловушку. По-моему, ты должна понимать: самое опасное в мужчинах, самая их большая слабость – это тщеславие. Женщине всегда присущи центростремительные силы, она сама является центром в семье. А вот у мужчины нет ощущения центра, он подвержен центробежным влияниям. Ну и достигает того, к чему стремится, – там, вовне, жадно все хватая, складывая вокруг себя в кучи и утверждая: ах, какой я молодец, какой умный, какой храбрый! Это все я сделал, и я еще докажу, что я – это я! И, пытаясь доказать это, мужчина может испортить множество вещей. Вот это-то я и хотела сказать, когда ты спросила меня об отце. Если бы твой отец оставался только Луисом Фалько, этого было бы вполне достаточно. Но нет, он должен быть хозяином, боссом, советником, отцом народа и так далее. Какая жалость! И Лев тоже… Он ведь тоже страшно тщеславен; может быть, в этом они с твоим отцом даже похожи. Великое сердце, но совсем не представляющее, где золотая середина. О, как бы мне хотелось сейчас поговорить с ним – хотя бы минут десять – и убедиться… – Вера давно уже забыла о шелковой нити; она печально качала головой и смотрела на лежавший у нее на коленях клубок невидящими глазами.

– Ну так идите, – тихонько проговорила Люс.

Вера озадаченно посмотрела на нее.

– Возвращайтесь в Шанти. Прямо сегодня вечером. Я вас выпущу. А завтра скажу отцу, что отпустила вас. Я тоже могу кое-что сделать – не только сидеть здесь как последняя дура, вышивать, ругаться про себя и слушать этого осла Макмилана!

Гибкая, крепкая, решительная, Люс вскочила на ноги и теперь возвышалась над Верой, которая продолжала сидеть спокойно и словно бы уменьшилась в размерах.

– Я дала слово, Люс Марина.

– Какое это имеет значение?

– Если я сама не буду говорить правду, то нечего мне ее и искать, – тяжело уронила Вера.

Обе с застывшими лицами уставились друг на друга.

– У меня нет детей, – сказала Вера. – А у тебя, Люс, нет матери. Если я могу помочь тебе, девочка, то сделаю все, что в моих силах. Но только не таким способом. Я свое слово привыкла держать.

– А я никаких слов никому не даю, – заявила Люс.

Однако покорно наклонилась, отцепила запутавшуюся нить, и Вера смотала ее в клубок.

6

В дверь стучали кнутовищем. Слышались громкие мужские голоса; где-то возле Речной Фермы кто-то жалобно кричал или плакал. Жители деревни сбились в кучку, окутанные холодным, пахнущим гарью туманом; еще не рассвело, дома и лица были едва различимы в еще не растаявшей тьме. В хижинах плакали дети, испуганные тем, что их родителями овладело смущение и страх. Люди судорожно пытались зажечь лампу, отыскать одежду, успокоить детей. Охранники из Столицы, возбужденные своей властью вооруженных среди безоружных, одетых среди раздетых, настежь распахивали двери домов, врывались в их темное теплое нутро, выкрикивали приказания крестьянам, перекликались друг с другом, грубо отталкивали мужчин от женщин, разгоняя их в разные стороны. Возможно, командовавший охранниками офицер совершенно утратил над ними контроль, поскольку они, рассыпавшись меж домов в темноте, действовали как придется. Толпа на единственной улице деревни все росла, и лишь покорность и послушание жителей не давали возбуждению и дикости превратиться в настоящий праздник насилия. Шантийцы, конечно, тоже не молчали – они громко протестовали, возмущенно спорили, задавали вопросы, но это был исключительно словесный протест. Поскольку большинство считали, что их арестовали – а в Доме Собраний все единодушно решили не сопротивляться арестам, – то люди подчинялись приказам охранников быстро и с готовностью, если, конечно, могли понять эти бестолковые приказания: взрослые мужчины выходили на улицу, женщины и дети оставались в домах; так что ошалевший офицер с изумлением обнаружил, что пленники сами собираются возле него в кружок. Когда набралось около двадцати, офицер велел четырем охранникам, один из которых был вооружен мушкетом, увести первую группу. До этого они уже отправили две такие группы из другой деревни; и как раз сколачивали четвертую в Южной Деревне, когда появился Лев. Жена Лиона Роза прибежала в Шанти и, задыхаясь, совершенно измученная, забарабанила в дверь Шульцев с криком: «Охранники уводят мужчин! Они уводят всех наших мужчин!» Лев тут же бросился в деревню, предоставив Саше поднимать остальных жителей города. Когда он влетел на деревенскую улицу, запыхавшись после трехкилометровой пробежки, туман уже слегка начинал рассеиваться; фигуры крестьян и охранников на Южной дороге выглядели странно большими и неуклюжими в утренних сумерках. Лев напрямик, через поле, бросился к голове колонны и остановился перед тем, кто ее вел. Колонна была чрезвычайно неровной, кто-то шел бодро, кто-то отставал, и в целом это напоминало довольно беспорядочную толпу.

– Что здесь происходит?

– Собираем трудовой отряд. Вставай в строй вместе со всеми.

Лев знал этого охранника, высокого парня по имени Анхель; они примерно год проучились вместе в школе. Южный Ветер и другие девочки из Шанти тогда боялись Анхеля, потому что он вечно старался зажать их в углу и потискать.

– Вставай в строй, – повторил Анхель и, взмахнув мушкетом, приставил дуло к груди Льва. Он дышал почти так же тяжело, как и Лев; взгляд был совершенно безумный. Он как-то странно, с придыханием, рассмеялся, глядя, как мушкет, прижатый к груди Льва, ходит вверх-вниз. – Ты, парень, когда-нибудь слышал, как такая штука стреляет? Громко-громко, как плод дерева-кольца… – Он сильнее ткнул дулом ему в грудь, потом вдруг дернул ствол вверх и выстрелил в небеса.

Ошарашенный, оглушенный, Лев отшатнулся и изумленно уставился на него. Лицо Анхеля покрылось мертвенной бледностью; он с тупым видом постоял немного, потрясенный грохотом и сильной отдачей грубо сработанного ружья.

Деревенские жители в задних рядах, решив, что Лев убит, ринулись вперед; охранники, вопя и ругаясь, попытались их остановить; в воздух со скрипом и свистом взметнулись плетки, блестя в тумане отделанными металлом ручками.

– Со мной все в порядке! – крикнул Лев. Собственный голос отдавался у него в голове, казался слабым и каким-то далеким. – Со мной все в порядке! – повторил он как можно громче. Потом услышал, что Анхель тоже что-то кричит, увидел, как одного из крестьян хлестнули плеткой по лицу…

– Немедленно всем снова встать в строй!

Лев присоединился к крестьянам, которые сперва сбились в кучу, а потом, подчиняясь охранникам, выстроились по двое – по трое и двинулись дальше на юг.

– Почему мы идем на юг? Эта дорога ведет не в Столицу, так почему же мы идем по ней, а? – прерывающимся шепотом спросил один из соседей Льва, юноша лет восемнадцати.

– Они собирают трудовую армию, – пояснил Лев. – Для каких-то особых работ. Скольких они взяли? – Он все время тряс головой, стараясь избавиться от шума в ушах и дурноты.

– Всех мужчин в нашей долине. Почему мы должны туда идти?

– Чтобы привести назад тех, кого взяли первыми. Если мы воссоединимся с ними, то действовать сможем все вместе. Все будет хорошо, вот увидишь. Никто не ранен?

– Не знаю.

– Все будет хорошо. Крепись, – прошептал Лев, сам не отдавая себе отчета, и начал потихоньку пробираться в задние ряды, пока не очутился рядом с тем человеком, которого ударили плетью.

Тот шел, прикрыв рукой глаза; другой крестьянин поддерживал его за плечи, помогая идти; они были последними в колонне, едва видимой в стлавшемся по земле тумане; следом за ними шел охранник.

– Ты видеть можешь?

– Не знаю, – сказал раненый, прижимая руку к лицу.

Его седые волосы стояли дыбом, взлохмаченные и перепачканные кровью; он был в ночной рубахе и штанах, босой; его широкие обнаженные ступни выглядели странно детскими и беззащитными, когда шаркал и спотыкался о каждый камень и комок грязи.

– Убери-ка ты руку, Памплона, – встревоженно сказал ему сосед. – Мы хоть посмотрим, что у тебя там.

Охранник, шедший сзади, прикрикнул на них – то ли угрожал, то ли приказывал идти быстрее.

Памплона опустил руку. Оба его глаза были закрыты; один был невредим, второй залит кровью, струившейся из раны, пересекавшей глаз от края брови до переносицы.

– Больно очень, – пожаловался он. – Что это такое было? Я почему-то ничего не вижу. Наверное, что-то мне в глаз попало. Лион? Это ты? Я хочу домой.

Из деревень и с ферм, находившихся к югу и западу от Шанти, забрали больше сотни мужчин, чтобы начать работы в новых поместьях Южной долины. Отряд Льва достиг цели ближе к полудню, когда туман уже поднялся и плыл извивающимися полосами над Мельничной рекой. На Южной дороге кое-где были выставлены посты из охранников, которые должны были помешать возмутителям спокойствия присоединиться к отрядам, отправленным на принудительные работы. Прибывшим роздали орудия труда – мотыги, кирки, мачете – и, распределив на группы по четыре-пять человек, тут же заставили приступить к работе. Каждая из таких групп находилась под надзором охранника, вооруженного плеткой или мушкетом. Ни для работников, ни для тридцати человек охраны не было построено даже шалашей. Когда наступила ночь, они с трудом разожгли костры из мокрых сучьев и улеглись спать прямо на пропитанную водой землю. Еду им, правда, дали, но хлеб настолько размок, что превратился в глинистую кашу. Охранники, собравшись кучкой, что-то злобно ворчали. Жители деревень тоже не умолкали. Сперва ответственный за проведение всей операции офицер, капитан Эдем, пытался запретить разговоры, опасаясь, что шантийцы замышляют недоброе; затем, обнаружив, что одна группа спорит со второй, члены которой стояли за ночной побег, он оставил их в покое. У него не было ни малейшей возможности помешать шантийцам исчезнуть в ночи по одному – по двое; разумеется, он всюду расставил посты, охранники были вооружены мушкетами, однако во тьме ничего не видели, и в такой дождь не было никакой возможности развести костры поярче. И они не успели создать «огороженную территорию» для рабочих, как им было приказано. Крестьяне хорошо справились с тяжелой работой по расчистке участка, однако проявили поразительную тупость, когда от них потребовали построить хоть какую-нибудь ограду из срубленных ветвей, а охранники ни за что не согласились бы отложить оружие, чтобы выполнить подобную задачу.

Капитан Эдем велел своим людям сторожить в оба глаза; сам он в ту ночь вообще не ложился.

Утром все, и охранники, и крестьяне, как будто были на месте, хотя двигались еле-еле в промозглой туманной сырости, и потребовалось несколько часов, чтобы костры наконец разгорелись и был приготовлен жалкий завтрак. Затем снова были розданы орудия труда – мотыги с длинными ручками, мачете из дрянной стали, кирки и тому подобное. Их получили сто двадцать человек, а остальные тридцать взяли в руки свои плетки и мушкеты. Неужели крестьяне не понимают, что могут сделать, и притом без особого труда? Капитан Эдем был потрясен. Под его изумленным взглядом они цепочкой проследовали мимо кучи инструментов, в точности как и вчера, взяв что кому требовалось, и снова принялись расчищать склон прибрежного холма от кустарника и подлеска. Трудились они не жалея сил; они хорошо умели делать эту работу, не обращали особого внимания на окрики и команды охранников и сами разделились на группы, выполняя это тяжелейшее задание. Большинство охранников выглядели злыми, продрогшими и совершенно ненужными здесь; настроены они были мрачно, с тех пор как испытали неполное удовлетворение, поднимая крестьян среди ночи, отсеивая мужчин, но не получая никакого отпора.

Лишь ближе к полудню показалось наконец солнце, однако уже к середине дня облака вновь сгустились и стал накрапывать дождь. Капитан Эдем велел устроить перерыв на обед – еще одна пайка совершенно размокшего хлеба, – и, когда к нему подошел Лев, как раз наставлял двух охранников, которых намеревался отослать в Столицу за свежим запасом продовольствия и парусиной для палаток и матрасов.

– Одному из наших людей срочно нужен врач, а двое слишком стары для подобной работы. – Он указал на Памплону, который сидел, беседуя с Лионом, и на двух совершенно седых старцев; голова Памплоны была перевязана куском материи, оторванной от рубашки. – Этих троих необходимо отправить назад, в деревню.

Лев вел себя не как подчиненный с начальником, но очень вежливо и спокойно. Капитан смотрел на него оценивающе, однако без предубеждения. Анхель уже указал ему вчера на этого маленького курчавого парнишку, одного из вожаков Шанти-тауна; было совершенно очевидно, что крестьяне тоже в первую очередь смотрят на Льва – какие бы приказы им ни отдавали, как бы им ни угрожали, – ожидая, что именно скажет он. Получили ли они от него какие-то указания и как это могло произойти, капитан Эдем не знал, поскольку не заметил, чтобы Лев сам отдавал какие бы то ни было приказы; но если этот мальчишка все же является их лидером, то и капитану Эдему лучше иметь дело именно с ним. Более всего во всей этой ситуации капитана Эдема раздражало полное отсутствие какой бы то ни было структуры. Он отвечал здесь за все и тем не менее как бы не имел права распоряжаться свыше тех пределов, которые как работники-шантийцы, так и его собственные подчиненные установили для него. Охранники в лучшем случае выполняли его приказы, а теперь к тому же были глубоко разочарованы и считали, что их неправильно используют; ну а с шантийцами вообще ничего не разберешь. Поразмыслив так и сяк, Эдем пришел к выводу, что полагаться может только на свой мушкет; с другой стороны, еще девять человек из его отряда были вооружены такими же мушкетами.

Так что лучше было не выбирать – тридцать против ста двадцати или один против ста сорока девяти; самое разумное в данной ситуации, очевидно, – проявить должную твердость, но без особого нажима; и ни в коем случае не лезть напролом.

– Это всего лишь рубец от плетки, – тихо ответил он молодому человеку. – Разрешаю ему пару дней не работать и полежать. А старики вполне могут присматривать за готовящейся пищей; пусть высушат этот хлеб и поддерживают в кострах огонь. Уйти нельзя никому, пока вся работа не будет выполнена.

– Рана достаточно глубокая. Он потеряет глаз, если не позаботиться вовремя. И у него сильные боли. Его совершенно необходимо отправить домой.

Капитан размышлял.

– Ну хорошо, – сказал он наконец. – Если он не может работать, пусть идет домой. Но один.

– Это слишком далеко, чтобы он смог добраться в одиночку, без помощи.

– В таком случае он останется здесь.

– Нет, нужно его отнести на носилках. Для этого потребуются четверо.

Капитан Эдем только пожал плечами и отвернулся.

– Сеньор, мы решили не работать до тех пор, пока о Памплоне соответствующим образом не позаботятся.

Капитан снова повернулся к юноше лицом, однако нетерпения не проявил, лишь внимательно посмотрел на него:

– Вы решили?..

– Как только Памплону и этих стариков отправят домой, мы тут же снова приступим к работе.

– У меня приказ Совета, – сказал капитан, – а вы обязаны подчиняться моим приказам. Ты должен как следует объяснить это своим людям.

– Послушайте, – сказал Лев без особой теплоты, но и без малейшего раздражения, – мы пока решили продолжать эту работу, потому что она действительно необходима: наше сообщество нуждается в новых земледельческих территориях, а здесь очень хорошее место для деревни. Но ничьим приказам мы не подчиняемся. Мы подчинились вашему насилию, желая избежать увечья и смертей с обеих сторон. Но в данный момент жизнь этого человека, Памплоны, под угрозой, и если вы ничего не сделаете, чтобы спасти его, тогда это придется сделать нам. То же самое и по поводу двоих стариков; они не могут оставаться в дождь под открытым небом. У Старого Солнца артрит. Так что пока всех троих не отошлют домой, мы к работе приступить не сможем.

Круглое смуглое лицо капитана Эдема побледнело. Его босс, молодой Макмилан, велел ему: «Возьми пару сотен крестьян и заставь их расчищать участок на западном берегу Мельничной реки, ниже брода». И это был настоящий приказ, а дело предстояло нелегкое, однако вполне достойное настоящего мужчины и заслуживающее определенного вознаграждения. Но похоже, ответственность за порученное дело лежала на нем одном. Охранники едва подчинялись ему, а жителей Шанти-тауна вообще понять было невозможно. Сперва они были напуганы и невероятно покорны, теперь же пытались приказывать ему самому. Если они действительно не боятся его вооруженных людей, то какого черта теряют время на пустые разговоры? Если бы он сам был одним из них, то послал бы все это подальше и постарался раздобыть мачете! Их же вчетверо больше, и охранники успеют убить максимум человек десять, прежде чем их поднимут на вилы и отберут все мушкеты. Эдем воспринимал поведение шантийцев как совершенно бессмысленное и даже постыдное, недостойное мужчин. Да откуда тут, в этом диком краю, взяться самоуважению? Серая, дымящаяся от дождя и тумана река, заросшая спутанными травами болотистая долина, жидкая каша, которую полагается считать хлебом, ледяная спина, к которой прилип промокший насквозь мундир, надутые злобные физиономии охранников, спокойный голос этого странного мальчишки, который указывает ему, капитану Эдему, что нужно делать, – нет, это уж чересчур. Он передернул плечом, и мушкет оказался у него в руках.

– Послушай-ка, – сказал он. – Ты и все остальные немедленно приступите к работе. Немедленно. Иначе я прикажу тебя связать и отправить в Столицу, в тюрьму. Выбирай.

Он говорил негромко, но все остальные, и охранники, и крестьяне, тут же обратили на них внимание. Многие шантийцы встали, отошли от костров и собрались в кучки – все в черной болотной грязи, мокрые волосы прилипли ко лбам. Прошло несколько мгновений, наверное всего несколько секунд, не больше полминуты, но и этот срок показался ему очень долгим; в воцарившейся тишине слышался лишь стук дождя по сырой земле вокруг, по ветвям срубленных кустов на крутом берегу реки и по листьям хлопковых деревьев у самой воды – дробное, негромкое постукивание капель.

Глаза капитана Эдема, пытаясь охватить все разом – охранников, крестьян, груду рабочего инструмента, – встретились со взглядом Льва и замерли.

– Мы решили твердо, сеньор, – сказал юноша почти шепотом. – Что же теперь?

– Скажи им, чтоб начинали работу.

– Хорошо! – Лев обернулся. – Рольф, Ади, не могли бы вы быстренько сделать носилки? А потом вы двое и двое жителей Столицы понесете Памплону назад в Шанти. Томас и Солнце тоже пойдут с вами. Ну а все остальные пусть приступают к работе, хорошо? – И он следом за крестьянами направился к куче мотыг и мачете.

Шантийцы разобрали инструмент и неспешно двинулись вновь по склону холма, врубаясь в гущу травы и кустов, корчуя особенно упорные растения.

Капитан Эдем, ощущая под ложечкой холодок, повернулся к своим людям. Те двое, которым он прежде велел отправиться в Столицу, стояли ближе всего.

– Сперва вы будете сопровождать этих больных в деревню. А к вечеру вернетесь сюда и приведете с собой столько же здоровых. Понятно? – Он заметил Анхеля с мушкетом в руках; Анхель смотрел прямо на него. – Вы пойдете с ними, лейтенант, – сухо велел он.

Оба охранника с тупым видом отдали честь; Анхель продолжал смотреть на него откровенно нагло, насмешливо.

В тот вечер у костра, где готовилась пища, к капитану снова подошли Лев и трое других крестьян.

– Сеньор, – сказал старший из них, – мы решили, что будем работать здесь ровно одну неделю; это будет нашим вкладом в общее дело. Но и столичные жители тоже должны работать с нами вместе. Сами понимаете, куда это годится, когда двадцать или тридцать здоровых мужчин стоят рядом без дела, пока мы вкалываем.

– Отведите этих людей туда, где им полагается быть, Мартин! – обратился капитан к охраннику, стоявшему на посту.

Тот выдвинулся вперед, выразительно взявшись за ручку плетки; крестьяне переглянулись, пожали плечами и вернулись к своему костру. Самое главное, подумал капитан Эдем, не разговаривать с ними и не позволять им разговаривать с тобой. Спустилась ночь, черная, с проливным дождем. В Столице дождь никогда не лил с такой силой, да и вообще там были крыши. В темноте шум дождя был поистине ужасен, он, казалось, слышался отовсюду; на многие мили вокруг, по всему этому дикому краю лил проливной дождь. Костры плевались и гасли, утопая в этих потоках. Охранники, жалкими кучками сгрудившись под деревьями и уронив свои мушкеты прямо в хлюпающую грязь, ругались и дрожали от холода. А когда наступил рассвет, шантийцев рядом не оказалось; они растворились в ночи и в этом дожде. Не хватало также четырнадцати охранников.

С белым лицом, охрипший, побежденный, поверженный, ошеломленный, капитан Эдем собрал остатки своего продрогшего и до костей промокшего войска и отправился обратно в Столицу. Да, капитанского чина он, конечно, лишится; возможно, его даже высекут кнутом или подвергнут пытке в наказание за эту неудачу, но сейчас ему это было безразлично. Пусть они сделают с ним что угодно, только не отправляют в ссылку. Ну должны же они понять, что это не его вина! Никто, никто не смог бы справиться с подобным заданием! Ссылка была очень редким наказанием, только для самых отпетых преступников – предателей, убийц. Отправляли в ссылку следующим образом: сажали человека в лодку и отвозили далеко на побережье, высаживали там в диком краю, где не было ни души, и оставляли. Если бы сосланный осмелился когда-либо вернуться в Столицу, его подвергли бы пыткам, а потом расстреляли. Но никто ни разу из ссылки не вернулся. Они умирали в одиночестве, гибли в ужасной равнодушной пустоте и тишине. Капитан Эдем задохнулся, но продолжал шагать; глаза его неустанно смотрели вперед в надежде издали увидеть первые крыши домов Столицы.

В темноте и под проливным дождем шантийцы решили держаться Южной дороги – они бы тут же заблудились, если бы попытались группами разбрестись по окрестным холмам, чтобы сбить со следа преследователей. И дороги-то придерживаться оказалось достаточно трудно – собственно, это была даже не дорога, а широкая тропа, протоптанная рыбаками и накатанная телегами, груженными лесом. Идти приходилось очень медленно, буквально нащупывая путь, пока дождь не стал чуть слабее и не забрезжил рассвет. Большая часть шантийцев ушла из лагеря вскоре после полуночи, но к рассвету даже они преодолели чуть менее половины пути до дома. Несмотря на опасность погони, люди предпочитали оставаться на дороге, чтобы идти быстрее. Лев ушел с самой последней группой и сейчас тоже специально держался в хвосте, чтобы в случае чего громким криком предупредить остальных, и тогда те успели бы спрятаться в густом кустарнике. Особой нужды в этом, собственно, не было: не только Лев – все держали ушки на макушке и постоянно оглядывались; но для него это служило предлогом побыть в одиночестве. Ему не хотелось сейчас быть среди людей, с кем-то разговаривать. Хотелось одному встретить рассвет, когда восточный край неба засверкает над холмами влажным серебром. Лев хотел пройти этот путь наедине со своей победой.

Да, они победили. Его идеи оказались верны. Шантийцы взяли верх в этой битве, не применяя насилия. Ни одной смерти; одно ранение. «Рабы» освободились, никому не угрожая, не поднимая восстания, не размахивая мачете. А их «хозяева» бросились к своим Хозяевам – докладывать о провале, и, возможно, теперь у них будет время поудивляться этой неудаче и начать думать и видеть правду… И ведь вполне приличные люди – например, этот капитан, да и другие тоже… Когда они наконец хотя бы задумаются над тем, что такое истинная свобода, то и сами в итоге придут к ней. И тогда Столица присоединится к Шанти. А когда охранники перестанут служить им, и боссы непременно тоже откажутся от своей жалкой игры в правительство, от своих претензий на власть над другими людьми. Они тоже непременно придут к пониманию свободы – медленнее, чем рабочий люд, но тоже обязательно придут: для того чтобы стать действительно свободными, они должны сложить оружие, перестать от кого-то обороняться, выйти из-за своих крепостных стен, стать равными среди равных, стать братьями других людей. И тогда солнце свободы взойдет над миром Людей – жителей планеты Виктория – вспыхнет, как сейчас, ясным серебристым светом из-под тяжелой массы облаков. В лучах восходящего солнца каждая тень черной отчетливой полосой ложилась поперек узкой дороги и каждая лужица, оставленная вчерашним ливнем, сверкала, точно веселая улыбка ребенка.

И ведь именно я, думал Лев с восторгом, именно я говорил от их имени, именно ко мне они обратили свои взоры, и я не дал им испытать разочарование. Мы оказались стойкими! О господи, когда он выстрелил из своего ружья в воздух, я ведь решил сперва, что он меня убил, а потом – что оглох! Но вчера при разговоре с этим капитаном мне даже в голову ни разу не пришло: «А что, если он выстрелит?» – потому что я знал: он никогда не сможет поднять ружье и выстрелить в меня, и он понимал это, и ружье для него было совершенно бесполезным… Если тебе что-то непременно нужно, то это всегда возможно. Можно выстоять. Мне выстоять удалось, нам всем удалось. О господи, как я их всех люблю, всех, всех! Я и не знал, понятия не имел, что можно быть таким счастливым!

Он спешил в светлеющем воздухе утра к своему дому, а пролившийся ночью дождь под его босыми ногами взлетал ледяными брызгами, словно короткий холодный смешок.

7

– Нам нужно больше заложников, особенно хорошо бы захватить вожаков, их лидеров. Надо разозлить их, вызвать на бой, но только не испугать, иначе они будут бояться действовать, понимаешь? Их сила именно в пассивности и в разговорах, разговорах, разговорах. Мы хотим, чтобы они нанесли ответный удар, если их лидеры окажутся у нас в руках, и тогда попытка открытого неповиновения с их стороны потерпит полный крах, а сами они будут деморализованы настолько, что можно будет делать с ними что угодно. Ты должен попытаться непременно захватить этого мальчишку – как там его? – Шульца. И еще этого Илию. И вообще всех, кто особенно любит митинговать. А ты уверен, что твои люди остановятся, если ты скажешь им «Стоп!»?

Люс не расслышала ответа Эрмана Макмилана. Ей почудилось вместо слов какое-то монотонное злобное ворчание – ему явно не нравилось, что его поучают, да еще спрашивают, понял ли он.

– Итак, постарайся взять этого Льва Шульца. Его дед считается у них одним из великих вождей. Мы можем пригрозить смертной казнью. И даже действительно казнить, если возникнет необходимость. Но лучше бы она не возникла. Если их слишком сильно напугать, они снова ухватятся за свои теории, причем намертво – ничего другого-то у них и нет. А нам нужно – но это потребует от нас терпения и сдержанности, – чтобы они предали собственные идеалы, утратили веру в своих лидеров, в их аргументы, в их мирные теории.

Люс притаилась у стены дома, под окном отцовского кабинета. Окно было настежь открыто; стояло полное безветрие, воздух был пропитан дождем. Несколько минут назад Эрман Макмилан с топотом ворвался в их дом. Он принес тревожные новости, и вскоре она услышала его гневные обвиняющие выкрики:

– …с самого начала надо было использовать только моих людей! Я же говорил вам!

Ей очень хотелось узнать, что случилось, и было интересно послушать, как это Эрман осмеливается говорить с ее отцом подобным тоном. Однако бешеная тирада Эрмана оказалась краткой. К тому времени как она, выбежав из дому, спряталась под окном отцовского кабинета и стала подслушивать, Фалько уже полностью взял себя в руки, и теперь Эрман только злобно ворчал себе под нос: «Да-да, конечно». Так ему и надо, этому горластому Макмилану! Получил урок? Понял, кто командует в Каса-Фалько и в Столице? Однако сейчас приказания ее отца…

Люс схватилась руками за щеки, мокрые от мелкого дождя, и тут же быстро отряхнула руки, словно коснулась чего-то покрытого слизью. Ее серебряные браслеты звякнули, и она застыла, как шишечник, плотно прижавшись к стене дома, чтобы Эрман или отец, выглянув наружу, не заметили ее. Один раз, говоря что-то, Фалько подошел к окну и оперся руками о подоконник; его голос звучал прямо у Люс над головой, ей казалось, что она даже чувствует тепло его тела, так близко он был. Она испытывала огромное желание выскочить и громко крикнуть: «Бу-у!» – и в то же время судорожно подыскивала предлоги, извинения, объяснения… «Я искала наперсток… я его где-то тут обронила…» Ей хотелось громко рассмеяться, и в то же время слезы закипали у нее на глазах и комок стоял в горле, в такой растерянности она была от того, что слышала. Неужели это ее отец? Ее отец говорит такие ужасные вещи? Вера сказала тогда, что у него великая душа. Неужели человек с великой душой станет вести разговоры о том, как обмануть людей, испугать их, убить? Как их использовать?

Вот именно это он и делает с Эрманом Макмиланом, подумала Люс. Использует его.

А почему бы, собственно, и нет? На что еще годится Эрман Макмилан?

А на что годится она сама? На то, чтобы ее использовать. И отец ее тоже использовал – во имя собственного тщеславия, собственного комфорта, как используют любимого ручного зверька. Всю жизнь он использовал ее и теперь использует – для того, чтобы Эрман Макмилан оставался ручным. Вчера вечером он приказал ей развлекать Эрмана любезными разговорами, если тому захочется поговорить с ней. Эрман, без сомнения, нажаловался – ведь она тогда от него просто сбежала. Здоровенный, жалобно ноющий бык. Да оба они быки, все они такие! С широкой грудью, с вечной похвальбой, с желанием приказывать другим и мошенническими планами.

Люс больше уже не слушала этих двоих. Она отступила от стены и стояла выпрямившись, словно ей было безразлично, увидит ее кто-нибудь или нет. Потом обошла дом кругом и через черный ход, через мирные грязные кухни и кладовые, где царила сиеста, направилась прямо в комнату Веры Адельсон.

Вера тоже прилегла отдохнуть: вид у нее был заспанный.

– Я подслушала разговор моего отца с Эрманом Макмиланом, – заявила Люс, остановившись посреди комнаты, а Вера сидела на кровати и изумленно смотрела на нее. – Они планируют налет на Шанти. Хотят захватить Льва и других ваших лидеров, посадить их в тюрьму и попробовать этим разозлить шантийцев, заставить их драться, одолеть их силой и оружием и в качестве наказания отослать большую часть мужчин на принудительные работы в новые поместья. Они уже некоторых туда отправили, но только все убежали, а может, это охранники убежали – я не очень ясно расслышала. Так что теперь Макмилан берет «свою маленькую армию» и направляется туда, а мой отец внушает ему, что нужно заставить жителей Шанти ответить ударом на удар – тогда они предадут свои идеалы и можно будет использовать их как угодно.

Вера по-прежнему сидела молча и смотрела на Люс во все глаза.

– Вы ведь понимаете, что он имел в виду? Ну, во всяком случае, Эрман-то понимал его отлично! Ведь в случае победы людям Эрмана достанутся ваши женщины. – Голос Люс звучал холодно, хотя говорила она очень быстро. – Вы должны пойти и предупредить их.

Вера так ничего и не сказала в ответ. Она как-то отрешенно посмотрела на свои босые ступни – не то еще в тумане сна, не то соображая что-то с такой же лихорадочной скоростью, с какой Люс говорила.

– Неужели вы даже теперь отказываетесь пойти? Неужели ваше слово все еще держит вас? После такого?

– Да, держит, – слабым голосом, словно в забытьи, сказала Вера. Потом прибавила более твердо: – Да.

– В таком случае пойду я.

– Куда ты пойдешь?

Она все прекрасно поняла и спросила, только чтобы выиграть время.

– Предупредить их, – сказала Люс.

– Когда планируется налет?

– Завтра ночью, по-моему. Ночью – это я слышала, но вот не совсем поняла, какой именно.

Обе молчали. Потом Люс снова заговорила:

– Возможно, даже сегодня ночью. Они еще сказали: «Лучше застать их прямо в постелях».

Это сказал ее отец, а Эрман Макмилан в ответ рассмеялся.

– А если ты пойдешь, то… как ты поступишь?

Вера все еще говорила как бы во сне – очень тихо, часто делая паузы.

– Я все расскажу им и сразу вернусь назад.

– Сюда?

– Никто ничего не узнает. Я оставлю записку, что пошла к Эве. Впрочем, это не важно. А если я все расскажу жителям города – что они будут делать?

– Не знаю.

– Но им ведь поможет, если они будут знать о налете заранее и успеют как-то подготовиться? Вы же говорили мне, как четко вам приходится все планировать, чтобы…

– Да. Это им поможет. Но…

– Тогда я пойду. Сейчас же.

– Люс, послушай. Подумай, что ты делаешь. Разве ты можешь уйти из Столицы среди бела дня, чтобы никто не заметил? Да и сможешь ли ты вернуться назад? Подумай…

– Мне все равно, смогу ли я вернуться назад. Этот дом переполнен ложью, – быстро и холодно ответила девушка и ушла.

Уйти было легко. Трудно оказалось заставить себя идти дальше.

Легко было взять старую черную шаль, висевшую у двери, завернуться в нее, как в плащ, спрятав лицо, и выскользнуть через черный ход, а потом по боковой улочке быстро отбежать подальше, притворившись служанкой, которая торопится домой. Легко было оставить позади Каса-Фалько, оставить позади Столицу – это даже возбуждало. Она не боялась того, что ее могут остановить. Если ее остановят, нужно лишь сказать: «Я дочь советника Фалько!» – и больше у нее не осмелятся спросить ни слова. Но никто ее не остановил. И она была совершенно уверена, что никто ее не узнал; она пробиралась боковыми улочками и переулками, самым коротким путем, ведущим из Столицы мимо школы. Она была с головой укутана в большую черную шаль, а морской ветер с дождем, который готов был, казалось, унести ее, дул в глаза и всем тем, кто попадался ей навстречу. Уже через несколько минут она очутилась на окраине Столицы, пробежала задами принадлежащего Макмиланам огромного склада пиломатериалов, мимо штабелей бревен и досок; потом поднялась на окружавшие Столицу холмы и вышла на дорогу, ведущую в Шанти-таун.

Вот тут-то и начались первые трудности. По этой дороге она ходила лишь однажды, с группой своих приятелей и в сопровождении множества тетушек, дуэний и охранников, на Праздник Танца в Доме Собраний. Это было летом, они всю дорогу болтали и смеялись, тетушка Эвы Катерина ехала на велорикше, у коляски отвалилось колесо, и тетушка шлепнулась прямо в пыль, а потом весь день у нее на заднице, обтянутой черным платьем, красовалось огромное белое пятно, так что во время выступления танцоров Люс и ее подружки все время хихикали и никак не могли остановиться… Но тогда они в сам Шанти-таун не зашли. На что он, интересно, похож? Какие у них там порядки? Кого ей следует спросить? И что она им вообще скажет? Что, интересно, они ответят ей? Да и пустят ли ее в дом, если она явилась из Столицы? Не будут ли пялить на нее глаза, насмехаться, дразнить? Нет, они вроде бы никому зла не причиняют. Но возможно, они просто не станут с ней разговаривать. Теперь она наконец ощутила, какой холодный ветер дует ей в спину. Дождь насквозь промочил и шаль, и платье у нее на спине, а подол юбки был не только мокрым, но и тяжелым от прилипшей грязи. Вдоль дороги тянулись пустые, серые, осенние поля. Когда она оглянулась, позади ничего уже не было видно, кроме Памятника – бледной унылой спицы, бессмысленно указывающей в небеса. Весь знакомый ей мир теперь лежал где-то там, за этой отметиной. Слева порой поблескивала серая река; дождь и ветер морщили ее поверхность широкими полосами.

Она скажет, что хотела, первому же встречному и тут же повернет обратно, а они пусть делают с этим, что хотят. Она будет дома самое большее через час, задолго до ужина.

Люс увидела слева от дороги среди садовых деревьев маленький крестьянский домик, какую-то женщину во дворе и несколько убавила скорость. Вот сейчас она свернет к дому, все расскажет этой женщине, и та уж сама передаст новости жителям Шанти-тауна, а она, Люс, сможет прямо отсюда вернуться домой. Люс колебалась. Потом все-таки двинулась к ферме, но вдруг остановилась, развернулась и бегом припустила прямо по мокрой траве на дорогу. «Я все-таки дойду куда надо, все сделаю сама и тогда вернусь, – шептала она. – Ну давай же, давай, иди скорее – и домой!» Она пошла еще быстрее, она почти бежала. Щеки ее пылали, она задыхалась. Она уже многие месяцы, несколько лет не ходила так далеко и так быстро. Нет, нельзя появляться среди незнакомых людей в таком виде – красной, запыхавшейся. Она заставила себя умерить шаг, идти спокойно, выпрямившись. Во рту и в горле пересохло. Ей хотелось напиться дождевой воды, слизывая ее прямо с листьев – свернуть язык трубочкой и втягивать холодные капли влаги, что висели на каждой травинке. Но это было бы слишком по-детски. Да, дорога оказалась куда длиннее, чем она воображала. А действительно ли этот путь ведет в Шанти-таун? Вдруг она что-то перепутала и попала на одну из тех дорог, по которым лесорубы привозят в Столицу лес? Или на какую-нибудь тропу, не имеющую конца и ведущую прямо в дикие края?

Эти слова – дикие края – окатили ее холодной волной ужаса, и она застыла, словно споткнувшись.

Она оглянулась, надеясь увидеть позади Столицу – дорогую, низенькую, теплую, забитую народом, прекрасную Столицу, всю состоящую из стен, крыш и улиц, из лиц и голосов, свой дом, свой родной дом, свою жизнь, но позади ничего не было, теперь даже Памятник скрылся за пологим холмом, исчез из виду. Поля и холмы вокруг были безлюдны. Сильный теплый ветер дул со стороны пустынного моря.

Здесь же нечего бояться, уверяла себя Люс. Ну почему ты такая трусиха? Ты никак не можешь заблудиться, ведь ты идешь по дороге, а если эта дорога ведет не в Шанти, тебе нужно будет всего лишь повернуть назад, и ты так или иначе попадешь домой. Тебе не придется карабкаться по скалам, так что на горного скорпиона ты не наткнешься; тебе не придется идти через лес, так что ты не уколешься о ядовитую розу – чего же ты боишься? Здесь ничто тебе не угрожает. Здесь, на дороге, ты в полной безопасности.

Однако она шла, по-прежнему цепенея от ужаса, вглядываясь в каждый камень и кустик, в каждую купу деревьев, пока наконец, поднявшись на каменистый холм, не разглядела впереди крытые красными пальмовыми листьями крыши домов и не почувствовала в воздухе запах очага. Перед ней был Шанти-таун. Лицо ее тут же исполнилось решимости, спина гордо выпрямилась, но в шаль она куталась по-прежнему плотно.

Домишки были разбросаны среди деревьев и огородов. Домов было довольно много, однако они стояли как-то чересчур свободно, не имели вокруг ни стен, ни заборов и казались незащищенными, в отличие от столичных. Под проливным дождем вид у них был какой-то жалкий. Никого из людей поблизости не было видно. Люс медленно прошла по извилистой улочке, пытаясь решить, что лучше – окликнуть вон того мужчину или постучать в эту дверь?

Как бы ниоткуда вдруг появился какой-то малыш и уставился на нее. Кожа у него была светлой, но ноги вымазаны в коричневой грязи до колен, а руки – до локтей, да и весь он был заляпан той же коричневой грязью, так что казался пестрым или пегим. Его жалкая одежонка тоже была покрыта самыми различными грязными пятнами весьма занятной расцветки.

– Привет, – сказал он, немного помолчав. – Ты кто?

– Люс Марина. А ты кто?

– Мариус, – сказал он и начал бочком отодвигаться от нее.

– А ты не знаешь, где… где живет Лев Шульц?

Ей не хотелось спрашивать про Льва, она бы предпочла скорее встретиться с незнакомым человеком; однако не сумела припомнить больше ни одного имени. Вера рассказывала ей о многих, да и отец не раз упоминал имена их вожаков, но сейчас она ничего не могла вспомнить.

– Какой это Лев? – спросил Мариус и почесал за ухом, добавив туда изрядное количество грязи.

Она знала, что жители Шанти-тауна почти никогда не называют друг друга по фамилиям – только в Столице.

– Ну, он такой молодой и… он… – Она не знала, кем считается здесь Лев. Вожаком? Капитаном? Боссом?

– Сашин дом вон там, – сказал ей пятнистый мальчик, указывая пальцем в конец грязной, заросшей травой улочки, и на этот раз так ловко скользнул куда-то в сторону, что, казалось, растворился в тумане и дожде.

Люс, сжав зубы, пошла к указанному ей дому. Бояться здесь нечего. Это всего-навсего маленькая грязная улочка, уверяла она себя. Дети все как один перепачканы грязью, а взрослые кажутся самыми обыкновенными крестьянами. Она только сообщит новости первому, кто откроет дверь, и все будет кончено. И тогда она сможет вернуться домой, в высокие чистые комнаты Каса-Фалько.

Она постучала. Дверь открыл Лев.

Она сразу узнала его, хотя не видела года два. Он был полуодет, волосы всклокочены – видимо, спал и она разбудила его. Он смотрел на нее, сияя глупейшей детской улыбкой и еще не совсем проснувшись.

– Ага, сейчас, – сказал он. – А где Андре?

– Я Люс Марина Фалько. Из Столицы.

Его сияющий взгляд стал более сосредоточенным: он наконец начал просыпаться.

– Люс Марина Фалько? – переспросил он. Его смуглое тонкое лицо вспыхнуло и ожило; он посмотрел на нее, потом куда-то мимо нее, ища ее спутников, снова на нее. В его глазах мелькали самые различные чувства – тревога, настороженность, восторг, недоверие. – Так ты здесь… с…

– Я пришла одна. Я должна… Я должна кое-что рассказать тебе…

– О Вере? – Улыбка с его взволнованного лица тут же исчезла. Теперь он был точно натянутая стрела.

– С Верой все в порядке. И со всеми остальными тоже. Но мои новости касаются тебя и вашего города. Что-то случилось вчера ночью… я не знаю что… а ты знаешь?..

Он кивнул, внимательно на нее глядя.

– Они очень разозлились и намерены явиться сюда – завтра ночью, по-моему. Это люди, которых специально натаскивал молодой Макмилан. Это бандиты, и они хотят арестовать тебя и других ваших лидеров, а потом… разозлить всех шантийцев настолько, чтобы они ответили ударом на удар, и тогда шайка Макмилана легко одержит победу, а потом заставит мужчин работать на своих латифундиях в качестве наказания за неповиновение. Они придут, когда стемнеет; я думаю, скорее всего, завтра. Впрочем, я не уверена. У Макмилана человек сорок этих бандитов, и все они вооружены мушкетами.

Лев по-прежнему внимательно смотрел на нее. Но ничего не говорил. И лишь некоторое время спустя в этом его молчании Люс услышала тот вопрос, на который сама так и не ответила.

И этот его незаданный вопрос настолько застал ее врасплох, она была настолько не готова хоть что-то сказать на сей счет, что тоже застыла, уставившись на него и мучительно краснея от растерянности и страха, но больше не могла выдавить ни слова.

– Кто послал тебя, Люс? – мягко спросил в конце концов Лев.

Совершенно естественно, что он сказал именно так: он и должен думать, что она, скорее всего, лжет или это Фалько использует ее для какого-нибудь своего мошенничества. Совершенно естественно предположить, что она служит своему отцу; вряд ли Льву могло бы прийти в голову, что она своего отца предает. Люс смогла лишь покачать головой. Руки и ноги у нее дрожали, перед глазами мелькали вспышки света; она чувствовала, что сейчас упадет в обморок.

– Мне пора возвращаться, – сказала она, но с места не двинулась: ноги ее не слушались.

– Тебе плохо? Да входи же, присядь. Ну хоть на минутку.

– У меня голова очень кружится, – сказала она тоненьким жалобным голосом. Ей даже стало стыдно за себя.

Лев провел ее в дом, и она уселась на плетеный стул возле стола в темной, с низким потолком комнате. Потом раскрутила шаль на голове – стало полегче и не так жарко; щеки перестали гореть, и пятна света уже не вспыхивали перед глазами. Она постепенно приходила в себя. Лев стоял рядом, у стола, и не шевелился. Он был босиком, в одних штанах; она не могла поднять на него глаза, однако не ощущала ни малейшей угрозы ни в его напряженной позе, ни в его молчании. И никакого гнева или презрения она тоже с его стороны не ощущала.

– Я очень спешила, – пояснила она. – Я хотела побыстрее вернуться назад, а идти пришлось долго, вот у меня голова и закружилась.

Вскоре она взяла себя в руки и обнаружила, что под волнением и страхом где-то в глубине ее души есть местечко, тихий уголок, и там ее внутреннее «я» может свернуться клубочком и подумать. Она помолчала, подумала и наконец снова заговорила:

– Вера все это время жила у нас, в Каса-Фалько. Ты об этом знал? Мы с ней виделись каждый день. И много разговаривали. Я рассказала ей о том, что слышала и что происходит вокруг. Она рассказывала… обо всем… Я пыталась уговорить ее вернуться сюда. Предупредить вас. Она не согласилась – сказала, что дала слово не совершать побега и должна свое слово сдержать. Так что пришла я. Я подслушала их разговор – Эрмана Макмилана и моего отца. Да, я подслушивала! Я стояла прямо под окном специально, чтобы подслушивать! Их речи привели меня в ярость. Просто тошно было слушать. И когда Вера наотрез отказалась пойти, я пошла сама. Ты знаешь об этих новых охранниках, о гвардии Макмилана?

Лев покачал головой, внимательно и напряженно глядя на нее.

– Я ничего не выдумываю, – холодно сказала она. – Никто меня не использует. Никто, кроме Веры, даже не знает, что я ушла из дому. Я пришла как раз потому… Мне осточертело, что мной все время пользуются! И мне отвратительна эта постоянная ложь! И меня тошнит от ничегонеделания. Можешь мне не верить. Мне это безразлично.

Лев снова покачал головой и захлопал глазами, словно в лицо ему вдруг ударило солнце.

– Нет, я не… Но рассказывай немножко помедленнее, ладно?

– Времени нет. Я должна вернуться, прежде чем кто-нибудь заметит. Ну ладно. Мой отец велел молодому Макмилану подготовить специальный отряд, состоящий из сыновей боссов. Этот отряд они хотят использовать против вашего народа. Уже недели две они только об этом и говорят. Они намерены явиться сюда, потому что что-то у них там случилось – не знаю уж, что именно, – в Южной долине, и схватить тебя и других ваших лидеров, чтобы заставить жителей Шанти ответить насилием на насилие, предать идеалы мирного сосуществования или – как вы это называете? – ненасилия. И когда вы вступите с гвардией Макмилана в бой, то непременно проиграете, потому что у них бойцы куда лучше обучены, и вооружены к тому же. Ты знаешь Эрмана Макмилана?

– Чисто внешне, по-моему, – сказал Лев.

Сам он настолько сильно отличался от того человека, чье имя Люс только что произнесла и чье лицо все время мерещилось ей – прекрасное лицо, и мускулистое тело, и широкая грудь, и длинные ноги, и сильные руки, и тяжелый мундир, и заправленные в высокие ботинки штаны, и широкий ремень, и плащ, и ружье, и плетка, и нож… А этот стоял перед ней босой, и она видела, как под его смуглой гладкой кожей проступают ребра и кости грудины.

– Я ненавижу Эрмана Макмилана, – проговорила Люс гораздо медленнее, чем прежде, словно сейчас она разговаривала со Львом из того маленького прохладного спокойного местечка внутри нее, где можно было подумать. – У него душа не больше ногтя. А тебе, по-моему, следует его опасаться. Я вот его просто боюсь. Ему нравится причинять людям боль. И не пытайся с ним разговаривать, как это у вас тут принято: он слушать не станет. Для него в мире существует только он сам. Таких людей можно только бить. Или бежать от них прочь. Я, например, убежала… Ты мне веришь? – Теперь она уже могла наконец это спросить.

Лев кивнул.

Она посмотрела на его руки, крепко сжимавшие деревянную спинку стула; руки у него под смуглой кожей словно состояли из одних только нервов и костей; они были сильные и одновременно хрупкие.

– Хорошо. Тогда я должна идти, – сказала она и встала.

– Погоди. Ты должна рассказать это остальным.

– Я не могу. Ты сам им расскажешь.

– Но ты же сказала, что убежала от Макмилана. Неужели теперь ты к нему возвращаешься?

– Нет! Я возвращаюсь к своему отцу… к себе домой!

Однако Лев сказал правду: это было одно и то же.

– Я пришла предупредить тебя, – холодно сказала она. – Макмилан собирается подло вас обмануть и вполне заслуживает, чтобы его самого провели. Вот и все.

Но это было далеко не все.

Она выглянула в раскрытую дверь и увидела переулок, по которому ей придется идти, за ним улицу, потом представила себе обратный путь, Столицу, ее улицы, свой дом, своего отца…

– Я ничего не понимаю, – сказала она. И снова вдруг села: ее опять всю затрясло, хотя теперь уже не от страха – скорее от гнева. – Я не думала об этом… Вера говорила…

– Что же она сказала?

– Она сказала, чтобы я прежде всего остановилась и подумала.

– А она…

– Погоди. Я должна подумать. Тогда я не подумала, так что должна сделать это хотя бы теперь.

Несколько минут Люс сидела неподвижно, стиснув руки на коленях.

– Ну хорошо, – сказала она наконец. – Это война, говорила Вера. И видимо… я предала отца и его союзников. Вера – заложница в Столице. Раз так, я должна стать заложницей в Шанти-тауне. Если она не имеет права уходить и приходить, когда захочет, то и я не имею. Я должна через это пройти… – Воздух вдруг застрял у нее в горле, и голос в конце фразы сорвался.

– Мы не берем заложников и никого не сажаем в тюрьму, Люс…

– Я и не говорила, что вы это сделаете. Я сказала, что должна остаться здесь. Я решила остаться здесь. Ты мне позволишь?

Лев умчался куда-то вглубь комнаты, машинально нагибаясь, когда на пути его попадалась очередная низкая балка. На ходу он надел рубашку, которая сохла на стуле перед очагом; потом исчез в дальней комнате и появился оттуда с ботинками в руках. Потом сел на стул возле стола и стал обуваться.

– Смотри сама, – сказал он, топая ногой, чтобы ботинок наделся скорее. – Ты, разумеется, можешь остаться здесь. Любой человек может здесь остаться. Мы никого не прогоняем и никого насильно здесь не удерживаем. – Он выпрямился и смотрел прямо на нее. – Но что подумает твой отец? Даже если он поверит, что ты осталась здесь по собственному выбору…

– Он ни за что этого не позволит. И непременно явится, чтобы забрать меня.

– Силой?

– Да, силой. И конечно же, вместе с Макмиланом и его «маленькой армией».

– В таком случае ты сама окажешься тем предлогом для применения насилия, который им так нужен. Ты должна вернуться домой, Люс.

– Ради вас? – спросила она, вернее, подумала вслух, представляя в том числе и неизбежные последствия совершенного ею поступка, но Лев вдруг застыл с ботинком в руке – грязным, разбитым, самым обыкновенным, как она уже заметила раньше.

– Да, – подтвердил он. – Ради нас. Ты же пришла сюда ради нас? А теперь ради нас ступай обратно. Но если они обнаружат, что ты была здесь… – Он не договорил. – Нет. Ты не можешь вернуться туда. Ты обязательно запутаешься во лжи – или своей собственной, или их. Ты ведь пришла именно сюда. Из-за Веры, из-за нас. Ты – с нами!

– Нет, я не с вами! – сердито сказала Люс; но свет и тепло, исходившие от лица Льва, смутили ее душу. Он говорил так просто, так уверенно! Теперь вот он улыбался.

– Люс, – сказал он, – помнишь, когда мы учились в школе, ты всегда была… мне всегда хотелось поговорить с тобой, но у меня не хватало смелости… И все-таки мы однажды поговорили по-настоящему – солнце садилось, помнишь, и ты еще спросила, почему я не хочу драться с Анхелем и его дружками. Ты всегда была не похожа на других столичных девчонок, ты как-то не подходила к их компании, словно вообще была не из их числа. Ты наша. Тебе тоже больше всего важна истина. А помнишь, как ты однажды разозлилась на учителя, когда он сказал, что шишечники якобы не впадают в зимнюю спячку, а Тиммо попытался его переубедить и рассказал, как отыскал зимой целую пещеру с шишечниками в спячке, и тогда учитель хотел выпороть Тиммо плеткой за то, что он «перечит учителю», помнишь?

– Я тогда пообещала, что все расскажу отцу, – тихо проговорила Люс. Она очень побледнела.

– Да, ты встала и на весь класс заявила, что учитель сам ничего об этом не знает, а Тиммо собирается выпороть только потому, что тот доказал свою правоту – тебе было всего четырнадцать, не больше. Люс, послушай, пойдем сейчас со мной, а? Пойдем к Илии, и ты сможешь рассказать всем то, что рассказала мне, и тогда мы сможем решить, как нам быть дальше. Домой тебе сейчас нельзя – там тебя накажут, опозорят! Послушай, ты можешь пожить пока у Южного Ветра – она живет за городом, там спокойнее. А сейчас, пожалуйста, пойдем со мной! Нам нельзя терять время.

Он протянул к ней руку через стол – тонкую, теплую, полную жизни; она взяла ее, посмотрела ему в лицо и вдруг расплакалась.

– Я не знаю, что мне делать, – сказала она с отчаянием; слезы текли у нее по щекам. – Ты надел только один ботинок, Лев.

8

Времени оставалось мало. Нужно было побыстрее собрать всех членов общины, чтобы в полной готовности, плечом к плечу встретить опасность. Спешка оказалась даже на пользу – без всякого нажима робкие и нерешительные могли бы отсеяться; однако под угрозой возможного налета всем хотелось держаться центральной, самой сильной группы.

И такой сильный центр действительно был, он сам, Лев, был в нем вместе с Андре, Южным Ветром, Мартином, Италией, Сантой и другими молодыми и решительными шантийцами. Вот Веры с ними, к сожалению, не было, и все-таки она вдохновляла все принимаемые ими решения, они постоянно ощущали ее неколебимую твердость и будто слышали ее тихий голос. Илия остался в стороне, как и Сокровище, и еще несколько человек – главным образом люди старшего поколения, – потому что таковы были их взгляды. Илия никогда не был особенно горячим сторонником переселения на новое место; он и теперь продолжал спорить и уверял, что они зашли слишком далеко и девушку немедленно следует отослать назад, к отцу, причем в сопровождении целой делегации, которая «села бы за стол переговоров с членами Совета». Он считал, что стоит как следует поговорить с представителями Столицы – и сразу исчезнет проблема недоверия и неповиновения…

– Вооруженные люди не садятся за стол переговоров, Илия, – устало заметил старый Лион.

И большинство шантийцев примкнули не к Илии, а к «Вериным ребятам», к молодежи. Лев чувствовал силу своих друзей и всего города, выразившуюся в полной поддержке их решения. Ему казалось, будто он, оставаясь самим собой, невероятно, беспредельно расширился, его «я» слилось с тысячью других «я» и обрело такую свободу, какой ни один человек в одиночку обрести никогда не смог бы.

Вряд ли стоило специально совещаться, объяснять людям, что и как нужно делать, чтобы противопоставить мощное пассивное сопротивление Шанти вооруженному насилию Столицы. Все и так всё понимали, словно их мысли были его мыслями и наоборот; словно, когда говорил он, его устами говорили они.

А присутствие в Шанти этой девушки, Люс, жительницы Столицы, которая сама себя отправила в изгнание, как бы обострило ощущение абсолютной общности шантийцев – прежде всего благодаря состраданию к Люс. Они знали, почему она пришла сюда, и старались быть к ней добры. Среди них она казалась одинокой, напуганной, недоверчивой, куталась в плащ собственной гордости и высокомерия, как истинная дочь босса, особенно если чего-то не понимала. Но на самом-то деле она все понимает, думал Лев, несмотря на то что понимание это для нее мучительно; она все понимает сердцем, ибо пришла к ним с доверием.

Когда он сказал ей об этом – что она всегда в душе была одной из них, всегда принадлежала Народу Мира, – она тут же сделала презрительное лицо и заявила:

– Я и представления не имею об этих ваших идеях!

Это была неправда: она уже довольно много успела узнать от Веры, да и Лев в эти странные, напряженные и одновременно бездеятельные дни ожидания, когда все обычные работы были приостановлены и «Верины ребята» по большей части держались вместе, разговаривал с ней очень часто, используя каждую свободную минуту и страстно желая окончательно привлечь ее на свою сторону, на сторону мирных сил, на сторону таких людей, среди которых никто никогда не чувствовал себя одиноким.

– На самом деле, если начать рассказывать теорию, то это довольно скучно. Нет, правда, как в школе, – говорил Лев. – Заучиваешь нечто вроде длинного списка – сперва нужно делать это, потом то. Сперва всегда переговоры и мирное обсуждение проблемы, какой бы она ни была. Обязательно мирное, с помощью любых средств и социальных институтов. Так сказать, попытка решить проблему с помощью слов. Так у нас любит говорить Илия. Именно этот шаг и предприняла группа Веры, отправившись на переговоры с Советом. Но у них ничего не вышло. Если первая попытка потерпела неудачу, следует перейти ко второму шагу – прекращению сотрудничества. Это должно сопровождаться соблюдением полного спокойствия и отсутствием каких-либо активных действий, чтобы противоположная сторона поняла, что намерения ваши достаточно тверды. В сущности, это и есть наше теперешнее состояние. Затем предполагается третий шаг, к которому мы сейчас готовимся: предъявление ультиматума, то есть предложение конструктивного решения и ясное изложение того, каковы будут последствия в случае отказа противоположной стороны принять ультиматум.

– Ну и каковы могут быть эти последствия? – спросила Люс.

– На этот случай предусмотрен четвертый шаг – гражданское неповиновение.

– А в чем он выражается?

– В отказе подчиняться любым приказам или законам властей. В противовес мы должны выдвинуть собственные законы и приказы, создать параллельное и независимое правительство и следовать собственным политическим курсом.

– Так-таки уж и собственное правительство?

– Так-таки. – И он улыбнулся. – А знаешь, на Земле это срабатывало не один раз, снова и снова. Причем против любой угрозы – арестов, пыток, вооруженных провокаций. Можешь сама прочитать об этом, я дам тебе одну книгу. Ее автор – Мировская, она называется «История…»

– Книги – это не мое! – прервала его Люс. Лицо ее выражало презрение. – Я один раз попробовала почитать… Но если все эти теории применялись и действовали так успешно, почему же вы позволили отослать ваш народ с Земли?

– Нас было еще недостаточно много. А правительства, представлявшие враждебные нам силы, были многочисленны и сильны. Впрочем, они вряд ли стали бы отправлять нас в ссылку, если бы не боялись нас, верно?

– Именно это говорит мой отец и о своих предках, – заметила Люс. Ее брови слились в сплошную черную линию; глаза скрылись в их тени.

Лев наблюдал за ней, очарованный ее необычностью. Ибо, несмотря на его настойчивые уверения в том, что она «одна из них», одной из них она не была; она не была похожа ни на Веру, ни на Южный Ветер, ни на одну из тех женщин, которых он знал. Она была другой – чужой ему. Как та серая цапля на пруду у Дома Собраний. И еще в ней была некая странная тишина, и эта тишина влекла его куда-то в сторону, к какому-то другому центру…

Он был так заворожен, так поглощен созерцанием этой необычной девушки, что не расслышал, когда Южный Ветер что-то сказала ему, а когда снова заговорила сама Люс, вздрогнул от неожиданности, встрепенулся, и на какое-то время знакомая комната в домике Южного Ветра показалась ему совершенно чужой.

– Хорошо бы мы смогли забыть обо всем, что было на Земле, – сказала Люс. – Земля – это сто лет назад, там совсем другой мир, другое солнце, какое это имеет значение для нас теперь, здесь? Почему мы не делаем здесь все по-своему? Я родилась не на Земле. Ты тоже. Наш мир – здесь… Он должен иметь свое собственное имя. «Виктория» звучит просто глупо, это же абсолютно земное слово. Мы должны дать нашему миру настоящее имя, его собственное!

– Какое же?

– Хотя бы такое, которое на Земле ничего не значит. Бубу, или Баба, или, например. Грязь. Тут кругом грязь, и если Земля называется «землей», то почему другую планету нельзя назвать «грязью»?

Голос Люс звучал сердито, с ней это часто бывало, но, когда Лев рассмеялся, она тоже рассмеялась.

Южный Ветер только улыбнулась, однако сказала своим тихим голосом:

– Да, Люс права. Мы действительно смогли бы создать свой собственный мир, вместо того чтобы вечно подражать тем, кто остался на Земле. Кроме того, если бы на Земле не существовало насилия, то и движения нашего не возникло бы…

– Итак, начнем с грязи и построим новый мир? – сказал Лев. – По-моему, мы как раз этим и занимаемся, разве нет?

– Пока что лепим из грязи пирожки, – сказала Люс.

– Нет, строим новый мир.

– Из осколков старого?

– Если люди позабудут о своем прошлом, то непременно повторят все ошибки снова и снова; без прошлого нельзя достичь будущего. Именно по этой причине люди на Земле продолжают развязывать войны: они уже забыли, какова была последняя война. Мы же здесь действительно начинаем все сначала. Потому что помним старые ошибки и не станем их повторять.

– Иногда мне кажется, – сказал Андре, сидевший у самого очага и чинивший сандалии Южного Ветра (он иногда подрабатывал как сапожник), – ты уж извини, Люс, что я так говорю, но в Столице, похоже, действительно помнят все старые ошибки исключительно для того, чтобы снова и снова их повторять.

– Не знаю, – как-то равнодушно откликнулась Люс, встала и подошла к окну.

Окно было закрыто: дождь так и не перестал, да еще и похолодало, с востока дул ледяной ветер. Неяркий огонь очага делал комнату уютной и теплой, но Люс, повернувшись спиной к этому уюту и теплу, смотрела в маленькое запотевшее окошко на темные поля и несомые ветром тучи.

Наутро после своего прихода в Шанти и разговора со Львом и остальными Люс написала письмо отцу. Коротенькое письмецо – однако ей потребовалось все утро, чтобы его написать. Сперва она показала письмо Южному Ветру, потом Льву. И сейчас, глядя на нее, прямую, сильную, четким черным силуэтом вырисовывавшуюся на фоне окна, Лев снова увидел перед собой строки этого письма, прямые, тесно стоящие черные буквы:

Уважаемый господин!

Я навсегда ушла из вашего дома и останусь в Шанти-тауне, потому что не одобряю ваших планов. Я сама так решила. Никто меня здесь не удерживает – ни в качестве пленницы, ни в качестве заложницы. Для этих людей я гостья. Если вы что-либо сделаете против них, меня на вашей стороне не будет. Я должна принять чью-то сторону, и мой выбор таков. Сеньора Адельсон не имеет к моему уходу ни малейшего отношения. Повторяю, это мой собственный выбор.

С глубоким почтением,

ваша дочь Люс Марина Фалько Купер

И ни слова любви; ни единой просьбы о прощении.

И никакого ответа. Юный гонец, самый быстрый в Шанти, тут же отнес письмо; это был Желанный. Он подсунул письмо под дверь Каса-Фалько и сразу убежал прочь. Стоило ему невредимым вернуться в Шанти, как Люс начала ждать ответа от отца; она страшилась этого ответа, но явно ожидала его с нетерпением. С тех пор прошло двое суток. Но ответа так и не последовало; как и ночного налета на Шанти – вообще ничего. Все шантийцы без конца обсуждали, какие перемены в планах Фалько могло вызвать бегство Люс, однако старались вести подобные разговоры не в присутствии девушки, пока она сама первой не заговорила с ними об этом.

– Теперь, – сказала она, – я совсем перестала вас понимать, правда перестала. К чему все эти бесконечные шаги и правила и эти бессмысленные разговоры?

– Это наше оружие, – ответил ей Лев.

– Но зачем вам вообще вступать в борьбу?

– Другого выхода у нас нет.

– Нет, есть! Можно уйти.

– Уйти?

– Да! Уйдите на север, в ту долину, которую вы нашли. Просто уйдите. Оставьте все это. Я-то, между прочим, так и сделала, – добавила она, высокомерно поглядев на него, когда он замешкался с ответом. – Я просто ушла.

– Но они придут за тобой, – мягко возразил он.

Она пожала плечами:

– Они же не пришли. Им все равно. Они не придут.

Южный Ветер издала какой-то легкий звук – то ли предупреждая, то ли протестуя, то ли сочувствуя; все понятно было и без слов, однако Лев «перевел» для Люс:

– Да нет, им не все равно, и они придут. Твой отец…

– Если он придет за мной, я убегу. Я пойду еще дальше.

– Куда?

Она снова отвернулась и умолкла. И все одновременно подумали об одном и том же: о диких краях. Им вдруг показалось, будто дикие края вошли в эту хижину, заполнили ее, и стены домика пали под их натиском, и убежища у них больше нет. Лев уже не раз бывал там, и Андре тоже; они прожили несколько месяцев в этом безмолвии и одиночестве, и оно осталось в их душах, поселилось в них навсегда. Южный Ветер в диких краях никогда не была, но там была похоронена ее любовь. Даже Люс, которая никогда не видела диких краев, рожденная теми, кто в течение целых ста лет отгораживался от них крепкими и высокими стенами, делая эти стены все выше и крепче и не желая признавать, что со всех сторон их окружают дикие края, – даже Люс знала о них, и боялась, и понимала, как глупы ее слова о том, чтобы в одиночку уйти из колонии. Лев молча наблюдал за ней. Он испытывал к ней жалость, острую жалость, словно она была упрямым ребенком, который поранился и отказывается от утешения, ото всех отворачивается и старается во что бы то ни стало не заплакать. Однако Люс ребенком не была. Она была женщиной, и он видел в ней женщину – особенно когда она стояла у окна – и представлял ее в тех местах, в той долине без помощи, без убежища, одинокую женщину в диком краю; и жалость в его душе сменилась восхищением и страхом. Он боялся ее. В ней чувствовалась сила, источником которой была не любовь, не доверие и не чувство единения с остальными; нет, эта сила не имела истоков в понятных и известных ему отношениях. Он боялся этой силы Люс и страстно жаждал приобщения к ней. Эти три дня он почти целиком провел в обществе девушки; он постоянно думал о ней, всех сопоставляя с нею, на все старался смотреть ее глазами – как если бы даже их борьба имела смысл только в том случае, если в ее необходимости можно было убедить Люс, словно ее выбор оказался для него вдруг весомее всех их общих планов и идеалов, которыми они до сих пор жили. Она вызывала в нем сострадание и восхищение, она была для него драгоценна, как, впрочем, была для него драгоценна всякая человеческая душа. Однако он не должен допустить, чтобы она полностью овладела его разумом. Она должна стать одной из них, действовать с ним вместе, поддерживать его, но не смущая его душу и не заполняя ее целиком, как сейчас. Потом, позже, у него еще будет время думать о ней сколько угодно и постараться понять ее – потом, когда противостояние закончится, когда они одержат победу, когда установится долгожданный мир. Потом, позже…

– Мы не можем сейчас отправиться на север, – терпеливо сказал он, и в голосе его послышался холодок. – Если хотя бы одна группа уйдет, это ослабит единство тех, кто должен будет остаться. И столичные охранники все равно выследят поселенцев. Нет, сперва мы должны завоевать свою свободу здесь – чтобы иметь возможность уйти. А потом мы уйдем.

– Зачем вы отдали им карты, показали путь туда! – горячо и нетерпеливо воскликнула Люс. – Как это глупо! Вы же могли просто взять и исчезнуть.

– Мы представляем собой сообщество людей на этой планете, – сказал Лев. – Столица и Шанти. – И больше не сказал ни слова.

Однако вмешался Андре, чуть все не испортив:

– Да нельзя же просто взять и удрать потихоньку! Кроме того, слишком большое количество людей при передвижении всегда оставляет очень много следов, так что по следу нас будет легко отыскать.

– Ну и что? Если бы они даже действительно выследили вас и следом за вами явились на север, к этим вашим горам… вы бы ведь уже были там, и вы могли бы сказать: ах, как нехорошо, это ведь наше, ступайте и ищите себе другую долину, тут таких долин более чем достаточно!

– И тогда-то они уж точно применили бы силу. Сперва всегда должен восторжествовать принцип равенства и свободного выбора. По крайней мере здесь.

– Но они-то и здесь применяют силу! Вера уже узница, другие тоже сидят в тюрьме, и старик этот потерял глаз, а бандиты Макмилана вот-вот появятся и станут бить людей и стрелять в них – и все это лишь во имя торжества некоего «принципа»? Вы только после этого сможете уйти отсюда свободными?

– На пути к свободе жертвы неизбежны, – тихо сказала Южный Ветер.

Лев посмотрел на нее, потом – быстро – на Люс; он не был уверен, что Люс знает о гибели Тиммо. Возможно, конечно, за эти три ночи, проведенные с Южным Ветром, она уже все узнала. Так или иначе, но она стала говорить спокойнее:

– Я понимаю. Вы должны пойти на риск. Но жертвы… Мне ненавистна даже сама идея о жертвах!

Лев невольно улыбнулся:

– И что же сделала бы ты?

– Уж во всяком случае, не жертвовала бы собой во имя идеала! Я просто убежала бы – разве ты не понял? И вы все тоже должны убежать!

Люс говорила вызывающе, немного свысока, словно защищала себя, а не свои убеждения; однако куда больше озадачил Льва ответ Южного Ветра.

– Возможно, ты и права, – сказала она. – Оставаясь здесь и ведя с ними борьбу – даже мирными средствами, – мы будем и дальше участвовать в затеянной ими войне.

Ничего себе! Люс Фалько здесь – аутсайдер, чужак; она, возможно, понятия не имеет о мыслях и чувствах шантийцев, но чтобы Южный Ветер сделала столь безответственное заявление? Это просто невероятно! Это настоящий вызов их безупречному единству.

– Удрать и прятаться в лесу – это что же, выбор? – возмутился Лев. – Для шишечников – пожалуй, да. Но не для людей. Разве можно жить в одиночку, когда нужно все время прятаться, ползать по земле, выискивая себе пищу, трусить и ненавидеть каждого?..

Лев заикался, он чувствовал, как горит у него лицо. Вдруг он увидел глаза Люс и стал заикаться еще сильнее, а потом и вовсе умолк. В ее взгляде было такое восхищение, какое он и не надеялся, даже не мечтал когда-либо заслужить; восхищение и радость были в ее глазах, и он понял: она его поддерживает! Именно тогда, когда ссора казалась неизбежной, он понял, что она его поддерживает, целиком и полностью, поддерживает его мысли, его слова, дело его жизни.

Вот теперь все правильно, и мы никуда не отклонились от центра, подумал он. Эта мысль промелькнула быстро и ясно, и он больше о ней не вспоминал, но отныне все вокруг него и впереди было иначе, чем прежде. Он уже преодолел их, эти горы.

Его правая рука так и повисла в воздухе, протянутая к Люс в требовательно-умоляющем жесте. Они оба заметили этот его незаконченный жест. Но он уже овладел собой и уронил руку как ни в чем не бывало. Но память о том незавершенном жесте осталась. Люс резко отвернулась и заговорила с гневом и отчаянием:

– Ах, я ничего не понимаю! Все это так странно. Я, наверное, никогда не пойму! Ты вот знаешь все, а я даже никогда ни о чем как следует не задумывалась… – Сейчас она выглядела значительно меньше ростом – маленькая, сердитая, покорившаяся. – Я только хотела бы… – Она вдруг умолкла.

– Это все придет, Люс, – сказал Лев. – Не нужно чересчур спешить. Все придет к тебе само, обязательно. И я обещаю тебе…

Она не стала спрашивать, что именно он обещает. Как и он не смог бы сейчас это выговорить.

Когда Лев вышел из дома, ветер с дождем так ударил ему прямо в лицо, что у него перехватило дыхание и на глазах выступили слезы. Впрочем, слезы были не только от ветра. Он вспомнил о том ярком светлом утре, о том серебряном рассвете на мокрой дороге, о той великой радости, которую испытывал всего три дня назад. Сегодня все было серо, неба не видно, света совсем мало, кругом бесконечный дождь, грязь… Грязь – вот подходящее название для этого мира, Люс права. Ему захотелось рассмеяться, но глаза его все еще были полны слез. Она уже переименовала для него этот мир. Тогда утром, на дороге, все вокруг было наполнено счастьем, но теперь… и у него не нашлось подходящих слов – только ее имя. Люс. Все теперь заключалось для него в этом имени – и тот серебряный рассвет на дороге, и тот великолепный пылающий закат над Столицей много лет назад… Но все это в прошлом, и самое главное еще только должно случиться. И вся работа им теперь только предстоит, и разговоры, и планы, и конфронтация со Столицей, и несомненная победа, их победа, победа света. «И я обещаю, обещаю тебе, – шептал он ветру, – всю мою жизнь, каждый ее день и год».

Ему хотелось пойти помедленней, остановиться, удержать, продлить этот миг, но уже сам ветер, дувший прямо в лицо, заставлял скорее идти вперед. Еще так много нужно сделать, так мало осталось времени! Потом, позже… Возможно, сегодня ночью заявится банда Макмилана; хотя пока что ничего не известно. Очевидно, догадавшись, что Люс выдала их планы, они перенесли сроки. Ничего не оставалось делать – только ждать и быть готовыми. Быть готовыми сейчас означало все. Не должно возникнуть никакой паники. Вне зависимости от того, кто, Шанти или Столица, сделает первый шаг. Люди Мира в любом случае обязаны знать, что им делать и как вести себя. Он пошел еще быстрее, он почти бежал по направлению к городу. Вкус дождя на губах казался ему сладким.

Лев был дома, когда – уже в сумерках – отец принес ему из Дома Собраний ту записку.

– Какой-то охранник со шрамом через всю физиономию примчался на всех парах и спросил Шульца, – рассказывал Саша своим тихим ироничным голосом. – По-моему, ему был нужен ты, а не я.

Записка была написана на плотной шершавой бумаге, какую делали в Столице. На мгновение Льву показалось, что эти тесные черные буквы написаны рукой Люс…

Шульц, я приду к Плавильному Кольцу сегодня на закате. Можешь привести с собой сколько угодно людей. Я приду один.

Луис Бурнье Фалько

Обман, явный обман. А не слишком ли явный? Времени как раз хватило, чтобы сбегать в домик Южного Ветра и показать записку Люс.

– Если он говорит, что придет один, значит он будет один, – сказала она твердо.

– Ты же сама слышала, как он договаривался с этим Макмиланом, рассчитывая обмануть нас, – вмешался Андре.

Она презрительно посмотрела куда-то мимо него.

– Это его имя, – сказала она. – Он бы не стал подписываться собственным именем под ложью или фальшивкой. Он будет там один.

– Почему ты так уверена?

Она пожала плечами.

– Хорошо, я пойду, – сказал Лев. – Но вместе с тобой, Андре, и, если хочешь, пусть пойдут еще столько людей, сколько ты сочтешь нужным. Поторопитесь: до заката осталось не более часа.

– Ты ведь знаешь, что они именно тебя хотят получить в заложники, – упрекнул его Андре. – И все-таки намерен идти? Прямо им в руки?

Лев решительно кивнул.

– Я – как чозанах, – сказал он и засмеялся. – Сел на ладошку – и нет его! Пошли, пора. Давай-ка лучше вместе соберем людей, Андре. Люс… А ты хочешь пойти?

Она стояла в нерешительности.

– Нет, – ответила она и нахмурилась. – Я не могу; я боюсь.

– Это естественно.

– И все же я, наверное, должна пойти. И должна сама сказать ему, что вы не держите меня здесь силой, что это мое собственное решение. Он не верит…

– Что ты там решила и верит он в это или нет, в общем-то, для них значения не имеет, – заявил Андре. – Ты для них всего лишь предлог; ты их собственность. Лучше не ходи, Люс. Если ты там будешь, они, возможно, все-таки попытаются вернуть тебя назад силой.

Она кивнула, но все еще колебалась. Потом с отчаянной решимостью сказала:

– Я должна пойти!

– Нет!.. – вырвалось у Льва, но она продолжала:

– Я должна. Обязана. Я не желаю оставаться в стороне, когда кто-то решает мою судьбу; я не желаю, чтобы из-за меня дрались и тянули туда-сюда.

– Никто тебя обратно не отдаст, – сказал Лев. – И вообще – ты принадлежишь сама себе. Хорошо, мы пойдем вместе, если ты так решила.

Она молча кивнула.

Плавильным Кольцом называлось древнее кольцевое дерево с южной стороны дороги, примерно на середине пути от Столицы до города; оно было, наверное, на несколько веков старше всех остальных кольцевых деревьев в этой местности. Собственно, сами деревья в кольце давным-давно рухнули и сгнили, остался только круглый пруд в центре. Именно здесь были построены первые плавильные печи Столицы. Они тоже уже разрушились, поскольку позже, лет сорок назад, была обнаружена более богатая руда в Южных холмах. Оборудование отсюда увезли, и старые сараи со сгнившими стенами, поросшие вьюнком и ядовитой розой, безобразной осевшей кучей торчали на плоском берегу пруда.

Андре и Лев успели собрать человек двадцать, и Андре повел их в обход, чтобы убедиться, что ни в старых сараях, ни за ними не прячутся охранники. Сараи были пусты, а другого места, чтобы спрятаться, на расстоянии по крайней мере нескольких сотен метров не было – местность казалась плоской как блин, лишенной растительности, пустынной и довольно неприятной, особенно в сумеречном вечернем свете. Мелкий дождь покрывал рябью серую гладь круглого пруда, который тоже выглядел каким-то неприкрытым, беззащитным, точно слепой, вечно разверстый глаз. На противоположном берегу пруда стоял ожидавший их Фалько. Они видели, как он вылез из-под куста, где пытался хоть как-то укрыться от дождя, и пошел по берегу к ним. Один.

Лев отделился от остальных и пошел ему навстречу. Андре, позволив ему отойти достаточно далеко, двинулся следом, держась метрах в сорока. С ним вместе пошли Саша, Мартин, Люс и кое-кто еще. Остальные, охраняя подходы, рассыпались по берегу серого пруда и на склоне холма у тропы, что вела к дороге.

Фалько и Лев остановились лицом друг к другу на берегу пруда, где проходила тропа. Их разделяла небольшая грязная бухточка – место впадения в пруд ручейка; это был заливчик не шире полуметра, с берегами из чистого песка, точно специально созданный для игрушечной детской лодочки. Чрезвычайно обостренное восприятие Льва тут же отметило и этот заливчик, и этот чистый песок, и то, как хорошо мог бы здесь играть какой-нибудь малыш, хотя он глаз не сводил с прямой напряженной фигуры Фалько, его красивого лица, очень похожего на лицо Люс и все же совсем иного, с его подпоясанного ремнем плаща, потемневшего на плечах от дождя…

Фалько явно заметил дочь в той группе, что следовала за Львом, но, казалось, даже не посмотрел на нее и не стал говорить с нею. Он заговорил со Львом – тихим сухим голосом, который было трудновато расслышать из-за бесконечного шелеста и шепота дождя.

– Как видишь, я один и без оружия. И говорю только от себя лично. Не как советник Фалько.

Лев кивнул. Ему вдруг очень захотелось назвать этого человека по имени – не сеньор и не Фалько, а по имени: Луис. Он не понял, откуда взялось это желание, и промолчал.

– Я бы хотел, чтобы моя дочь вернулась домой.

Лев, легко повернувшись, указал ему на Люс.

– Поговорите с ней сами, сеньор Фалько, если хотите, – сказал он.

– Я пришел, чтобы поговорить с тобой, если тебе дано право говорить от имени восставших.

– Восставших? Вы снова за свое, сеньор Фалько? И я, и любой другой имеем право говорить от имени Шанти, если угодно. Но Люс Марина тоже имеет полное право сама говорить за себя.

– Я пришел не для того, чтобы спорить, – сказал Фалько. Он держался исключительно корректно, вежливо, однако лицо его было суровым. За этим спокойствием и сдержанностью чувствовалась внутренняя мука. – Послушай. На ваш город готовится нападение. Теперь ты это знаешь. А я теперь уже не могу предотвратить его, даже если б захотел. Хотя мне удалось его отсрочить. Но я не желаю, чтобы во всем этом была замешана моя дочь. Она должна быть в безопасности. Если вы сейчас отошлете ее домой со мной вместе, то я этой же ночью пришлю сюда сеньору Адельсон и остальных заложников в сопровождении моей охраны. И сам приду с ними вместе, если хочешь. Или же отпусти мою дочь, после того как я приведу заложников. И пусть все это будет исключительно между нами. Остальное же – впрочем, вы сами начали проявлять неповиновение – мне уже неподвластно, и я не могу помешать противостоянию Столицы и Шанти, как не можешь этого и ты, по крайней мере теперь. Единственное, что мы можем еще сделать, – это обменяться заложниками и таким образом спасти их.

– Сеньор, я ценю вашу искренность, но я не отнимал у вас Люс Марину и не могу вернуть ее вам.

И тут Люс подошла и встала с ним рядом, кутаясь в свою черную шаль.

– Отец, – сказала она внятно и твердо, совсем не так, как только что разговаривали мужчины, – ты, конечно же, можешь остановить бандитов Макмилана, если захочешь!

Лицо Фалько не дрогнуло; видимо, все его спокойствие могло разлететься на куски, дай он себе хоть чуточку воли. Повисла тишина, нарушаемая лишь шумом дождя. Сгустились сумерки; свет пробивался лишь у самого горизонта далеко на западе.

– Я не могу, Люс, – сказал он, как и прежде, тихо, полным боли голосом. – Эрман… решительно настроен во что бы то ни стало забрать тебя обратно.

– А если я вернусь с тобой? Ведь тогда у него не будет никакого предлога, чтобы нападать на Шанти. Тогда ты прикажешь ему отменить нападение?

Фалько застыл, с трудом глотая слюну, словно горло у него совершенно пересохло. Лев стиснул руки: ему было мучительно видеть перед собой человека, столь сильного и гордого, что любое унижение было для него физически непереносимо, но все же терпевшего унижения и свое вынужденное бессилие.

– Я не могу. Все это зашло слишком далеко. – Фалько снова сглотнул и предпринял еще одну попытку уговорить дочь. – Вернись домой, Люс Марина, и я тут же отошлю назад Веру и остальных заложников. Даю слово. – Он быстро глянул на Льва, и по его побелевшему лицу юноша понял то, что словами Фалько выговорить не мог: он просил помощи.

– Отошли их! – сказала Люс. – Ты не имеешь никакого права держать их в тюрьме.

– И ты придешь… – Это был даже не вопрос.

Она покачала головой:

– И меня ты не имеешь права держать в тюрьме.

– Не в тюрьме, Люс! Ты же моя дочь…

Он сделал шаг вперед. Она отступила назад.

– Нет! – крикнула она. – Ни за что! Ведь я просто ставка в твоей игре. Я никогда к тебе не вернусь – ты нападаешь на невинных людей, ты п-преследуешь их! – Она заикалась и с трудом подбирала слова. – И я никогда не выйду замуж за Эрмана Макмилана! Я видеть его не могу, я его н-ненавижу! Я вернусь, когда буду вольна приходить и уходить, и вообще – делать, что мне захочется. Но пока Эрман Макмилан вхож в Каса-Фалько, ноги моей там не будет!

– Макмилан? – с болью воскликнул ее отец. – Но, Люс, тебе вовсе не обязательно выходить замуж за Макмилана… – Он умолк и перевел растерянный взгляд на Льва. – Пожалуйста, пойдем домой, – сказал он дрогнувшим голосом, но тут же взял себя в руки. – Я постараюсь предотвратить нападение на Шанти, если смогу. Мы… мы договоримся, – сказал он, обращаясь ко Льву, – мы непременно договоримся…

– Да, с удовольствием – сейчас, позже, когда вам будет угодно, – сказал Лев. – Мы, собственно, больше ни о чем никогда и не просили, сеньор. Но и вы не должны просить вашу дочь торговать собственной свободой – даже во имя освобождения Веры, или во имя вашей доброй воли, или во имя нашей безопасности. Это недопустимо, неправильно. Вы не можете так поступать; да и мы этого никогда не примем.

И снова Фалько застыл в неподвижности, но то была уже иная неподвижность: Лев не сразу понял, что она означает – поражение или же окончательный отказ выполнить поставленные условия. Лицо Фалько, совершенно белое и мокрое то ли от дождя, то ли от испарины, было мертвым, лишенным всякого выражения.

– Значит, вы ее не отпустите, – проговорил он.

– Я сама не пойду с тобой, – ответила Люс.

Фалько коротко кивнул и медленно пошел прочь по берегу пруда, мимо густых кустов, совершенно растрепанных и утративших всякую форму, а потом стал подниматься по пологому склону к дороге, что вела в Столицу. Его прямая невысокая темная фигура быстро растворилась в сумерках.

9

Служанка Тереза, постучав в дверь Вериной комнаты, приоткрыла ее и тем полунаглым-полузастенчивым тоном, каким обычно пользуется прислуга, выполняя приказания господ, сказала:

– Сеньора Вера, дон Луис хотел бы поговорить с вами. Он в большой гостиной, пройдите туда, пожалуйста!

– Ах ты господи, – вздохнула Вера. – Он все еще в дурном настроении?

– В отвратительном! – тут же охотно откликнулась Тереза, забыв про господский наказ и про наглый тон. Она опустила голову и почесала мозоль на загрубевшей босой подошве.

К Вере теперь все слуги в доме относились как к подруге, доброй тетушке или старшей сестре; даже суровая пожилая повариха Сильвия на следующий день после исчезновения Люс пришла к Вере, чтобы поговорить с ней об этом и явно ничуть не задумываясь, что ищет поддержки у «врага».

– Вы разве не видели, что у Микаэла с лицом? – продолжала между тем Тереза. – Дон Луис вчера выбил ему два зуба, потому что Микаэл слишком медленно снимал с него ботинки, да еще и что-то там бормотал и ворчал по своему обыкновению – ну вы же знаете, как он все делает, – и дон Луис вдруг вышел из себя и с размаху ударил его в лицо той ногой, с которой ботинок еще не сняли. У Микаэла все распухло, и он стал похож на сумчатую летучую мышь. Линда говорит, что дон Луис вчера вечером ходил в Шанти-таун. Совсем один. Томас, слуга Маркесов, видел его – он шел прямо по дороге. Как вы думаете, что случилось? Может, он пытался выкрасть бедненькую сеньориту Люс и вернуть домой, а?

– О господи, – снова вздохнула Вера. – Ну что ж, не стоит заставлять его ждать. – Она пригладила волосы, поправила одежду и сказала Терезе: – Какие хорошенькие у тебя сережки. Ну пошли! – И последовала за девушкой в гостиную Каса-Фалько.

Луис Фалько сидел в глубоком кресле у окна и смотрел куда-то вдаль на Спящий залив. По морю пробегали беспокойные блики утреннего солнца; пышные кучевые облака словно кипели; их вершины сверкали ослепительной белизной, а низ был темным и мрачным, особенно когда эти несомые ветром облачные горы закрывали солнечный свет. Фалько, увидев входящую Веру, встал ей навстречу. Лицо его было жестким и страшно усталым. Он не смотрел на нее, когда сказал:

– Сеньора, если у вас здесь есть какие-то вещи, которые вы хотели бы взять с собой, соберите их, пожалуйста.

– У меня здесь ничего нет, – медленно ответила Вера.

Фалько никогда так не пугал ее прежде своим видом; и за месяц, проведенный у него в доме, она действительно стала испытывать к нему искреннюю симпатию и уважение. Но сейчас он сильно переменился, и на лице его были написаны не боль и не гнев, как раньше и все время с тех пор, как убежала Люс; это было бы понятно; нет, в нем самом словно произошла некая перемена, тяжкий внутренний надлом, как если бы этот человек был смертельно болен или тяжело ранен. Вере хотелось что-нибудь сказать ему, но она не знала, как к нему подступиться.

– Вы дали мне разную одежду, дон Луис. И еще кое-какие вещи, – осторожно сказала она.

Та одежда, которую она носила сейчас, принадлежала его жене, это она знала; он давно уже велел перенести в ее комнату сундук, полный красивых тонкотканых юбок, блузок и шалей; все это бережно хранилось, аккуратно переложенное лепестками сухой лаванды, хотя ее запах давно выветрился.

– Мне, наверное, следует пойти и переодеться в мою одежду? – спросила она.

– Нет… Да, если хотите. Впрочем, как угодно… Возвращайтесь сюда как можно скорее, пожалуйста.

Когда она через пять минут вернулась в своем костюме из белого шелка-сырца, он снова сидел неподвижно у окна и смотрел на огромный залив, над которым висели серебристые облака.

И снова встал ей навстречу, и снова заговорил, не глядя на нее:

– А теперь, сеньора, пойдемте, пожалуйста, со мной.

– Куда вы хотите пойти? – спросила Вера, не двигаясь с места.

– В Шанти. – Он сказал это так, словно забыл упомянуть название города прежде, словно думая о чем-то совершенно ином. – Надеюсь, что это будет возможным… и вы воссоединитесь со своим народом.

– Я тоже надеюсь. А почему это может стать невозможным, дон Луис?

Он не ответил. Она чувствовала, что он вовсе не избегает ответа на ее вопрос – ответить на него выше его сил. Он чуть отступил в сторону, пропуская ее вперед. Она оглядела большую гостиную, поневоле ставшую ей так хорошо знакомой, потом взглянула ему в лицо.

– Я бы хотела поблагодарить вас за доброе отношение ко мне, дон Луис, – сказала она с холодноватой вежливостью. – Мне никогда не забыть того гостеприимства, благодаря которому узник становится гостем.

Его усталое лицо ничуть не переменилось; он только молча покачал головой и выждал, когда она пройдет в дверь.

Она шла впереди, а он следовал за нею – через вестибюль и на улицу. Она не переступала порога этого дома с тех пор, как ее сюда привели.

Она надеялась, что на улице ее, возможно, ждут Ян, Хари и все остальные, но их что-то видно не было. Там стояли человек десять – она узнала личную охрану Фалько и его слуг, – которые чего-то ждали, собравшись кучкой. Чуть поодаль беседовали несколько пожилых мужчин, и среди них советник Маркес, зять Фалько Купер и кое-кто из их свиты – всего, наверно, человек тридцать. Фалько быстро окинул собравшихся взглядом, затем по-прежнему вежливо пропустил Веру вперед и двинулся следом за нею по ступеням крыльца и дальше – по крутой улице, сделав знак остальным следовать за ними.

На ходу Вера услышала, как старый Маркес что-то говорит Фалько, но слов не разобрала. Охранник со шрамом на лице, Анибал, осторожно подмигнул ей, ловко подобравшись поближе вместе со своим братом. Сила ветра и яркость солнечного света ошеломили ее после столь долгого пребывания в доме или в окруженном со всех сторон стенами садике, и она чувствовала, что ступает неуверенно, словно после долгой болезни.

Перед Капитолием их поджидало гораздо больше людей – не меньше сорока, а то и пятидесяти мужчин, молодых и одетых в одинаковые мундиры темно-коричневого цвета из грубой толстой материи; ткацкие фабрики, должно быть, работали сверхурочно, подумала Вера. Мундиры были перетянуты ремнями и украшены большими металлическими пуговицами. В таком виде эти люди казались чуть ли не близнецами. Мужчины в мундирах были вооружены плетками и мушкетами. Да они же в точности как те, на картине в Капитолии, вспомнила Вера. Среди них был и Эрман Макмилан, высокий, широкоплечий, улыбающийся. Он вышел вперед и поклонился:

– К вашим услугам, дон Луис!

– Доброе утро, дон Эрман. Все готово? – Фалько по-прежнему говорил каким-то мертвым, задушенным голосом.

– Все готово, сеньор. Эй, парни, двигаемся! – И он, не дожидаясь Фалько, развернул свой отряд и повел его вверх по Морской улице.

Фалько схватил Веру за руку и поспешил с нею, проталкиваясь среди одетых в темные мундиры молодых людей, в голову отряда, к Макмилану. Его группа попыталась протиснуться за ним следом, но тщетно. Веру чуть не раздавили эти молодые здоровенные парни с ружьями, плетками и с жесткими мощными руками. Они враждебно смотрели на нее сверху вниз. Улица была узкой, и Фалько с трудом пробивался вперед, таща Веру за собой. Однако стоило ему поравняться с Макмиланом, как он отпустил ее руку и пошел спокойно и уверенно, словно с самого начала шагал здесь, во главе вооруженной колонны.

Макмилан глянул на него и удовлетворенно усмехнулся. Зато потом изобразил целую пантомиму, заметив идущую рядом Веру.

– Кто это, дон Луис? Вы что, с собой дуэнью взяли?

– Были ли какие-нибудь еще донесения из Шанти за последние часы? – не обращая на его гримасы внимания, спросил Фалько.

– Они все еще собирают силы; согласно последнему донесению, поход еще не начат.

– Охранники ждут нас у Памятника?

Макмилан кивнул:

– Анхель позаботился о дополнительном подкреплении. Самое время выступить! Моих людей заставили слишком долго ждать.

– Я надеюсь, вы сможете управлять своими людьми и сохранять порядок? – сухо спросил Фалько.

– Парни прямо-таки рвутся в бой, – ответил Макмилан с фальшивой доверительностью, и Вера заметила, как Фалько быстро глянул на него своими пронзительными черными глазами.

– Послушайте, дон Эрман, если ваши люди не станут подчиняться вашим же приказам – и если вы не станете подчиняться моим приказам, – тогда давайте лучше остановимся прямо здесь и сейчас.

Фалько резко остановился, и таково было воздействие его личности на окружающих, что и Вера, и Макмилан, и все, кто шел за ними, остановились тоже, словно связанные одной веревочкой.

Улыбка исчезла с лица Макмилана.

– Командующий здесь вы, советник, – сказал он льстиво, не скрывая, однако, своего недовольства.

Фалько кивнул и двинулся дальше. Теперь уже он задавал темп марша, заметила Вера.

Когда они приблизились к окружавшим Столицу холмам, то возле Памятника, в тени призрачного остова космического корабля, к ним присоединился еще больший отряд, который двинулся за ними следом – позади сторонников Фалько и одетых в коричневые мундиры молодцов Макмилана, так что, когда они вышли на дорогу, ведущую в Шанти, в войске было уже не меньше двухсот человек.

Но что они намерены предпринять? – тревожилась Вера. Неужели напасть на Шанти? Но зачем в таком случае им я? Что у них на уме? Этот обезумевший от горя Фалько и этот Макмилан, бешеный от ревности, да еще целая толпа вооруженных мужчин, здоровенных, злобных, в дурацких мундирах и так бодро вышагивающих по дороге, что я за ними просто не успеваю… Ах, если бы Хари и остальные были здесь и я могла бы видеть хоть одно нормальное человеческое лицо! Почему они взяли с собой только меня? Где остальны заложники? Неужели они их убили? Они все сумасшедшие, от них прямо-таки разит безумием, этот запах похож на запах крови… А там, в Шанти, знают, что они идут? Господи, знают ли они? И что они собираются делать? Илия! Андре! Лев, дорогой мой мальчик! Как вы там? Как вы поступите? Сможете ли устоять? Нет, я не могу поспеть за ними, они идут слишком быстро, я не могу поспеть за ними…

Хотя жители Шанти и деревень уже давно, еще с раннего утра начали собираться для Невеликого Похода, как без улыбки назвал его Саша, на дорогу они вышли только лишь около полудня и стояли большой хаотичной толпой вместе с детьми. Все время прибывали новые люди, они начинали искать в толпе приятелей и друзей, так что продвигались к Столице шантийцы очень медленно.

Фалько и Макмилан со своим войском, напротив, шли очень быстро и к полудню продвинулись уже далеко, когда им сообщили об огромной толпе жителей Шанти-тауна, собравшейся на дороге.

Итак, обе армии встретились на Каменистом холме, ближе к Шанти, чем к Столице. Авангард шантийцев, поднявшись на невысокую вершину холма, увидел, что столичный отряд как раз начал подъем по направлению к ним. Шантийцы сразу же остановились. У них было преимущество – они успели занять высоту, что, однако же, было и недостатком их положения, ибо большинство участников Похода все еще находились на восточном склоне холма и не только не могли видеть, что происходит, но и сами тоже видны не были. Илия предложил Андре и Льву отступить вниз метров на сто, чтобы встретить столичный отряд примерно посредине склона; и хотя это отступление могло быть расценено противником как трусость или слабость, они все же решили, что так будет лучше. Стоило сделать этот шаг назад хотя бы для того, чтобы полюбоваться физиономией Эрмана Макмилана, когда он с важным видом взобрался на вершину холма и впервые увидел то, с чем ему предстояло столкнуться: перед ним было море из четырех тысяч людей, сгрудившихся вдоль дороги, затопивших все подножие холма, его склон и близлежащую равнину, – дети, женщины, мужчины, самое большое скопление людей, когда-либо наблюдавшееся в этом мире. И все они пели. Багровое лицо Макмилана побелело. Он отдал какой-то приказ своим людям в коричневых мундирах, и те молча взяли ружья на изготовку. Зато многие из охранников и большинство добровольцев начали галдеть, стараясь заглушить это мощное пение, и потребовались определенные усилия, чтобы заставить их замолчать, ибо предводители обеих групп готовились говорить.

Первым начал Фалько, однако шум все еще продолжался, и его суховатый голос оказался почти не слышен. Тогда вперед вышел Лев и перехватил инициативу. Его звонкий голос заставил всех замолчать и торжествующе разлетался с вершины холма в наполненном ветром и серебристым светом пространстве.

– Люди Мира дружески приветствуют представителей Столицы! Мы пришли, чтобы рассказать о своих планах и намерениях и о том, что просим сделать вас, а также о том, каковы будут последствия, если вы наши решения отвергнете. Послушайте же нас, люди Виктории, ибо мы возлагаем на эту встречу большие надежды! Во-первых, наши люди, находящиеся у вас в заложниках, должны быть немедленно освобождены. Во-вторых, больше не будет никаких облав и принудительных работ. В-третьих, представители города и Столицы встретятся, чтобы обсудить дальнейшее сотрудничество и выработать более справедливое торгово-экономическое соглашение. И наконец, планы Шанти основать новую колонию на севере будут претворены в жизнь без вмешательства Столицы, как и планы Столицы относительно новых поселений в Южной долине вдоль Мельничной реки – без вмешательства со стороны Шанти. Эти четыре пункта были всесторонне обсуждены и единодушно приняты жителями нашего города, так что дальнейшему обсуждению они не подлежат. Если они неприемлемы для Совета, то население Шанти вынуждено предупредить Столицу, что всякое сотрудничество, в том числе торговля, снабжение продовольствием, топливом, лесом, одеждой, рудой и прочим, немедленно прекратится и не возобновится до тех пор, пока эти четыре условия не будут выполнены. Данное решение не обсуждается. Мы ни при каких условиях не станем применять против вас силу, однако, пока вы не пойдете навстречу нашим требованиям, сотрудничать с вами мы не станем. Повторяю: на компромисс мы не пойдем. Я говорю от имени всего моего народа. Мы намерены твердо держаться принятых решений.

Со всех сторон окруженная широкими темно-коричневыми спинами и плечами вооруженных мужчин, так что ей ничего не было видно, Вера стояла, все еще не отдышавшись после этого мучительного для нее марш-броска, и смаргивала набегающие слезы. Ее била дрожь. В ясном, мужественном, сильном, молодом голосе Льва не слышалось ни гнева, ни какой-либо неуверенности, он словно выпевал слова Истины и Мира, рвавшиеся из его прекрасной души, из ее души, из души их народа, бросающего вызов и одновременно взывающего к надежде…

– Даже вопрос не может стоять, – прозвучал тусклый сухой голос Фалько, – о каких-либо сделках или компромиссах. С этим мы согласны. Ваша демонстрация численного превосходства также весьма впечатляюща. Но имейте в виду: именно мы стоим на страже закона, и мы вооружены. Я бы не хотел применять силу. Пока в этом нет необходимости. Однако вы сами вынуждаете нас к этому, собрав такое количество народа и рассчитывая силой заставить нас принять ваши требования. С этим мы мириться не намерены. Если ваши люди сделают еще хотя бы шаг по направлению к Столице, я отдам приказ остановить их. Ответственность за нанесенные увечья или смерти ляжет целиком на вас. Вы вынуждаете нас пойти на крайние меры в целях защиты сообщества людей на планете Виктория, и мы, не колеблясь, прибегнем к этим мерам. А сейчас я требую, чтобы эта толпа немедленно разошлась по домам. Если этого не произойдет, я прикажу своим людям применить оружие. Но прежде я бы хотел обменяться заложниками, как мы договорились. Здесь ли Вера Адельсон и Люс Марина Фалько? Тогда пусть без опаски перейдут разделяющую нас границу.

– Мы ни о каком обмене не договаривались! – сказал Лев, и теперь в его голосе отчетливо слышался гнев.

Эрман Макмилан протолкался сквозь стену бандитов в темно-коричневых мундирах и схватил Веру за руку, не то желая помешать ей сбежать, не то, наоборот, отвести ее к несуществующей, но ощутимой границе. Его тяжелая, жесткая хватка возмутила и рассердила ее; она снова задрожала, однако не вырвалась и ничего Макмилану не сказала. Теперь она хорошо видела их обоих – Льва и Фалько – и вела себя совершенно спокойно.

Лев стоял лицом к ней, метрах в десяти, на самой вершине холма. Его ясное лицо странно светилось в беспокойном мелькании облаков и солнечных лучах. Рядом с ним стоял Илия и что-то быстро говорил ему. Лев, выслушав его, покачал головой и снова посмотрел на Фалько.

– Мы ни о каком обмене не договаривались, – повторил он, – и никакого обмена не будет. Отпустите Веру и остальных заложников. Ваша же дочь и без того совершенно свободна. Мы в торги не вступаем, разве вы этого не поняли? И угроз не боимся.

Ни звука не доносилось из многотысячной толпы, что разлилась у Льва за спиной вдоль дороги по склону холма. Хотя не всем было хорошо слышно, молчание волной захватило и задние ряды, и только там, в задних рядах, возникал порой тихий шепот или плач малыша, протестующего против слишком крепких объятий матери. Ветер тяжело вздохнул на вершине холма и улегся. Облака над Спящим заливом становились все гуще, однако пока еще не совсем закрыли стоявшее в зените солнце.

Фалько по-прежнему молчал, не отвечая Льву.

Наконец он резко обернулся. Вера увидела его лицо – совершенно застывшее, словно отлитая из металла маска. Он сделал ей знак рукой – да, именно ей, ошибки быть не могло, – приказывая подойти к нему. Еще шаг, и она могла оказаться на свободе. Макмилан отпустил наконец ее плечо. Сама себе не веря, она шагнула вперед, потом еще. Ее глаза нашли глаза Льва; он улыбался. Неужели победа действительно дается так легко? Неужели это возможно?

Грохот ружья в руках Макмилана возле самого ее уха заставил ее дернуться всем телом назад, словно отдача от выстрела ударила в плечо именно ее. Она пошатнулась и тут же была сбита с ног ринувшимися вперед молодыми мужчинами в коричневых мундирах. Потом она лежала ничком на земле, тщетно пытаясь подняться хотя бы на четвереньки. Что-то вокруг трещало, свистело, ревело, визжало тонко и высоко, словно огромный пожар, но только где-то далеко-далеко, а рядом были лишь эти бандиты в тяжелых ботинках, которые спотыкались об нее, наступали, круша все на своем пути… Она проползла немного вперед и вжалась в землю, пытаясь как-то укрыться от них, но укрыться было негде, ничего вокруг не осталось, только шипение того страшного пожара, топот ног, глухой стук падающих тел и насквозь промокшая каменистая земля.

Наступила тишина, но не настоящая, а какая-то глупая, бессмысленная, возникшая внутри ее головы, где-то возле правого уха. Она потрясла головой, чтобы вытряхнуть эту тишину. Не хватало света. Солнце зашло. Стало холодно, дул ледяной ветер, но почему-то дул совершенно беззвучно. Вера, дрожа от холода, села, держась руками за живот. Что за дурацкое место она выбрала, чтобы лежать, да еще ничком; она даже рассердилась на себя. Ее красивый белый костюм из шелка-сырца был весь в грязи и крови, прилип к груди и к рукам. Рядом с ней лицом вниз лежал какой-то человек в коричневом мундире. Совсем небольшой. Все они выглядели такими огромными, когда стояли вокруг нее толпой, но вот, лежа без движения, этот человек казался невысоким и очень худым. Он был буквально втоптан в землю, словно сам пытался стать ее частью, воссоединиться с нею; собственно, он уже наполовину погрузился в жидкую грязь. Да и вообще это был уже не человек – просто грязь; торчали только волосы и грязный коричневый мундир. Да, это был уже больше не человек. Никто не ушел. Она совсем замерзла. Ну что за дурацкое место она все-таки выбрала и теперь сидит здесь и никуда не идет. Она попробовала немножко проползти. Вокруг никого не осталось, и некому было сбить ее с ног; впрочем, она и сама не могла встать и пойти. Теперь ей, наверно, всегда придется только ползать. Теперь уже никто больше не сможет стоять в полный рост. Не за что теперь держаться. Никто больше не сможет нормально ходить по земле. Больше никогда. Они все лежат на земле – те немногие, что остались. Она еще немного проползла вперед и нашла Льва. Мальчик не был так втоптан в грязь, как тот человек в коричневом мундире; лицо его было цело, темные глаза открыты и смотрели в небо; но ничего не видели. Света было так мало. Вообще почти не было, да и ветер затих совсем. Скоро должен пойти дождь, вон тучи собираются над головой, тяжелые, точно свинцовая крыша. Одна из рук Льва раздроблена, растоптана тяжелыми ботинками, все кости переломаны и торчат белыми осколками сквозь кожу. Она еще немного проползла, чтобы не видеть этого, и взяла Льва за вторую, неповрежденную руку. Рука его была очень холодной.

– Ну вот, – сказала она, пытаясь хоть немного его утешить, – ну вот, Лев, мальчик мой дорогой. – Она сама едва слышала слова, которые произносила, они тонули в окружающей их тишине. – Скоро все будет хорошо, мальчик мой.

10

– Все хорошо, – сказала Люс. – Все в порядке. Не волнуйтесь.

Она вынуждена была говорить очень громко и чувствовала, как это глупо – все время повторять одно и то же; но ее слова каждый раз помогали, хотя и ненадолго. Вера сразу ложилась и затихала. Но вскоре снова порывалась сесть и начинала спрашивать, что происходит, встревоженная и испуганная. И обязательно спрашивала про Льва: «А как там Лев? У него же рука была сломана». Потом она начинала говорить, что должна вернуться в Столицу, в Каса-Фалько, и ей, конечно же, ни в коем случае не следовало приходить сюда с этими вооруженными людьми, это все ее вина, слишком уж ей хотелось домой, а вот если бы она сразу вернулась в Столицу и продолжала оставаться заложницей, ничего страшного не случилось бы, верно?

– Все в порядке, не волнуйтесь, – громко повторила Люс, потому что слышала Вера теперь очень плохо. – Все хорошо.

И действительно, люди ночью ложились спать, а утром вставали, что-то делали, готовили еду, ели, разговаривали друг с другом; жизнь продолжалась. И Люс продолжала жить. А ночью она ложилась спать, хотя заснуть было очень трудно. Но она все-таки засыпала и просыпалась среди ночи, в полной темноте, оттого, что ужасная толпа толкающихся, орущих людей наступала на нее, наступала… На самом деле все это уже произошло. В комнате было темно и тихо. Все уже в прошлом, все кончено – и все продолжается.

Похороны семнадцати погибших шантийцев состоялись через два дня после Невеликого Похода; кого-то хотели похоронить в родной деревне, однако общая панихида была в Доме Собраний. В эти дни Люс чувствовала себя совершенно чужой здесь; ей казалось, что Андре, Южному Ветру, да и остальным тоже будет легче, если она не пойдет с ними вместе. Она сказала, что лучше останется с Верой, и они ушли без нее. Прошло довольно много времени; кругом стояла полная тишина – и в доме, и в исхлестанных дождями полях; Вера спала, и Люс, чтобы чем-нибудь занять руки, принялась выбирать семена из шелковичного волокна. Вдруг дверь отворилась, и в дом вошел невысокий стройный мужчина с седой головой. Сперва она его не узнала.

– Я Александр Шульц, – сказал он. – Вера спит? Тогда пойдем. Они не должны были оставлять тебя здесь одну.

И он пришел с нею вместе в Дом Собраний, когда панихида уже подходила к концу, и был с нею рядом во время похорон, в молчаливой процессии, что следовала за семнадцатью гробами на городское кладбище. Так что Люс, завернувшись в черную шаль, стояла у могилы Льва рядом с его отцом. Она была очень благодарна Саше, хотя не сказала ему ни слова, и он тоже все время молчал.

Днем они с Южным Ветром работали на картофельном поле; картошку необходимо было убрать – еще несколько дней, и она просто сгнила бы в этой размокшей земле. Они трудились вместе, пока Вера спала, а когда она просыпалась, сменяли друг друга в доме и на поле, потому что за больной требовался постоянный уход. Часто приходили мать Южного Ветра и крупная, молчаливая, спокойная Италиа; и Андре тоже забегал по крайней мере раз в день, хотя и у него было полно работы в поле, да еще приходилось каждый вечер проводить в Доме Собраний, решая разные вопросы вместе с Илией и другими активистами. Теперь главным у них был Илия; именно он вел переговоры с представителями Столицы. Андре подробно рассказывал Люс и Южному Ветру, что уже сделано, однако никаких оценок не давал; Люс так и не знала, одобряет ли он действия Илии. Все мнения, упования, теории и принципы точно ветром унесло; все это было теперь мертво. Тяжкое горе огромной толпы, собравшейся на панихиду, тучей висело в воздухе, заполняло все вокруг. Они потерпели поражение, Там, на дороге, погибли семнадцать человек из Шанти и еще восемь из Столицы. Да, эти шантийцы умерли во имя мира, но во имя мира они и убивали. И вот все распалось. Глаза Андре были черны как уголь. Он шутил, стараясь как-то развеселить девушек (и Люс видела – теперь она видела все ясно и бесстрастно, – что он давно уже любит Южный Ветер), и обе они улыбались его шуткам и старались, чтобы он хоть капельку отдохнул у них, рядом с Верой. А днем Люс и Южный Ветер снова выходили в поле. Картофелины были маленькие, твердые и чистые; выкопанные из земли, они висели на целом пучке тонких длинных корней. Люс нравилась эта работа; все остальное было ей почти безразлично.

Порой Люс думала, что ничего на самом деле не происходило и не происходит, что все это понарошку, словно в театре теней, когда настоящие актеры прячутся за ширмой, словно в кукольном театре. И в конце концов, даже с ней самой происходит нечто странное. Что, например, она делает в чужом поле целый день под тучами, под моросящим дождем, одетая в грязные штаны, заляпанные глиной до бедер, с перепачканными до локтей руками? Зачем она копает эту картошку для жителей Шанти-тауна? Ей и нужно-то всего-навсего проснуться и пойти домой. Любимая синяя юбка и вышитая блузка, конечно, уже висят в шкафу, чистые и отглаженные; Тереза принесет горячей воды, можно будет принять ванну… В камине у западной стены гостиной Каса-Фалько будут гореть крупные поленья, в такую промозглую погоду огонь будет особенно жарким… За толстыми стеклами окон над заливом сгустится синева вечерних сумерек. Может быть, зайдет доктор со своим приятелем по фамилии Валера – поболтать; или забредет старый советник Ди Джулио, надеясь на партию в шахматы с ее отцом…

Нет. Вот там-то как раз и живут марионетки; маленькие яркие одушевленные куклы. Там пустота, ничто; настоящее – здесь: эти картофелины, поскрипывание соломенного тюфяка на чердаке хижины в ночной тьме и тишине. Да, все это странно, может быть, даже неправильно, но только это и осталось в ее жизни.

Вера поправлялась. Ее лечила Сокровище, которая была врачом и считала, что, хотя тяжелое сотрясение мозга еще дает о себе знать и Вера должна по крайней мере неделю провести в постели, она непременно вскоре встанет на ноги. Вера уже просила, чтобы ей дали какую-нибудь работу. Южный Ветер поставила возле нее большую корзину хлопка, собранного с хлопковых деревьев в далекой Красной долине, и Вера его потихоньку пряла.

В тот день они втроем как раз пообедали, и Южный Ветер мыла посуду, а Люс убирала со стола, когда в комнату вошел Илия. Вера сидела в кровати, с подложенной под спину подушкой, и тихо вращала веретено. Илия показался Люс похожим на те маленькие картофелины – таким же чистым и твердым, с решительными голубыми глазами на круглом лице. Голос его оказался неожиданно низким, но звучал очень мягко. Илия сел, смахнул со стола крошки и заговорил, обращаясь главным образом к Вере.

– Все идет хорошо, – сообщил он ей. – Все в порядке.

Вера вообще теперь говорила мало. Левая сторона ее лица, по которой ударили ногой или дубинкой, все еще была опухшей, с заметными до сих пор синяками и ссадинами, однако она поворачивалась к собеседнику именно этой стороной, чтобы хоть что-то расслышать: в правом ухе у нее лопнула барабанная перепонка. Вера сидела, не выпуская из рук веретено, и кивала в такт словам Илии. Люс к нему не очень-то прислушивалась. Андре давно уже все рассказал им: заложники освобождены; условия сотрудничества со Столицей согласованы, обещан более справедливый обмен продуктов, производимых Шанти-тауном, на запчасти и рыбу; теперь обсуждается некий план совместного поселения в Южной долине – сперва столичные отряды расчистят участки и подготовят землю, а потом переехавшие туда добровольцы из Шанти станут эту землю возделывать.

– А как же северная колония? – тихим слабым голосом спросила Вера.

Илия опустил голову и погрузился в изучение собственных ладоней. Потом наконец проговорил:

– Это была мечта, сон.

– А может, и все случившееся было сном, Илия?

Голос Веры изменился; Люс отставила в сторону кастрюли и прислушалась.

– Нет, конечно нет! – воскликнул он. – Но мы хотели слишком многого и слишком скоро… да, слишком скоро. И нам не следовало делать такую ставку на Поход, это ведь был акт открытого неповиновения…

– А что, скрытое неповиновение было бы лучше?

– Нет. Но конфронтация – путь ошибочный. Сотрудничество, совместные переговоры… разъяснения, аргументация… разумные доводы… Я говорил Льву… Все время я пытался ему доказать…

Люс заметила слезы в голубых глазах Илии. Она тихонько сунула кастрюли и миски в кухонный шкаф и присела у очага.

– Советник Маркес – человек, в общем, разумный. Если бы тогда он был во главе Совета… – Илия не договорил.

Вера молчала.

– Андре говорил, что ты главным образом общаешься теперь именно с Маркесом, – сказала Люс. – Так теперь он возглавляет Совет?

– Да.

– А мой отец в тюрьме?

– Под домашним арестом, как они выражаются, – ответил Илия, страшно смущенный.

Люс молча кивнула, но Вера смотрела на них во все глаза.

– Дон Луис? Так он жив? А я думала… Он арестован? За что же?

Илия еще больше смутился, просто больно было на него смотреть. Вере ответила Люс:

– За то, что он убил Эрмана Макмилана.

Вера изумленно вскинула брови, чувствуя, как в висках, особенно в том, опухшем, израненном, болезненно пульсирует кровь.

– Я сама этого не видела, – продолжала Люс сухо и спокойно. – Мы с Южным Ветром стояли далеко, в задних рядах. Зато Андре был впереди, вместе со Львом и Илией, и все видел. Он и рассказал мне. Это случилось сразу после того, как Макмилан застрелил Льва; когда наши еще не поняли, что происходит, а люди Макмилана как раз начали стрелять по толпе. Мой отец выхватил у одного из гвардейцев ружье и ударил Макмилана прикладом. Во всяком случае, по словам Андре, из ружья отец не стрелял. Я думаю, потом трудно было определить, отчего именно умер Макмилан, ведь люди метались туда-сюда прямо по телам, но Андре считает, что тот удар и прикончил Макмилана. Так или иначе, он был мертв, когда они туда вернулись.

– Я тоже это видел, – с трудом выговорил Илия своим густым басом. – Это было… Я думаю, именно его удар… удержал тех людей из Столицы, и они перестали стрелять, они были сбиты с толку…

– Никакого приказа отдать так и не успели, – сказала Люс, – и участники Похода первыми бросились в атаку. Андре думает, что если бы мой отец не ударил Макмилана, то никакого сражения бы не получилось: столичные просто стреляли бы, а шантийцы бежали бы от них.

– И мы не предали бы свои идеалы, – сказала Южный Ветер ясно и твердо. – Если бы наши не набросились на столичных первыми, те, возможно, вообще больше не стали бы стрелять. Ведь они стреляли в целях самообороны.

– И тогда был бы убит только один Лев? – так же громко и ясно спросила Люс. – Нет, Южный Ветер, Эрман Макмилан непременно отдал бы приказ стрелять! Он, собственно, уже его отдал. Если бы участники Похода бросились бежать раньше, да, тогда, возможно, убито было бы меньше людей. И не погиб бы ни один из столичных. Но Лев-то все равно был бы мертв. А Макмилан был бы жив.

Илия смотрел на нее, и в его глазах она увидела то, чего никогда не замечала прежде; она не могла бы точно определить это чувство – возможно, ненависть или даже страх.

– Почему он сделал это? – прошелестел сухой, исполненный боли и сожаления шепот Веры.

– Не знаю! – воскликнула Люс. Она испытывала несказанное облегчение: наконец-то она высказала все вслух, перестала таить свои чувства в себе и твердить, что все в порядке. Она чуть не рассмеялась. – Разве я способна понять, что и почему делает мой отец, что он думает, что он вообще такое? Может быть, он сошел с ума? Именно это старый Маркес сообщил Андре на прошлой неделе. Я знаю твердо: окажись я тогда на его месте, я бы тоже непременно убила Макмилана. Но это вовсе не объясняет, почему так поступил он. У меня этому нет объяснения. Самое простое – сказать, что он сошел с ума. Видишь, Южный Ветер, вот тут-то и кроется ваша общая ошибка. Вы себя считаете кругом правыми, вы уверены, что насилием ничего не добьешься, что, убивая, ничего не завоюешь – только порой это «ничего» и есть то, что людям нужно. Смерти им нужно. И они ее получают.

Воцарилась полная тишина.

– Советник Фалько просто понимал, сколь безумен поступок Макмилана, – начал было Илия, – и хотел предупредить, предотвратить…

– Нет, – оборвала его Люс, – не хотел. Он вовсе не пытался предотвратить стрельбу или ненужные жертвы, и он отнюдь не был вашим сторонником. Неужели вам в голову ничего больше не приходит, сеньор Илия, кроме ваших «разумных доводов»? Вам непременно нужна «обоснованная причина»? Ну так вот, мой отец убил Макмилана по той же самой «причине», по которой Лев стоял перед этими вооруженными людьми и открыто презирал их, и был за это убит… Потому что он был настоящим мужчиной, и настоящие мужчины ведут себя именно так. А «причины» и «доводы» отыскиваются потом.

Илия стиснул руки; лицо его настолько побледнело, что светлые голубые глаза казались неестественно яркими. Он смотрел прямо на Люс. Потом сказал, впрочем довольно миролюбиво:

– Почему ты живешь здесь, Люс Марина?

– Куда же еще мне идти? – спросила она почти насмешливо.

– К своему отцу.

– Да, именно так обычно и поступают женщины…

– Пойми, он в отчаянии, он унижен; ты нужна ему.

– А вам – нет.

– Неправда, нам ты нужна! – с отчаянием проговорила Вера. – Илия, неужели ты тоже с ума сошел? Ты что, пытаешься выгнать ее отсюда?

– Это все из-за нее… Если бы она сюда не явилась, Лев… Это ее вина!.. – Илия больше не в силах был справляться со своими чувствами, голос его звенел, широко раскрытые глаза сверкали. – Это ее вина!

– Что ты такое говоришь? – прошептала Вера, и Южный Ветер закричала яростно:

– Нет! Ничего подобного!

Люс молчала.

Илия, весь дрожа, закрыл руками лицо. Долгое время никто не проронил ни слова.

– Простите, – сказал он наконец, поднимая голову. Глаза его были сухими и блестящими, рот странно кривился, он с трудом выговаривал слова. – Прости меня, Люс Марина. Я сам себя не помнил, нес какой-то бред… Ты пришла к нам, и мы, конечно же, тебе рады. Просто я… я, видимо, очень устал. Я все пытался понять, как следует поступить, как действовать правильно… А это так трудно – понять, что правильно…

Все три женщины хранили молчание.

– Говорят, я иду на компромиссы… Да, я иду на компромиссы, а что еще мне остается делать? И снова возникают разговоры: Илия предает наши идеалы, продает нас Маркесу, навечно привязывает нас к Столице, мы теряем все, за что боролись. Но чего же вы хотите? Еще смертей? Или новой конфронтации? Хотите видеть, как Народ Мира снова пойдет под пули? Как наших людей будут бить, убивать… и снова люди будут гибнуть… а мы, которые… которые верили в мир, в ненасилие…

– Никто ничего подобного о тебе не говорит, Илия, – медленно проговорила Вера.

– Нам нельзя торопиться. Нужно быть благоразумными. Ведь невозможно сделать все сразу. Мы не должны действовать второпях, используя насилие. Конечно, это нелегко… это очень трудно!

– Да, – подтвердила Вера, – это трудно.

«Мы собрались со всего света, – рассказывал старик. – Из больших городов и совсем крохотных деревень. Люди приходили отовсюду. В начале Похода, в Москве, в нем участвовало четыре тысячи, а у западных границ страны под названием Россия – уже семь тысяч. Они прошли через всю Европу, и каждый день сотни и сотни людей присоединялись к участникам Похода – семьями и поодиночке, молодые и старые. Они приходили пешком из близлежащих селений, они приезжали издалека, из-за морей и океанов, из Индии, из Африки. Все старались принести с собой хоть что-нибудь – прежде всего нужна была еда и деньги, чтобы покупать еду, ибо такому большому количеству людей еды все время не хватало. Жители городов выстраивались вдоль дорог, чтобы посмотреть, как идут участники Похода, и порой дети подбегали к ним и дарили еду и драгоценные монетки. Множество солдат из армий великих держав тоже стояли вдоль дорог и как могли защищали участников Похода, а также следили за тем, чтобы те не нанесли вреда полям, деревьям и постройкам, ведь людей собралось такое множество. Участники Похода пели, и иногда солдаты пели с ними вместе, а порой бросали свое оружие и ночью, в темноте убегали и присоединялись к Походу. Люди все шли и шли. Когда по ночам они разбивали лагерь, то казалось, будто целый огромный город вдруг вырастал в чистом поле. Люди все шли, и шли, и шли – по полям Франции, по полям Германии, по высоким горам Испании, неделями, месяцами, и пели песни Мира. И вот наконец они добрались до берега моря – десять тысяч самых сильных. Здесь суша кончалась, здесь был город Лиссабон, где им были обещаны корабли. И корабли действительно оказались в гавани.

Таков был Великий Поход. Но путешествие этих людей еще не закончилось, нет! Они сели на корабли, чтобы плыть к Свободной Земле, где, как они надеялись, их будут радостно встречать, однако участников Похода теперь оказалось чересчур много. На кораблях могло уплыть не более двух тысяч, а их, как я уже говорил, было целых десять тысяч, и толпа на берегу все росла. Как же они поступили? Они стали делать раскладные кровати, они набивались по десять человек в каюту, рассчитанную на двоих, и капитаны этих больших кораблей сказали: остановитесь, нельзя перегружать суда, к тому же у нас не хватит запасов воды, ведь плавание предстоит долгое. И поскольку все сесть на корабли не могли, люди начали покупать лодки, рыбачьи баркасы, яхты; и знатные богатые владельцы собственных яхт часто сами приходили к ним и говорили: „Возьмите мое судно, я могу отвезти пятьдесят человек на Свободную Землю“. И часто приплывали рыбаки из одного города, который назывался Англия, и предлагали: „Вот мой баркас, я могу отвезти пятьдесят человек“. Кое-кто боялся плыть на маленьких суденышках через такое громадное море; кое-кто решил вернуться домой. Но все время приходили новые и новые люди, желавшие присоединиться к участникам Похода, и число их росло. И вот наконец все суда вышли из гавани Лиссабона, играла музыка, на ветру развевались ленты и флаги, и люди – на больших кораблях и на маленьких, на лодках и на рыбачьих баркасах – пели.

Но в открытом море суда не могли держаться вместе. Большие корабли шли быстро, маленькие – медленно. Через восемь дней большие корабли уже приплыли в город Монтраль, в страну Кан-Америку. Потом стали приплывать и другие суда, их караван растянулся по всему океану, некоторые приплыли на несколько дней позже, некоторые – на несколько недель. Мои родители были на одном из маленьких судов, на красивой белой яхте под названием „Анита“, которую одна благородная дама одолжила участникам Похода, чтобы люди смогли переправиться через океан на Свободную Землю. На этой яхте плыли сорок человек. Моя мать рассказывала, какие это были хорошие деньки. Погода стояла прекрасная, люди сидели на палубе, грелись на солнышке и строили планы, как создадут Столицу Мира на той земле, которую им обещали, – в одной горной долине на севере Кан-Америки.

Но когда они приплыли в Монтраль, их встретили люди с ружьями, арестовали и посадили в тюрьму; в тюрьмах оказались и все остальные участники Похода, в том числе и с больших кораблей.

Правительство Кан-Америки заявило, что их, к сожалению, оказалось слишком много, не две тысячи, как здесь рассчитывали, а целых десять, и в стране не найдется места для стольких людей. Вдобавок в таком количестве участники Похода казались правительству опасными. Тем более что люди продолжали прибывать отовсюду и присоединяться к ним, устраивали лагеря вокруг города Монтраля и вокруг тюрем и лагерей для заключенных и пели песни Мира. Даже из Бразилии стали приходить люди, которые начали свой собственный Великий Поход, продвигаясь на север вдоль всего континента. Правители Кан-Америки испугались и заявили, что не в состоянии поддерживать порядок в такой орде и обеспечивать ее пищей. Они назвали это Нашествием. Они говорили, что идеи Мира – сплошная ложь; просто потому, что не понимали их и не хотели понять. Они видели, что жители их собственной страны присоединяются к Народу Мира и переходят на его сторону, и понимали, что этого допустить нельзя, ведь все их население должно было участвовать в Войне с Республикой, которая длилась уже двадцать лет и не думала кончаться, она продолжается до сих пор. И тогда они сказали, что все Люди Мира – предатели и шпионы Республики, и поместили их в специальные лагеря вместо обещанной горной долины на севере страны. Там я и родился, в лагере для заключенных, в Монтрале.

Наконец правители Кан-Америки додумались; хорошо, сказали они, мы выполним свое обещание и дадим вам хорошую землю, но на Земле для вас места нет, и мы предоставим вам космический корабль, специально построенный в Бразилии, чтобы вывозить с Земли воров и убийц. Таких кораблей у них было построено три, два они уже отослали на планету Виктория, а третьим так и не воспользовались, потому что законы у них переменились. И никому этот корабль не был нужен – ведь он мог совершить только один перелет, с Земли на Викторию, а вернуться назад уже не мог. Так вот, они сказали, что Бразилия отдает этот космический корабль Народу Мира. На нем могли улететь две тысячи человек, больше он не вмещал. Остальные участники Похода должны были либо самостоятельно возвращаться к себе на родину, за океан, в Россию и другие страны, либо жить в лагерях для заключенных и делать оружие для Войны с Республикой. Они потребовали также, чтобы все вожди Народа Мира улетели на корабле – Мета, Адельсон, Каминская, Вичевска, Шульц… Нам здесь, на Земле, такие люди не нужны, заявили правители Кан-Америки, потому что они не любят Войну. Вот и пусть везут свой Мир на другую планету.

Итак, две тысячи были выбраны с помощью жребия. И тяжким был тот выбор; то был самый горький из самых горьких дней нашей жизни. Для тех, кто улетал, еще оставалась надежда, но какой ценой! Ведь они должны были лететь в бескрайнем космическом пространстве даже без пилота, их ждал неведомый мир, откуда нет ни малейшей возможности когда-либо вернуться назад! Но для тех, кто должен был остаться, надежда погасла совсем. Ибо на Земле больше не было места для Мира.

И вот выбор был сделан, и все слезы выплаканы, и корабль улетел. И для тех двух тысяч, и для их детей, и для детей их детей Великий Поход завершился. Здесь, в долине, на планете Виктория мы построили город и назвали его Шанти. Но мы не забываем тот Великий Поход, и великое путешествие через океан, и тех, кто остался на Земле, их протянутые к нам руки… Мы никогда не забываем Землю».

Дети слушали: светлокожие и темнокожие лица; черные и каштановые волосы; у многих взгляды напряжены, полны боли; а кому-то просто интересно, кто-то тронут до глубины души, кому-то уже наскучило без конца слушать одно и то же… Все они уже слышали раньше эту историю, хотя многие из них были совсем малышами. Эта история была одной из непременных составляющих их мира. И только Люс слушала все это впервые.

В мозгу у нее роились сотни вопросов, их было, пожалуй, чересчур много, так что она предоставила возможность спрашивать детям.

– А почему Дружба такая черная? Потому что ее бабушка родом из Черной России?

– Расскажи о космическом корабле! О том, как они там все спали!

– Расскажи, какие на Земле животные!

Некоторые из вопросов задавались специально для Люс; дети хотели, чтобы она, чужая здесь и уже такая взрослая, хотя ничего толком не понимает, услышала их любимые места из саги о Народе Мира.

– Расскажи Люс о самолетах! – крикнула страшно возбужденная девочка и, обернувшись к Люс, сама начала рассказывать: когда отец и мать старого Хари плыли на лодке через океан, над ними пролетел самолет, это такая летающая машина, потом раздался грохот, самолет упал в море и взорвался. Это был самолет Республики, и они увидели в воде людей, попытались подобрать их, но никого не нашли, а вода оказалась ядовитой, и они вынуждены были плыть дальше.

– Расскажи о тех людях, которые приходили из Аферки! – потребовал какой-то малыш. Но Хари уже устал.

– Хватит на сегодня, – сказал он. – Давайте лучше споем одну из песен Великого Похода. А ну-ка, Мария!

Девочка лет двенадцати встала, улыбнулась и повернулась к остальным лицом.

– О, когда придем, – начала она нежным звенящим голоском, и остальные подхватили:

Когда дойдем до Лиссабона,

Нас будут ждать

На рейде белые суда…

О, когда придем…

Облака уплывали прочь. Тяжелые, с растрепанными краями, они плыли над рекой и северными холмами. Далеко на юге виднелась серебристая полоска залива. Капли последнего ливня все еще падали время от времени с листьев огромных хлопковых деревьев на холме, высившемся к востоку от домика Южного Ветра. Больше не было слышно ни звука. Молчаливый мир, серый мир. Люс в одиночестве стояла под деревьями и смотрела на раскинувшуюся перед ней пустынную землю. Она уже очень давно не была одна. Она понятия не имела, отправившись на этот холм, куда идет, что ищет. Наверное, место, где можно побыть в тишине и одиночестве. Ноги сами повели ее сюда, и она оказалась наедине с самой собой.

Земля промокла насквозь и была скользкой; травы тяжело склонились, пропитанные влагой, зато теплое пончо, которое дала ей Италиа, оказалось достаточно толстым и уютным. Люс, завернувшись в него, села на пружинящую кучу листьев под деревом и сидела неподвижно, обхватив руками колени и глядя на запад, за излучину реки. Она долго сидела так, видя перед собой лишь безлюдные неподвижные просторы, медленно плывущие облака и реку.

Одна, одна. Она осталась одна. Раньше у нее как-то не хватало времени, чтобы понять это. Она работала вместе с Южным Ветром в поле, ухаживала за Верой, беседовала с Андре, потихоньку-помаленьку участвовала в жизни Шанти, помогая устраивать новую школу, ибо теперь двери в столичную школу для жителей Шанти были закрыты. Она ходила в гости то в один дом, то в другой; ее приглашала то одна семья, то другая, ей были рады, старались угодить – это были добрые люди, не привыкшие отталкивать кого-то или кому-то не доверять. И только по ночам, на своем соломенном тюфяке в темноте чердака, оно приходило к ней, ее одиночество, и у него было белое и горькое лицо. И она пугалась его, и кричала в душе: что же мне теперь делать? И пряталась в подушку, чтобы не видеть этого горького лица, и спасалась от него в своей усталости, во сне.

И сейчас оно снова возникло перед ней, тихонько подкравшись по серым склонам холма. Теперь лицо одиночества было лицом Льва. И ей уже не хотелось отворачиваться.

Настала пора увидеть, что же она потеряла. Увидеть все целиком. Тот закат над крышами Столицы много лет назад, его лицо, освещенное этим великолепным заревом… «Ты ведь можешь увидеть – можешь понять, как это должно быть и что есть на самом деле…» Вечерние сумерки, домик Южного Ветра и его глаза… «…жить и умирать ради чего-то, во имя каких-то духовных ценностей…» Тот ветер и свет на Каменистом холме и его звонкий голос… И все остальное – все те дни, и весь солнечный свет, и все те ветра, и годы, которые они должны были бы прожить вместе и никогда уже не проживут вместе, дни, которые должны были бы наступить, но не наступят, потому что он умер. Застрелен на той дороге, на ветру, в двадцать один год. Он так и не взобрался на свои горы и никогда уже не взберется.

Если его душа сейчас здесь, в этом мире, подумала Люс, то она улетела туда, на север, в ту долину, которую он нашел, в те горы, о которых он ей столько рассказывал в ту последнюю ночь перед походом в Столицу – рассказывал с такой радостью, с таким восторгом… «Они куда выше, чем ты можешь себе вообразить, Люс, выше и белее. Ты смотришь, смотришь вверх, без конца задираешь голову, а видишь только белоснежные вершины – одну над другой».

Да, он, конечно же, сейчас там, не здесь. Это всего лишь ее собственное одиночество – то, что явилось ей, то, что носило его лицо.

– Иди вперед, Лев, – прошептала она. – Иди вперед, не оглядывайся, иди к своим вершинам, поднимайся все выше и выше…

Но куда же пойти мне? Куда пойти мне, такой одинокой?

У меня больше нет Льва и нет матери, хотя я никогда ее и не знала, и нет отца, ведь я никогда не смогу его понять, и нет дома, и Столицы, и друзей… Впрочем, друзья у меня есть – Вера, Южный Ветер, Андре и все остальные тоже… Это очень милые добрые люди, но это не мой народ. Только Лев, один лишь Лев был мне близок, но он не мог остаться со мной, не захотел подождать – спешил, должен был взобраться на свою вершину и отложил жизнь на потом… Он был для меня единственной удачей, счастьем. И я для него – тоже. Но он не желал этого видеть, не желал остановиться и посмотреть. Он просто от этого отвернулся.

Что ж, постою здесь, над этими долинами, среди деревьев, и как следует подумаю. И вот что мне осталось: Лев мертв, его надежды рухнули, мой отец стал убийцей и сошел с ума, а я предала Столицу и осталась чужой в Шанти-тауне.

Но может быть, есть что-то еще?

Да, конечно: весь остальной мир. Вон та река, и те холмы, и тот свет над заливом. Молчаливый, но живой мир, в котором нет людей. И только я – одна.

Спустившись с холма, она увидела Андре, который выходил из домика Южного Ветра и в дверях обернулся, что-то говоря Вере. Она окликнула его, и они пошли друг другу навстречу через вспаханные поля. Он подождал ее на повороте тропинки, что вела в Шанти, и спросил:

– Ты где это была, Люс?

Спрашивал он как всегда озабоченно и смущенно. Он никогда, в отличие от остальных, не пытался во что-то втянуть ее, привлечь к какой-то работе, увлечь идеей; он просто всегда был рядом, такой надежный и спокойный. С тех пор как погиб Лев, Андре, казалось, больше не знал радости, зато знал много тревог. Он стоял перед ней – крепкий, чуть сутулый, терпеливо неся на своих плечах слишком тяжкое для него бремя.

– Нигде, – ответила она, и это была чистая правда. – Просто гуляла. Думала. Андре, скажи мне… Я ни за что не спрошу тебя об этом в присутствии Веры, не хочу ее расстраивать. Что за отношения теперь между Столицей и Шанти? Я знаю недостаточно, чтобы понять то, что говорит Илия. Неужели все будет как прежде… до того?

Андре довольно долго молчал, потом кивнул. Его смуглое лицо с высокими скулами, точно вырезанное из дерева, казалось замкнутым.

– Или даже хуже, – сказал он. Потом прибавил, стараясь быть справедливым по отношению к Илие: – Кое-что, правда, стало лучше. Новое торговое соглашение, например… если, конечно, они станут выполнять условия. И строительство нового поселения в Южной долине. Надеюсь, там теперь не будет ни принудительных работ, ни всяких там «частных владений» и тому подобного. Я очень на это надеюсь. Тогда, по крайней мере, мы могли бы поработать там вместе.

– Ты пойдешь туда?

– Я не знаю. Наверное, да. Я должен.

– А как же северная колония? Та долина, которую вы отыскали? И те горы?

Андре вскинул на нее глаза. И покачал головой.

– Это невозможно? – продолжила Люс.

– Только если мы отправимся туда как их слуги.

– Неужели Маркес не согласится, чтобы шантийцы отправились туда одни?

Он снова молча покачал головой.

– А что, если вы все-таки уйдете туда?

– Думаешь, я не об этом мечтаю ночи напролет? – вырвалось у него, и впервые в голосе его отчетливо послышалась горечь. – Особенно после того, как мы с Илией, Сокровищем и Сэмом вместе с Маркесом и Советом обсуждаем всяческие компромиссы и наше с ними сотрудничество, и они учат нас, как нужно быть благоразумными… Но если мы уйдем туда, они отправятся следом.

– Тогда давайте пойдем в такие места, куда они последовать за нами не смогут.

– Это куда же? – Голос Андре снова звучал терпеливо, чуть иронично и вяло.

– Куда угодно! Далеко на восток, в леса. Или на юго-восток. Или на юг, на дальнее побережье, куда не добираются их люди, – должны же быть и другие заливы, другие подходящие места для городов! Это ведь огромный континент, целый мир… Ну почему мы должны все время торчать здесь, тесниться, жить друг у друга на голове, уничтожать друг друга? Ты же не раз бывал в диком краю, и ты, и Лев, и другие, ты же знаешь, что это такое…

– Да. Знаю.

– Вот ты вернулся. А почему ты должен был возвращаться? Почему люди просто не могут взять и уйти? Пусть не все сразу, но какая-то группа – просто возьмет и уйдет ночью, и пойдет все дальше и дальше. Может быть, несколько человек пойдут впереди нее, чтобы подготовить места для ночевок. Но нельзя оставлять после себя следов! Совсем! Нужно просто идти вперед как можно дальше. И когда пройдешь километров сто, или пятьсот, или тысячу, то непременно найдешь хорошее место. И тогда можно остановиться. И строить новый город. Свой. Без них.

– Это не… это же разрушит наше общество, Люс! – проговорил Андре. – И потом, это очень похоже… на бегство.

– Ах вот как! – воскликнула Люс, и глаза ее вспыхнули гневом. – На бегство? Вы сами заползаете в ловушку Маркеса, поставленную в Южной долине, однако считаете, что стоите во весь рост! И вы еще говорите о свободе и выборе пути… Мир, целый мир перед вами – вы можете там жить и быть свободными! И это вы называете бегством? От чего? К чему? Может быть, мы действительно не способны стать абсолютно свободными, ведь от себя никуда не денешься, но хоть попробовать-то новую жизнь нужно! Иначе для чего был этот ваш Великий Поход? И почему вы считаете, что он уже кончился?

11

Вера собиралась непременно проводить их и ни в коем случае не спать, однако все же уснула у очага, и даже тихий стук в дверь ее не разбудил. Южный Ветер и Люс вошли, посмотрели друг на друга, и Южный Ветер покачала головой. Тогда Люс опустилась на колени и ловко сунула еще один брикет торфа поглубже в очаг, за тлеющие угли, чтобы дом не выстыл за ночь, а Южный Ветер, ставшая неуклюжей в тяжелом плаще и с громадным рюкзаком за плечами, осторожно наклонилась и коснулась губами седых волос Веры; потом огляделась – взгляд у нее стал растерянным, торопливым – и вышла за порог. Люс последовала за ней.

Ночь была облачной, очень темной, но дождь не шел. Холод пробудил Люс от затянувшегося сонливого ожидания, и она вздохнула и поежилась. Рядом с ней в темноте слышались тихие голоса: «Обе здесь? Ну хорошо, пошли». И они двинулись в путь – мимо дома, через картофельное поле, к невысокой гряде холмов, что лежала за восточным краем этого поля. Когда глаза Люс привыкли к темноте, она обнаружила, что рядом с ней шагает отец Льва, Саша. Почувствовав ее пристальный взгляд, он спросил:

– Ну как рюкзак? Не тяжело?

– Нормально, – прошептала она еле слышно.

Говорить нельзя, нельзя вообще шуметь, думала Люс, во всяком случае, пока они не уйдут достаточно далеко от города, не минуют последнюю деревушку за Мельничной рекой, пока не окажутся как можно дальше от населенных мест. Нужно идти очень быстро и очень тихо, чтобы никто не смог остановить их. Господи, только не допусти, чтобы они нас нагнали и остановили!

– А в мой, наверно, железок насовали или непрощенных грехов, – прошептал Саша; и они пошли дальше молча – двенадцать теней во мраке, окутавшем этот мир.

Было еще темно, когда они добрались до Мельничной реки, на несколько километров южнее того места, где она сливалась со Спящей. Лодка была уже на месте. Рядом ждали Андре и Упорный. Хари перевез сперва первую шестерку, потом вторую. Люс была во второй. Когда они подплывали к восточному берегу, плотный ночной мрак начал редеть, легкий сумеречный свет окутал все вокруг, над водою сгустился туман. Дрожа, Люс выбралась из лодки на берег. Когда Хари остался в лодке один, Андре и еще несколько мужчин оттолкнули ее подальше от берега.

– Счастливо вам, счастливо! Идите с миром! – прошелестел с воды тихий голос Хари, и лодка исчезла в тумане, точно призрак, а двенадцать путешественников остались стоять на песке, тоже призрачно расплывающемся под ногами в волнах тумана.

– Поднимайтесь сюда, – послышался голос Андре. – Они нам тут завтрак оставили.

Это была последняя и самая маленькая из трех групп, покинувших Шанти, – уходили они ночью по очереди. Две первые группы ждали их дальше, где-то среди высоких холмов на восточном берегу Мельничной реки; в эти края заглядывали разве что трапперы, охотившиеся на шишечников. Следуя гуськом за Андре и Упорным, путешественники углубились в просторы дикого края.

В течение многих часов, с трудом переставляя ноги, она только и думала о том, как рухнет на землю – прямо в грязь или на песок – рухнет и больше не двинется с места до утра. Но когда они остановились, она увидела перед собой Мартина и Андре, которые что-то обсуждали, и пошла вперед, к ним, и хотя по-прежнему едва переставляла ноги, но почему-то на землю не рухнула, а продолжала стоять и слушать то, о чем они говорили.

– Мартин считает, что компас врет, – сказал Андре.

С сомнением во взоре он протянул компас Люс, словно та с первого взгляда способна была определить, исправен ли инструмент. Однако ей в первую очередь бросилось в глаза лишь его изящество, красивый полированный деревянный корпус, золоченое кольцо, в котором держалось стекло, хрупкая блестящая полированная игла, что дрожала и колебалась между тонко вырезанными буквами; что за чудесная вещь, просто невероятно красивая вещь, думала она. Однако Мартин смотрел на компас с неодобрением.

– Я уверен, что стрелка отклоняется к востоку, – сказал он. – Там, в этих горах, наверное, залежи железной руды, они и влияют на стрелку.

Уже около полутора суток они шли через эту странную, поросшую низким кустарником местность, где не росло ни одного дерева-кольца, ни одного хлопкового дерева, только колючий спутанный кустарник не более двух метров высотой. Это невозможно было назвать ни лесом, ни полем; и очень редко можно было разглядеть, что там дальше, впереди. Однако они знали, что на востоке, слева от них тянется гряда довольно высоких холмов или гор, которые они впервые увидели шесть дней назад. И каждый раз, поднимаясь хотя бы на небольшой бугорок среди этих бесконечных зарослей, они видели высоко в небесах слева темно-красные скалистые вершины.

– Ну и что, – сказала Люс, впервые за долгие часы услышав свой собственный голос, – разве это так уж важно?

Андре пожевал нижнюю губу. Выглядел он изможденным, скулы обтянуты, опухшие глаза потухли.

– Для того чтобы просто идти вперед, особого значения это, конечно, не имеет, – вымолвил он. – Можно ориентироваться по солнцу или по звездам, когда они видны. Но вот для составления карты…

– А что, если нам снова свернуть на восток? И прямо здесь перебраться через эти горы – они ведь, похоже, ниже не становятся, – сказал Мартин.

Он был моложе Андре и казался значительно менее усталым. На Мартина всегда можно было положиться, он был надежной опорой для всей группы. Люс чувствовала себя с ним особенно легко: он был похож на жителя Столицы, плотный, темноволосый, мускулистый, немногословный и мрачноватый; даже его имя было одним из самых распространенных в Столице. Но, несмотря на несомненные достоинства Мартина и его силу, со своим вопросом Люс обратилась все-таки к Андре.

– Мы по-прежнему не должны оставлять никаких меток?

Стараясь замести след, они не оставляли никаких вех на своем пути и лишь тщательнейшим образом заносили маршрут на карту. Такую карту можно было бы отправить с посыльным в Шанти, и через пару лет вторая группа легко отыскала бы по ней поселение первых колонистов. Это было, собственно, главной причиной для составления карты, и они все время говорили об этом. На Андре, отвечавшего за карту во время предыдущего путешествия на север, эта ответственность была возложена и теперь, оказавшись довольно тяжким бременем, ибо идея последующей пересылки карты в Шанти не выходила у первопроходцев из головы. Им это казалось единственной ниточкой, связывающей их сейчас с друзьями, с прошлым, с представителями человечества на этой планете; единственным твердым доказательством того, что они не просто скитаются без цели, затерявшись в диком краю, а выполняют конкретную задачу; но теперь, поскольку оставлять какие-либо вехи они не могли, надежда на возвращение таяла на глазах.

Временами Люс становилась горячей сторонницей составления карты, временами же идея эта ее раздражала. Мартин считал, что карту составлять обязательно нужно, однако куда больше его заботило то, чтобы после них не оставалось никаких следов; он хмурился, а Италиа делала замечание каждому, кто неосторожно наступал на ветку или ломал ее. За десять дней своего путешествия они оставили так мало следов, насколько это вообще было возможно для группы в шестьдесят семь человек.

Когда Люс задала свой вопрос, Мартин только покачал головой.

– Смотри, – сказал он, – и без того с самого начала любому ясно, в какую сторону мы ушли: это же самый легкий путь!

Андре улыбнулся. Это была даже не улыбка, а нечто похожее на трещину в пересохшей жесткой коре дерева. Глаза его сузились настолько, что превратились в щелочки, тоже напоминавшие трещинки на стволе дерева. Вот потому-то Люс и любила общество Андре: она черпала в нем силы, ей нравилась его добродушная терпеливая улыбка, похожая на улыбку дерева.

– А какие еще у нас были варианты, Мартин? – спросил он, и Люс явственно представила себе следующую картину: отряд бандитов Макмилана с ружьями и плетками, в высоких ботинках и темно-коричневых мундирах стоит на крутом обрывистом берегу Спящей и смотрит – на север, на восток, на юг – и всюду видит лишь бескрайнюю, лишенную чьих-либо следов и голосов, темную от бесконечных дождей равнину и серо-ржавые скалы на горизонте и тщетно пытается определить, какое из сотни возможных направлений избрали беглецы…

– Раз так, – сказала она, – тогда давайте начнем подниматься в горы прямо отсюда.

– Во всяком случае, лезть вверх будет не труднее, чем продираться через эти чертовы колючки, – сказал Андре.

Мартин согласно закивал:

– Значит, снова поворачиваем на восток?

– Ну да. В общем-то, все равно – здесь или чуть дальше. – И Андре вытащил свою грязноватую, с загнутыми от частого употребления уголками карту, чтобы сделать на ней соответствующую пометку.

– Прямо сразу? – спросила Люс. – Или сначала разобьем лагерь?

Обычно они не устраивали стоянки до самого заката, однако сегодня они и так прошли уже очень много. Люс огляделась; вокруг были колючие, высотой ей по плечо, бронзового цвета густые кусты, росшие примерно в метре или двух друг от друга; миллионы чьих-то следов, кажущихся бессмысленными тропками, вились вокруг каждого куста, уходя в заросли. Сейчас она видела всего несколько человек из всей группы; стоило объявить остановку, как бо́льшая часть людей сразу же уселась на землю, чтобы хоть немного отдохнуть. Над головой висели удивительно ровные серо-свинцовые тучи. Уже две ночи дождя не выпадало совсем, но с каждым часом становилось холоднее.

– Ну, если мы пройдем еще несколько километров, – сказал Андре, – то доберемся до подножия холмов, а там, возможно, найдем какое-нибудь убежище. И воду.

Он оценивающе посмотрел на Люс, ожидая ее решения. Он, Мартин, Италиа и другие, прокладывающие тропу, воспринимали Люс и нескольких пожилых женщин как наиболее слабосильных, неспособных выдержать тот темп, который могли бы задать лидеры. Она не возражала. К концу каждого дня ее физические силы бывали полностью исчерпаны, и даже больше того. Первые три дня пути, когда они шли очень быстро, опасаясь погони, совершенно измотали ее, и хотя постепенно она становилась все более выносливой, восстановить первоначальную потерю сил так и не смогла. Она принимала жалостливое отношение к себе более сильных и все накапливавшееся раздражение изливала на проклятый рюкзак, ненавидя его, как чудовищное и непосильное бремя, из-за которого у нее подгибались колени и чуть ли не ломалась шея. Ах, если б только им не нужно было тащить с собой буквально все необходимое! Но они не могли даже погрузить вещи на тележки – непременно остались бы хорошо заметные колеи. С другой стороны, шестьдесят семь человек просто не выжили бы в диком краю в течение столь длительного перехода, тем более что и для нового поселения нужно было множество различных вещей и инструментов, даже если бы сейчас было лето, а не поздняя осень, готовая вот-вот смениться зимой…

– Ну что ж, тогда пройдем еще несколько километров, – бодро сказала Люс.

Она всегда бывала поражена собственной храбростью, когда говорила что-либо подобное. «Еще несколько километров» – словно это сущий пустяк, а ведь последние часов шесть она только и мечтала о том, чтобы сесть, просто сесть на землю хотя бы на минуту, или на месяц, или на год! Но сейчас, после разговора о том, чтобы снова повернуть на восток, она почувствовала, что не менее сильно желает выбраться наконец из этого ужасного лабиринта и оказаться в горах, где, по крайней мере, можно будет хорошо видеть все вокруг.

– Но только сперва несколько минуток отдохнем, – прибавила она и тут же села, выскользнув из лямок рюкзака, и принялась растирать ноющие плечи.

Андре тоже мгновенно опустился на землю рядом с нею. Мартин прошел дальше, чтобы поговорить с людьми и обсудить дальнейшее изменение маршрута. Никого из отряда видно не было, все люди словно растворились в море колючих ветвей, растянувшись на песчаной сероватой земле, покрытой слоем острых шипов, и стараясь полностью использовать те краткие мгновения, что были им отпущены на отдых. Люс даже Андре почти не видела – только краешек его рюкзака. Северо-западный ветер, несильный, но очень холодный, слегка шуршал в суховатых ветках кустарника. Больше никаких звуков слышно не было.

Шестьдесят семь человек – и ни одного не видно, не слышно. Пропали. Исчезли, точно капля воды в реке, точно унесенное ветром слово. Словно только что по дикому краю двигались какие-то некрупные живые существа, шуршали в кустах, но далеко не ушли и вскоре двигаться перестали; дикому краю, как и колючим зарослям, продвижение этих существ было совершенно безразлично – во всяком случае, не более важно, чем еще один упавший на землю шип, присоединившийся к миллиону других шипов, или еще одна осыпавшаяся песчинка среди бесчисленного множества других песчинок.

Тот страх, который она узнала за эти десять дней пути, подбирался к ней, окутывая разум, подобно негустому серому туману в полях, когда все вокруг будто застилает холодная пелена слепоты. Среди путешественников лишь ей одной был знаком этот страх, он достался ей по наследству, а также – благодаря воспитанию; ведь именно для того, чтобы уберечься от этого страха, жители Столицы возводили свои дома с прочными стенами и окружали их заборами, именно этот страх сделал улицы в Столице такими прямыми, а входы в дома такими узкими. Вряд ли Люс понимала это, живя за стенами родного дома, за узкими, низкими и всегда закрытыми дверями. Она тогда чувствовала себя в полной безопасности. Даже в Шанти она вскоре забыла об этом страхе, несмотря на то что чувствовала себя там чужой, ибо стены, окружавшие ее в этом городе, тоже были очень крепки, хотя и невидимы глазу: дружба, взаимопомощь, любовь – тесный круг человеческих отношений. Но она сама, по собственному выбору покинула этот круг, вышла за его пределы, отправилась в дикие края и наконец лицом к лицу встретилась с тем страхом, к которому ее готовили всю жизнь.

Это оказалось непросто, и она вынуждена была бороться, когда страх впервые стал овладевать ею, иначе он затмевал все вокруг, и она совершенно теряла способность ориентироваться в собственных действиях и поступках, теряла способность выбора. Но бороться с этим страхом она была вынуждена вслепую, ибо разум ее противостоять ему не мог: страх был куда древнее и сильнее разума, сильнее любых разумных доводов и идей…

Можно было бы, например, уцепиться за идею существования Бога. Там, в Столице, детям часто рассказывали о Боге. Он создал все миры, и он наказывал дурных людей, а хороших после смерти отправлял в Рай. Рай был прекрасным домом с золотой крышей, где добрая Мариа, Матерь Божья и мать всех людей на свете, поджидала души умерших. Люс когда-то очень нравилась эта история. Когда она была маленькой, то молилась Богу, чтобы он устроил одно и не позволил случиться другому – ведь он мог сделать все на свете, если его попросить как следует; позже ей нравилось представлять себе Матерь Божью, и свою собственную мать, и то, как они вместе ведут хозяйство в Раю. Но когда она думала о Рае здесь, то он казался очень далеким и маленьким; и Столица тоже. Здесь никакого Бога существовать не могло; Бог принадлежал людям, а там, где не было людей, не было и Бога. На похоронах Льва и других погибших тоже говорили о Боге, но все это теперь осталось далеко позади. Здесь ничего подобного не было. Никто не создавал этот дикий край, и не было в нем ни зла, ни добра; он просто существовал.

Колючей сухой веточкой Люс нарисовала на песчаной земле возле своей ступни кружок, стараясь сделать его как можно ровнее. Этот кружок изображал некий мир, или некую самостоятельную личность, или Бога – можно было назвать его как угодно. Больше никто и ничто в диком краю не могло бы ТАК подумать о каком-то нарисованном кружке – и она вдруг вспомнила изящное золотистое кольцо, которым было закреплено стекло компаса. Так думать об абстрактном кружке могла здесь только она – потому что она была человеком, обладала разумом, и глазами, и умелыми руками, и способна была что-то вообразить, а потом выразить возникший образ в рисунке, пусть даже в очень простом. Но ведь и любая капля росы, упавшая с листа в пруд, любая из капель здешнего вечного дождя могла создать окружность, и притом куда более правильную – ровный, расходящийся от центра круг, – и если бы у этого пруда или лужицы не было берегов, то созданная каплей окружность могла бы расширяться до бесконечности, становясь все менее заметной, но все более широкой. Она, Люс, не могла сделать того, что могла сделать любая капля воды. И что, собственно, было там, внутри ее кружка? Песчинки, пыль, несколько крохотных камешков, полузасыпанная колючка, усталое лицо Андре, голос Южного Ветра, глаза Саши, так похожие на глаза Льва, непроходящая боль в плечах, натруженных лямками тяжелого рюкзака, и еще ее страх. Этот кружок не мог удержать в своих границах ее страх. И она стерла его, разгладила песок рукой, и все стало как прежде, как было всегда и как будет всегда после того, как они уйдут отсюда и пойдут дальше.

– Сперва мне казалось, что я бросаю Тиммо, расстаюсь с ним навсегда, – говорила Южный Ветер, изучая самый большой волдырь на своей левой ступне. – Особенно когда мы ушли из нашего дома. Мы ведь с ним строили его вместе… ты знаешь. Мне казалось, что я ухожу прочь и оставляю его там одного. Но теперь мне так не кажется. Ведь он погиб где-то здесь, в этих краях. Я знаю, что не прямо здесь, а немного севернее и выше, но сейчас я чувствую, что он не так ужасно далеко от меня, как всю осень, пока я жила в нашем домике; наоборот, сейчас я почти уверена, что иду ему навстречу. Не для того, чтобы умереть – я вовсе не это имела в виду; просто там я все время думала, что он умер, а здесь, почти с самого начала путешествия, я думаю о нем как о живом. Как если бы он сейчас был рядом со мной.

Они встали лагерем в ложбине у подножия красных холмов, возле веселого ручейка с каменистым руслом. Давно уже были разложены костры, приготовлена и съедена пища. Многие даже успели забраться в спальные мешки и уснуть. Еще не совсем стемнело, но было очень холодно, так что, если не двигаться, оставалось только жаться к огню или же как следует закутаться и лечь спать. В первые пять ночей путешествия они не разжигали костров, опасаясь погони, и эти ночи были поистине ужасны; Люс никогда прежде не знала столь простого и явственного наслаждения, какое она испытала, когда после нескольких мучительных ночевок на стоянке впервые разожгли большой костер – это произошло еще на пустошах южного склона, внутри большого дерева-кольца, и с тех пор каждый вечер она снова и снова с наслаждением приобщалась к этой роскоши: горячей пище и долгожданному теплу. Те три семьи, вместе с которыми они с Южным Ветром устраивались на ночлег и готовили еду, уже укладывались спать; младший из детей – и самый младший среди путешественников – мальчик одиннадцати лет уже свернулся в своем спальном мешке калачиком, как сумчатая летучая мышь, и крепко спал. Люс подбрасывала в костер топливо, пока Южный Ветер занималась своими стертыми в кровь ногами. Вверх и вниз по берегу реки горели еще семь таких же костров, и самый дальний казался всего лишь пламенем свечи в серо-голубых сумерках, пятнышком золотистого неверного света. Говор ручейка заглушал людские голоса, звучавшие возле костров.

– Пойду соберу еще немного дров, – сказала Люс.

Она вовсе не избегала отвечать Южному Ветру после ее рассказа. Просто никакого ответа не требовалось. Южный Ветер была человеком удивительно добрым и великодушным; она отдавала, как и рассказывала: не ожидая чего-то взамен или в ответ. В целом мире не нашлось бы лучшего друга, не требующего ничего, но всегда способного поддержать и ободрить.

Они много прошли в этот день, километров двадцать семь по подсчетам Мартина, и выбрались наконец из этого монотонного кошмарного лабиринта колючих кустарников. Они приготовили горячий ужин, костер горел жарко, и не было дождя. Когда она снова встала, то даже боль в плечах показалась Люс приятной (потому что рюкзак не оттягивал их назад). Именно эти мгновения в конце дня, у костра искупали для нее всю тяжесть мучительных голодных дней пути, когда шагаешь, шагаешь и шагаешь без конца и только пытаешься ослабить врезающиеся в плечи лямки мешка, часами шлепая по грязи, под дождем, когда кажется, что идти дальше совершенно бессмысленно; эти вечера искупали и самое страшное – одинокие часы в черной ночной тиши, когда она просыпалась от одного и того же страшного сна: ей казалось, что их лагерь окружают какие-то неведомые существа, непонятно, живые или нет, но недоступные, невидимые в темноте; они стояли вокруг и наблюдали за ними.

– Вот здесь уже поджило, – сказала Южный Ветер, когда Люс вернулась к костру с целой охапкой хвороста, набранного в зарослях на склоне, – а на пятке никак не заживает. Ты знаешь, сегодня весь день у меня было такое чувство, что нас больше никто не преследует.

– Не думаю, чтобы нас вообще кто-то пытался преследовать, – откликнулась Люс, подбрасывая ветки в костер. – Мне всегда казалось, что они не осмелятся пойти за нами, даже если б знали, куда идти. Там, в Столице, люди не хотят и думать о диких краях. Им хочется считать, будто ничего этого не существует.

– Надеюсь, что ты права. Отвратительное ощущение, когда от кого-то убегаешь. Ощущать себя первопроходцами куда лучше.

Люс добилась того, чтобы костер горел не слишком сильно, но ровно, и присела возле него на корточки, некоторое время прямо-таки всем своим существом впитывая идущее от огня тепло.

– Я соскучилась по Вере, – сказала она.

Горло у нее пересохло, насквозь пропыленное за долгие дни пути, да и вообще в последние дни она не слишком часто пользовалась собственным голосом; он звучал хрипловато, сухо и был похож на голос ее отца.

– Она придет со второй группой, – сказала Южный Ветер с успокаивающей уверенностью, перебинтовывая лоскутом свою прелестную истертую в кровь ступню и крепко завязывая концы лоскутка на лодыжке. – Ну вот, так-то лучше. Я завтра обмотаю ноги тряпками, как это делает Упорный. Кстати, и теплее будет.

– Только бы дождь не пошел.

– Ночью дождя определенно не будет.

Жители Шанти куда лучше разбирались в погоде, чем Люс. В отличие от нее, они никогда не находились столько времени в закрытом помещении и понимали, что может принести тот или иной ветер, даже здесь, где все ветры были иными, чем на Земле.

– Но вот завтра, возможно, и пойдет, – прибавила Южный Ветер, заползая в спальный мешок; голос ее уже звучал сонно и уютно.

– Завтра мы уже будем высоко в горах, – сказала Люс.

Она посмотрела вверх, на восток, но ближний склон холма над ручьем и серо-голубые сумерки скрывали скалистые вершины гор. Облака поредели; какое-то время высоко в небесах, на востоке сияла одинокая звездочка, маленькая и полускрытая дымкой, потом исчезла, – видимо, ее закрыли облака. Люс все ждала, когда она появится вновь, но звездочка не появилась. Люс почувствовала себя глупо разочарованной. Теперь небо казалось совсем черным, как и земля. Нигде не было видно ни огонька, за исключением восьми золотистых светлячков – их костров, маленького созвездия в сплошной темной ночи. И где-то там, далеко, за много дней пути отсюда, на западе, за колючими зарослями, за пустошами, холмами и долинами, за ручьями и за широкой рекой, что бежит к морю, светились еще огни: Столица и город, небольшие скопления мерцающих желтым окон. А река была темна и бежала сквозь тьму. И море тоже было окутано тьмой.

Она поправила большой сук в костре и, чтобы он горел медленнее, подгребла к нему золу и угли. Потом разыскала свой спальный мешок и заползла в него, устроившись рядом с Южным Ветром. Вот сейчас ей хотелось поговорить. Южный Ветер редко так много говорила о Тиммо. Люс хотелось еще послушать, как она говорит о нем. И о Льве. Впервые ей захотелось и самой поговорить о Льве. Здесь было слишком много тишины. В тишине все как-то пропадает, теряется. Нужно непременно говорить. И Южный Ветер это поймет. Она тоже потеряла свое счастье, и тоже познала смерть, и продолжала жить.

Люс тихонько позвала ее по имени, но теплый сверток рядом с нею даже не пошевелился. Южный Ветер спала.

Люс осторожно повозилась, устраиваясь поудобнее. Берег ручья хоть и был каменистым, все же являл собой куда лучшее ложе, чем вчерашние колючки. Однако утомленное тело само по себе казалось тяжелым, неуклюжим, твердым; в груди болезненно жгло. Люс закрыла глаза. И тут же увидела перед собой гостиную в Каса-Фалько, продолговатую и чистую; в окна лился серебристый свет, отраженный водами залива; и там стоял ее отец, прямой, сосредоточенный, как всегда. Но он просто стоял и ничего не делал, что на него похоже не было. Микаэл и Тереза торчали в дверях и перешептывались. Они отчего-то стали ей неприятны. Ее отец как будто не знал, что они шепчутся у него за спиной, а если и знал, то почему-то боялся дать им это понять. Потом он как-то странно вскинул руки, и она на мгновение увидела его лицо. Он плакал. Люс вдруг утратила способность дышать, ей хотелось вздохнуть глубоко-глубоко, но она не могла: дыхание у нее перехватило, ибо плакала она сама – вся содрогалась от тяжких рыданий и с трудом успевала перевести дыхание. Измученная, потрясенная, с истерзанной душой лежала она на земле этой чужой планеты, в этой бескрайней ночи и плакала по умершим, по утраченным. Теперь уже не страх, а печаль, бесконечная печаль охватила ее, нестерпимая горечь, которую все же приходится терпеть.

Усталость и тьма выпили ее слезы, и она уснула раньше, чем перестала плакать. И всю ночь спала без сновидений, без кошмаров и ни разу не проснулась – спала, как камень среди камней.

Горы оказались высокими, с каменистыми склонами. Подниматься, в общем-то, сперва было не так уж и трудно, потому что они шли зигзагом среди валунов и осыпей, однако, поднявшись наверх, где громоздились скалы, похожие на башни и городские дома, увидели, что преодолели лишь самую первую преграду: вдали виднелись еще по крайней мере три или четыре горные гряды. И все они были куда выше первой.

В ущельях толпились деревья-кольца, собственно колец здесь не образующие, притиснутые друг к другу и из-за этого неестественно вытянувшиеся к небу. Тяжелые ветки кустарника, названного «алоэ», торчали повсюду меж красных стволов деревьев, очень затрудняя продвижение вперед; однако на «алоэ» еще сохранились плоды с плотной, темной, сочной мякотью, чуть сморщенной вокруг косточки, что было желанной добавкой к их скудному рациону. В этих местах можно было только прорубать себе путь в густых зарослях, оставляя за собой явственный след. Целый день они потратили только на то, чтобы выбраться из ущелья, потом еще целый день – чтобы взобраться на вторую гряду холмов, за которой снова оказались в таком же ущелье, заросшем деревьями с бронзовыми стволами и сплошным алым подлеском. Вдали по-прежнему виднелись великолепные островерхие пики, каменистые склоны гор и голые скалы на их вершинах.

На следующую ночь им пришлось разбить лагерь в горловине ущелья. Даже Мартин, после того как с самого утра ему пришлось шаг за шагом прорубать тропу в густом кустарнике, к полудню настолько вымотался, что идти дальше уже не мог. Устроив стоянку, те, кому не пришлось прорубать тропу и кто не слишком устал, разбрелись кто куда, стараясь, однако, не отходить далеко от лагеря: в сплошном подлеске ничего не стоило заблудиться. В основном люди искали и собирали плоды алоэ, а несколько мальчишек под предводительством Желанного нашли в ручье пресноводных мидий, так что в тот вечер у них получился отличный сытный ужин, который был им просто необходим, потому что снова пошел дождь. Туман, дождь и вечерние сумерки притушили яркие, живые красные тона лесной растительности. Путешественники построили шалаши и сгрудились у костров, никак не желавших разгораться.

– Любопытную вещь я видел, Люс.

Странный он был человек, этот Саша: старше их всех, но упрямый, жилистый и куда выносливее, чем значительно более молодые мужчины. И он никогда не сердился, всегда был в себе уверен и обычно очень молчалив. Люс ни разу не видела, чтобы он принимал участие в разговорах, где от него требовалось бы больше, чем просто «да» или «нет», вместо которых можно было улыбнуться или помотать головой. Она знала, что он никогда не выступал в Доме Собраний, никогда не принадлежал ни к группе Веры, ни к группе Илии, никогда не предлагал никаких решений своему народу, хотя был сыном великого Шульца, одного из героев и вождей Великого Похода, который вел тогда людей от Москвы до Лиссабона и дальше. У Шульца были и другие дети, но все они умерли в первые годы жизни на планете Виктория; только Саша, последыш, родившийся уже здесь, выжил. И стал отцом; и видел, как умирал его сын. Он никогда ни с кем помногу не разговаривал. Только иногда с ней, с Люс.

– Любопытную вещь я видел, Люс.

– Что же это?

– Какое-то животное. – Он показал куда-то вправо и вверх, на крутой, заросший кустарником и деревьями-кольцами склон; сейчас, в меркнувшем свете вся эта растительность казалась темной стеной. – Там что-то вроде поляны, возле двух упавших деревьев, так вот, на одном конце этой прогалины я обнаружил несколько плодов алоэ и потянулся за ними, а потом вдруг обернулся – почувствовал, что кто-то на меня смотрит. Он был на противоположном конце поляны и тоже собирал алоэ. – Саша немного помолчал, но не для пущего эффекта, а чтобы обдумать свое описание. – Я сперва решил, что это человек. Во всяком случае, он был очень похож на человека. Однако оказался ненамного выше шишечника, особенно когда опустился на четвереньки. Кожа у него была темная, а волосы рыжеватые. Голова большая – слишком большая для такого хрупкого тела, – и один глаз в центре, как у чозанаха. Этот глаз все время смотрел на меня. По бокам тоже по глазу, насколько я успел заметить, но толком не разглядел. Это существо с минуту смотрело на меня, потом повернулось и исчезло среди деревьев.

Он говорил тихим, ровным голосом.

– Звучит пугающе, – прошептала Люс, – хотя я и сама не знаю почему.

Но на самом-то деле она знала прекрасно, сразу же вспомнив тот свой кошмарный сон, в котором неведомые существа приходили и наблюдали за ними; хотя видения эти не тревожили ее больше с тех пор, как они покинули колючие заросли на равнине.

Саша покачал головой. Они сидели рядом на корточках под покровом густых ветвей. Он рукой стряхнул с волос и густых седых усов капельки дождя.

– Здесь нет никого, кто мог бы нам повредить, – сказал он. – Кроме нас самих. А в Столице не рассказывают историй о каких-нибудь животных, которых не знаем мы?

– Нет… разве что о скьюрах.

– О скьюрах?

– Ну это все старые сказки. Скьюры – такие существа, похожие на людей, у них светящиеся глаза, и они волосатые. Моя кузина Лорес все время о них рассказывает. А отец сказал, что они когда-то действительно были людьми – что это либо изгнанники, либо вечные бродяги, которые стараются держаться от людей подальше, сумасшедшие, почти дикие.

Саша кивнул.

– Никто даже из таких людей не смог бы забраться так далеко, – сказал он. – Мы первые.

– Мы ведь раньше жили только там, на побережье. Мне кажется, здесь вполне могут быть животные, которых мы никогда раньше не видели.

– И растения тоже. Посмотри, например, на это: оно почти такое, как то, которое мы здесь назвали «белой ягодой», но все же не совсем такое. Я таких до вчерашнего дня никогда не видел. – Он снова немного помолчал и сказал: – У нас нет названия и для того животного, которое я встретил.

Люс понимающе кивнула, и теперь замолчали оба; однако между нею и Сашей продолжала существовать некая прочная связь – да, именно это молчание вдвоем. Он больше никому не рассказал о встреченном существе, и она тоже промолчала. Они ничего не знали об этом мире, ставшем теперь их миром, – только то, что должны идти по нему в молчании, пока не научатся языку, на котором единственно возможно говорить здесь. И Саша охотно готов был ждать сколько угодно.

Вторую горную гряду они преодолели на третий день после того, как вновь зарядили дожди. На этот раз впереди открылась просторная и довольно плоская равнина; идти стало значительно легче. Где-то к полудню ветер сменил направление и принялся дуть с севера, очищая вершины гор от облаков и тумана. Потом целый день путники ползли вверх и к вечеру в ясном холодном свете заката увидели восточные земли, остановившись среди скал на вершине.

Все вместе они собрались не сразу – последние усталые путешественники еще с трудом преодолевали подъем по каменистому склону, а идущие впереди давно уже поджидали их среди скал – несколько темных фигурок, которые казались поднимавшимся в гору людям совсем крохотными на фоне ставшего вдруг очень просторным и ярким неба. Короткая колючая трава на вершине отливала в закатных лучах красным. Все шестьдесят семь человек стояли там, глядя на открывшийся перед ними новый мир, и молчали. Слишком велик оказался этот неведомый мир.

Тени от горной гряды, на которую они только что поднялись, простирались далеко по лежащей перед ними равнине. Вдали, где тени кончались, земля была золотистого цвета, она прямо-таки тонула в золотисто-красноватой прохладной дымке, сквозь которую полосами и пятнами поблескивали ручейки и речки, темнели то ли холмы, то ли купы деревьев-колец. У самого горизонта, на фоне бескрайнего, бесцветного, расчищенного ветром неба виднелись едва различимые глазом горы.

– Далеко еще? – спросил кто-то.

– До подножия гор километров сто, наверное.

– Большие горы…

– Такие же были на севере, у Безмятежного озера.

– Возможно, это одна и та же горная гряда. Помнишь, она тянулась как раз на юго-восток.

– Эта равнина, как море – ни конца ни края.

– Ну и холодно же здесь!

– Давайте-ка спустимся, внизу не будет такого ветра.

Горные долины давно уже утонули в серых сумерках, но залитые солнцем ледяные вершины далеких гор на востоке долго еще горели закатным пламенем на фоне поблекшего неба. Потом и они побледнели и словно растворились в сумерках; ночь была ветреной, на черном небе сияли крупные звезды; казалось, отсюда видны все здешние созвездия сразу, похожие на огни светящихся во тьме городов, ни один из которых не был для этих людей родным.

В этой горной долине вдоль ручьев росло много дикого риса; им они в основном и питались в течение тех восьми дней, что шли по направлению к горам. Железные горы у них за спиной становились все меньше, превращаясь в извилистую красноватую линию на западном горизонте. В долине водилось множество шишечников, более длинноногих, чем на побережье; берега ручьев и речек были испещрены их следами; утром целые стаи шишечников грелись на солнышке и смотрели на людей, проходивших мимо, спокойными равнодушными глазами.

– Нужно быть полным дураком, чтобы здесь остаться голодным, – приговаривал Упорный, наблюдая, как Италиа ставит силки у брода, поблескивающего мокрыми камнями.

Но они шли дальше. Здесь, над высокогорной долиной, дули холодные пронзительные ветры, а деревьев, чтобы построить шалаши или разжечь костры, вокруг не было. Они шли до тех пор, пока земля под ногами не начала как бы вспухать – начинался подъем, и наконец у подножия гор они вышли к большой реке, бежавшей на юг, которую Андре, ответственный за составление карты, назвал Скалистой. Чтобы перебраться на тот берег, обязательно нужно было отыскать брод, которого они поблизости не нашли, или построить плоты. Одни были за то, чтобы переправиться через реку и оставить позади и эту преграду, другие считали, что нужно повернуть на юг и продвигаться вдоль западного берега реки. Решая, как поступить, они пока что разбили лагерь и устроили настоящую стоянку. Один из путешественников сильно повредил ногу при падении, у других также имелись травмы и недомогания, хотя и менее серьезные; зато обувь абсолютно у всех нуждалась в починке; да и сами люди страшно устали, и несколько дней отдыха были им просто необходимы. Они сразу построили шалаши из веток и тростника, потому что было очень холодно и на небе собирались тучи, хотя пронзительный ветер сюда не долетал. В ту ночь впервые выпал снег.

На берегах Спящего залива снег шел редко и никогда не выпадал так рано. Тут был иной, куда более суровый климат. Холмы на побережье, обширные пустоши и Железные горы задерживали дожди, несомые западными ветрами с океана; здесь должно было быть гораздо суше, хотя и холоднее.

Огромная горная гряда с островерхими ледяными пиками, по направлению к которой они все это время шли, редко бывала видна, пока они пересекали долину, поскольку снеговые тучи спускались почти к самому подножию гор. Теперь они достигли холмов в предгорьях – тихой гавани, лежавшей между насквозь продуваемой ветрами просторной долиной и мрачными скалистыми горами с заснеженными вершинами. Они остановились в неширокой лощине в устье энергичного горного ручья, впадавшего в Скалистую реку; ручей этот, пробив себе проход в скалах, все расширял его, пока созданное им ущелье не расступилось, открывая выход на лесистые просторы. Главным образом там росли деревья-кольца, но встречались и весьма крупные хлопковые деревья, среди которых было много прогалин и полян. Склоны гор с северной стороны долины были крутые, каменистые, словно стеной отгораживая ее и более пологие южные холмы от холодных ветров. Место вообще оказалось очень приятным. Все путешественники сразу почувствовали себя здесь в безопасности – еще в первый день, когда строили свои шалаши. Но утром все поляны и прогалины были белы от снега, а под деревьями-кольцами, густая бронзовая листва которых удержала бо́льшую часть первого, легкого снежка, каждый камень, каждый упавший листок посверкивал, покрытый морозным инеем. Людям пришлось сперва сгрудиться у костров и немного оттаять, прежде чем отправиться за новым запасом топлива.

– Да, шалаши при такой погоде нас явно не спасут, – мрачно проговорил Андре, растирая застывшие, потрескавшиеся от холода пальцы. – Брр, до чего же я замерз!

– Смотри, проясняется, – сказала Люс, глядя в широкую прогалину между деревьями, где их часть долины выходила к просторной горловине ущелья, пробитого горным ручьем. Над крутым противоположным берегом Скалистой реки мрачно высилась, поблескивая, громада Восточной гряды, темно-синяя, с белоснежными вершинами.

– Ну это пока. Потом опять пойдет снег.

Андре выглядел нездоровым, сгорбившись у костра, пламени которого почти не было видно в ярком утреннем свете; нездоровым, озябшим, растерянным. Люс, хорошо отдохнувшая за предыдущий день, когда никуда идти было не нужно, напротив, ощущала необычайный подъем сил и радовалась первым лучам восходящего солнца. Андре сейчас был как-то особенно дорог ей, такой терпеливый, беспокойный. Она тоже присела на корточки с ним рядом у костра и погладила его по плечу.

– Это очень хорошее место, правда? – сказала она.

Он кивнул, еще больше сгорбившись и по-прежнему растирая свои потрескавшиеся красные руки.

– Андре, послушай…

Он что-то промычал в ответ.

– Может быть, нам стоит построить здесь настоящие хижины, а не шалаши?

– Здесь?

– Ну да, здесь хорошо…

Он посмотрел вокруг – на высокие красные деревья, на шумный стремительный ручей, несущий свои воды к Скалистой реке, на залитые солнцем открытые пологие южные склоны холмов, на высокие синие вершины, вздымающиеся с восточного края долины…

– Неплохо, – нехотя согласился он. – Во всяком случае, топлива и воды более чем достаточно. А еще рыба, шишечники – здесь, пожалуй, мы могли бы продержаться всю зиму.

– А может, нам так и стоит сделать? Пока еще есть время, чтобы построить настоящие дома?

Андре продолжал сидеть в той же позе, машинально растирая уже согревшиеся руки. Люс внимательно смотрела на него, но руку свою с его плеча не убирала.

– Меня бы это, пожалуй, устроило, – проговорил он наконец.

– Если, конечно, мы отошли уже достаточно далеко…

– Тогда нужно собрать всех и обсудить это… – Андре посмотрел на Люс, потом обнял ее за плечи, и они продолжали сидеть у костра на корточках, тесно прижавшись друг к другу, чуть покачиваясь и глядя на пляшущие, едва видимые языки пламени. – Я уже устал убегать, – сказал Андре. – А ты?

Она кивнула.

– Я только не знаю… интересно…

– Что?

Андре не отрываясь смотрел в огонь, лицо его, измученное и исхлестанное ветрами, покраснело от жара костра.

– Говорят, что когда заблудишься по-настоящему, то всегда ходишь кругами, – сказал он. – Возвращаешься на то же место, откуда только что ушел, но не всегда узнаёшь его.

– Все равно здесь ведь не Столица, – сказала Люс. – И не Шанти-таун.

– Нет. Пока еще нет.

– И никогда не будет! – Брови ее сурово вытянулись над глазами в прямую линию. – Это совсем новое место, Андре. Исток новой жизни.

– Ну это уж как Господь Бог захочет.

– Не знаю, чего уж он там захочет… – Люс ладошкой разгладила кусочек влажной, полузамерзшей земли, потом сжала землю в руке. – Вот он, Бог, – сказала она и показала ему на разжатой ладони черный комок. – Это я. И ты. И все остальные. И эти горы. Мы все… все заключены в один круг.

– Ты, должно быть, не расслышала меня, Люс?

– Да я вообще не знаю, о чем говорю. Я просто хочу остаться здесь, Андре.

– Тогда, я полагаю, мы так и поступим, – сказал он и легонько шлепнул ее по спине между лопаток. – Я вообще не уверен, пустились бы мы когда-нибудь в путь, если бы не ты.

– Ох Андре, не надо так говорить…

– Почему не надо? Это же правда.

– У меня на совести и без этого слишком многое. Я должна… Если бы я…

– Это совсем новое место, Люс, – прервал он ее очень мягко. – И здесь все имена и названия будут иными. – Она заметила, что в глазах его стоят слезы. – И именно здесь мы построим целый мир. Из земли, из грязи.

Одиннадцатилетний Эшер подошел к Люс, которая сидела на берегу Скалистой реки, выуживая из-под ледяных камней, обросших бородой водорослей, пресноводных мидий.

– Люс, – прошептал он, наклонившись к ней поближе, – посмотри-ка.

Она рада была наконец выпрямиться и вытащить руки из обжигающе холодной воды.

– Ну, что у тебя там?

– Посмотри, – шепотом повторил мальчик, протягивая к ней раскрытую ладошку.

На ладошке сидело крохотное существо, похожее на серенькую жабу с крылышками. Три золотистых глаза на стебельках, не мигая, смотрели – один на Эшера, два на Люс.

– Это чозанах.

– Я никогда ни одного так близко не видела.

– Он сам пришел ко мне. Я тащил сюда корзины, а он влетел в одну из них. Я протянул руку, он взял и сел прямо на ладошку.

– А ко мне он пойдет?

– Не знаю. Протяни руку.

Она вытянула руку рядом с рукой Эшера. Чозанах задрожал и ненадолго превратился в сплошной трепет своих то ли перышек, то ли волосков. Потом не то прыгнул, не то взлетел – простому глазу определить это мгновенное движение было не под силу – и переместился на ладонь Люс; она ощутила цепкую хватку шести крошечных теплых волосатых лапок.

– О, какой же ты красивый! – нежно сказала она крылатому существу. – Ты просто прекрасен! И я могу убить тебя, да удержать все равно не смогу, не смогу даже взять тебя в руки…

– Если их сажаешь в клетку, они умирают, – сообщил ей мальчик.

– Я знаю, – сказала Люс.

Чозанах теперь приобрел голубой оттенок, постепенно переходящий в чистую небесную лазурь, точно такую, какая сияла между вершинами Восточной гряды ясными зимними солнечными днями, вроде сегодняшнего. Три золотистых глаза на стебельках сверкали. Вдруг раскрылись крылья, яркие и полупрозрачные, и Люс вздрогнула; чуть заметное движение ее руки мгновенно заставило маленькое существо плавно взлететь и заскользить над простором реки куда-то к востоку, подобно чешуйке слюды, подхваченной ветром.

Они вместе с Эшером наполнили корзины тяжелыми, бородатыми черными мидиями и потащили их вверх по тропинке, к поселку.

– Южный Ветер! – закричал Эшер, волоча за собой свою корзинку. – Южный Ветер! Тут есть чозанахи! Один сам ко мне прилетел!

– Ну конечно же есть, – сказала Южный Ветер, сбегая вниз по тропинке, чтобы помочь им дотащить корзины. – Господи, сколько же ты набрала, Люс! Ой, а руки у тебя на что похожи, бедненькие! Пойдем, пойдем скорее, дома тепло, Саша только что целую кучу дров притащил. Неужели вы думали, что здесь не будет чозанахов? Мы ведь совсем не так далеко от дома!

Домики – пока что девять и еще три недостроенных – стояли в излучине ручья на его южном берегу, где под ветвями гигантского одинокого дерева-кольца образовалась заводь. Они брали воду из водопадиков на верхнем конце пруда, а на нижнем, там, где заводь сужалась и ручей начинал свой неторопливый спуск к реке, купались и мылись. Они назвали свой поселок Цаплина Заводь, потому что у противоположного берега жила пара этих серых существ, спокойно отнесшихся и к присутствию людей, и к дыму их костров, и к звукам их голосов, и к их бесконечным приходам и уходам – ко всей их шумной суете. Элегантные, длинноногие, молчаливые, цапли эти занимались своими делами – добывали пищу в просторной заводи с темной водой; иногда они останавливались на мелководье и внимательно смотрели на людей ясными спокойными прозрачными глазами. Порой вечерами, ставшими еще холоднее перед зимними снегопадами, цапли танцевали. Когда Люс, Южный Ветер и мальчик свернули к своему домику, Люс снова заметила цапель, стоявших у корней огромного дерева-кольца; одна смотрела на них, другая повернула свою узкую длинную голову назад, в сторону леса. «Сегодня ночью они снова будут танцевать», – прошептала Люс себе под нос и минутку постояла со своей тяжелой ношей на тропинке, застыв без движения, как и сами цапли; а потом пошла дальше.

Порог

Что это за река,

там, где течет Ганг?[18]

Х. Л. Борхес. Гераклит

1

«Седьмая касса!» – и снова из-за спины, между кассовыми аппаратами, вдоль прилавка ползли проволочные тележки, и он разгружал их – так, что у вас, яблоки по восемьдесят пять центов за три штуки, банка ананасов ломтиками со скидкой; два литра двухпроцентного молока, семьдесят пять центов, это четыре доллара, плюс еще один, получается пять, спасибо, нет, с десяти до шести, кроме воскресенья, – и работа у него спорилась. Заведующий, кажется целиком состоящий из железных опилок и желчи, прямо нарадоваться на него не мог. Другие кассиры, постарше, женатые, разговаривали о бейсболе и футболе, о закладных, о дантистах. Его они звали Родж – все, кроме Донны. Донна звала его Бак. В часы пик покупатели воспринимались им как сплошные руки, протягивающие деньги или забирающие сдачу. Когда же было поспокойнее, покупатели, главным образом пожилые мужчины и женщины, любили поговорить, причем не имело значения, что ты им отвечаешь, – они особенно и не прислушивались. В общем, работа у него действительно спорилась – в течение рабочего дня, но не дольше. Восемь часов одно и то же – два пакетика куриной лапши по шестьдесят девять центов, собачий корм со скидкой, полпинты «Дерри Уип», значит девяносто пять и еще пять долларов – всего сорок с вас. Он возвращался пешком к себе на улицу Дубовая Долина, обедал вместе с матерью, потом смотрел телевизор и ложился спать. Иногда он думал, что, если бы работал в магазине на той стороне шоссе, приходилось бы туго, потому что до ближайшего перехода по его стороне нужно было пройти целых четыре квартала, а по той – все шесть. Однако тогда он подъехал именно к этому супермаркету, чтобы впервые на новом месте закупиться продуктами, и увидел объявление: «Требуется кассир», которое повесили всего полчаса назад. Это было на следующий день после того, как они переехали. Если бы объявление не попалось ему на глаза, он, по всей вероятности, купил бы в конце концов машину и работал где-нибудь в центре, как собирался раньше. Но что за машину он мог тогда купить? Зато теперь он откладывал достаточно, чтобы со временем приобрести что-нибудь получше. Вообще-то, он бы предпочел просто жить в центре и обходиться без машины, но мать в центре жить боялась. Возвращаясь домой пешком, он разглядывал машины и прикидывал, какую выберет, когда придет время. Машины не особенно его интересовали, но раз уж он оставил надежду когда-либо продолжить учебу, нужно было на что-то эти деньги истратить, а новых идей в голову ему не приходило, и по дороге домой он предавался привычным размышлениям о машине. Он уставал; целый день через его руки проходили товары и деньги, целый день, целый день одно и то же, и вот мозг его уже не воспринимал ничего иного, потому что и руки его ничего иного не касались, хотя ни товар, ни деньги в них надолго не задерживались.

Они переехали в этот город ранней весной, и в первое время, возвращаясь с работы, он видел над крышами домов небо, отливающее холодными зеленовато-лимонными тонами. А сейчас, в разгар лета, лишенные деревьев улицы даже в семь вечера были раскалены и залиты солнцем. Набирающие высоту самолеты – аэродром находился километрах в десяти к югу – с ревом взрезали густую синеву неба и тянули за собой газовые шлейфы; на детских площадках у дороги поскрипывали сломанные качели и скучали гимнастические снаряды. Район назывался Кенсингтонские Высоты[19]. Для того чтобы добраться до улицы Дубовая Долина, он пересекал улицу Лома-Линда[20], улицу Рэли[21], улицу Сосновый Дол, сворачивал на Кенсингтонский проспект, потом на улицу под названием Дубы Челси[22]. Ничего от настоящего Кенсингтона или Челси там не было, а также ни высот, ни долин, ни сэра Уолтера Рэли, ни дубов. Дубовая Долина была сплошь застроена двухэтажными шестиквартирными домами, выкрашенными коричневой и белой краской. Одинаковые автомобильные стоянки аккуратно отделены друг от друга газончиками с бордюром из белых камней и можжевельником. Под темно-зелеными кустами можжевельника валялись обертки от жевательной резинки, жестянки из-под соков, пластиковые бутылки – неподвластные разрушительному воздействию времени раковины и скелеты тех самых товаров, что непрерывно проходили через его руки в бакалейном отделе супермаркета. На улицах Рэли и Сосновый Дол дома были двухквартирные, а на улице Лома-Линда – на одну семью, каждый со своей подъездной дорожкой, отдельной автостоянкой, газоном, бордюром из белого камня и можжевельником. Аккуратные тротуары – на одном уровне с проезжей частью, и весь район плоский, как тарелка. Старый город, теперь центр, когда-то построили на холмистых берегах реки, но его новые восточные и северные кварталы расползлись по ровным и унылым полям. Настоящим видом сверху ему удалось полюбоваться единственный раз: когда они на машине с открытым прицепом въезжали в город с восточной стороны. Прямо перед знаком, отмечающим городскую границу, шоссе взлетело на мост-развязку, и открылся великолепный вид на окружающие город поля в золотой дымке. Поля, луга, освещенные мягким закатным солнцем, и длинные тени деревьев. Потом мелькнула фабрика красок, обращенная разноцветной вывеской к шоссе, и начались жилые кварталы.

Однажды жарким вечером после работы он прошел прямо через автостоянку при супермаркете и, поднявшись по съезду, очутился на узкой обочине шоссе: ему хотелось выяснить, можно ли попасть туда, в те поля, в те луга, которые он увидел тогда из окна машины. Но дойти так и не смог. Под ногами валялся мусор – консервные банки, обрывки бумаги, полиэтиленовые пакеты; воздух был исхлестан, измучен бесконечным потоком машин, а земля дрожала, как во время землетрясения, когда мимо проносились тяжелые грузовики; барабанные перепонки лопались от шума, и нечем было дышать, в ноздри лез запах горелой резины и отработанного дизельного топлива. Он сдался через полчаса и попытался уйти с автострады, но ее насыпь была отгорожена от улиц металлической сеткой. Пришлось шагать обратно к супермаркету, там он снова пересек автостоянку и вышел, как обычно, на Кенсингтонский проспект. Он чувствовал себя до предела измотанным и вдобавок был оскорблен неудачей. Домой еле плелся, щурясь от низкого, слепящего солнца. Машины матери возле дома не было. В квартире надрывался телефон. Он поспешно снял трубку.

– Ну наконец-то! А я телефон обрываю! Где ты пропадал? Я уже дважды пыталась до тебя дозвониться. Побуду еще здесь, часиков до десяти. У Дурбины, конечно. В морозилке возьмешь жаркое из индейки. «Восточный обед» не трогай, это на среду. В общем, увидишь сам, там написано на пакете – «Миксоновское жаркое из индейки». – В голове у него привычно звякнул кассовый аппарат: один доллар двадцать девять центов, спасибо. – Я, наверно, опоздаю к началу фильма, ну, по шестому каналу, так ты посмотри, а потом мне расскажешь.

– Ладно.

– Ну тогда пока.

– Пока.

– Послушай, Хью!

– Да, я тебя слушаю.

– А почему ты так задержался?

– Пошел домой другой дорогой.

– Голос у тебя какой-то странный, сердитый.

– Не заметил.

– Прими аспирин. И холодный душ. Жарко – сил нет! Мне бы самой сейчас душ принять. Но я вернусь не очень поздно. Ну ладно, отдыхай. Ты ведь дома будешь?

– Да.

Она помедлила, но ничего больше так и не сказала, хотя трубку не вешала. Он сказал: «Пока», повесил трубку и стоял у телефона, чувствуя невероятную тяжесть собственного тела. Казалось, он превратился в огромного зверя, толстого, с морщинистой кожей, с отвисшей нижней губой, а ноги раздулись и стали похожи на шины от грузовика. Почему ты опоздал на пятнадцать минут почему у тебя голос сердитый отдыхай не трогай «Восточный обед» в морозилке не уходи из дому. Хорошо. Отдыхай отдыхай отдыхай. Он пошел на кухню и сунул замороженное «Миксоновское жаркое из индейки» в духовку, хотя согласно инструкции духовку сначала нужно было разогреть. Включил таймер. Хотелось есть. Ему вечно хотелось есть. Правда, по-настоящему он голода никогда не испытывал, но поесть был не прочь практически всегда. На полке в буфете лежал пакет с арахисом; он прихватил его с собой, прошел в гостиную, включил телевизор и плюхнулся в кресло. Кресло зашаталось и затрещало – он так и подскочил, даже уронил только что открытый пакет с арахисом: это уж слишком – какой-то чудовищный слон, пожирающий арахис. Он чувствовал, что рот его безобразно разинут, но наполнить легкие воздухом никак не удавалось, потому что в горле будто что-то застряло и вовсю рвется наружу. Он так и застыл у кресла, вздрагивая всем телом, и то, что застряло у него в горле, вырвалось наконец наружу в крике: «Не могу! Больше не могу!»

Вне себя от ужаса, он бросился к двери, рывком отворил ее и выбрался на улицу, прежде чем то, что застряло у него в горле, успело издать какой-либо новый вопль. Жаркое вечернее солнце освещало белые камни бордюров, площадки автостоянок, играло на крышах машин, на стенах домов, его лучи качались на качелях, скользили по телевизионным антеннам. Он стоял, дрожал и судорожно сжимал челюсти: та штука в горле пыталась заставить его раскрыть рот, пыталась снова вырваться наружу. Он не выдержал и побежал.

Направо, вниз, до Дубовой Долины, потом налево, к Сосновому Долу, снова направо – он уже не знал, куда бежит, потому что не мог прочитать названий улиц. Он не привык бегать, и это давалось ему с трудом. Ноги тяжело бухали по земле. Машины, стоянки и дома под закатным солнцем слились в сплошную слепящую пелену, которая постепенно багровела и темнела. Где-то внутри, в мозгу билось слово: «Смер-ка-ет-ся». Воздух кислотой разъедал, обжигал горло и легкие, дыхание вырывалось из груди со звуком рвущейся бумаги. Слепящая пелена будто налилась кровью. Он бежал все медленнее, все тяжелее, куда-то вниз, вниз по склону холма, тщетно пытаясь притормозить, замедлить бег и чувствуя, что земля осыпается, ускользает из-под ног, а по лицу хлещут ветки каких-то гибких растений. Он видел темно-зеленую листву, он вдыхал ее запах и еще запах листового перегноя, запах земли, а сквозь стук его сердца и хрип дыхания доносилась громкая неумолкающая музыка. Пошатываясь, он сделал еще несколько неверных шагов, потом встал на четвереньки, еще немного прополз, помогая себе локтями и коленями, и наконец рухнул ничком, растянувшись на каменистом берегу ручья, у самой воды.

Когда наконец он пришел в себя и сел, то ощущения, что спал, не было, и все же казалось, что он будто просыпается, просыпается после долгого, глубокого и безмятежного сна, когда принадлежишь только себе и ничто не может нарушить покоя в твоей душе до тех пор, пока совсем не проснешься. Казалось, это ощущение покоя создавала именно музыка бегущей воды. Из-под его пальцев на скалу тихо сыпался песок. Он сел и почувствовал, как легко проникает в легкие воздух. Воздух был прохладным, в нем смешались запахи земли, прелого листа, свежей зелени, запахи трав, цветов, кустов и деревьев; пахло речной холодной водой, илом и еще чем-то сладковатым и неуловимо знакомым, только он не мог вспомнить чем; и все эти ароматы сливались воедино, переплетались и все же ощущались каждый в отдельности, подобно тому как переплетаются нити в куске ткани; запахи возбуждали обоняние, беспредельно расширяя его, и оно вмещало каждый из них в его неповторимости, и все они, благоуханные и зловонные, сливались в гигантский, темный, глубоко чуждый и бесконечно знакомый, родной запах летнего вечера на берегу лесной реки.

Да, вокруг него был лес. И он ни малейшего представления не имел о том, как далеко находится от города и за сколько времени можно пробежать, скажем, милю, но чувствовал, что наконец убежал – убежал от городских улиц, от расчерченного тротуарами асфальтового мира сюда, к настоящей земле. Земля была темная, чуть влажная, с неровной поверхностью и, в отличие от городской, включала в себя множество элементов, просто невероятное множество. Пальцем он трогал комки земли, песок, прелые листья, гальку, полузарывшийся камень побольше, корни деревьев. Он лежал, уткнувшись лицом в землю, прильнув к ней, слившись с нею. Немного кружилась голова. Он глубоко вздохнул и, вытянув руки, погладил землю ладонями.

Было еще довольно светло. Глаза понемногу привыкли к неяркому освещению, и теперь он ясно видел все вокруг, хотя в тени деревьев и в их густой листве уже таилась ночная тьма. Небо над головой, над черными, четко очерченными ветвями было каким-то бледным, однообразным, лишенным многоцветья закатных красок – и не поймешь, в какой стороне село солнце. Звезд еще не было; ручей шириной метра три, извивающийся меж бесчисленных валунов по каменистому ложу, казался ожившим клочком все того же бесцветного неба, поблескивающей живой лентой, с журчанием обвивающей скалы. Открытые песчаные берега по обе стороны ручья были светлы; только ниже по течению, где деревья стояли тесней и ближе к воде, сгущалась тьма и расплывались контуры.

Он стряхнул со щек и волос песок, сухие листья и паутину, чувствуя под глазом легкое жжение, – видно, оцарапался веткой. Опираясь на локоть, внимательно посмотрел на воду и потрогал ее, сначала едва касаясь поверхности раскрытой ладонью, словно гладя зверька, потом опустил руку глубже и почувствовал, как в ладонь упруго бьются струи ключей. Тогда он пододвинулся еще ближе, обеими руками уперся в песчаное дно чуть подальше от берега, опустил лицо и стал пить прямо из ручья.

Вода была холодная и пахла небом.

Хью полежал немного на песчаном берегу, низко склонив голову к воде и ощущая на губах особый, странный, ни с чем не сравнимый вкус и аромат. Потом медленно встал на колени, поднял голову, положил на колени руки и застыл. То, для чего язык не находил слов, тело воспринимало легко и с превеликой благодарностью.

Когда же благодарно-молитвенный восторг чуть поутих и будто растворился, превратясь во множество быстро сменяющих друг друга радостных ощущений, Хью сел на пятки и еще раз осмотрелся вокруг, теперь уже более внимательно и последовательно.

Глядя на однообразно-бесцветное небо, он не мог определить, где север, но был уверен, что пригороды, шоссе, сам город – все это прямо позади. Тропа, которая привела его сюда, выходила на берег как раз между красноватым стволом огромной сосны и высоким кустом с крупными листьями. Потом она резко поднималась по склону и терялась в густой тени деревьев.

Ручей пересекал тропу точно по перпендикуляру, справа налево. Вверх по течению было видно далеко – весь противоположный берег, который постепенно становился все круче, и каменистое русло, причудливо извивающееся среди деревьев и скал. Вниз по течению кроны деревьев почти смыкались, и в густой тени под ними видны были лишь отблески света на поверхности бегущей воды; здесь оба берега почти отвесно уходили вверх, а чуть дальше открывалась поляна или небольшой лужок, свободный от деревьев, заросший травой и кустарником.

Знакомый запах – название вертелось на языке – стал сильнее, уже и руки пропахли этой травой… Мята! Вот что это такое! Заросли травы у самой кромки воды, которые он смял, когда лежал ничком, – это наверняка дикая мята. Хью сорвал листок, понюхал, пожевал, отчего-то надеясь, что он окажется сладким, как мятная конфета. Листок был терпкий на вкус, чуть пахнущий землей, шершавый, холодный.

Хорошее место, подумал Хью. И я сам пришел сюда. В конце концов, я все-таки что-то нашел. Сам.

Где-то далеко позади остался обед в духовке, включенный таймер, телевизор, болбочущий в пустой комнате. Незапертая входная дверь. Может, и незакрытая. Интересно, сколько прошло времени?

Мать вернется в десять.

Где ты был, Хью? Гулял Но когда я вернулась тебя дома не было ты же знаешь как я… Да я вернулась позже чем рассчитывала извини Но тебя же не было дома…

Он уже вскочил на ноги. Но листок мяты все еще держал во рту, и руки у него были мокрые, а рубашка и джинсы – перепачканы зеленью и речным песком и илом. А на сердце – покой. Я сам нашел это место и теперь смогу приходить сюда, когда захочу, сказал он себе.

Он постоял еще минутку, слушая, как журчит вода, обегая камни. Глядел на неподвижно застывшие ветви на фоне вечернего неба; потом отправился назад тем же путем, каким попал сюда, – вверх по тропе между большим кустом и сосной. Сначала подъем шел довольно круто и вокруг было почти темно, потом тропа стала более пологой, а лес – менее густым. Идти было легко, хотя в сгущающихся сумерках колючие ветки ежевики порой и цеплялись за одежду. Лес кончался у старой заросшей травой канавы – неглубокой морщины на челе земли; сразу за канавой перед Хью открылись поля. Вдали, за этими полями, на шоссе суетливо мелькали огоньки машин. Правее виднелись неподвижные огни. Он пошел прямо на них через поле, по засохшей траве и окаменевшим комьям земли и наконец поднялся на холм, достиг края поля, от которого тянулся грейдер. Большое, освещенное прожекторами здание стояло ближе к шоссе, левее того места, где он вышел; дорога вела к домам, похожим на фермерские. Во дворе одного из них горел фонарь, и он уверенно пошел именно в этом направлении – по дороге, между фермерскими домами. Когда стоянки для машин и лающие во дворах собаки остались позади, он увидел длинный ряд деревьев, уходящий в темноту, а потом – первые огни городской улицы. Называлась та Челси-Гарденз-Плейс и переходила в Челси-Гарденз-авеню, миновав которую он попал в самый центр жилого района. Он шел словно по наитию, не ведая, как именно попал в то место, когда бежал из дому, и каждая новая улица безошибочно выводила его куда надо – в Кенсингтонские Высоты, к улице Сосновый Дол, на улицу Дубовая Долина и к дому с табличкой «14067½-С, Дубовая Долина». Дверь дома была закрыта.

Телевизор трясся от консервированного смеха. Хью выключил его и только тогда услышал, как на кухне верещит таймер, и бросился туда со всех ног. Кухонные часы показывали без пяти минут девять. Жаркое из индейки полностью мумифицировалось в своем алюминиевом гробике. Хью попытался ковырнуть его вилкой, но жаркое было как камень. Он выпил кварту молока и съел четыре ломтя хлеба с маслом, потом пинту черничного йогурта и два яблока; подобрал на полу в гостиной пакет с арахисом и, сидя за кухонным столом, ломал скорлупки и клал ядрышки в рот. Думал. Домой он добирался долго. На часы, правда, не смотрел, но дорога заняла примерно час. И около часа, а то и больше он провел у ручья, это уж точно. И еще какое-то время ему понадобилось, чтобы попасть в лес, ну пусть он бежал достаточно быстро, все же рекордсменом в беге явно не был. Вернувшись домой, он готов был поклясться, что уже часов десять, а то и все одиннадцать. Однако все часы – наручные и кухонные – утверждали иное.

По природе он не был спорщиком, а потому решил не спорить и с часами. Доел арахис, перешел в гостиную, зажег свет, включил было телевизор, потом снова выключил, погасил свет и уселся в кресло. Кресло снова застонало и закачалось, но теперь он считал, что виновато само неудобное хилое кресло, а не его, Хью, массивность и неуклюжесть. После пробежки он чувствовал себя хорошо. Жалел дурацкое хлипкое кресло, зато собственная персона отвращения больше не вызывала. Но почему он бросился бежать? Да ладно, не стоит ломать голову. Всю свою жизнь он только и делал, что убегал. Вечная игра в прятки с собственными проблемами. Зато теперь он сумел не только надежно спрятаться, убежав из дому, но и куда-то прибежать – такого в его жизни еще не было. Он никогда не мог обрести убежища, побыть наедине с самим собой. А сегодня случайно наткнулся на такое место, потаенное, странное. И теперь все то, среди чего в пяти различных штатах он прожил последние семь лет, – пригороды двухквартирные дома трейлеры супермаркеты стоянки подержанные автомобили качели белые камни бордюров кусты мертвого можжевельника вегетарианский бекон со скидкой обертки от жевательной резинки, – все это казалось несущественным, преходящим, необязательным после того, как совсем рядом, стоило лишь переступить порог, открылась благодатная тишина, одиночество, плеск воды, струящейся в сумеречном свете, вкус листка мяты.

Тебе не следовало пить эту воду. Наверняка нечистая… Тиф. Холера… Нет! Это была первая по-настоящему чистая вода в моей жизни. И я, черт побери, пойду туда снова и буду пить ее, когда и сколько захочу.

Родник. В том штате, где он оканчивал школу, это назвали бы просто ручьем, но слово «родник» пришло к нему откуда-то из дальних далей, из глубокой сумеречной копилки памяти, не совсем ясное слово, но очень подходящее для струящейся в вечернем свете воды, для слабых, неясных проблесков чего-то нового, осветивших его душу. Стены комнаты, где он сидел, слабо вздрагивали – в квартире этажом выше на полную громкость работал телевизор, по стенам метался свет уличного фонаря, проникавший сквозь тюлевые шторы, и изредка – мутным пятном – проплывал свет от фар проезжающей мимо машины. И где-то внутри этого беспокойного, освещенного мигающими огнями мира существовало тихое убежище, его родник. С мыслей об этом мозг плавно переключился на старое: если бы я поселился там, где хотел, если бы поступил здесь в колледж и стал общаться с людьми, может, договорился бы о студенческом кредите для курсов библиотекарей или отложил бы достаточно денег на вступительный взнос, да еще получил стипендию… и отсюда мысли поплыли дальше, как лодка в каботажном плаванье мимо островов, к отдаленному будущему, к давно уже придуманным картинам – к зданию с широкими и многолюдными лестницами, к стеллажам в просторных залах с огромными окнами, к спокойным людям, спокойно занимающимся своим делом, уютно, по-домашнему чувствующим себя среди бесконечных книжных полок, где им удобно, как мыслям в черепной коробке, к городской библиотеке, куда их возили на экскурсию в пятом классе в честь Национальной Недели Книги, к своему дому, к собственной тихой пристани…

– Что это ты здесь делаешь и почему сидишь в темноте? И телевизор почему-то не включен? И входная дверь не заперта! И главное, почему в темноте? Я уж подумала, что в доме никого нет.

Получив ответы на все эти вопросы, она обнаружила жаркое из индейки, которое он, к сожалению, недостаточно глубоко запихнул в мусорное ведро под раковиной.

– Что же ты ел? И вообще, что с тобой такое? Ты что, не мог инструкцию прочитать? У тебя, наверно, грипп, принял бы аспирин. Нет, правда, Хью, ты просто не в состоянии за собой присмотреть, элементарных вещей не умеешь. Как я могу спокойно пойти куда-нибудь с друзьями после работы, если ты такой разгильдяй? А где пакет с арахисом, который я купила, чтобы завтра взять к Дурбине?

И хотя сначала он воспринимал ее примерно как то кресло, то есть как нечто просто ему несоответствующее и тщетно пытающееся соответствовать, и у него было ощущение, что она здесь, а он там, в своем убежище у родника, и видит ее как бы оттуда, но долго продержаться он не смог: его втащили сюда словно на веревке, втаскивали до тех пор, пока он не перестал сопротивляться, и только старался не вслушиваться, а просто отвечать: «Ладно. Хорошо»; а после того, как она включила рекламу фильма, который хотела посмотреть, он поспешно пробормотал: «Спокойной ночи, мама» – и убежал. Спрятался в постели.

В небольшом магазине того последнего города, где Хью впервые продвинулся из разносчиков в кассиры, дела шли неспешно, хватало времени на треп и перекуры в складских помещениях, но здесь, «У Сэма», дело было поставлено жестко, каждый знал свое место, и ждать поблажек не приходилось. Иногда казалось, что очередь к твоей кассе вот-вот кончится, но тут же обязательно возникал кто-то еще. Хью научился думать урывками – не самый лучший способ, но для него единственно возможный. В течение рабочего дня мысль у него складывалась как бы по кусочкам, и он мог к ней вернуться в любое время: мысль дожидалась его, как послушная собака – хозяина. Сегодня собака терпеливо ждала, когда он проснется, и вместе с ним отправилась на работу, виляя хвостом. Он все думал о том, как хочется пойти к роднику, снова туда вернуться, но так, чтобы хватило времени и не нужно было спешить. К половине одиннадцатого, пробив покупки пожилой даме в ортопедических ботинках, вечно твердившей, что раньше консервированный лосось стоил десять центов банка, а теперь так чудовищно подорожал, потому что всего лосося посылают за границу по ленд-лизу, и при этом расплачивавшейся за хлеб и маргарин продуктовыми талонами, Хью уяснил для себя, что лучше всего ходить к роднику утром, а не вечером.

Мать со своей новой подругой Дурбиной увлеклась какими-то оккультными науками и в последнее время бывала у Дурбины по крайней мере раз в неделю. Таким образом, один вечер у него точно свободен, хотя всего один, и к тому же неизвестно, какой именно; да еще пришлось бы беспокоиться, что мать вернется домой раньше его.

Днем мать не возражала, если он приходил позже ее, но если рассчитывала, что он должен быть дома, а его не оказывалось, или если вечером возвращалась в пустой, темный дом, вот тогда ничего хорошего ждать не приходилось. А в последнее время ничего хорошего не было, даже если она оставалась дома одна, пока темнело. Так что вечер – не вариант; нечего и думать об этом, как и о вечерних курсах.

Но утром мать отправлялась на работу в восемь. Вот утром он мог бы успеть сходить к лесному ручью. Все-таки получалось целых два часа. Днем в тех местах могут оказаться люди, подумал он (он размышлял об этом в полдень, когда Билл подменял его на седьмой кассе, чтобы дать ему возможность перекусить), или знаки, предупреждающие, что это частная собственность, прохода нет и тому подобное, но он все же попытается. Непохоже, что там часто бывают люди.

Он вернулся домой в обычное время, в четверть седьмого, но матери еще не было, и телефон молчал. Он уселся и стал читать газету, думая о том, что хорошо было бы пожевать чего-нибудь вроде вчерашнего арахиса, который мать собиралась отнести к Дурбине завтра, то есть сегодня. Эх, черт побери, можно ведь было и к ручью сходить. Он было поднялся, но понял, что теперь уже поздно и к тому же он не знает, когда вернется мать. Он пошел на кухню и хотел приготовить себе обед, но не мог найти ничего такого, что было бы ему по вкусу; он похватал разных кусков и остатков, открыл и выпил банку апельсинового сока. Болела голова. Хотелось почитать какую-нибудь книгу, и он подумал: почему бы мне, собственно, не купить машину, чтобы ездить в центр, в библиотеку, чтобы вообще ездить повсюду, почему я никуда не езжу, почему у меня нет машины, хотя зачем машина, если работаешь с десяти до шести и по вечерам должен сидеть дома? Он посмотрел по телевизору обзор новостей, дабы заткнуть пасть той собаке, что выла у него в голове, рычала и скалилась. Зазвонил телефон. Голос матери был резок.

– На этот раз я сначала хотела убедиться, что ты дома, прежде чем выехать, – сказала она и повесила трубку.

В постели этой ночью он все пытался думать о чем-нибудь приятном, но любая мысль оборачивалась мучением; тогда он стал вспоминать о том, как давно, лет в пятнадцать, придумывал, будто у него любовница – официантка. Он вообразил, будто сосет ее грудь, и так довел себя до оргазма и снова погрузился в уныние.

Утром он встал в семь вместо восьми. Матери он не сказал, что собирается встать раньше: она подобных новшеств не любила. Мать сидела с чашкой кофе и сигаретой в гостиной и смотрела по телевизору утренний выпуск новостей; между подведенными бровями сердитая складка. Она никогда не завтракала, только пила кофе. А Хью любил хорошенько позавтракать, он любил яйца, ветчину, бекон, тосты, булочки, картошку, сосиски, грейпфруты, апельсиновый сок, блинчики, йогурт, овсянку – да почти все на свете – и кофе пил с молоком и с сахаром. Мать находила его шумные приготовления к еде тошнотворными. Между кухней и гостиной не было двери, и Хью старался двигаться как можно тише и ничего не жарить, но и это не помогло. Мать прошла мимо него, когда он сидел за кухонным столом и пытался бесшумно съесть кукурузные хлопья с молоком, и швырнула чашку с блюдцем в раковину, сказав: «Я ухожу на работу» – тем ужасным тоном, острым, режущим, который он физически ощущал, как острие ножа.

– Хорошо, – сказал он, не оборачиваясь и стараясь говорить как можно мягче, спокойнее, потому что знал: именно его низкий голос, огромный рост, огромные ступни и толстые пальцы рук, его тяжелое чувственное тело она выносит с трудом, что все это вызывает в ней какое-то яростное отвращение.

Она сразу же ушла, хотя было только тридцать пять минут восьмого. Он услышал, как завелся мотор, увидел, как ее голубая японская машина проехала мимо окна и быстро умчалась прочь.

Когда он подошел к раковине, чтобы вымыть посуду, то увидел, что ее блюдце выщерблено, а у чашки отбита ручка. От этого маленького насилия у него засосало под ложечкой. Он стоял с открытым ртом у раковины, опершись о ее край руками, и, покачиваясь, переступал с ноги на ногу – как всегда, когда бывал расстроен. Потом медленно протянул руку, включил холодную воду и смотрел, как она бежит – шумной, быстрой и чистой струей, наполняя разбитую чашку и переливаясь через ее края.

Он вымыл посуду, запер входную дверь и отправился в путь. Направо по улице Дубовая Долина, налево по улице Сосновый Дол и дальше по знакомому пути. Идти оказалось приятно, воздух был еще свеж, пока не ощущалось тяжкой дневной жары. Он шагал бодро, размеренно и кварталов через десять-двенадцать почти забыл об утренней выходке матери. Однако шел он, поглядывая на часы, и постепенно начал сомневаться, успеет ли дойти до лесного ручья раньше, чем наступит время спешить назад, в супермаркет «У Сэма», чтобы к десяти быть на работе. Как это в прошлый раз он всего за два часа успел добраться до источника, побыть там и вернуться назад? Может, сейчас он сбился с пути или идет не по самой короткой дороге? Однако та часть мозга, что ведала интуицией и не требовала слов для выражения мыслей, отмела эти страхи и сомнения и продолжала вести его дальше и дальше по Кенсингтонским Высотам, Лесистой Лощине и Челси-Гарденз и миль через пять безошибочно вывела к грейдеру, спускающемуся с холма.

Большое здание возле шоссе оказалось фабрикой красок; с грейдера была видна оборотная сторона ее разноцветной вывески. Он дошел до металлической сетки, окружавшей фабричную автостоянку, и осмотрелся, словно пытаясь с высоты холма снова разглядеть те залитые золотистым светом поля, которые когда-то видел из окна машины. Под ярким утренним солнцем никакого золотого сияния над ними не было. Заросшие сорняками поля выглядели давным-давно заброшенными, непахаными, одичалыми. Они будто давно ждали своих земледельцев. Доска с надписью «МУСОР НЕ СВАЛИВАТЬ» торчала над канавой, полной чертополоха, в котором валялась проржавевшая автомобильная рама. Далеко в поле купы деревьев отбрасывали тень к западу; дальше виднелся лес, голубевший в туманной, просвеченной солнцем дымке. Было уже больше половины девятого, и становилось жарко.

Хью снял джинсовую куртку, вытер со лба пот. Потом минуту постоял, глядя на далекий лес. Если он туда пойдет, чтобы всего лишь напиться из ручья и сразу же вернуться, то в любом случае опоздает на работу. Он выругался вслух, горько, грубо, на душе было погано. Потом повернулся и пошел вниз по гравиевой дорожке к фермерским домам и лесопитомнику, или делянке с рождественскими елочками, или чему-то в этом роде тем же путем, по Челси-Гарденз-Плейс, по голым извилистым улицам, между газонами, автостоянками, домами, газонами, автостоянками, домами, добрался наконец до супермаркета «У Сэма». Было без десяти десять. Лицо у Хью было красным и потным, и Донна в подсобке сказала ему: «Ну что, Бак, проспал?»

Донне было лет сорок пять. Свою копну темно-рыжих волос она недавно превратила в модную хитроумную прическу из локонов и завитков, благодаря чему теперь выглядела сзади на двадцать, а спереди на все шестьдесят. У нее была хорошая фигура, плохие зубы, один неважнецкий сын – пьяница – и один хороший, увлекавшийся гонками на серийных автомобилях. Хью ей нравился, и она старалась не упустить возможности поговорить с ним, рассказывала ему – иногда, если сидела за соседней кассой, прямо поверх голов покупателей и тележек с продуктами – о своих зубах, о своих сыновьях, о том, что у свекрови рак, о беременности своей собаки и связанных с этим осложнениях, предлагала ему щенков, они пересказывали друг другу фильмы и сериалы. Она стала звать его Баком, как только он поступил на работу в супермаркет. Говорила: «Бак Роджерс в двадцать первом веке. Боюсь, правда, ты слишком молод, чтобы помнить настоящего» – и сама смеялась своей шутке[23].

В то утро она сказала:

– Ну что, Бак, проспал? Как не стыдно?

– Я встал в семь, – попытался он оправдаться.

– А почему бежал? От тебя же просто пар идет!

Он стоял, не зная, что ответить, потом уцепился за слово «бежал».

– Я бегал. Знаешь, говорят, это полезно.

– Да-да, мне вроде бы даже какая-то популярная книжонка об этом попадалась. Тот же бег трусцой, только с большей нагрузкой. А ты что, просто раз десять обегаешь квартал? Или ходишь в спортзал?

– Да нет, я просто бегал, – сказал Хью, и от ее дружелюбной заинтересованности ему стало неловко: ведь он ей врал. Но ему и в голову не приходило рассказать ей о том месте у лесного источника. – По-моему, я слишком много вешу. Вот и решил похудеть.

– Да, пожалуй, для своего возраста ты весишь многовато. Но мне ты нравишься, – сказала Донна, оглядывая его с ног до головы.

Хью был страшно польщен.

– Я же толстый, – сказал он и похлопал себя по животу.

– Скорее, рыхловатый… Может, вес-то у тебя и большой, да ведь ты и сам не маленький, вон какой громила вымахал, откуда только что берется? Мать-то у тебя совсем крошка, такая худенькая, я просто поверить не могу, что ты ее сын, когда она сюда за продуктами приходит. Должно быть, отец твой – мужчина крупный, а? Ты свой рост, наверно, от него унаследовал?

– Да, – сказал Хью, отворачиваясь и надевая фартук.

– А он что, умер, да, Хью? – спросила Донна с таким материнским участием, что он не мог ни промолчать, ни отбрехаться. Но и правду сказать тоже был не в состоянии. Он только помотал головой. – В разводе, значит, – сказала Донна самым обычным тоном, даже с облегчением, явно предпочитая это смерти; Хью, для матери которого само слово «развод» было непристойным, непроизносимым, в душе полностью согласился с точкой зрения Донны, но все же снова помотал головой.

– Ушел, – сказал он. – Извини, мне надо помочь Биллу с клетями.

И ушел от нее – убежал, спрятался. Между упаковочными клетями, между вегетарианским беконом и уцененной зеленью, между кассовыми аппаратами – спрятаться можно было где угодно, только нигде по-настоящему.

Не раз за день он вспоминал вкус ключевой воды, ее ласковое прикосновение к губам. И ему смертельно хотелось снова испить этой воды.

Дома за обедом он высказал вслух идею, невзначай подаренную ему Донной.

– Я решил утром вставать пораньше и бегать трусцой, – сказал он. Они ели, сидя перед телевизором, прямо с пластиковых подносиков. – Поэтому я сегодня так рано и встал. Попробовать решил. Только, наверно, лучше пораньше. Может, в пять или в шесть. Пока на улицах еще нет машин. И прохладно. Да и глаза тебе не буду мозолить, когда ты на работу собираешься. – (Мать уже начинала подозрительно на него поглядывать.) – Если ты, конечно, не возражаешь, чтобы я уходил из дому раньше, чем ты. Я что-то не в форме. Торчу и торчу у кассы, а там не очень-то подвигаешься, а?

– Ну все же больше, чем за письменным столом, особенно если целый день сидишь, – сказала она. Будто неожиданно с фланга его атаковала.

Он уже несколько месяцев не упоминал ни о библиотечных курсах, ни вообще о работе в библиотеке – с тех пор как они в очередной раз переехали. Возможно, впрочем, что она просто имела в виду работу в конторе, вроде той, где работала сама. Пока ее голос еще не рассекал воздух, как острие ножа, но уже был достаточно пронзителен.

– Ты не будешь возражать, если я стану бегать рано утром часа по два? Я могу возвращаться как раз к твоему уходу на работу, а завтракать уже потом.

– Почему я должна возражать? – сказала она, оглядывая свои худые плечи и поправляя бретельки сарафана. Потом закурила и взглянула на экран телевизора, где репортер описывал авиакатастрофу. – Ты абсолютно свободен и можешь уходить и приходить, когда вздумается, – тебе двадцать, почти двадцать один, в конце концов. И вовсе не нужно спрашивать у меня разрешения насчет любой мелочи. Я же не могу решать за тебя все. Единственное, на чем я настаиваю, – это чтобы вечером дом не был пустым, и позавчера я жутко перепугалась, когда подъехала к абсолютно темному дому. А как же здравый смысл, чувство ответственности, наконец? Теперь ведь дошло до того, что человек даже в собственном доме не может чувствовать себя в безопасности.

Она говорила все более и более напряженно, пощелкивая ногтем большого пальца по фильтру сигареты. Хью тоже насторожился, не имея представления, чем закончится этот разговор, но она больше ничего не сказала, уставившись в телеэкран, и он не стал развивать эту тему дальше. Так и отправился спать. Обычно он пошел бы на попятную, чтобы не спровоцировать ее истерику, но на сей раз был настроен решительно. Это было как жажда – во что бы то ни стало надо было напиться. Он проснулся в пять и еще в полусне вскочил с постели и стал натягивать рубашку.

Квартира в предрассветных сумерках выглядела незнакомой. Не надевая туфель, босиком он вышел на крыльцо. Солнечные лучи косо освещали боковые улочки, пробиваясь между домами. Улица Дубовая Долина утонула в голубой тени. Куртку он не взял и дрожал от холода. В спешке случайно затянулся в узел шнурок на ботинке, и он вынужден был сражаться с узелком, словно маленький мальчик, опаздывающий в школу. Наконец он двинулся в путь, побежал трусцой: он не любил врать. Он ведь сказал, что будет бегать трусцой, вот и побежал.

Чуть меньше часа он то бежал, то переходил на шаг, когда начинал задыхаться, то через силу снова заставлял себя бежать, чтобы поскорей добраться до леса, лежащего по ту сторону заброшенных полей. На опушке он немножко перевел дух и глянул на часы. Было без десяти шесть.

В лесу, хоть и не густом, ощущение возникало совсем иное, чем в поле, на опушке: будто с улицы вошел в дом. Уже через несколько метров жаркое, яркое утреннее солнце перестало лить свой свет сплошным потоком и лишь случайными зайчиками играло порой на листьях и на земле. С тех пор как городские улицы остались позади, он не встретил ни единого человека. Ему не попалось ни одной изгороди, – правда, на опушке леса были какие-то полусгнившие столбы и колючая проволока. Вглубь леса между деревьями и кустами вела не одна тропинка, но он безошибочно выбрал единственно верный путь. Поодаль от тропинки, под колючими лапами ежевики он заметил кусок фольги, но не было здесь ни жестянок из-под лимонада или пива, ни гигиенических салфеток, ни презервативов, ни шоколадных оберток. Сюда приходили редко. Тропинка повернула налево. Он поискал глазами высокую сосну с красным шероховатым стволом и увидел ее темную вершину на фоне неба. Тропа шла вниз, вниз, вокруг становилось темнее, а земля под ногами чуть пружинила. Он прошел между стволом сосны и тем высоким кустом, словно в ворота, прямо к роднику, и наконец перед ним заплясали блики отраженного водой света, запел бегущий ручей, и его окружила прохлада – прохладные, благоуханные, ясные сумерки летнего вечера.

Он стоял на пороге, над ним аркой сомкнулись деревья. Если я оглянусь, подумал он, то сквозь деревья увижу солнечный свет. Он не оглянулся. Он пошел вперед, медленно передвигая ноги.

У самой воды Хью остановился, чтобы снять часы. Стрелки не двигались, часы показывали без двух минут шесть. Он потряс их, сунул в карман джинсов, закатал рукава рубашки выше локтя и опустился на колени. Потом решительно, хотя и неторопливо, наклонился вперед, опершись на руки, тут же погрузившиеся во влажный песок, опустил голову и напился ключевой живой воды.

Выше по течению, метрах в двух от него, над берегом выступал плоский валун. Он подошел и уселся на него, склонившись вперед и опустив руки в воду. Потом несколько раз провел мокрыми руками по лицу и волосам. Кожа была чистая, вода холодная; он с удовольствием заметил, что руки его в ледяной воде покраснели и цветом напоминают консервированную лососину. Вода была темная, но чистая и прозрачная, как дымчатый топаз. На песчаном дне в низинке возле скалы – россыпи разноцветной гальки, видные отчетливо, словно через увеличительное стекло. Он полюбовался камешками и тем, как над ними бежит, чуть завихряясь, прозрачная вода, потом выпрямился и уставился в бесцветное небо. Там все было недвижимо. Ему казалось, что краем глаза он успел увидеть звезду прямо рядом с остроконечной вершиной сосны на той стороне ручья над хребтом, но когда стал искать ее в небе, то не нашел. И долго сидел не двигаясь, обхватив колени руками, слушая, как поет бегущая вода.

Над ручьем прошуршал ветерок, а Хью все сидел неподвижно. Наконец встал, потянулся так, что хрустнули ребра, и побрел вниз по ручью, стараясь держаться как можно ближе к воде, ступая вдоль песчаной кромки. Он смотрел вокруг в радостном и приятном возбуждении, почти без опаски, с удовольствием разглядывая землю, камни, заросли кустов, и деревья, и темный лес на другом берегу. Ниже по течению, в излучине ручья, почва была не такой сырой и торфянистой, здесь росла густая жесткая трава и кустарник высотой по пояс. Между кустами там и сям виднелись травянистые лужайки, похожие на маленькие садики или уютные комнатки без потолка. Здесь можно отлично устроиться, подумал Хью. Если есть палатка – впрочем, нужна ли летом палатка? Вполне хватит спального мешка. И какой-нибудь посудины, чтобы готовить. И еще нужны спички. Костер можно развести там, на песке, под каменистым участком берега. Интересно, можно ли здесь разводить костры? Вообще-то, если не готовить еду, костер необязателен, но, с другой стороны, это какой-то очаг, тепло… А потом можно лечь спать, провести всю ночь под открытым небом, слушая пение воды… Он неторопливо обошел поляну, часто останавливаясь, чтобы внимательнее оглядеться и подумать. Здесь он двигался размашисто, уверенно, свободно, постоянно ощущая легкую и приятную настороженность, потому что место было действительно незнакомое и совершенно дикое. Наконец вернувшись к плоскому валуну, он еще раз опустился на колени, склонился к воде и напился. Потом встал и решительно двинулся к проходу между сосной и высоким кустом. Один раз оглянулся и ушел.

Тропа круто поднималась вверх и была едва различима в полумраке. Ветки хлестали по лицу; то и дело приходилось отворачиваться, закрывать глаза. Где-то, уже почти наверху, он неправильно свернул и потом продирался сквозь лесные заросли, которых раньше не заметил, через болотистый, заросший высокой травой кусок леса, где тощие деревца, сплетаясь ветками, образовывали непроходимые островки. Из леса он вышел там, где по краю поля проходила глубокая дренажная канава, полная всякого мусора и старой ботвы, и увидел восходящее солнце, своими яркими лучами-копьями приветствующее новый день. Он вытер лоб, который саднил в том месте, где его удалось-таки зацепить колючей ежевике, и порылся в карманах в поисках часов. Часы снова шли и показывали восемь минут седьмого. На самом деле было, конечно, гораздо больше, просто часы стояли все то время, что он провел у источника, но он еще рассчитывал попасть домой к восьми. И двинулся в путь, но уже не рысцой, потому что сейчас ему вовсе не хотелось задыхаться и хватать воздух ртом, а быстрым, размеренным шагом. Мыслями он все еще был там, в тиши у ручья, где не о чем беспокоиться и никому ничего не надо объяснять. Бодрый и довольный собой, он быстро миновал заброшенные поля, поднялся по склону холма, прошел между скучными фермерскими домами и мимо лесопитомника и вскоре оказался на Челси-Гарденз-Плейс, а потом, сворачивая с одной улицы на другую, добрался до дома номер 14067½-С на улице Дубовая Долина. Когда он вошел, мать, одетая в ситцевый халатик, удивленно уставилась на него; она только что встала. Кухонные часы показывали всего без пяти семь.

Он уселся за кухонный столик, взял огромную миску кукурузных хлопьев с молоком и два нектарина и принялся за еду, потому что был ужасно голоден; последние двадцать кварталов он прошел, думая уже только о еде. Но вот он ел, и мысли его уносились все дальше и дальше от кухонного стола и от дома. Как это получилось, что он потратил час на дорогу к ручью, час провел там, еще час возвращался назад и все успел за два часа – с пяти до семи? И еще…

Мозг отказывался это понимать. Хью пожал плечами, опустил голову, чувствуя какое-то странное стеснение в груди, но все же продолжал рассуждать дальше, отталкиваясь от следующей мысли: там, у ручья, был вечер. Поздний вечер. Сумерки. Когда появляются звезды. Он пришел туда в шесть утра при солнечном свете и вышел из леса тоже в шесть при солнечном свете, но там все это время был поздний вечер. Вечер какого дня?

– Кофе хочешь? – спросила мать. Голос у нее спросонок звучал хрипловато, но не резко.

– Конечно, – сказал Хью, продолжая размышлять о своем.

Он подсыпал в миску еще кукурузных хлопьев, потому что готовить что-нибудь горячее, пока мать в кухне, не хотелось, ее это вечно раздражало. Хью снова задумался, зажав ложку в руке.

Мать поставила перед ним фаянсовую кружку с китайским рисунком, полную кофе, и поклонилась:

– Пожалуйте, ваше величество!

– Шпасибо, – промычал он с полным ртом и продолжал жевать, уставившись в пространство.

– Когда ты ушел? – Она уселась напротив с чашкой кофе.

– Около пяти.

– И ты все это время бегал? Целых два часа?

– Не знаю. Иногда, наверно, присаживался отдохнуть.

– Нельзя злоупотреблять физическими упражнениями, особенно вначале. Начинай понемножку и постепенно увеличивай нагрузку. Два часа для начала слишком много. Ты себе сердце можешь испортить. Знаешь, как люди разгребают снег при первом снегопаде, машут лопатами – и сотнями хлопаются замертво на подъездной дорожке. Нужно начинать понемногу.

– Все на одной и той же дорожке? – невпопад пробормотал Хью, словно проснувшись.

– Ну а где же ты бегал? Всё тут, вокруг? Но это же смешно!

– Да, в общем, действительно всё где-то здесь. На улицах-то никого, бегай не хочу. – Он встал. – Пойду кровать застелю и все такое, – сказал он. Потом сладко зевнул. – Не привык так рано вставать.

Он сверху вниз посмотрел на мать. Она была такая маленькая, худенькая, такая болезненно напряженная, что ему вдруг захотелось погладить ее по плечу или поцеловать в волосы, но она терпеть не могла, когда к ней прикасались, да он и неловко как-то всегда это делал.

– К кофе ты и не притронулся.

Он посмотрел на полную кружку, послушно выпил ее залпом и побрел в свою комнату.

– Всего тебе доброго, – сказал он.

Он бы туда не вернулся, если бы не вкус этой воды. Единственной в мире, которую он только и должен был пить; никакая другая не утоляла его жажды. Если бы не это, говорил он себе, лучше держаться подальше от того места, потому что там происходит какая-то дичь. Его часы там идти не желают. Или он сам спятил, или это какие-то необъяснимые фокусы со временем, что-то вроде того, чем так интересуются его мать и ее подруга-оккультистка. А он такими вещами совсем не интересовался и не видел в этом смысла. Обычные-то вещи достаточно непонятны, стоит ли запутывать все еще больше, зачем усложнять и без того уже сложную жизнь. Но в том-то и дело, что единственным местом, где жизнь не казалась ему слишком сложной, был берег того ручья, и он просто должен был приходить туда, чтобы успокоиться, подумать, побыть одному, напиться этой воды и искупаться в ней.

Искупаться он решил только на третий раз. Разулся. Ручей казался довольно мелким, и он вошел в воду там, где было вроде бы поглубже. И провалился почти по пояс. С шумным плеском выскочил на берег, стащил с себя джинсы, и рубашку, и трусы и голышом снова полез в холодную шумливую воду. В основном было не глубже чем по грудь, но нашлось и такое местечко, где он смог даже немножко проплыть. Он нырнул и почувствовал, как бесчисленные придонные ключи выталкивают его вверх, а волосы колышутся рядом с лицом в странной бессолнечной прозрачности подводного мира. Он плавал, обдирая колени о невидимые камни, ступнями и ладонями касался невидимых мягких поверхностей, боролся с клокочущей между валунами белой водой там, где течение становилось стремительным. На берег вылез фыркая, как буйвол, отряхиваясь и дрожа, набравшись прохлады и энергии, и насухо вытерся рубашкой. После этого раза он всегда плавал, когда приходил сюда.

Поскольку он приходил к источнику только ранним утром, то продолжал считать, что не сможет провести там ночь, как мечталось. И впрямь, провести там ночь было невозможно: ночь там никогда и не наступала. Все там оставалось неизменным. Вечные вечерние сумерки. Иногда они казались ему чуть светлее, иногда – чуть темнее, но полной уверенности в этом не было. И звезду над верхушкой высокой сосны он так толком и не разглядел, хотя каждый раз был уверен, что она там, на том же самом месте. А вот часы – часы его всегда останавливались. Время не двигалось, словно здесь был какой-то остров и время обтекало его, как река огибает торчащий из песка валун. Сюда можно было прийти, пробыть сколько угодно и выйти из лесу точно в тот же час, когда вошел. Или почти в тот же. Он чувствовал, что пробыл у источника не меньше часа, но, когда вновь возвращался на освещенную солнцем опушку, его часы показывали, что прошло всего несколько минут. Возможно, они и не останавливались совсем, а просто шли очень-очень медленно; там время текло иначе; спускаясь к излучине ручья, вы попадали в иной мир, более замедленный. Только это, разумеется, было чепухой, о которой не стоило и думать.

На четвертый или пятый раз он пробыл у источника гораздо дольше обычного, искупался, развел костер, посидел у огня. А на работе уже к полудню почувствовал, что безумно, до головокружения хочет спать. Если задержаться у ручья еще немного, поспать, то, по крайней мере, не придется бодрствовать по двадцать часов подряд. Можно было бы проживать как бы две жизни – за один и тот же промежуток времени он бы тогда успевал в два раза больше. Хью подравнивал выкладку сельдерея на стеллаже, когда эта мысль пришла ему в голову. И хоть рассмеялся, но заметил, что руки дрожат. Покупатель в отделе овощей, тощий старикашка, уставившись на грибы – два доллара двадцать четыре цента, – сказал: «Надо бы проучить идиотов, которые пользуются психосредствами». Хью не понял, к нему ли относились эти слова, или к грибам, или вообще к чему-то другому.

За час обеденного перерыва он успел сходить на другую сторону шоссе в магазин, где продавались спорттовары со скидкой, и истратить бо́льшую часть своего недельного заработка на спальный мешок, набор продуктов для туриста, очень хороший складной нож с двумя лезвиями и набор походной посуды из нержавейки, перед которым невозможно было устоять. По дороге к кассе прихватил еще дешевый армейский рюкзак. Заталкивая пакеты с едой в рюкзак, он понял, что не может принести все это домой. Сегодня вечером мать никуда не уходит и будет дома, когда он вернется. Что это такое, Хью, зачем ты купил этот рюкзак, да еще и спальный мешок, но ведь хорошие спальные мешки ужасно дорогие; интересно, когда ты собираешься пользоваться всеми этими дорогими штучками? Он глупо поступил, покупая все эти вещи. Где только была его голова? Он отнес все по жаре к себе в супермаркет, запер в холодильнике в кладовой и пошел к управляющему, чтобы отпроситься домой на час раньше.

– Зачем это? – кисло спросил тот, скрючившись в своем забитом пустыми картонками из-под ежемалинового[24] йогурта закутке, где царил запах прокисшего молока и сигар.

– Мать заболела, – сказал Хью.

Сказав это, он побледнел и почувствовал, что на лице выступила испарина.

Управляющий уставился на него не то задумчиво, не то равнодушно. Он долго смотрел так и молчал, потом уронил: «О’кей» – и отвернулся.

Когда Хью вышел из кабинета управляющего, пол и стены покачивались и плыли у него перед глазами. Мир стал каким-то маленьким и белым, как яичная скорлупа, как глазное яблоко. Ему было плохо. Ей плохо, да, плохо, и ей нужна помощь.

Но я же помогаю ей! Господи, что еще я могу для нее сделать? Я никуда не хожу, ни с кем не знаком, нигде не учусь, работаю рядом с домом, и она знает, где именно. Каждый вечер я дома, я провожу с ней все выходные, я делаю все, что она просит, – что же еще я могу сделать?

Он знал, что обвиняет себя несправедливо, но сейчас это значения не имело. Это был суд над самим собой, и он ничего не мог с этим поделать. На душе по-прежнему было гадко, и голова все еще немного кружилась. Он с трудом управлялся с работой, все время делал глупые ошибки, выбивая чеки. Была пятница – тяжелый день. Он смог закрыть кассу только в десять минут шестого, только когда попросил Донну подменить его.

– Плохо себя чувствуешь, милый? – спросила она, когда он передавал ей ключ от кассы.

Он не решился вновь назвать ту же причину, опасаясь, как бы ложь не обернулась правдой.

– Не знаю даже, – сказал он.

– Побереги себя, Бак.

– Ладно.

Он пошел в подсобку, неуклюже натыкаясь на людей, заполнивших проходы. Забрал спрятанный в холодильнике спальный мешок и рюкзак и пошел по улице вовсе не на запад, а на восток, по направлению к фабрике красок, к заброшенным полям, к проходу туда. Он должен был туда попасть. Все будет хорошо, как только он окажется там. Его место там. Там он чувствует себя человеком.

Поля раскалились под солнцем, как печь. Хью весь взмок, во рту пересохло, губы потрескались, но он упорно продвигался к лесу, а потом жара и дневной зной остались позади, и он начал спускаться по тропе вниз и переступил порог вечерней страны. Он положил свою ношу на землю и, как всегда, сразу бросился к источнику, встал на колени и вдоволь напился. Потом содрал с себя пропотевшую одежду и вошел в воду. «Ха!» – выдохнул он в каком-то болезненном экстазе; ощутил холод воды, толчки, силу и вращение придонных ключей, шероховатую поверхность камней, которых касался ступнями и ладонями. На глубоком месте он нырнул и дал течению подхватить себя, вода проникла в него, он сливался с водой – одна сплошная темно-прозрачная радость, все остальное забыто.

Он вынырнул с залепленным волосами лицом, немного полежал на поверхности воды, видя над собой купол бесцветного, безоблачного неба, потом, чувствуя, что его уже до костей пробирает холод, поплыл к берегу и с плеском выбрался из ледяной воды. Он всегда входил в воду осторожно, с каким-то почтением, а вылезал оттуда с шумом, переполненный жизнью. Тщательно вытершись, Хью натянул джинсы, уселся перед своим рюкзаком и ритуальным жестом откинул клапан. Он разобьет лагерь, потом приготовит обед, под кустами устроит себе постель, будет лежать на густой траве и уснет под пение ручья.

Он проснулся и увидел над собой темные кроны деревьев, в носу стоял запах мяты и трав. Слабый ветерок касался лица и волос, словно чья-то темная прозрачная рука.

Это было странное, медленное пробуждение. Сны ему не снились, и все же он чувствовал, что выспался. Его захлестнули уверенность в себе и полное, безграничное доверие ко всему вокруг. Он лежал, он спал на этой земле и был теперь ее частью. Ничего дурного с ним здесь случиться не может. Эта страна – его!

Он опустился на колени на плоской скале, умылся и стал разглядывать бледную траву на другом берегу ручья, темные заросли кустарника и кроны деревьев, четко вырисовывавшиеся на фоне ясного неба. Потом поднялся и босиком начал перебираться на тот берег, но не вброд, а прыгая с камня на камень, пока в последнем длинном прыжке не опустился на прибрежный песок. Здесь, чуть выше песчаного пляжика, тоже росла мята. Он, словно совершая ритуал, сорвал листок и стал его жевать. Мята на этом берегу была точно такая же. Никаких различий и никаких пределов не существовало. Все это была его страна. Но на этот раз он достаточно далеко зашел вглубь; пока дальше идти не стоит. Это покорное следование собственным внутренним импульсам и желаниям, полное отсутствие чьего бы то ни было внешнего влияния и давления тоже приносило радость. В этой послушности себе, которую он впервые с раннего детства ощутил именно здесь, была для него основа свободы, спокойствия и силы. Сейчас он решил не ходить дальше. Когда захочется, тогда и пойдет. Все еще зажав в зубах листок мяты, он пустился в обратный путь, перескакивая с камня на камень широкими, уверенными прыжками.

Он оделся, аккуратно свернул свой спальный мешок и хорошенько спрятал его в ямку под кустом; потом пристроил рюкзак с едой в развилку дерева – он читал, так следует делать, чтобы уберечь еду – но от кого? от медведей? от муравьев? от муравьедов? Во всяком случае, так ему казалось лучше, чем просто оставить рюкзак на земле. Он еще раз встал на колени, напился из источника и ушел.

Он добрался до улицы Дубовая Долина в семь часов вечера того же дня, хотя отпросился и ушел с работы только в четверть шестого. Обеда мать не приготовила; она сказала, что готовить слишком жарко; они сходили в закусочную, съели по гамбургеру, а потом пошли в кино.

Он думал, что не сможет уснуть всю ночь, потому что выспался на берегу ручья, но лег и тут же крепко уснул, только утром проснулся чуть раньше и значительно легче обычного – было всего четыре тридцать, солнце еще не взошло, и царили другие, предрассветные сумерки. К тому времени как он добрался до леса, солнце уже поднялось и светило вовсю в своем неотразимом летнем великолепии. Но он отвернулся от солнца и пошел по тропе вниз, в вечернюю страну. Он был спокоен и полон желания перейти на другой берег, исследовать, понять этот мир, непонятный и необъяснимый, – его мир, его страну. Он опустился на колени у прозрачной темной воды и испил ее. Подняв голову, раздумывал, куда бы теперь направиться, и вдруг на другом берегу, за излучиной ручья, над сверкающей поверхностью воды увидел квадратную дощечку, прикрепленную к столбу, врытому в землю. Черные буквы на белом фоне гласили: «ВНИМАНИЕ! ПРОХОДА НЕТ!»

2

Может, прохода теперь вообще больше не будет? Закрыт навсегда. Исчез. Она пришла в лес Пинкуса, к тому месту, к самому порогу, – и перед ней все те же пыльные заросли в дурацком дневном свете, потом дренажная канава, за канавой – колючая проволока у подножия холма. И никакой тропинки, ведущей вниз, никакого прохода. Бессмысленно снова и снова стараться пройти. Такое уже случалось, в первый раз это произошло два года назад, и она долго простояла там, где должен был быть проход, страстно желая, чтобы он открылся, требуя этого, приказывая. А потом пришла назавтра, и еще, и еще, и в последний раз просто рухнула на землю и отчаянно расплакалась. А когда через неделю снова пришла туда, проход был открыт, и она переступила порог так же легко, как обычно. Но теперь на это больше рассчитывать не могла. Она боялась, что прохода снова не будет, и месяцами даже попытки не делала пойти туда: глупо было бы пробовать снова и снова. Все это время она чувствовала себя полной идиоткой, впавшей в детство; как ребенок, она играла в прятки сама с собой. Но на этот раз проход оказался на месте. Она переступила порог и попала в вечернюю страну.

Она осторожно шла вперед, словно опасалась, что землю у нее из-под ног могут выдернуть, как коврик. Потом упала на четвереньки прямо в грязь и стала целовать эту землю, прижимаясь к ней лицом, словно сосунок к груди матери. «Ну вот, – шептала она, – ну вот». И встала на ноги, и потянулась всем телом навстречу небу, и подошла к воде, преклонила колени, омыла руки, плечи и лицо, шумно фыркая и брызгаясь, напилась воды и ответила на ее громкое приветливое журчание: «Ну здравствуй, это я». Потом по-турецки уселась на плоском валуне и некоторое время сидела неподвижно, закрыв глаза, оберегая рвущуюся наружу радость.

Она так давно не была здесь, но вокруг все осталось неизменным. Ничто здесь никогда не менялось. Здесь царила Вечность. И здесь ей следовало вести себя так, как всегда она вела себя с тех пор, как еще девочкой – ей тогда было тринадцать – впервые обнаружила это место, начало начал, исток, еще до того, как впервые перешла на тот берег речки. Например, танцевать свой бесконечно долгий танец поклонения огню, как она танцевала тогда, зарыв под деревом с серым стволом выше по реке те четыре камня. Они, наверно, и до сих пор там. Разве мог кто-нибудь тронуть их? Четыре камня по углам квадрата – черный, серо-голубой, желтый, белый, а в центре она зарыла пепел от принесенной ею жертвы – фигурки, которую вырезала из дерева и сожгла. Все это, конечно, ерунда, детские игры. Впрочем, в церкви, например, люди тоже ведут себя довольно глупо. Но на то у них есть свои причины. Поэтому если захочется, то и она будет продолжать свои бесконечные ритуальные танцы. Нужно, чтобы все здесь продолжалось по-прежнему; здесь это самое главное, здесь ничто не кончается, все вечно. Здесь она делает, что душе угодно. Здесь она может принадлежать самой себе, быть собой. Здесь она дома – нет, еще не дома, а на пути домой, наконец-то снова на этом пути, и теперь она может идти через реку, разливающуюся на три рукава, и дальше, к темной горе – домой.

Она поднялась на ноги и, раскинув руки с опущенными, словно лепестки цветка, пальцами, станцевала на плоском валуне танец огня или воды – быстрые, зыбкие, плавные движения, – танцуя, двинулась к берегу, к излучине и вдруг остановилась как вкопанная.

На песке, несколькими метрами ниже перехода на тот берег, кружком были выложены камни, и в центре кружка виднелось кострище.

Рядом, наполовину скрытые ветками бузины, лежали разные вещи: пакеты, туристское снаряжение. Пластик, нержавейка, бумага…

Она бесшумно шагнула вперед: зола была еще теплая, чувствовался запах дыма.

Никто никогда не приходил сюда. Никто – никогда. Это место принадлежало ей одной. Проход существовал для нее, тропа – для нее, для нее одной. Кто там, спрятавшись, подсматривал, как она танцует, и смеялся над ней? Она обернулась, напряженная, готовая сразиться с любым врагом. «Ну же, ну, выходи, раз уж ты здесь!» – крикнула она и задохнулась от страха, увидев огромную бледную руку, ползущую к ней по траве, и в тот же миг поняла, что ужасная конечность – это всего-навсего спальный мешок, в котором под кустами на траве кто-то спит. Однако испуг оказался настолько силен, что она без сил опустилась на землю, дрожа всем телом, задыхаясь, и сидела, скорчившись, до тех пор, пока не отдышалась, пока не исчезла белая пелена, застившая все перед глазами. Потом она снова осторожно поднялась на ноги и уставилась поверх зарослей прибрежного кустарника. Она была уверена лишь в том, что спальный мешок лежит неподвижно. Однако, если идти дальше, она неминуемо ступит на песок и оставит след. Она вернулась к плоскому камню, прямо с него шагнула в траву и, прячась в зарослях бузины, обошла полянку вокруг и устроилась в таком месте, откуда ей хорошо был виден вторгшийся в ее владения человек. Белокожее крупное лицо спящего ничего не выражало: безвольный подбородок, растрепавшиеся светлые волосы, а спальник – словно мешок с отбросами, словно кучка собачьего дерьма, – и это на земле, которую она недавно целовала, на ее дорогой, любимой, волшебной земле!

Она стояла и не двигалась, как и спящий. Потом резко повернулась и пошла, быстрая, легкая, совершенно бесшумно ступая в своих теннисных туфлях, прямо к переходу через реку, к знакомой цепочке камней, приподнимающихся над веселой водой, потом вверх по тому берегу, все дальше и дальше от ручья по знакомой Южной дороге; она шла словно на марше, не бегом и не трусцой, а просто ровно и быстро, легко оставляя позади километры пути. Она шла и смотрела только вперед, и в течение долгого времени в голове у нее не было ни одной ясной мысли, только отголоски пережитого ужаса и гнева, а когда и это прошло, осталась лишь иссушающая пустота, которую она так хорошо знала и которая имела много разных названий, но лишь одно казалось подходящим – тоска.

Не было для нее места, некуда было идти, негде жить. Даже здесь – ни места, ни покоя.

Но сама дорога, по которой она шла, уже говорила ей: «Ты идешь домой». Кожу ласкал воздух волшебной страны, глаза любовались сумрачными ее лесами. Ритм ходьбы – то вверх, то вниз по склону, то через реку вброд, замедленное течение времени в этой стране уже успокаивало, утишало тоску, заполняло пустоту, возникшую в душе. Чем дальше уходила она по дороге вглубь сумеречной страны, тем больше ощущала свою принадлежность к этому миру, и вот погасли воспоминания о дневном свете и даже о захватчике, спящем на берегу ручья; душа настраивалась на восприятие только того, что было вокруг и что ждало впереди. Леса становились все темнее, дорога – круче. Давно уже не приходила она в Город На Горе.

А путь туда долог. Она всегда забывала, как он на самом деле долог и труден. Когда она нашла дорогу туда, то в первое время обычно останавливалась передохнуть и поспать на берегу Третьей Речки у самого подножия горы. С тех пор как ей исполнилось шестнадцать, она уже могла дойти до Тембреабрези без остановки, хотя это и было трудновато – все время вверх по темным склонам, все вверх и вверх, далеко, гораздо дальше, чем всегда казалось сначала. Когда она наконец вышла на прямой участок дороги перед последним поворотом, то страшно проголодалась, стерла ноги, и они гудели от усталости. Но в этом-то и таилась вся радость путешествия туда – добраться усталой, измученной, жаждущей пищи, тепла и отдыха и до замирания сердца радоваться светящимся в холодной вечерней дымке окнам на склоне горы, чувствовать запах горящих в очаге дров, тот самый запах, который издревле шепчет человеку: «Дикие края остались позади, теперь ты дома!» И услышать, как тебя наконец-то называют по имени.

– Ирена! – воскликнула маленькая Адуван, игравшая на улице перед таверной. Сначала девочка немного растерялась, но потом заулыбалась и стала кричать подружкам: – Ирена тьялохаджи! – (Ирена вернулась!)

Айрин обнимала и кружила девочку, пока та не завизжала от восторга, и тогда целая банда малышей – четверо! – начала приплясывать вокруг, вразнобой крича своими тонкими, нежными голосами, требуя, чтобы их тоже обняли и покружили, но тут со двора вышла Пализо – посмотреть, что за шум, и поспешила к Айрин, вытирая фартуком руки, спокойная, приветливая:

– Входи, входи, Ирена. Путь у тебя был долгий, ты устала.

Так она приговаривала и тогда, когда Айрин впервые пришла в Город На Горе. Ей тогда было четырнадцать, и была она голодная, грязная, усталая, испуганная. Она тогда еще совсем не знала их языка, но хорошо поняла то, что сказала ей Пализо: «Входи, детка, входи в дом».

В большом камине горел огонь. По всей таверне распространялся восхитительный аромат жареного лука, капусты и разных специй. Все здесь было таким, как раньше, каким и должно было быть, хотя кое-какие приятные изменения все же произошли: полы были покрыты красной соломенной циновкой, а не посыпаны, как обычно, простым песком.

– Ой как хорошо, так гораздо теплее! – сказала Айрин, и Пализо, польщенная, озабоченно ответила:

– Да вот не знаю еще, прочные ли эти циновки. Давай-ка зажжем лампу вот тут, поближе к камину. Софир! Ирена пришла! Поживешь у нас немножко, леваджа?

«Детка», вот что означало это слово, «дорогая детка»; они и к именам собственным прибавляли уменьшительный суффикс «-аджа». Ей очень нравилось, когда Пализо так ее называла. Она кивнула, уже решив про себя, что проведет здесь двенадцать дней – там, за порогом, пройдет всего одна ночь. Она пыталась подобрать слова и не сразу смогла задать свой вопрос, потому что уже несколько месяцев не говорила на их языке.

– Пализо, скажи мне, с тех пор как я была здесь, кто-нибудь еще приходил по Южной дороге?

– Ни по одной из дорог никто не приходил, – сказала Пализо. Ответ был немного странный, голос звучал спокойно, но мрачно.

Потом из кладовой пришел Софир, в густых темных волосах которого запуталась паутина. У него был низкий, звучный голос, а тело одинаково широкое от плеч до бедер – словно ствол дерева; он обнял Айрин и стал трясти обе ее руки в своих, радостно гудя:

– Давненько, давненько не виделись, Иренаджа! Пришла, значит, все-таки!

Айрин отвели ее любимую комнату, и она помогла Софиру принести наверх дров для камина. Он затопил камин, и в комнате сразу стало тепло и приятно, исчез запах нежилого помещения. Кроме нее, других постояльцев не было. Само по себе это ничего особенного не значило, но она начала замечать и другие признаки того, что в таверне теперь останавливалось очень и очень мало путешественников и торговцев. Большие оловянные пивные кружки висели в ряд вдоль стены, и сразу было видно, что их давненько оттуда не снимали и не использовали, как бывало на шумных вечеринках торговцев или перекупщиков тканей, приходивших из долины. Она пошла посмотреть, сколько сейчас лошадей в конюшне, но там не было ни одной, стойла и кормушки были пусты. Несмотря на то что Софир отлично готовил, ужин был бедный, и совсем не подали восхитительного пшеничного хлеба, который Софир раньше так здорово пек, а только густую овсяную кашу темного цвета – из того сорта овса, который выращивали здесь, на горе. И Софир с Пализо, казалось, чем-то озабочены или огорчены, но сами они так ничего прямо и не сказали о том, что дела идут неважно, а Айрин решила, что не должна спрашивать про дела. Для них она все еще была «деткой», желанной и балованной, потому что не имела отношения к их делам и заботам. И для нее их общество всегда раньше было праздником сердца; а вот теперь – она просто не знала, как можно все это изменить. Поэтому они, как всегда, болтали о всякой всячине, и единственным действительно важным для всех троих сейчас было то, что они любят друг друга.

После ужина в таверне собралось несколько человек – скоротать вечерок. Софир обслуживал мужчин за барной стойкой в большой гостиной. Женщины окружили Пализо, усевшись в уютной комнатке возле кухни. Пили местное пиво и болтали; старая Кади управилась с четвертью пинты яблочного бренди. Айрин понемножку прихлебывала пиво, довольно-таки крепкое, и помогала Пализо шить лоскутное одеяло. Вообще-то, она терпеть не могла шить, но работать вместе с Пализо было давнишним ее удовольствием, именно тем делом, о котором она потом вспоминала с наслаждением там, за порогом. Лоскутки разноцветной мягкой шерстяной ткани, свет лампы, огонь в камине, длинное, суровое и одновременно нежное лицо Пализо, тихие голоса женщин, старушечье хихиканье Кади, шум мужской беседы, доносящийся из гостиной, ее собственное дремотное состояние, обволакивающий покой старого огромного дома и тишина городских улиц и окрестных лесов.

Когда в доме зажигали лампы, опускали шторы и закрывали ставни, всегда казалось, что на улице ночь. Айрин не открывала ставен в своей комнате, пока не просыпалась, и тогда неизменные сумерки за окном казались ей неясным светом зимнего утра. Так называли это время и жители города и произносили слова «утро», «полдень», «ночь». Айрин выучила эти слова на их языке, но не всегда легко и естественно могла их произнести. Какое значение имели они здесь, в стране вечных сумерек? Но она не могла спросить об этом ни Пализо с Софиром, ни Триджьят, мать девочки Адуван, и вообще никого из тех женщин, которых любила: ее вопросы звучали для них непонятно; они смеялись и говорили: «Утро приходит раньше полудня, а день сменяется вечером, детка!» И всегда веселились, слушая, как неуклюже управляется она с их родным языком, и всегда готовы были помочь ей, подсказать, но только не отвечать на ее странные вопросы о том, что казалось им самим безусловным. И не было в Городе На Горе никого, кто мог бы поговорить с ней о таких вещах, кроме Хозяина Города. И она частенько думала о том, как наконец спросит у него, почему здесь не бывает ни дня, ни ночи, почему солнце никогда не восходит, и все же на небе не видно звезд, и как все это вообще может быть. Но она так ни разу и не задала ни одного из этих вопросов. Какими словами в их языке обозначаются солнце и звезда? И если она спросит: «Почему здесь никогда не бывает ни дня, ни ночи?» – то это прозвучит глупо, потому что день здесь означает, что пора вставать, а ночь – что пора ложиться спать, и они встают, работают и ложатся спать, как и люди по ту сторону порога. Она могла бы начать свои объяснения, например, так: «Там, откуда я пришла, в небе есть большой круглый огонь…» – но это, во-первых, прозвучало бы как речь пещерного человека из голливудского фильма, а во-вторых, и это самое главное, она никогда не говорила о том, откуда пришла. С самого начала, с того момента, как впервые переступила порог, впервые перешла вброд через Первую Речку, впервые появилась в Городе На Горе, Айрин знала, что ни там, ни здесь нельзя говорить о том, что лежит за порогом. Нельзя говорить им, откуда ты пришла, пока они сами не спросят. Но никто ни там, ни здесь так никогда об этом и не спросил.

Она была убеждена, что кое-что о существовании прохода Хозяину Города известно. Возможно, значительно больше, чем она предполагает; во всяком случае, она хотя и смутно, но все же надеялась, что он знает обо всем этом гораздо больше, чем знает она, и когда-нибудь, если захочет, объяснит ей. Но спросить она не осмеливалась. Время для этого еще не пришло. Она до сих пор слишком мало знала о волшебной стране, разве что Южную дорогу и сам Город, да еще немного – о его жителях, об их занятиях, шутках, ремеслах, сплетнях и манерах, и ей не надоедало узнавать об этом все больше и больше и учиться их языку, на котором она, вообще-то, иногда болтала совершенно свободно, а иногда совсем не понимала сказанного. И всегда за уютными пределами домашнего очага в этом городе таились сумерки и тишина, необъяснимое и неизведанное. Ей это нравилось. Она мечтала, чтобы здесь ничто никогда не менялось. Но на этот раз, уже в самую первую ночь, в самый первый вечер, сидя со всеми вместе у камина, она почувствовала, что круг разомкнулся и внутри его больше не безопасно. И пусть ей и им тоже хотелось, чтобы она по-прежнему оставалась «их деткой», ребенком она больше не была.

После завтрака она сходила к Триджьят, а потом прогулялась с ее детьми, Адуван и младшим мальчиком, к сапожнику, жившему на другом конце города, – отдать в починку нарядные туфли Триджьят. Девочка всю дорогу болтала без умолку, а малыш, вторя ей, стрекотал как сверчок. Головенки их были забиты какой-то фантастической чепухой вроде длинной сказки о привидениях, которую кто-то им рассказал, и они все спрашивали Айрин, не страшно ли ей было на горной дороге. Малыш Вирти убегал вперед, прятался за чье-нибудь крыльцо и выскакивал оттуда ей навстречу с устрашающими воплями, сильно напоминавшими треск вспугнутого сверчка, и она старалась не отставать и тоже издавала соответствующие вопли и стоны, изображая испуг. «Ты должна упасть на землю!» – сказал Вирти, но падать она отказалась. Выполнив задание Триджьят и препоручив детей бабушке, она свернула с главной улицы города на самую крутую дорожку, узкую и извилистую, ведущую вверх по склону горы. Улочка настолько круто шла вверх, что временами брусчатую мостовую сменяли высокие неровные ступени: улочка вела себя как нервный человек, который то начинает безудержно хихикать или икать, то берет себя в руки и некоторое время держится вполне пристойно, а потом все начинается снова. На самом верху виднелась стена, окружавшая замок с садом, и в ней ворота; арка ворот красиво вырисовывалась на фоне ясного неба. Немного не доходя до стены замка, Айрин свернула направо и на мгновение остановилась, глядя на дом Хозяина Города.

На фоне неба виднелись четкие углы бесчисленных коньков крыш и слуховых окон; окна – фонарем, или эркером, с тесными переплетами – все находились на разных уровнях, и по ним невозможно было понять, сколько в доме этажей, представление об этом давали только три несущие балки, видные с фасада. Дверь была массивная, с наборной плитой из двенадцати панелей и бронзовым диском. Когда Айрин взялась за тяжелое кольцо и ударила им по диску, то вдруг вспомнила, что с другой стороны порога часто видела эту дверь во сне.

Фимол, домоправительница, прямая, в неизменном сером платье с высоким воротом, длинными рукавами и длинной юбкой, отперла тяжелую дверь и впустила посетительницу в дом. Фимол никогда не улыбалась, и Айрин всегда втайне побаивалась ее. Следуя за домоправительницей, она с неприличной, предательской радостью заметила, что волосы у той поседели, а прямая, гордая спина выглядит теперь худой и костлявой – спиной стареющей женщины.

Они вошли в гостиную. Это был центр дома, его главная комната. Высокие потолки. Одна стена обшита дубом, а противоположная двенадцатью выступающими окнами в свинцовых переплетах выходит на расположенный террасами по склону горы сад. Немногочисленная мебель вся из резного дуба, местного изготовления ковры багровых, оранжевых и коричневых тонов создают теплоту и уют, даже если в комнате не горят свечи и она освещена лишь неизменным сумеречным светом, льющимся из окон. У каждой торцевой стены огромный камин из камня, и над каждым, значительно выше каминной доски, портрет; на одном чопорная, меланхоличного вида дама смотрит черными круглыми глазами через весь зал на своего мужа и хозяина, который прячет кисть изуродованной правой руки за пазухой и мрачно поглядывает на жену.

Сейчас справа от дальнего камина, над которым висел портрет мужчины, возле двери в свой кабинет стоял Хозяин и разговаривал с каменотесом Гайяром. Заметив Айрин, входящую в гостиную в сопровождении домоправительницы, он посмотрел на нее так же мрачно, как старик на портрете; потом выражение его лица переменилось; он отвернулся от Гайяра и быстро пошел через длинный зал к ней навстречу, протягивая руки:

– Ирена! Ты пришла!

В своих мечтаниях она так и представляла себе эту встречу, однако никак не ожидала такого радушия; хотя не удивилась и тому, что последовало потом.

Хозяин, или мэр Тембреабрези, был худощавым смуглым человеком с ястребиным носом и темными глазами. Он одевался в черное – грубые, но аккуратно сшитые и подогнанные по фигуре штаны, домотканая блуза и сюртук. Суровый, непонятный, загадочный человек. Она полюбила его с первого взгляда.

Он провел ее из гостиной в свой кабинет, где в камине горел огонь, а шторы на окнах были опущены, словно защищая комнату от серого света зимнего дня, проникающего снаружи. Он придвинул стул и помог ей усесться поудобнее, как бы отдавая должное ее наряду, вполне соответствующему обстановке, – темно-красной юбке и домотканой блузке, которые Пализо приберегала специально для нее. В этом наряде она здесь ни капельки не стеснялась. Хозяин встал у высокой конторки, за которой обычно работал – он вообще сидел редко, – и внимательно поглядел на нее. Она глубоко вздохнула и молча ждала, сложив руки на коленях.

– Давно тебя не было, Ирена.

– Я не могла прийти.

– Дорога?..

– Я не могла… найти… – И слова тоже что-то не находились, те, единственно необходимые сейчас. – То место… – сказала она и потом, вспомнив, как они называли каменную арку в стене, окружавшей замок, наконец выговорила: – Вход, ворота. Ворота были закрыты.

– Значит, ты не смогла пройти по дороге, – произнес он, не выказывая ни малейшего нетерпения из-за ее дурацкого заикания, но как-то необычайно напряженно.

– Когда я… когда я сумела наконец выйти на дорогу, то идти по ней могла. Но сначала… – Она опять запнулась.

– Ты боялась.

Его голос звучал мягко; она никогда еще не слышала, чтобы он так мягко говорил с кем-нибудь.

– Когда я нашла проход и переступила порог… мне так долго это не удавалось!.. то там, прямо сразу, у реки был…

Он произнес какое-то слово, едва слышно, почти шепотом. Это было то самое слово, которое выкрикивал маленький Вирти, когда изображал чудовище, а она, Айрин, не хотела падать на землю, а Адуван все ругала Вирти: «Замолчи, не смей про это говорить!» – и оба малыша были ужасно возбуждены, чуть не плакали. Огромная, бледная, странной формы рука, ползущая к ней по траве…

– Человек, – сказала она. – Чужой человек.

Хозяин слушал, внимательный, настороженный.

– Другой человек вроде меня. Нет, не точно такой, как я, а…

Она не знала, как это выразить словами. Хозяин, видно, понял ее и кивнул.

– Ты с ним говорила?

– Нет. Он спал. Я ушла. Я не хотела – я боялась…

Она снова запнулась. Она не могла ему объяснить той первой вспышки панического ужаса. Ему, конечно, понятно, почему вообще одинокая женщина в лесу могла испугаться незнакомого мужчину. Но теперь она не в состоянии была выразить ту особую охватившую ее ярость и тот страх при виде незнакомца, огромного, спящего, и кучи пластикового барахла рядом с ним. Чувство осквернения, опасности… Айрин стиснула руки, лежавшие на коленях, и снова вступила в борьбу с чужим языком, подыскивая нужные слова, заставляя себя говорить.

– Если он нашел ворота, то их могут найти и другие. Там – там много других людей…

Если Хозяин и понял, что она подразумевала под словом «там», то в ответ только нахмурил брови.

– Вам нужно охранять свои стены, Хозяин! – сказала она в отчаянии.

Она бы сказала «границы», но не знала такого слова на его языке и вообще ни одного подходящего слова, которое могло бы обозначать границу или ограду. Только слово, обозначающее деревянную или каменную стену.

Он кивнул, но сказал:

– Никаких стен нет, Ирена. Но для нас – теперь – нет и вы- хода.

Что-то в его голосе заставило ее промолчать. Он отвернулся к своей конторке, потом прошелся по комнате с тем же каким-то нарочитым спокойствием.

– Мы не можем ходить по дорогам. Они закрыты. Ты знаешь, что некоторые из них закрыты для нас уже давно. Южной дорогой – твоей дорогой – мы, как ты знаешь, уже давно не пользуемся.

Она об этом не знала и непонимающе уставилась на него.

– Но у нас еще оставались летние пастбища, и Верхний Перевал, и все восточные дороги, и Северная дорога. Теперь нет ни одной. Никто не приходит сюда из Трех Источников или из деревень, что под горой. Ни торговцы, ни купцы. Никто из долин. Никаких вестей из Столицы. Еще недавно можно было подняться в западном направлении по горным тропам; теперь – нет. Все ворота Тембреабрези закрыты.

Там не было таких ворот, которые можно было бы запереть. Только главная улица, которая выходила прямо на Южную дорогу, и тропы, ведущие вверх и вниз по склону Горы – на запад и на восток от города, – но они совершенно открытые, там нет никаких ворот или заграждений.

– Это Король запретил вам пользоваться дорогами? – спросила Айрин, совсем растерявшись и ничего не понимая, и сразу же пожалела о собственной опрометчивости.

В конце концов, их язык она всегда изучала иначе, чем, например, испанский в колледже; ла каса – «дом», эль рей – «король»… Слово редьяйи, которое, по ее мнению, значит «король», совсем не обязательно имело такое значение; и у нее была только одна возможность узнать, что именно оно значит: слушать, как это слово употребляют они сами, а они его употребляли нечасто, разве что когда говорили о Столице, называя ее «Городом Короля». Возможно, виноват был год ее занятий испанским и приставка «ре-», из-за которой она и решила, что слово редьяйи означает «король». Убедиться в правильности этого у нее возможности не было. И теперь она боялась, что сказала нечто совсем несуразное, даже кощунственное. Хозяин стоял, отвернув от нее свое смуглое лицо и положив стиснутые руки на конторку. Он, возможно, даже не слышал ее вопроса.

– Этот незнакомец… – начал он, оборачиваясь, но не глядя на нее, очень тихим, но твердым голосом. И тоже запнулся.

– Может быть… это просто ошибка… он мог заблудиться… Какой-то бродяга…

Она хотела сказать «путешественник», который просто переночевал в этом месте и не заметил ничего особенного; может, он и порога никакого не переступал и так и ушел на следующий день, проголосовал на шоссе и уехал в город, он ведь явно не здешний. Она хотела все это сказать, но не находила слов. Теперь она была уверена, что так оно и есть. Что именно эта истина ей и требовалась, да и Хозяину, по всей видимости, тоже, потому что он понял ее с полуслова и с явным облегчением. Возможно, ее слова и не полностью его убедили, но поселили в душе желанную надежду. Наконец он посмотрел прямо на нее и улыбнулся. Улыбка редко появлялась на его лице и оказалась очень доброй, хотя и мимолетной.

– Я уж и не надеялся, что ты вернешься, Ирена, – мягко сказал он.

Если бы она могла, то непременно сказала бы: «Я всегда любила вас». Но она не могла говорить об этом, да и не было необходимости. Он и так знал свою силу. Он был Хозяином.

– Останешься у нас? – спросил он.

Интересно, он имел в виду «навсегда»? Тон у него был сдержанный; она не чувствовала уверенности в том, что он именно это хотел сказать.

– Так долго, как смогу. Но я должна вернуться.

Он кивнул.

– А если потом, когда я попробую снова прийти, ворота снова окажутся закрытыми?..

– Я думаю, для тебя они откроются.

Странные были у него глаза – как черные дыры: что бы он ни говорил, выражение этих словно обращенных внутрь себя глаз не менялось.

– Но почему…

– Почему? Когда знаешь ответ, то и вопроса не существует, а если ответа не существует, тогда и вопроса быть не должно.

Это прозвучало как пословица, и сказал он это сухо и чуть насмешливо: вот так он обычно и разговаривал с ней; то, что он снова заговорил таким тоном, успокоило ее.

– Это твоя дорога, – сказал он. И снова отвернулся к конторке, пробормотав почти безразличным тоном: – Южная дорога и Северная.

– Разве я могу пойти на север? Если что-то случилось… могу ли я пойти и позвать на помощь?.. отнести послание?..

– Не знаю, – сказал он и мельком глянул на нее, но взгляд его вспыхнул не то одобрением, не то торжеством, и именно этот отблеск остался в ее памяти, и она думала об этом после, когда он, согласно обычаям дома, повел ее поздороваться со своей матерью и они немного, чисто светски, с ней побеседовали; думала, уже покинув его дом и зайдя к Триджьят, где и пробыла до вечера.

«Впервые, – думала она, – ему что-то нужно именно от меня». Существовало нечто такое, что могла дать ему только она, – если сможет понять, что же ему нужно. Похоже, она попала почти в точку, когда заговорила о Северной дороге. Он сразу же перевел разговор на другое, но она успела заметить, как в его глазах блеснуло удовольствие и одобрение.

Если б только она могла лучше понимать его! Над его шутливым замечанием о вопросах и ответах надо хорошенько поразмыслить. Он, и она, и все остальные здесь подчинялись законам этой страны, столь же абсолютным, как закон всемирного тяготения; и законам этим столь же невозможно было не подчиниться, как и объяснить их. Хозяин сказал, если она вообще правильно его поняла, что никто из жителей Города не может больше выйти за его пределы, то ли повинуясь какой-то силе, то ли из-за чьего-то запрета. Но ведь вполне возможно, что ей-то, раз она приходит в Тембреабрези, удастся оттуда и выйти? Или, может быть, он имел в виду то, что, будучи чужой в этой стране, она независима от ее законов и не обязана им подчиняться? Может быть, он именно это имел в виду? Зато ему она бы подчинилась. Он для нее – главный закон, и если бы только она могла порадовать его, если бы только могла найти то, что он хочет! Если бы только он попросил ее так, чтобы она поняла!..

На этот раз она пробыла в Городе На Горе дольше обычного. В прежние времена она приходила туда часто, но ненадолго; теперь же, когда она могла бы спокойно провести здесь неделю или две – ночь или выходной целиком по ту сторону порога, – проход почти всегда был закрыт для нее. Всей душой она стремилась к одному – видеть его открытым. Но сейчас она здесь, живет, как всегда, в таверне, помогает Софиру и Пализо, ходит в гости к друзьям, играет с их детьми. Все по-прежнему усаживают ее с собой за стол или приглашают поработать вместе, если заняты работой, – все снова так, как тогда, когда она всем своим существом ощущала, что она дома, и уже от этого была счастлива. Отблеск тех счастливых дней и теперь еще радовал ее. Но его было уже недостаточно. Теперь ей казалось, что все вокруг покрыто каким-то налетом фальши или притворства. Ощущение покоя и уюта по-прежнему исходило от этих людей, но предназначено было не для нее. Это не ее дом. Она пришла сюда и снова уйдет, она не принадлежит к их жизни. Им не нужна ее помощь в работе. Не нужна и она сама.

Разве что, как сказал тогда Хозяин Города – а действительно ли он это сказал? – она может помочь им иначе, не тем, что, любя этих людей, приходит сюда и живет среди них, а тем, что пойдет по своей дороге дальше, за пределы Города.

Пока что никто, кроме Хозяина, вообще никогда не говорил о том, что в Городе На Горе неладно, и она поначалу мало об этом задумывалась. Позже, когда заметила сама, что в город почему-то и впрямь никто не приходит и никто из него не уходит, что овец пасут только на ближних пастбищах, что в Городе не хватает соли, пшеничной муки, что Триджьят, потеряв хорошую швейную иглу, очень расстроилась и искала ее несколько дней… Так вот потом, заметив это и многое другое, она поняла: то, на что раньше намекал Хозяин, правда – все дороги закрыты. Но почему? И кем? Или чем? Она раза два-три пыталась поговорить об этом с Триджьят и с Софиром, но те избегали отвечать на ее вопросы – Софир с дурацким смехом, Триджьят с таким неприкрытым ужасом, что Айрин поняла: она не сможет вновь заговорить с ними на эту тему. Это было какое-то табу или столь ужасная тайна, упоминать о которой вообще было нельзя. И они разговаривали теперь только о повседневных заботах и делали вид, что все в порядке. Именно в этом и заключались та фальшь, которую она почувствовала, и все усиливающаяся неловкость. Им действительно нужна была помощь, но они не желали этого признавать.

А что, если пойти дальше, за Тембреабрези, на север и спуститься в долину?

Года два тому назад, когда по ту сторону порога тянулось бесконечно длинное воскресенье, она отправилась вместе с Софиром и старым купцом Гобимом, у которого была куча помощников и караван крошечных осликов, груженных шерстью и шерстяными изделиями, сначала в одну деревню – на расстоянии примерно дня ходьбы от Тембреабрези на север, через отрог горы, – а потом на северо-восток, в город, который назывался Три Источника и был расположен на холмистой предгорной равнине; они два дня торговали там, а потом вернулись назад – путешествие заняло всего шесть дней. Она помнила то место, где дорога к Трем Источникам резко поворачивает к востоку, а дорога на север идет прямо, к темнеющему вдали перевалу. Сколько времени нужно, чтобы отсюда спуститься в долину? И как долго придется идти через долину к Столице? Она не имела об этом ни малейшего понятия; конечно, идти пешком придется много дней, но она, во-первых, может взять еды с собой, и, во-вторых, по дороге, конечно, будут встречаться деревни и города, и она наверняка сможет добраться по бескрайним сумеречным долинам до этой Столицы и попросить помощи для Тембреабрези. Если оттуда еще пошлют ее, эту помощь. А может, она тоже не имеет права ходить по дорогам? Нет, ей не смеют запретить это. Если Хозяин Города попросит ее пойти, она пойдет.

Он все не посылал за ней, и в Айрин росло нетерпение и беспокойство. Она не могла понять своих здешних друзей, которые вроде бы как ни в чем не бывало занимались своими делами и никогда не говорили о том, что неладно вокруг них, совсем как те раковые больные, которые уверяют окружающих, что у них все прекрасно и они совершенно здоровы, совсем как ее мать, которая вечно твердит: «Все в порядке». Она не хотела вспоминать об этом здесь, ей была отвратительна сама мысль о том, что приходится и здесь об этом думать. Но почему же они молчат? Почему ничего не делают? Чего они ждут?

Наконец Хозяин Города пригласил ее на прием. Случалось, ее приглашали на такие приемы и раньше. Деловые разговоры о торговле вовсю велись в таверне, в общем зале, но решения, затрагивающие более серьезные проблемы, принимались во время неторопливых, долгих бесед в зале с двумя каминами, когда совещающиеся задумчиво скребли подбородки и размышляли вслух. Приходили как мужчины, так и женщины, и часто, хоть и не всегда, сам Хозяин; приглашались и прибывшие из других городов, если их считали людьми важными и достойными. Мать Хозяина, Дреморне, седовласая и темноглазая, как королева сидела в бархатном кресле под портретом старца с высохшей рукой. Если гости были немногочисленны, то бо́льшая их часть собиралась вокруг нее, а у другого камина тем временем шли частные беседы; когда же гостей собиралось достаточно много, в каждом конце зала формировалось по группе. На этот раз тихий кружок женщин и несколько молодых мужчин собрались возле бархатного кресла, а трое или четверо пожилых мужей торжественно выстроились рядом с Хозяином у противоположного камина. Разумеется, в этот вечер здесь не было чужих, кроме Айрин. Она не отходила от Дреморне до тех пор, пока Хозяин сам не подошел и не показал взглядом, что прибыл Лорд Горн.

Дреморне чуть приподняла свои юбки и в глубоком реверансе склонилась перед именитым гостем, после чего перед ним с реверансами прошли все остальные женщины. Лорд Горн, тощий, седой, чопорный старик, коротко поклонился своим негнущимся телом в ответ на приветствия. Даже после этого чопорного церемониала, устроенного старой чопорной хозяйкой дома, ничто не дрогнуло в холодных складках его лица. За ним тенью следовала дочь, светловолосая, одетая в шелка блеклых тонов; она поклонилась, призрачно-бледно улыбнулась, и они оба проследовали дальше. Их обязанность, подумала Айрин, только в том и заключается, чтобы принимать поклоны и кланяться в ответ. Номинальные правители. Пустые титулы. У Города один Хозяин: тот, кого так и зовут, Доу Сарк. Но здешние люди отличались старомодностью и придерживались давнишних правил и традиций, а потому считали, что правитель у них быть просто обязан.

Хозяин снова глянул на нее, проходя мимо, и она поспешила за ним следом. У второго камина группа горожан, прежде квакавших, точно лягушки в болоте, теперь торжественно расступилась, пропуская вперед важных гостей. Лорд Горн, с отсутствующим выражением лица и, по всей видимости, без всякого интереса, слушал то, что ему говорил Хозяин. Дочь Горна теперь сидела, предсказуемо выбрав самый неудобный в комнате стул – жесткий, с высокой спинкой, обитый потускневшей парчой. Сидела прямая как штырь и совершенно бесстрастная. Рядом с ее пастельной безжизненностью и ледяной холодностью Горна лицо Хозяина казалось одновременно ярким и темным, словно горячие угли в камине.

– Хозяин Города сказал мне… – обратился Лорд Горн к Айрин и вдруг замолк, глядя на нее как бы издали, как бы с далекой башни своего замка, где такие тусклые стекла, что сквозь них вообще трудно что-либо как следует разглядеть, – Сарк сказал, что ты встретила на Южной дороге другого путешественника.

– Я видела какого-то мужчину. Но с ним не говорила.

– Почему, – сказал Лорд Горн и снова умолк, как бы собирая свои медлительные холодные слова воедино, – почему же ты с ним не поговорила?

– Он спал. Он… он не отсюда… – Ей ужасно не хватало слов, она лихорадочно уцепилась за первое попавшееся. – Это был вор.

Снова наступила долгая, мучительная пауза. Серые глаза Лорда Горна, наводившие ее на мысль об окнах в далекой башне замка, больше не смотрели на нее; но он снова заговорил:

– Как ты об этом узнала?

– Вид у него был такой, – сказала она и сама почувствовала, что голос ее звучит вызывающе, с тем же обвиняющим гневом, какой она испытала, увидев того захватчика, и каждый раз испытывала, когда вспоминала о нем. Какое этот старик имеет право задавать ей вопросы? Ну и что ж, что он лорд, и черт с ним, и пусть катится куда подальше!

– Ты думаешь, что этот человек не был… – долгое молчание, словно у Горна постоянно иссякал запас слов, – не мог быть тем самым, тем человеком, который…

– Я не понимаю.

– Тем, кого мы ждем, – сказал Горн.

Тогда Айрин заметила, что все они стоят вокруг и смотрят на нее, что их лица, усталые, грубые лица зрелых и пожилых мужчин, напряжены и выражают мольбу – мольбу о правдивом ответе, о слове, вселяющем надежду.

Она взглянула на Хозяина, ища поддержки, подсказки. Лицо его было печально и непроницаемо. Покачал он незаметно головой или ей это показалось?

– Тот, кого вы ждете?.. – повторила она. – Я не понимаю. Чего вы ждете? Почему нужно ждать? Я могу пойти. – Она снова посмотрела на Хозяина; теперь его глаза ответили на ее взгляд, а выражение все еще непроницаемого лица потеплело: она говорила то, что он хочет. – Если никто из вас не может пройти по дорогам, пошлите меня. Я могу передать послание. Может быть, мне удастся привести помощь. Почему вы должны ждать кого-то еще? Ведь я уже здесь! Я могу пойти в Столицу…

Она перевела взгляд с Хозяина на Лорда Горна и запнулась, увидев его лицо.

– Долог путь до Столицы, – сказал он своим тягучим тихим голосом. – Куда дольше, чем ты думаешь. Но мужество твое заслуживает всяческой похвалы. Благодарю тебя, Ирена.

Она стояла смущенная, утратив весь свой пыл, и молчала; Хозяин, хмуря брови, увел ее, и только тогда до нее дошло, что беседа с Повелителем Горы окончена.

Одна в своей комнате, рано утром, прежде чем начать собираться в обратный путь, она растворила ставни и стала смотреть на сонные сумерки, плывущие над городскими крышами и трубами каминов. Тело еще хранило тепло постели, она бы еще поспала, она бы еще пожила здесь. Неужели, когда она уйдет, проход вновь закроется? Когда она сможет снова вернуться назад и сможет ли? Сейчас ей надо было уходить по причине страшно далекой и совершенно бессмысленной: она отсутствовала всю ночь, и если не вернется домой к семи утра, то опоздает на работу… Работа, квартира, ночь, утро – ни одно из этих понятий не имело здесь смысла. Ничего не значащие слова. И все же этим вещам, какими бы бессмысленными они ни казались, приходилось подчиняться, как подчинялись загадочному закону жители Города На Горе, боявшиеся покинуть его пределы. Они не должны уходить, а вот она должна.

Как всегда, Пализо и Софир встали, чтобы позавтракать вместе на прощанье, и Софир приготовил сверток с хлебом и сыром, чтобы ей было чем подкрепиться на долгом пути. Они тревожились за нее и не могли этого скрыть. Она ясно видела, что они за нее боятся.

Перед поворотом Айрин один раз оглянулась. Окна городских домов светились слабыми золотыми огоньками на темном лесистом склоне горы. За ее отрогом, на севере, она вдруг заметила яркую звезду, вспыхнувшую в небе и исчезнувшую, словно капля дождя или блестка слюды в песке.

Перейдя через Среднюю Речку, она поела хлеба с сыром и напилась студеной воды; немного передохнула, но решила не спать, хотя ей очень этого хотелось, – не было времени; и пошла дальше. В лесу она не чувствовала никакой угрозы, ничто не пугало ее, но отдыхать было нельзя, следовало идти дальше. И она продолжала идти своим легким, быстрым шагом и наконец достигла последнего подъема и развилки дорог между красноствольными елями, откуда начинался спуск по пологому склону сквозь заросли рододендрона к источнику и к проходу, – и тут, прежде чем перейти на тот берег, она снова увидела почерневшее кольцо камней вокруг кострища, пластиковый чехол, полускрытый травой, мерзкие следы стоянки захватчика.

Она тут же метнулась назад, в заросли, и из своего укрытия стала наблюдать, что будет дальше. Самого мужчины нигде не было видно. Биение сердца начало понемногу успокаиваться, но лицо горело, а в ушах стоял звон. Она перебралась через ручей и подошла к кострищу – холодное; пинок за пинком – пошвыряла камни в воду. Подобрала рюкзак и спальный мешок в чехле, еще раз обернулась к реке и, шепча себе под нос: «Пошел вон, вон отсюда!» – потащила все это за порог, вверх по тропинке, и бросила рядом, под кустами ежевики. Затем помчалась на опушку леса, откопала в канаве столб с прибитой к нему доской, на которой когда-то висела бумажка «Охота запрещена», давно оторванная или сгнившая; глаза ее машинально приметили этот столб двенадцать дней – или часов? – назад, когда она проходила этим путем. Держа в руках доску, она бегом бросилась назад, к порогу. Уже переступив через него, подумала: «А что, если б я не смогла пройти?» – но никакого страха или тревоги при этой мысли не испытала. Она была слишком рассержена, чтобы бояться. Отыскала в разоренном кострище уголек, перешла на другой берег и уселась на камень, положив доску на колени. Аккуратно, черными печатными буквами вывела на ребристой, выбеленной дождями фанерке: «ВНИМАНИЕ! ПРОХОДА НЕТ!»

Она укрепила знак на берегу, на самом видном месте, чтобы сразу бросался в глаза каждому, кто переступит порог. Столб, довольно легко вошедший в песок, покачивался, и она стала искать каменюгу, чтобы вбить его покрепче, но тут заметила на противоположном берегу какое-то движение. Айрин замерла, глядя туда поверх сверкающей воды, и увидела того самого человека. Он спускался прямо к ней от порога. Их разделяла сейчас всего лишь полоска воды.

Он опустился на том берегу на колени, склонился к воде и стал пить. Только тут она поняла, что он ее не заметил.

Она была достаточно близко от густых зарослей рододендрона и, чуть пригнувшись, одним плавным движением исчезла за ними, скрыв в их тени и листве свою белую рубашку и бледное лицо. Когда Айрин вновь отыскала взглядом того человека, он стоял на противоположном берегу и смотрел – смотрел на знак, разумеется, на ее знак. Сердце у нее подпрыгнуло, а губы раскрылись в беззвучном смехе.

Стоя он выглядел крупным, массивным, таким же, как тогда, в спальном мешке. Когда же наконец он двинулся с места и побрел вверх по берегу реки, то походка его оказалась тяжелой. Он остановился и уставился на то место, где было кострище, где он оставил свой спальный мешок и рюкзак. Снова двинулся было, снова остановился и все смотрел туда, на знак. Наконец медленно повернулся к ней спиной и направился к проходу между лавровым кустом и сосной. Айрин, торжествуя победу, стиснула руки. Он снова остановился. Повернулся и пошел назад, вниз, прямо к воде, тяжело и неуверенно ступая, с шумом перебрался на другой берег, вытащил из земли столб со знаком, отодрал доску, разломал ее о колено, швырнул на песок обломки и огляделся.

– Сволочи! – сказал он хрипло. – Сволочи вонючие!

– Сам такой! – вырвалось у Айрин, и ноги под ней почему-то сами собой распрямились, и она встала во весь рост.

Он тут же повернулся и двинулся к ней. Она стояла на месте, потому что теперь ее ноги отказывались идти.

– Уходи! – сказала она. – Убирайся! Это частная собственность!

Теперь он смотрел на нее не мигая. Стоял – массивный, с белым, ничего не выражающим лицом – и глядел на нее. Его губы произносили какие-то слова, которых она не понимала.

Он снова двинулся к ней. Она услышала собственный голос, но понятия не имела, что именно кричит. В руке она все еще держала подобранный камень. Казалось, она убьет его, если только он ее тронет.

– Ну зачем же так? – сказал он сдавленным, хрипловатым, каким-то мальчишеским голосом. Остановился. Отвернулся. И пошел назад, неуклюже перебрался через речку, поднялся вверх по берегу к порогу.

Она стояла не двигаясь и наблюдала за ним.

Он миновал сосну и лавровый куст и пошел дальше. Странно: неужели она никогда не смотрела за порог с этой стороны? Тропа, которая вела отсюда наверх, к солнечному свету, обычно такая крутая и темная, с другого берега почему-то выглядела пологой и светлой и ничем не отличалась от других тропинок вечерней страны. Она хорошо видела, как тропа уходит вдаль, спускается вниз и по этой тропе в тени деревьев все дальше и дальше в лес уходит человек, окруженный неизменными серыми сумерками.

3

Он разломал доску, втоптал обломки в песок и стоял там в мокрой рубашке и джинсах – поскользнулся, переходя через ручей, – а в ботинках хлюпала вода.

– Сволочи, – сказал он, и это были первые слова, произнесенные им вслух в вечерней стране. – Сволочи вонючие!

Высокие кусты зашевелились и затрещали. Прятавшийся там вылез наружу и оказался темноволосым мальчишкой, который уставился на Хью.

– Уходи, – сказал мальчишка. – Убирайся! Это частная собственность.

– Хорошо. Где мои вещи? – Хью шагнул вперед. – Я за них недельную зарплату отдал. Куда ты их дел?

– Они там, наверху, в лесу. Не вздумай нести их обратно. И сам не вздумай возвращаться. Убирайся, и все!

Мальчишка сделал шаг вперед, самоуверенный, насмешливый, полный ненависти. Хью передернуло.

– Ладно, – сказал он, – только зачем же так?..

Впрочем, слова были бессмысленны, все бессмысленно. Он повернулся и побрел обратно на другой берег, оскальзываясь и с трудом удерживая равновесие на мокрых валунах. Он шел к проходу. Он вынужден отсюда уйти. Сейчас он переступит порог и уйдет навсегда, никогда сюда не вернется – теперь все испорчено. Его вещи где-то наверху, в лесу, он переступит порог, возьмет свои вещи и никогда не вернется назад.

Но ведь порог уже за спиной.

Оглянувшись, позади себя он увидел сумерки, услышал журчание воды, обегающей валуны, а впереди – тоже сумерки и тропа, уходящая вдаль между деревьями.

Он заблудился, и теперь пути назад не было.

Хью сделал еще несколько шагов, потом остановился, постоял и вернулся назад к источнику, пройдя между высоким кустом и сосной с красным стволом.

Тот незнакомец все еще стоял на противоположном берегу. И не парень это, а женщина, в джинсах и белой рубашке; под шапкой черных волос бледное лицо. Женщина не сводила с него глаз.

– Я не могу уйти, – сказал Хью. – Там нет прохода.

Между ними бежала вода, распевая громко и нежно.

Он был сильно напуган и сказал:

– Если вы знаете эти места, если вы здешняя, то объясните, как мне уйти!

Женщина вдруг сдвинулась с места, перебралась через ручей, грациозно и легко перепрыгивая с камня на камень, остановилась у плоского валуна и показала на проход:

– Там!

Он покачал головой.

– Проход там.

– Я знаю.

– Ну так идите!

– Там теперь все не так, – сказал он, повернулся, пересек поляну, прошел между кустом и сосной, но не исчез в темной тени, и тропа больше не вела круто вверх, и колючие ветки ежевики не мешали идти, и впереди не было солнца.

Деревья, тесно обступившие тропу, в сумеречном свете почти сливались в сплошную стену, и ни ветерка, ни звука вокруг, только пение ручья у него за спиной. Наконец он обернулся, увидел у воды фигурку женщины, наблюдавшей за ним, и двинулся назад. Она сделала несколько шагов по траве ему навстречу.

– И дальше все так же, – сказала она шепотом. – Я такого никогда не видела. С этой стороны проход никогда не бывал закрыт. Пошли!

Быстрая, сердитая, она решительным шагом направилась мимо него к порогу. Он поспешил следом. Оцарапался о шершавый красноватый ствол сосны. На темной тропинке в волосы ему вцепилась ежевика. Он с трудом различал впереди женскую фигурку. Незнакомка упрямо карабкалась вверх. Над головой сухо защелкала птица. В воздухе пахнуло дымом, резиной, бензином, разогретыми сосновыми иглами. Тропа под ногами стала сухой.

– Вот ваши вещи, – сказала женщина.

Его рюкзак и спальный мешок валялись на пыльной траве в зарослях ежевики. Он смотрел на них, словно проверяя, все ли на месте. Назад взглянуть он не осмеливался: боялся, что если оглянется, то сумерки потянутся за ним следом. Женщина, вернее, девушка его лет стояла на тропе – черные волосы, черные глаза, бледное лицо.

– Что же это за место такое? – спросил он. – А?

Она ответила не сразу, и он решил, что она отвечать вообще не собирается.

– Если бы ты был отсюда, то знал бы, – сказала она своим высоким резковатым голосом.

– Мне необходимо…

Он не мог вытолкнуть слова наружу. Почему он вот так стоит здесь и позволяет ей себя оскорблять? Закаменевшее лицо горело – может, он плакал? Он потер подбородок, прикрывая рукой позорно дрожащие губы.

– Тут тебе не лагерь бойскаутов, – сказала она. – Нечего приносить сюда всякое барахло и устраивать здесь пикники и… и вообще, это тебе не какой-нибудь национальный парк. Ты ведь ничего об этом месте не знаешь. Не знаешь здешних правил. Не говоришь на здешнем языке, не знаешь их… Это не твое место – ты здесь чужой, а чужим здесь опасно.

Он не чувствовал спасительного гнева, способного избавить его от позора. Он вынужден был стоять вот так, и слушать все это, и повторять, повторять единственно важное для него, почти бормоча себе под нос:

– Мне необходимо вернуться назад. Я больше не буду оставлять здесь свои вещи.

Расслышав его слова, она гневно встрепенулась, как газетный листок, сорванный со стенда порывом ветра, или лист бумаги, попавший в камин.

– Я предупреждаю тебя!

До него наконец начал доходить смысл слов, сказанных ею раньше.

– Так там… там есть… там живут люди?

После долгого молчания она ответила:

– Да. Живут.

Глаза ее вспыхнули беспокойным огнем.

– Они ждут тебя, – сказала она своим нервным, пронзительным голоском, а потом вдруг быстро прошла мимо него, но не вниз по тропе, к вечерней стране, как он ожидал, а вверх – стремительная, порывистая, крепкая, – туда, к утреннему свету. Через мгновение она скрылась в зарослях, а еще через мгновение стих и звук ее легких шагов.

Хью растерянно стоял, вдыхая теплый и пыльный лесной воздух, слегка подрагивающий от постоянного рева транспорта, доносившегося с шоссе и из поднебесья. Солнечный зайчик, пробравшись сквозь листву, плясал не уставая на чехле его спального мешка.

Куда мне теперь идти? Некуда.

Он устал, гнев, страх, тоска истерзали его. Он уселся прямо рядом с тропой, положив руку на рюкзак, словно защищая его или успокаивая. Жгучая боль утраты не проходила и не становилась слабее.

Может, и она чувствует нечто подобное, подумал он. Как если бы я отнял у нее право на это место.

Но я ничего не могу с этим поделать. Я должен туда вернуться. У меня ничего другого нет. Она не имеет права… Нет, не то чтобы не имеет права… нет, он не знал, как это можно выразить иначе.

Я вернусь обратно и больше не буду оставлять там свои вещи. Во всяком случае – на поляне у самого входа. Можно, например, подняться выше по течению ручья. Не может же она ходить повсюду. И вообще, с какой стати нам с ней снова встречаться здесь?

Разве что я опять не смогу выйти.

Эта мысль только мелькнула в его мозгу. Панический ужас, который он испытал, увидев, что проход ведет дальше в сумеречную страну, уже успел погрузиться на самое дно его души, слишком глубоко, чтобы легко пробудиться вновь. Если такое случится еще раз, я могу подождать, сказал он себе, и выйду оттуда, когда она придет, вместе с ней.

Она такая же, как и я, она приходит отсюда. Но есть люди, которые там живут. Так сказала она.

Однако и эта мысль ненадолго задержалась в его мозгу. Мне необязательно с ними встречаться. У источника никогда никого не было. А она теперь ушла. Я возвращаюсь…

Он сунул свои пожитки под пыльные колючие ветки ежевики, встал и пошел назад по тропе к порогу, к чистой воде родника и прильнул к ней, преклонив колени. Вода омыла его лицо и руки, смыла позор и страх с его души.

– Это мой дом, – сказал он земле, скалам и деревьям и, почти прижав губы к воде, прошептал: – Я – это вы. Я – это вы.

В торговый центр он пришел к десяти и в пять минут одиннадцатого уже открывал кассу номер семь. Донна глянула на него поверх своего аппарата:

– У тебя все в порядке, Бак?

Для Хью с тех пор, как он вчера ушел с работы на час раньше, уже успели пройти два дня и три ночи, и он никак не мог припомнить, почему Донне кажется, что у него что-то не в порядке.

– Конечно! – сказал он.

Она снизу доверху осмотрела Хью странным взглядом – одновременно циничным и любящим.

– И вовсе ты не болел, – сказала она. – У тебя были дела поинтереснее.

Звякнул ее кассовый аппарат – она получила деньги за упаковку кока-колы и пачку печенья с сыром от трясущегося небритого старика. При этом Донна сказала, обращаясь одновременно к покупателю и Хью:

– Разве не прекрасно – быть молодым? Но я бы, например, ни за что не согласилась на это снова, хоть озолотите.

Особенно далеко вниз по течению он не заходил. Здесь ручей становился у́же и глубже и вода всегда казалась темнее. Если же от поляны у порога идти вверх по течению, то берега постепенно становились более открытыми, во многих местах виднелись светлые широкие полосы песчаных пляжей. Он дошел до того места, где ручей под сенью огромных ив резко сужался из-за выступающей красной скалы, которая косыми изломанными ступенями поднималась над речным ложем. Здесь вода пенилась и кипела, зато чуть выше образовалась широкая заводь, и притом довольно глубокая. Заводь со всех сторон обступили деревья, но сама водная гладь была чистой, как зеркало, и в ней отражались небеса. Здесь, среди девственной природы, царил дух отрешенности от всего на свете и некоей самодостаточности. Казалось, что никто другой сюда никогда не придет.

Он устроил подходящий тайник для своих пожитков в развилке низенького деревца, до такой степени заросшего диким виноградом с мелкими листьями, что и сам Хью не видел развилки, пока не нашарит ее на ощупь. Собрав немного хворосту – в основном ветки от ближайшего сухого дерева, – он выложил на песке очаг в укромном месте, чуть повыше преграды из красного камня, и все приготовил для костра. Потом снял рубашку и джинсы и в полном молчании, держась ровно, вошел в спокойную воду. Прямо над сливом ему было с головой. Там он плавал, испытывая огромное тихое счастье, до тех пор пока не стало больше сил терпеть ледяную воду, и только тогда, совершенно окоченев и дрожа всем телом, вылез на берег и разжег свой костер.

Пламя костра в ясных вечерних сумерках было прекрасно. Он присел возле костра на корточки, не одеваясь, стараясь кожей, костями впитать его жар. Потом наконец оделся, приготовил себе чашку сладкой смеси кофе с какао, купленной на распродаже, и сидел, с наслаждением прихлебывая, отдыхая душой. Когда костер догорел, он присыпал пепелище песком, обулся и направился вверх по течению – исследовать берега.

Теперь он бывал здесь каждый день. Половина его жизни проходила в вечерней стране. Здесь изменялся, становился спокойнее даже ритм его дыхания. Просыпаясь – а сон здесь был глубокий, темный, неодолимый, словно река, – он сначала некоторое время лежал, лениво слушая, как бежит вода и трепещут листья, и мечтал: я останусь здесь… я еще немного здесь побуду… Но так и не оставался. На работе в супермаркете или дома он не очень много думал о вечерней стране. Она существовала, и это все, что ему необходимо было знать, когда он пробивал продуктов на шестьдесят долларов или успокаивал мать после очередного тяжелого дня в компании по займам, где она работала. Это место существовало, и он мог сюда вернуться – в эту тишину, туда, где жизнь обретала смысл, к ее истоку.

Проход больше ни разу не оказывался закрытым, и он почти забыл, что такое возможно. Должно быть, все дело в девушке. Видно, это из-за нее проход и закрылся, из-за ее присутствия, и потому-то она смогла снова открыть его, вывести Хью обратно. Иногда он думал о ней – побаиваясь и одновременно жалея. Если бы она не источала столько ненависти и яда, они, наверно, смогли бы поговорить. Он сам позволил выдворить себя, значит сам и виноват. Она могла бы рассказать ему об этой стране. Она явно знала ее куда лучше, чем он, и гораздо дольше. Хоть сама и была нездешней, но знала здешних людей.

Если только здесь вообще есть какие-то люди. Об этом он очень часто размышлял во время своих молчаливых купаний в заводи под ивами. Она тогда всего-то и сказала: «Ты не знаешь их языка», а потом, когда он спросил, живут ли здесь люди, ответила «да», но не сразу и как-то неестественно или поневоле. Она пыталась запугать его. И мысль о каких-то еще людях действительно пугала. Главная радость здесь – полное одиночество. Возможность побыть одному. Не иметь дела с другими людьми, с их нуждами, требованиями, приказами.

Но какие они, здешние жители? Какой у них язык? Здесь все погружено в безмолвие. Даже птицы не поют. В лесу должны быть звери, но и они невидимы, беззвучны. Здесь каждый живет, стараясь не тревожить другого.

Он думал обо всем этом, сидя под ивами на берегу ручья, в тишине, возле яркого маленького костерка. Здесь можно было долго-долго думать над одной-единственной мыслью, всячески ее развивая. Он и раньше никогда не считал себя дураком и довольно хорошо учился в школе – по тем предметам, которые ему нравились, – но знал, что люди считают его глуповатым, потому что он тугодум. Мозг его отказывался работать в спешке, судорожно принимать решения. А здесь можно было спокойно обдумать любую идею, и это составляло изрядную часть той внутренней свободы, которую он ощущал в вечерней стране. Одновременно вести две совершенно различные жизни, по разные стороны порога, отделяющего Кенсингтонские Высоты от вечерней страны, – казалось бы, это должно было сбить его с толку, лишить душевных сил, но именно силы-то он и черпал здесь, у родника. Здесь он был спокоен, гулял по холмам, плавал, спал, размышлял, чувствовал, что по-настоящему живет. И это полное спокойствие вытесняло ощущение постоянного стресса, той чудовищной спешки, когда нет времени даже спросить себя: что ты делаешь? куда идешь? какой путь выбрать и куда приведет этот путь? Но теперь даже по ту сторону порога, если удерживать в душе ощущение лесного покоя, ему удавалось немножко подумать.

С тех пор как тогда он сказал, что его мать больна, услышал свой собственный голос, выговаривающий эти слова, он просто заставил себя обратить на ее болезнь самое серьезное внимание, а не прятать голову в песок; заставил себя спокойно подумать, чем и насколько серьезно она больна.

Это оказалось нелегко. Это означало, что он должен воспринимать ее не как мать, а как совсем чужую женщину, любую. Просто как больного человека.

В старших классах у него было много знакомых ребят, которые серьезно подсели на тяжелые наркотики. А в десятом классе, и об этом ему, вообще-то, не очень приятно вспоминать, девочка, которая иногда списывала у него задания по английскому, как же ее звали… уж такая скромняга, что ему вечно было совестно… Черил ее звали, вот как, – и однажды, примерно за неделю до конца учебного года, она заперлась в кабинке туалета и попыталась утопиться в унитазе. Он услышал крики и увидел девчонку в коридоре, которая дико, истерически хохотала, а потом пронесли согнутую в три погибели Черил, с волос ее капала розоватая вода, и она кричала пронзительным тонким голосом, а он и другие ребята стояли вокруг и смотрели, а кто-то взбегал по лестнице, чтобы поглядеть. Никто потом не знал, как говорить об этом, никто из тех, кто слышал, как она кричала. Это был самый страшный случай такого рода в его жизни. С другой стороны, работая в бакалее, он видел множество странных людей, ругательски ругающих ни в чем не повинные грибы, или психов вроде магазинного воришки, пытавшегося откупиться, или того парня, который замахнулся на Донну ножом, когда та отказалась принять от него в уплату чек без удостоверения личности; и вообще, бывает много людей, которые, наверно, преследуют какие-то свои, вполне конкретные цели, а другим кажется, что они занимаются полной чушью – например, покупают четыре дюжины аэрозоля от гусениц и огромную банку водяных каштанов в придачу. Объединяло людей, совершающих странные поступки, по его мнению, следующее: все они так или иначе выбились из колеи и буксуют на месте. Мотор все еще работает, колеса крутятся, но уже никуда не привезут. За последние семь лет его мать тринадцать раз меняла квартиру, они жили в пяти различных штатах; и чем чаще она переезжала, думал Хью, тем хуже приживалась на новом месте.

Но даже если у нее и было что-то общее с грибоненавистниками или с любителями инсектицидов, она все равно не шла ни в какое сравнение с теми наркоманами или Черил. Она просто забуксовала, но еще на плаву. Компания по займам – огромное предприятие с конторами по всей стране – уже дважды одобрила ей перевод в другой офис и притом повышала зарплату. Мать постоянно жаловалась на свою работу, но ни разу не пропустила ни дня. А в здешней конторе она даже нашла себе наконец подругу, Дурбину, и совершенно новое увлечение, оккультизм, которому отдавала теперь очень много времени. Разве можно назвать это сумасшествием? Хью вовсе не хотел осуждать мать, но то, что она ему рассказывала, звучало весьма глупо. Они с Дурбиной вроде бы как вспоминали свои прежние жизни, в которых вечно оказывались то принцессами, то настоятельницами монастырей; интересно знать, кто же тогда работал в компаниях по займам или супермаркетах Древнего Египта? С другой стороны, ничего удивительного – всегда ведь вспоминается самое яркое. Вообще-то, жуткая бредятина, но не страшнее, чем увлечения других людей: результаты бейсбольных матчей, фьючерсы на алюминий, старинные медицинские пузырьки, распространение ядерного оружия, христианство, политика, диеты, игра на скрипке. Люди всегда делали странные вещи. Люди вообще поразительно странные. Все. Так что трудно определить по поведению, болен человек или нет, а то в больные попадут все поголовно. Ты явно не в себе, если пытаешься ехать на «нейтрали». Ей некуда было деться от дома, и чем чаще она из него уходила, тем сильнее от него зависела; совершенно не могла находиться в доме одна, не могла возвращаться вечером в пустой дом, приходила в ужас от одной мысли, что может проснуться ночью и никого больше в доме не окажется. И это у нее прогрессировало, сейчас стало куда хуже, чем прежде. Это-то я знаю, думал он. А что толку, что знаю? Я же ничего не могу с этим поделать. Кроме меня, у нее никого нет. Нужно, чтобы у человека кто-то был. Даже если вы друг другу помочь не можете. А у нее никого больше нет.

Он ждал тогда Хью через дорогу от школы. «Поедем-ка на институтский стадион и глянем, как там тренируются», – сказал он, и тринадцатилетний Хью, одетый в зеленую рубашку, полученную вчера на день рождения, заметил, как глядят на его отца ребята; отец был крупный, светловолосый, высокого роста и с широкой грудью, ему здорово шла джинсовая куртка, побелевшая на сгибах. У отца был «форд»-пикап, и они поехали на институтский стадион и смотрели, как спортсмены бегали, прыгали в длину, взлетали с шестом ввысь, прямо в золотую дымку апрельского неба. Они поговорили о последних Олимпийских играх, о технике прыжков с шестом. Отец легонько потрепал его по плечу и сказал:

– Знаешь, Хью, я тебе очень доверяю. Ты понимаешь, что это такое? То, что я могу на тебя рассчитывать. Ты надежнее многих известных мне взрослых мужчин. Таким и оставайся. Твоей матери необходим человек, на которого можно положиться. А на тебя она положиться может. Мне очень важно это знать.

Хью не мог поцеловать его огромную, покрытую золотистыми волосками руку; мужчинам это не полагалось, драка – вот единственный допустимый для них телесный контакт. Он не мог даже погладить обтрепанную манжету джинсовой куртки отца. Сидел и молчал, потрясенный этой похвалой, словно солнечным светом озарившей его душу. На следующий день, вернувшись из школы домой, он увидел на кухне их соседку Джоанну, которая всем своим видом выражала неодобрение; мать после инъекции транквилизаторов лежала в постели; отец навсегда уехал от них на своем пикапе, оставив записку, в которой говорилось, что он подыскал работу в Канаде и считает, что сейчас самое время расстаться.

Записки этой Хью так и не показали, хотя Джоанна повторила ему несколько фраз из нее, например о том, что «сейчас самое время расстаться», но знал, что мать хранит ее в своей шкатулке среди прочих бумаг и фотографий.

Отметки у Хью в конце той четверти были неважные, потому что мать старалась под любым предлогом не пустить его в школу, чаще всего устраивала истерику за завтраком. «Я же вернусь. Я только схожу в школу и в половине четвертого уже буду дома», – обещал он. А она плакала и умоляла его не оставлять ее одну. Когда же он оставался, то просто не знал, куда себя деть, и читал старые комиксы; на улицу выходить он боялся и отвечать на телефонные звонки тоже, потому что могли позвонить из школы; мать же никогда не проявляла особой радости по поводу того, что он остался. В то лето они впервые переехали, и она устроилась на работу. Сначала, как и всегда у нее на новом месте, дела вроде бы пошли получше.

Стоило матери начать работать, вопрос о том, как ей провести день, отпал, и Хью спокойно окончил школу. Но ночь, темнота – вот чего она по-прежнему не выносила, совершенно не могла оставаться одна в темном доме. Зная, что он рядом, она вела себя нормально. Ну а на кого же еще ей было положиться?

А что осталось у него, кроме того, что на него можно положиться? Хью считал, что все его прочие качества, реальные или воображаемые, здорово обесценил своим отъездом отец. Люди не бросают нужные или ценные вещи. И хотя теперь он и понимал достаточно хорошо тогдашние чувства этой Черил – каково это чувствовать себя последней дрянью, от которой непременно нужно избавиться, – все равно не собирался следовать ее примеру, потому что по крайней мере в одном был безусловно ценен, полезен и необходим: он мог быть дома, под рукой, когда матери это требовалось. Он мог занять место отца. Некоторым образом.

Когда в десятом классе весной занятия физкультурой у них были на стадионе, он первым делом сломал себе лодыжку, прыгая с шестом. Особенно спортивным он никогда не был. Он вырос крупным и высоким, но тяжеловатым, с вялыми мышцами и мягкой кожей.

– Слушай, я, пожалуй, тоже заведу себе симпатичный красненький костюмчик и начну бегать взад-вперед по улице, – сказала Донна. – Здорово ты свой жирок растряс, Бак!

Он внимательно посмотрел на собственный живот и увидел, что тот и впрямь здорово подтянулся. Ничего удивительного, при его долгих и бодрых ежеутренних прогулках, да еще в вечерней стране он бродил по холмам и плавал часов по десять-двенадцать, а ел совсем мало. Носить туда с собой много еды было трудновато, и он разрешил эту проблему просто: старался там ничего не есть.

Впервые отправившись на прогулку вверх по ручью, он был осторожен и ушел недалеко. Боялся заблудиться. Купил компас, но обнаружил, что не умеет с ним обращаться. Стрелка дрожала и крутилась при каждом шаге, и хотя по большей части, как ему казалось, она все же говорила, что север находится за ручьем (если синий конец стрелки показывал действительно на север), ему все равно этого было явно недостаточно, чтобы суметь вернуться на поляну у порога, если уйдет далеко в холмы. Здесь не было ни звезд, ни солнца, чтобы по ним сориентироваться. Да и какое значение вообще могли тут иметь стороны света? Деревья росли густо, и долго по прямой не пройдешь, а открытого места, откуда можно было бы осмотреться, он так и не нашел, как не нашел и способа определить местонахождение этой страны. Вот и оставалось исследовать тропинки и заросли кустарника, поляны, низинки, боковые тропы, горные ручейки и извилистую линию лесной опушки по обеим сторонам ручья вверх от заветного местечка под ивами. Он досконально изучил этот кусочек нецивилизованного мира. Выяснить нужно было многое, а он ничего не знал об этой стране, не различал породы деревьев и травы. Деревья с шишками – это сосны. Деревья с ниспадающими гибкими ветвями – ивы. Еще он знал дубы. Во дворе одной из последних школ, посреди площадки для игр рос огромный дуб, но в этом лесу ни одно дерево не было на него похоже. Он достал книгу о дикорастущих деревьях, и ему удалось кое-какие определить: ясень, клен, дикий виноград, ольху, ель. Все увиденное и найденное здесь его занимало и интересовало. Он также размышлял о том, чего пока не знал и не видел. Как далеко простирается этот дикий край, эти леса? Существует ли у леса конец? Теперь он уже поднялся по течению ручья на несколько миль, но никаких следов или признаков человека так и не заметил. Даже птицы и звери были невидимы; он бродил по едва различимым тропинкам, протоптанным оленями, но ни одного ни разу не видел, иногда находил старое упавшее птичье гнездо, но ни разу за все это время не слышал ни пения птицы, ни крика зверя. Здесь всегда было одинаково тепло, одно и то же время года.

Ну а ручей, его друг и провожатый, – что можно сказать о нем? Ручей – там, ниже по течению, – должен впадать в реку или становиться рекой, большой или маленькой, и впадать в море.

У него перехватило дыхание. Он невидяще уставился в огонь, полностью поглощенный внезапной мыслью о море, лежащем за сумеречным берегом, о тьме, в которую бежит эта живая вода. Белые барашки волн в густеющих сумерках, а под ними – черные глубины, и вокруг ночь. Ночь, и на небе все звезды.

И таким необъятным и мрачным было это видение, столь ужасной показалась мысль о звездах, что когда она прошла и он снова взглянул на знакомые камни, песчаные отмели, деревья, ветки, на узорную тень листьев, то все показалось ему маленьким, хрупким, будто игрушечным, а плоское ясное небо – очень странным.

Про себя он часто называл эту страну вечерней из-за непреходящих сумерек, но теперь решил, что такое название не соответствует истине, ведь вечер – это время перемен, преддверие ночи.

Легкий ветерок подул вдоль ручья и сморщил воду в заводи. Снова пришла на ум картина: огромная горная страна, погруженная в сумерки, порог тьмы и серебряный ручей, стремящийся по склону горы вниз, к темноте, невесть с каких высот, с востока, оттуда, где занимается невообразимый день.

Он сидел в смятении, окруженный сумерками, чувствуя, что на мгновение ему приоткрылось нечто, делавшее для него эту воду священной.

– Мне надо пойти дальше, – прошептал он чуть слышно. Как и всегда, он говорил сам с собой вполголоса и за все это время вряд ли произнес больше одного слова или предложения за раз.

Когда возникли мысли о море, он брился – и теперь возобновил это занятие. То, что здесь казалось сутками, в мире дневного света составляло чуть меньше часа, но борода у него росла не по-здешнему, а по-тамошнему, дневному времени. Если отпустить бороду, это здорово упростило бы жизнь – а ведь в восемнадцать лет он беспокоился, вырастет ли у него борода, зато теперь густая, медного оттенка щетина отрастала очень быстро, и мать вечно твердила ему, что пора побриться, – но служащим супермаркета носить бороду не разрешалось. Он уже имел достаточно неприятностей из-за прически и отстоял свое право носить волосы почти до плеч.

Последней частью обязательного ритуала, который он совершал, прежде чем покинуть свое излюбленное местечко под ивами, сложить и спрятать пожитки, было бритье. Иногда он подогревал воду, но если костер уже потух, обходился холодной и, стиснув зубы, скоблил неподатливую щетину; и даже тогда прикосновение родниковой воды воспринималось как ласка.

Вечером в субботу он сказал матери, что отправляется на все воскресенье в поход «за город». Она в очередной раз сделала ему замечание, что он слишком шумит, вставая в такую рань, но никакого любопытства не проявила. Хью ушел из дому в пять, держа под мышкой пакет с дорогими сушеными и сублимированными продуктами и намереваясь пополнить свои запасы. Хотелось немного пожить в сумеречной стране, продвинуться чуть дальше в своих знаниях о ней.

Оказалось, что от порога в направлении, противоположном тому, откуда он приходил, ведет только одна тропа или дорога. Прыгая с камня на камень, он перебрался через ручей, миновал темно-зеленые заросли, из которых вышла тогда девушка – теперь уже прошло много времени, несколько недель, с того дня, – и начал подниматься по тропе, уводившей его от родника, вверх. Тропа чуть петляла, но неизменно придерживалась оси, перпендикулярной роднику, и он надеялся, что сможет удержать в памяти хотя бы это направление. Он обнаружил, что, даже если на мгновение потеряет всякую ориентацию в лесу, достаточно остановиться и прислушаться, и сразу же обретаешь ощущение того, где находится проход – слева, позади, за этим холмом или за тем, – и ощущение этого направления до сих пор ни разу ему не изменило. План его сводился лишь к тому, чтобы постоянно идти спиной к порогу, идти, пока хватит сил.

На вершине холма воздух, казалось, стал светлее. На дальнем склоне деревья были высокими и стояли редко на почти открытом пространстве без подлеска. Чуть заметная, но все же различимая, если вглядываться, тропа вела прямо вниз. Спускаясь по ней, он впервые перестал слышать голос родника, который так часто пел ему колыбельные.

Он шел довольно долго размеренным и быстрым шагом, радостно и гордо ощущая, как послушно и выносливо его тело. Тропа не стала ни светлее, ни темнее. От нее ответвлялись другие тропы, чаще всего протоптанные оленями, но ни разу не возникло сомнения в том, что именно эта и есть главная. Он знал, что если повернет назад, то тропа обязательно приведет его к роднику, к исходной точке путешествия. Ощущение того, где находится порог, похоже, еще больше обострилось, по мере того как он уходил от него все дальше, словно этот закон духовного тяготения работал по принципу, обратному физическому.

Перейдя через ручеек, поменьше, чем тот, знакомый, он устроился у звонко поющей воды, решив немного подкрепиться; когда же снова тронулся в путь, то почувствовал прилив сил и желание верить в удачу.

Его путь пересекал горные складки как бы по перпендикуляру. Из долин, скрытых в туманной дымке, постоянно доносилось журчание ручейка или речки. Подниматься было нетрудно, но чем дальше, тем круче становились склоны, причем подъемы всегда были длиннее спусков, как будто всю землю перекосило. Когда он достиг третьего большого ручья, то как следует передохнул и искупался, а потом решил, что на сегодня хватит, – обозначу, мол, время, потраченное на дорогу, одним днем пути. Ему нравилось это выражение. Как-то очень понятно звучало. Вообще-то, он мог выбрать любой отрезок времени, какой понравится, и назвать его днем, а следующий – ночью и весь его проспать. Раньше ему никогда не приходилось так непосредственно ощущать время, думал он, сидя на берегу ручья у костерка из валежника. Раньше за него это делали часы. Часы по ту сторону порога следили за всем: определяли рабочий день и включение светофоров, расписание самолетов и деловые свидания, по часам встречались влюбленные и начинались мировые войны, ничто не обходилось без часов, и все равно то, что показывали часы, имело самое незначительное отношение ко времени вообще. Примерно как деревянный брус или коробок спичек – к настоящей ели. А здесь не имело смысла спрашивать «который час?», потому что нечего было ответить на этот вопрос, и не было солнца в небе, которое могло бы сказать «полдень», и не было часов, провозглашающих «семь часов тридцать восемь минут сорок две секунды». Приходилось самому отвечать на этот вопрос, и единственный ответ был «сейчас».

Он спал, крепко, без сновидений, и просыпался медленно, чувствуя себя настолько расслабленным, что сначала едва мог руку поднять.

После третьего ручья местность вокруг стала более суровой. Идти приходилось почти все время вверх, и маленькие ручейки бежали теперь сверху вниз ему навстречу рядом с тропой или пересекая ее. Путь был ясно виден. Кто проложил его? когда? – ни малейшего указания на это, ни малейшего признака, что кто-либо недавно проходил здесь. Но дорога, безусловно, существовала и вела к какой-то вполне конкретной цели, все выше и выше, лентой извиваясь по склону горы, но всегда повинуясь основному направлению. Дорога была для чего-то проложена – это единственное, что он понял, и позволил ей вести себя. Лес теперь стоял плотной стеной, под гигантскими елями тяжело лежали густые сумерки. Вокруг не было ни звука, лишь в вершинах елей величаво и негромко вздыхал ветер. Хью попадались следы кроликов, мышей и еще каких-то застенчивых лесных зверюшек, однажды рядом с тропой он заметил маленький череп, но ни одного живого зверька так и не видел. Казалось, здесь каждое существо старается держаться в одиночестве. И он тоже ощутил себя совершенно одиноким, карабкаясь вверх по затянутым туманом склонам в неизменной тишине леса. Он словно вдруг увидел себя со стороны – очень маленького, бредущего через этот дикий край из ниоткуда в никуда. Так он мог бы идти до бесконечности. Потому что здесь, где невластны часы, существовало лишь «сейчас», и путь в бесконечность лежал в настоящем времени.

Голод вывел его из транса. Хью остановился и поел, а когда снова тронулся в путь, почувствовал себя гораздо более собранным и бодрым. Теперь местами дорога поднималась настолько круто, что для отдыха ему приходилось вставать на четвереньки, и тогда он чувствовал руками мощные складки горы, необычайную глубинную силу земли, рвущуюся наружу из-под ее грубой шкуры, заросшей скалами и корнями деревьев. Уже довольно давно тропа ушла влево от той оси, на которой лежал родник у порога, а теперь постепенно возвращалась к прежнему направлению и в конце концов выровнялась точно по оси. Теперь он мог идти выпрямившись, шагать свободно. Ели толпились вокруг густые, высокие, темные, под ними лежала плотная тень, но впереди он видел светлую ленту широкой тропы, здесь превратившейся в почти настоящую дорогу. И в легком горном воздухе до него донесся, раз и снова, слабый запах дыма.

Он шел теперь размашистым, бодрым, уверенным шагом.

Дорога поднималась вверх плавной волной. Справа склон из пологого постепенно стал более отвесным и потом вдруг оборвался вниз столь круто, что растущие на нем деревья перестали закрывать горизонт, и впервые в этой стране он смог увидеть далеко вокруг. Он находился на склоне горы. Справа, впереди, над уходящими вниз по склону верхушками деревьев виднелись отроги другой горы, мрачно возвышающейся на фоне ясного неба. Он чуть сбавил темп – голова слегка кружилась, он будто плыл меж бескрайних долин по безбрежной небесной реке. Когда дорога снова повернула, он глянул вперед и увидел, что на склоне горы гнездятся дома с высокими крышами и каминными трубами, это был город, светилось в холодных сумерках чье-то окно. Там был его дом, и он пошел к нему, спустился вниз по улице мимо освещенных окон, услышал голос ребенка, произносящий какие-то слова на непонятном языке.

4

При дневном свете он казался не таким огромным и значительно моложе – примерно ее возраста, неуклюжий, широкоплечий белолицый парень. Он был глуп – ничего из ее тогдашних слов так и не понял. «Мне нужно вернуться», – сказал он, будто прося у нее разрешения, будто она могла ему это позволить или не позволить. «Я тебя предупреждаю!» – сказала она, но он так и не понял, и ее терпение лопнуло. Она проделала долгий путь из Города На Горе до порога, устала, а стычка с ним, вызвавшая у нее гнев и ужас, отняла последние силы, а ей еще надо было добраться домой, помыться, поесть, вовремя попасть на работу. Патси наверняка спросит, где это она ночевала, – ведь уже давно наступило утро. В прошлую среду она пообещала отнести материны вещи в химчистку. А этот тип все продолжал стоять перед ней, лицо перепачкано углем с ее дощечки, презренный враг, и она вынуждена была оставить его там и уйти, так и не зная, будет ли проход открыт, когда она вернется.

Оказалось, что еще совсем рано. Она вернулась домой в начале седьмого. Рик и Патси уже дня два друг с другом не разговаривали, их молчаливая вражда коснулась и ее, поэтому ни одного вопроса о том, где она провела ночь, не последовало. Вечером после работы она обнаружила, что Патси почему-то рассматривает ее ночное отсутствие как предательство и надменно молчит. А Рик только и рад поддержку вообразить: «В самом деле, какого черта! Ради чего, спрашивается, спать здесь-то?»

Прошлой осенью она была рада поселиться здесь вместе с Риком и Патси. Они были в меру щедры и содержали квартиру в относительной чистоте, жить вполне можно, однако и не в такой стерильной чистоте, которая сводит с ума. Они ценили то, что Айрин вносила треть квартплаты, поскольку Рик не работал. Удачный расклад – однако теперь Рик и Патси только и делали, что собачились, так что никакой расклад с их участием как пары не мог считаться удачным. И что хуже всего, Рик пытался использовать ее против Патси, и ночь, проведенная Айрин неизвестно где, да еще без каких бы то ни было объяснений на сей счет, давала ему повод думать, что с ней можно позволить себе больше, чем просто легкое заигрывание. Ей всего-то и требовалось в этой ситуации – соврать, что ночевала у матери, но она не хотела опускаться до вранья, такой чести Рик больше не заслуживал. Он по-прежнему пытался зайти к ней в комнату, чтобы, мол, поговорить. Вечером в четверг он все не отставал – дело, мол, серьезное, им необходимо обсудить будущее, а Патси говорить серьезно не хочет, но ведь с кем-то надо поговорить, и серьезно. Ну только не со мной, подумала Айрин. Рик, худой парень лет двадцати пяти, весь покрытый рыжеватыми курчавыми волосами и очень похожий на потрепанного игрушечного мишку, стоял с каким-то ленивым упорством между ней и дверью в ее комнату. На нем были только джинсы, на коленках проношенные до дыр. Пальцы на босых ногах очень тонкие и длинные. «Я как-то не особенно расположена к разговорам», – сказала Айрин, но он все продолжал гнусавым голосом вещать о том, как кое-кому необходимо порой поговорить серьезно, как ему хочется объяснить Айрин, почему у них с Патси такие отношения, и как ей, Айрин, важно знать, почему эти отношения именно такие. «Только не сегодня, ладно?» – сказала Айрин, хлопнув дверцей кухонного буфета, ринулась мимо него к себе и заперлась на ключ. Он еще послонялся по кухне, бормоча и ругаясь, потом, хлопнув дверью, убрался из дому. Патси в своей комнате так ничем и не хлопнула, не стукнула – хранила оскорбленное молчание.

Айрин присела на краешек кровати, сгорбилась, сунула руки между коленями и стала думать. Так долго продолжаться не может. Ну до конца месяца в крайнем случае она потерпит. А что дальше?

Ей повезло: здесь она жила неподалеку от матери и платила за квартиру всего треть, поэтому хватило денег на то, чтобы покрыть остаток за купленную в рассрочку машину, от которой зависела ее работа у Мотта и Зерминга, отремонтировать тормоза и даже купить две новые покрышки. Она могла бы позволить себе платить за жилье чуть больше, но все же снять отдельную квартиру здесь ей было не по карману. Оставалось одно – переехать в центр, где квартиры вдвое дешевле, но тогда мать будет постоянно беспокоиться, как бы ее доченьку кто-нибудь не обидел или не изнасиловал по дороге к ней. Кроме того, чтобы добраться сюда, ей понадобится по крайней мере полчаса, а то и минут сорок, да и сама она будет беспокоиться о матери. Если бы только мать звонила ей, когда Виктор напивается. Но она не будет звонить.

Айрин встала, вышла на улицу, хлопнув дверью, но негромко, и пешком отправилась к матери.

Вечер был жаркий и безветренный. На улице полно народу. Челси-Гарденз-авеню забита машинами – газующими, ревущими на холостом ходу, устраивающими гонки от перекрестка до перекрестка. Двор фермы по вечерам Виктор освещал прожектором, чтобы иметь возможность возиться с очередной машиной. Непонятно, зачем возиться по вечерам, если у тебя в распоряжении целый день? Да и вообще Виктор как-то не особенно соображал по автомобильной части; Айрин, ходившая на занятия в автомастерскую, знала, например, о двигателях вдвое больше его. Просто ему нравилось быть в центре внимания. Держа в одной руке гаечный ключ, а в другой жестянку с пивом, он что было силы орал на мальчишек: «А ну положь на место! Убрались от запчастей нахер, гаденыши!» Вот и сейчас двое или трое его сыновей, единоутробные братья Айрин, шмыгнули мимо нее в темноту двора. Мальчишки на ее приход не обратили ни малейшего внимания, в отличие от собак – три мелкие шавки истерично затявкали, путаясь у нее в ногах, а психованный доберман, которого Виктор держал на цепи, кинулся на Айрин с грозным рыком и чуть не задохнулся. Мать она нашла в обшарпанной кухне вместе с четырехлетней малышкой Триз. Триз сидела за столом и ела овсяные хлопья с шоколадом прямо из пакета, а мать прибирала оставшуюся после обеда грязную посуду, медленно двигаясь по кухне. Было девять часов вечера. «Здравствуй, Айрин, дорогая моя», – сказала миссис Хэнсон, улыбнулась робкой счастливой улыбкой, и они легонько прижались друг к другу.

У Мэри Хэнсон в тридцать девять лет было три выкидыша и шестеро детей. Старшие – Майкл и Айрин – от первого мужа, Ника Панниса, которого сгубила лейкемия через три месяца после рождения Майкла. Тетка покойного Ника приютила молодую вдову с малышами. Тетке принадлежала эта ферма, а еще она имела свою долю в лесопитомнике напротив, где и работала. Выйдя на пенсию, она на свои сбережения купила домик во Флориде и переехала туда, оставив ферму и пол-акра земли Мэри. Вскоре после этого в доме появился Виктор Хэнсон, который женился на Мэри и стал причиной Уэйна, потом Далтона, потом Дэвида, потом Триз и всех последовавших за этим выкидышей. У Виктора по многим вопросам имелись собственные теории, которые он очень любил излагать прилюдно, в том числе и по вопросам пола: «Мужику, если семя вовремя не скинуть, плодотворящие клетки идут, понимаешь, назад и напрочь забивают проход – вот-те пожалуйста, воспаление этой, пристательной железы. От семени надо регулярно избавляться, чтобы оно не превращалось в яд, как и все прочее, что вовремя из организма не сбросишь. Это вроде как кишечник опорожнять или сморкаться – а то если нос вовремя не прочистишь, так и гайморит схватить недолго». Виктор был крупным, хорошо сложенным, привлекательным мужчиной, постоянно занятым собственной внешностью и отправлениями своего драгоценного тела; это было центром его мироздания, вокруг которого слабыми бестелесными тенями кружились все остальные; такой эгоцентризм мог быть свойствен спортсмену или, наоборот, жалкому инвалиду, но Виктор не был ни тем ни другим, он отличался завидным здоровьем и поразительной ленью. Раньше он работал в компании по производству алюминиевого сайдинга, но вскоре работы лишился. С тех пор он то помогал какому-то своему другу продавать подержанные автомобили, то куда-то исчезал с приятелями, которых звали Дон и Фред или Дуайт и Рой и которые занимались починкой телевизоров или заменой автозвапчастей; в таких случаях Виктор даже приносил домой кое-какие деньги – всегда наличными. Иногда в старом гараже, который Виктор держал на замке, вдруг появлялась груда велосипедов. Мальчишкам страсть как хотелось до них добраться – новеньких, с десятью скоростями, – но Виктор однажды так врезал Далтону, посмевшему лишь заикнуться о велосипедах, что тот пролетел через всю комнату. Виктор сообщил, что хранит велосипеды, делая этим одолжение своему другу Дуайту.

Майклу было четырнадцать, когда он обнаружил, что отчим начал приторговывать наркотиками и держит свои запасы – в основном спид – у Мэри в комоде. Майкл и Айрин сперва думали, не передать ли Виктора в руки полиции, но в конце концов просто спустили наркотики в унитаз, так никому ничего и не сказав. Как они могли разговаривать о таком деле с полицейскими, если даже с матерью поговорить об этом было нельзя? Не стоило и гадать, знала ли она об этом; слово «знать» вообще в данной ситуации как-то не годилось. С уверенностью можно было сказать про нее лишь одно: она – верная жена, Виктор – ее муж, то, что он делает, всегда для нее хорошо.

То, что делал ее старший сын Майкл, тоже всегда было хорошо. Но самого Майкла это не удовлетворяло. Он даже считал, что это безнравственно. Вот если бы мать осталась верна мертвому отцу Майкла, тогда другой разговор, но она снова вышла замуж… В семнадцать лет Майкл ушел из дому и устроился в строительную фирму на противоположном конце города. С тех пор прошло два года, и Айрин видела его только дважды.

В детстве Айрин с Майклом – между ними было меньше двух лет разницы – очень дружили и делились друг с другом всем. Когда Майклу было около одиннадцати, он начал постепенно отдаляться от сестры, что она восприняла как нечто естественное или неизбежное, поэтому, несмотря на чувство утраты, особого горя ей это не причинило. Но когда Майкл еще подрос, то стал совсем избегать ее. Он проводил время с бандой юнцов, переняв их презрительные выходки и словечки по отношению к женскому полу вообще и нисколько не щадя собственную сестру. Это она расценила уже как настоящее предательство, которое к тому же совпало с тем периодом, когда отчим стал не на шутку к ней приставать, лапать ее по дороге наверх, в ванную, прижиматься к ней, когда они встречались на кухне; заходил к ней в комнату без стука и все время норовил залезть под юбку. Однажды он поймал ее за гаражом, и она все пыталась отшутиться, не в силах поверить, что он это всерьез, пока Виктор не упал на нее всей тушей и не накрыл ее сверху, как матрас. Он тяжело дышал и был похож на страшного зверя, и лишь по чистой случайности ей повезло, она удрала и отделалась вывихом кисти. После этого Айрин старалась никогда не оставаться с ним в доме наедине и никогда не ходила на задний двор. Постоянное напряжение изматывало. Ей хотелось рассказать обо всем Майклу, получить от брата хоть какую-то поддержку, хоть самую маленькую. Но теперь она не могла сказать ему такое. Он станет ее оскорблять, обвинит в том, что сама позволила это Виктору, сама соблазняла и дразнила его. Он уже презирал ее за то, что она женщина, а значит – объект вожделения, а значит – нечиста.

Пока Майкл жил дома, он бы, конечно, защитил ее, если бы она действительно закричала, позвала на помощь. Но если бы Айрин закричала, то услышала бы и мать, а она не хотела, чтобы мать знала. Сама жизнь Мэри покоилась на беспредельной верности мужу, на заботе о семье – из этого, собственно, она и складывалась, ее жизнь. Разрушить это означало погубить ее. Если бы пришлось выбирать, если бы заставили обстоятельства, Мэри, возможно, и встала бы на сторону дочери, пошла бы против собственного мужа, зато потом Виктор вволю натешился бы, наказывая ее за предательство. Итак, после ухода Майкла у Айрин не осталось другого выхода, как тоже уйти из дома. Но она не могла просто так убраться и поминай как звали – вроде Майкла: привет, чудесно провели время. Ее матери было просто необходимо иметь рядом человека, на которого она могла бы положиться. За последние пять лет у нее из четырех беременностей три окончились выкидышем. Сейчас она принимала пилюли, но без ведома Виктора, который считал, что противозачаточные средства «задерживают плодотворящие клетки в железах», и был категорически против пилюль. И мать, возможно, послушалась бы его, но рядом оказалась Айрин, которая ее поддержала и помогла хранить эту их общую маленькую женскую тайну. У Мэри были нелады с кровообращением; она страдала пиореей и нуждалась в серьезном лечении зубов, что обошлось бы относительно недорого, если бы кто-то согласился возить ее в стоматологический колледж по субботам. Виктор избивал ее, когда напивался, не то чтобы так уж сильно, но все же однажды вывихнул ей плечо. Бо́льшую часть времени она оставалась с ребятишками одна, и если ей действительно станет плохо или он побьет ее, то никто, скорее всего, ничем ей и не поможет.

Она сказала дочери с теплотой, которая должна была в их отношениях заменить откровенность:

– Детка, почему ты так и торчишь в этой дыре? Тебе следует снять комнату в центре, недалеко от работы, и общаться с какими-нибудь приятными молодыми людьми. Когда-то здесь и вправду было хорошо, но теперь город сюда добрался – новостройки, мусор.

Айрин принялась защищать свое совместное проживание с Риком и Патси.

– Неужели ты считаешь Патси Соботны своей подругой!

Мэри не переносила Патси за то, что та жила с Риком просто так. Однажды выведенная из себя Айрин накричала на нее:

– А что, по-твоему, такого распрекрасного в браке?

Мэри приняла удар не дрогнув, не пытаясь защититься. Она минуту постояла неподвижно, глядя через темную кухню в окно, потом ответила:

– Не знаю, Ирена, думаю, я старомодна в этом отношении и считаю брак тем, чем люди привыкли его считать. Но твой отец, понимаешь, Ник… С ним, понимаешь, секс и все остальное – все было прекрасно, понимаешь, не могу этого выразить, но, например, секс был только частью, частью чего-то очень большого. И все остальное, вся твоя жизнь, твой мир, понимаешь, – тоже как бы часть этого целого, ты сама его часть, когда муж и жена живут так, как мы с Ником. Не знаю, как это сказать. Но когда знаешь, как это бывает, когда сама такое переживешь, ничто другое уже особого значения не имеет.

Айрин молчала, видя на лице матери отблеск некоей глубоко запрятанной гордости и красоты и одновременно сознавая ту ужасную истину, что всякая гордость и красота могут быть исчерпаны уже к двадцати двум годам, а потом можно прожить еще двадцать, тридцать, пятьдесят лет, работать, выйти замуж, вынашивать и рожать детей и делать все остальное – но совершенно автоматически, не имея ни стимула, ни желания.

Я дочь привидения, подумала Айрин.

Помогая матери убираться в кухне, она поведала ей о том, что Рик и Патси, похоже, скоро расстанутся.

– Ну так прогоните этого никчемного Рика и найдите себе с Патси подходящую девушку, чтобы жила с вами, – предложила Мэри, тут же проявляя женскую солидарность и становясь на сторону Патси.

– Не думаю, чтобы Патси этого захотела. Да и я тоже как-то не рвусь жить с ней в одной квартире и дальше.

– Но это все же лучше, чем одной, – сказала Мэри. – Ты вечно одна и одна, детка, никогда не развлечешься. Это же подумать только – в одиночку бродить по лесу! Ты бы лучше на танцы ходила. Или уж вступила бы в какой-нибудь туристический клуб, где бывают приятные молодые люди.

– Дались тебе эти приятные молодые люди, мама!

– Да уж приходится мне об этом заботиться, – спокойно ответила довольная собой Мэри. Потом подошла к Айрин, стоявшей к ней спиной у раковины, и нежно погладила дочь по пышным густым волосам. – Ужасная у тебя грива. Как у гречанки какой-то. От меня унаследовала, наверно. Надо тебе в центр переезжать. Подальше от этого болота.

– Но ты ведь живешь здесь.

– Мне и так сойдет. А вот тебе здесь не место.

Трое мальчишек ворвались в кухню, и Триз тут же заревела, потому что те отняли у нее коробку с хлопьями и стали набивать лакомством собственные рты. Вместе они обладали невероятной разрушительной силой, хотя по отдельности каждый из них был тихим, похожим на мышонка мальчиком, с хрипловатым, едва слышным голосом. Мэри не следила за тем, что они делают вне дома, и там они были настоящими сорванцами; зато в доме желание соблюдать порядок оказывалось сильнее ее, в общем-то, равнодушного отношения к их дикой активности, и ребятам приходилось слушаться. Вот и сейчас Мэри быстренько навела порядок, усадила сыновей смотреть телевизор и снова вернулась к старшей дочери. Она улыбнулась своей нерешительной счастливой улыбкой, показывая плохие зубы и больные десны, и наконец рассказала главную, драгоценную новость, которая была слишком хороша, чтобы выложить ее сразу, и слишком хороша, чтобы долго молчать о ней:

– Майкл звонил.

– И что сказал?

– Ну, рассказал, как живет, расспросил о домашних, о тебе и об остальных. А еще он машину купил.

– Почему же он не приедет на ней сюда?

– Он очень много работает, – сказала мать и отвернулась, закрывая дверцы буфета.

Значит, он так много работает, думала Айрин, что способен навестить мать только раз в год. Хотя телефонный звонок – достаточно большое одолжение со стороны Его Величества Мужчины. И он швыряет эту подачку собственной матери, а та ловит и еще спасибо говорит…

Я больше этого не вынесу, просто больше не могу. Вот и теперь я зря сделала маме больно, сказав, что Майкл мог бы приехать на своей машине и навестить ее. Все, кого я знаю, только и делают, что причиняют друг другу боль. Все время. Мне действительно пора убраться из дому. Да и какой это дом… В следующий раз, если Виктор попытается меня пощупать, если даже просто прикоснется ко мне или станет паскудно себя вести по отношению к матери, я его ударю, закричу, я больше не могу затыкать себе рот, и тогда будет только хуже, потому что это причинит ей еще большую боль, а я ничем не смогу ей помочь и терпеть это больше не смогу. Любовь! Что хорошего в этой любви? Я люблю мать. Я люблю Майкла так же, как и она. Ну и что? Господи, лишь бы я никогда не влюбилась. Любовь – это просто красивое слово, обозначающее способ задеть кого-нибудь побольнее. Не хочу в этом участвовать. Хочу убраться, убраться, убраться отсюда.

Поздно вечером, выйдя от матери, она пошла не вниз по дороге в направлении Челси-Гарденз, а свернула влево по грейдеру и шла до тех пор, пока путь освещал Викторов прожектор, а потом, срезая угол, снова свернула налево, прямо через поля. В темноте идти было неприятно, она спотыкалась о невидимые под жесткой травой твердые комья пересохшей земли, но фонарика не зажигала, боясь привлечь внимание байкеров или пригородной шпаны, которая частенько болталась неподалеку от фабрики. Это был тот самый глупый страх, который портил ей все прогулки в одиночестве с тех пор, когда ее школьную подружку Дорис изнасиловала такая вот банда в одном из недостроенных домов Челси-Гарденз, тот самый глупый страх, от которого некуда было убежать, кроме как в вечернюю страну.

Но лесная тропа не вела вниз, к проходу между лавровым кустом и сосной, к ясному вечному вечернему свету. Было тепло и темно; вокруг громко пели сверчки, их пение заглушал постоянный тяжелый гул, от которого дрожала земля, – то ли поток машин на шоссе, то ли шум самого города, небо над которым светилось настолько сильно, что даже здесь, в лесу, тропа была хорошо видна. Но ниоткуда не доносился звук бегущей воды. Она сделала еще несколько шагов туда, к проходу – и повернула назад. Прохода не было.

Она вспомнила, как он тогда перешагнул через порог и пошел дальше, неуклюжий и совсем здесь чужой, а сумеречный свет катился перед ним, как волна. Она тогда испугалась; даже сейчас ей неприятно было об этом вспоминать. Это он во всем виноват. Это случилось с ним – не с ней! Она всегда могла вернуться обратно. И в тот раз вывела его она. А вот войти с этой стороны она могла не всегда.

А он мог? Вдруг сейчас он там, куда она пройти не может?

На следующий день после работы она снова пришла в лес Пинкуса и упорно приходила туда каждые два-три дня в течение двух недель, словно собственной настойчивостью и нежеланием сдаваться пыталась победить в этом странном состязании. В конце второй недели она стала приезжать каждый день, оставляла машину на фабричной стоянке и пешком шла через поля к лесу. Потом обнаружила, что уже протоптала в сухой августовской траве тропинку, и стала менять направление, стараясь не оставлять заметных следов, чтобы тот, другой, не смог за ней пойти. Но скрывать было нечего. Был лес, заросли ежевики, тропинка, дренажная канава, немного дальше, у подножия холма, изгородь из колючей проволоки, натянутой между деревьями. Парочка воробьев, щебечущих над головой, чуть слышный, словно далекий барабанный бой, шум машин на шоссе и звук города – как дыхание огромного, невиданного спящего зверя в тридцать миль длиной. Жаркое послеполуденное солнце, мягкий голубоватый воздух. Обычно она стояла минутку там, где тропа должна была идти вниз, где должен был быть проход, потом поворачивала назад, тащилась через поля к машине и ехала домой. Она жила в нескольких кварталах к западу от Челси-Гарденз-авеню.

Патси и Рик переживали период внезапного бурного примирения, так сказать, последнюю любовную вспышку. Еще в субботу вечером, вернувшись от матери, она попала в самый разгар яростной ссоры. И тут же оказалась в нее втянутой – как член семьи. Когда Патси обвинила Рика в том, что тот спит с Айрин, она была вынуждена защищать и себя, и его; когда Рик обвинил Патси в том, что та несправедливо делит деньги, Айрин вынуждена была заступиться за Патси, которая после этого на нее же и обрушилась, заявив, что Айрин якобы сталкивает всех лбами. Ссора длилась бесконечно долго, и она поняла, что ей остается только одно, и это давно уже следовало сделать: сложить вещи, расплатиться и убраться отсюда.

Патси и Рик, глубоко шокированные, просто обалдели. Патси с утрированным тщанием разделила поровну банки с малиновым вареньем, которое они вместе варили в прошлом месяце, настаивая, чтобы Айрин взяла ровно половину; она все время плакала, слезы медленно текли по ее щекам, но прощальных слов Патси не произносила. Рик помог Айрин отнести вещи в машину, все время приговаривая: «Вот дерьмо! Ну и дерьмо!» Наступило воскресное утро, и в девятом часу Айрин, загрузив в салон и багажник две картонные коробки и чемодан без ручки, в которых поместилось все ее имущество, наконец уехала. Она покатила по Челси-Гарденз-авеню и Челси-Гарденз-Плейс, мимо грейдера, к ферме. Три маленькие собачонки затявкали, а доберман начал давиться лаем, услышав в тиши воскресного утра звук подъезжающей к дому машины. Если не считать собак, то ферма в окружении выпотрошенных автомобильных кузовов выглядела необитаемой. Она подала назад и выехала со двора, повернула направо, на грейдер и припарковала машину у фабрики красок. Заперла дверцы и в очередной раз двинулась через заброшенные поля под жарким солнцем, обещающим настоящее пекло. Если проход закрыт, я буду ждать там, думала она. Сяду и буду ждать, пока он не откроется. Пусть хоть месяц… В голове у нее шумело после бессонной ночи и бесконечных споров, ссор, объяснений, обвинений, прощений. Она не завтракала, хотя около пяти утра съела коробку соленых хрустящих палочек и выпила кружку молока, пока Рик объяснял Патси, как она пытается им манипулировать, а та внушала ему, что он женофоб… Я буду спать там, у порога, и все время просыпаться и смотреть, не открылся ли проход, говорила себе Айрин. Откройся, откройся, откройся – слово билось у нее в голове в такт шагам. Жаркий свет дня слепил глаза. Откройтесь, глаза, постарайтесь увидеть. Откройся, дверь! Вот и лес, знакомая извилистая тропинка, вот канава, вот заросли ежевики, вот тропа идет вниз, вот сосна с красным стволом, вот порог и открытые двери – двери в мою страну, в мою дорогую страну, в дом сердца моего!

Сумерки окружили ее. Она напилась из ручья, перебралась на другой берег и немного прошла вверх по течению в укромное местечко за двумя кустами бузины, где – это было годы и годы тому назад! – она когда-то спала. Она легла там и всхлипнула, жалобно и устало, как после потрясения, которое всегда испытываешь, если вдруг исполняется заветное желание. Потом уснула.

В волшебной стране она спала глубоко, без сновидений. Я сама себе снюсь, лениво думала она. Себе я снюсь, я снюсь себе, себе я снюсь, хоть и не ночь… Что это? И проснулась и напряженно села с бешено бьющимся сердцем, потому что ее вернул к действительности чей-то крик, какой-то нечеловеческий вопль, прозвучавший далеко в лесу. Неужели и правда кто-то кричал?

Ничего. Ни звука – только журчание ручья и дыхание ветра в вершинах деревьев. Небо спокойно. В лесу ничто не шелохнется.

Еще немного помедлив, она поднялась на ноги и осторожно огляделась вокруг, пытаясь заметить хоть малейшие перемены, знак опасности, беды. Это его вина, думала она, этого толсторожего, этого слизняка. Он здесь все изменил. Теперь все не так. Она рада была найти для своего беспокойства причину, к тому же вполне вескую. Но, не обнаружив следов захватчика – кострища, спального мешка в чехле, – почему-то вовсе не перестала тревожиться. Сердце продолжало бешено колотиться, она задыхалась. Чего это я боюсь? – сердито спросила она себя наконец. Да еще здесь. Здесь-то уж точно нечего бояться. Здесь все так, как всегда, здесь всегда безопасно. Должно быть, мне все же приснилось что-то плохое. Хочу поскорей пойти в Тембреабрези. Хорошо бы прямо сейчас оказаться там, в доме, в таверне. Есть хочется. Вот в чем все дело, мне просто хочется есть!

Она опять много и долго пила, чтобы заполнить желудок, потом сорвала несколько стебельков мяты – пожевать по дороге к Городу На Горе. Она двинулась в путь обычным своим быстрым и легким шагом, нет, поступь ее была еще легче и быстрее, чем всегда, потому что ее подгонял голод, страх тоже подгонял ее, и она не могла позволить себе остановиться и подумать об этом, потому что если бы остановилась, то и голод, и страх стали бы непереносимыми. Пока она шла, думать было не нужно, и сумрачный лес вдоль дороги проплывал мимо, как вода в ручье; так легко и быстро шла она, что никто не успел бы услышать ее шагов, никто не заметил бы ее, никто не преградил бы ей путь, раскинув широко белые морщинистые руки…

В окнах таверны горели свечи, словно там ее ждали. На улице не было ни души. Должно быть, уже поздно – время ужина или даже позже. При мысли об ужине: о супе, хлебе, рагу, каше, о любой еде – она почувствовала головокружение, и когда Софир растворил перед ней дверь таверны, и там было тепло и светло, и пахло едой, и звучал его густой бас, Айрин едва удержалась на ногах.

– Ох, Софир, – сказала она, – ужасно хочется есть!

На звук ее голоса пришла Пализо, которая, хоть и не была особенно щедра на ласки, поцеловала Айрин и на минутку прижала к себе.

– Мы тревожились за тебя, – сказал Софир. Он увел ее в комнату и усадил у огня.

Действительно, было уже очень поздно: привычная компания разошлась по домам, огонь в камине почти догорел. Софир и Пализо сновали вокруг, готовя ей воду для умывания, еду, и говорили не умолкая.

– А знаешь, он пришел! – сказала Пализо.

– Кто? – спросила Айрин.

Два таких знакомых, таких дорогих лица повернулись к ней, освещенные теплым светом камина; Пализо с улыбкой глянула на Софира, предоставляя ему право говорить за них обоих.

– Он! – сказал Софир. – Он сейчас здесь. Теперь дела пойдут лучше!

Сказал с таким теплом, с такой радостью и уверенностью в том, что Айрин тоже этому рада, что она не посмела ответить.

– Ну вот, все горячее, – сказала Пализо, ставя перед Айрин полную тарелку, при виде которой все остальное перестало волновать девушку.

Окруженная запахами еды, покоем, теплом камина, друзьями, она поела; потом Софир приготовил ее комнату, ту самую, что окнами смотрела на темный, обрывистый, поросший лесом восточный отрог горы.

Утром Софира дома не оказалось, а Пализо хлопотала по хозяйству, поэтому завтракала Айрин в одиночестве. Еды на завтрак было маловато: немного снятого молока, горшочек сыра и хлебец, такой жесткий и маленький, что не шел ни в какое сравнение с румяными чудесами прежней Софировой выпечки, и она с трудом решилась отрезать кусочек. Совершенно ясно: больше пшеницу столичные купцы сюда не возят.

Сначала, проснувшись, она подумала, что когда Софир и Пализо вчера говорили «он» и «он пришел», то имели в виду Короля. Поразмыслив получше, она решила, что имелся в виду не сам Король, а его посланец, который прибыл, чтобы открыть дороги, и обладал на это соответствующими полномочиями. Окончательно стряхнув с себя сон, она поняла, что ничего подобного они в виду не имели.

– Пойдешь сегодня наверх, в дом Хозяина, – сказала ей Пализо, проходя через кухню с целой охапкой белья, только что снятого с веревок. – Я немного простирнула твое красное платье – уж больно оно мнется, пока в сундуке лежит. А чулки чистые у тебя есть? Посмотри-ка, нравятся?

– Он, наверно, там? – спросила Айрин.

Поскольку этот «он» не жил в таверне, его, должно быть, пригласили – как никогда не приглашали ее – пожить в доме Хозяина. Почему-то даже такая ерунда причиняла сильную боль, и она постаралась скрыть ее и настолько была поглощена этим, что не сразу расслышала ответ Пализо:

– Он? О нет, он в замке. Но Хозяин уже давно просил передать тебе, чтобы ты сразу же приходила к нему, как только снова у нас появишься.

Последние слова пролились ей на душу бальзамом. Раз так, «он» мог оставаться в замке сколько угодно.

– Очень красивые! – сказала Айрин, любуясь полосатыми чулочками, которые Пализо выложила поверх остальной одежды. – Только что связала?

– Да так, распустила четыре пары старых и выбрала нитки что получше, – лукаво ответила Пализо, чувствуя себя мастерицей на все руки. – Надень их сегодня, леваджа. Это тебе.

В новых ярких чулках и красном платье Айрин вышла на улицу и в сумеречном свете начала подниматься по неровным крутым ступеням к дому Хозяина. Гуси в загоне у южной стены, огромные, белые, будто светящиеся в неясном свете, вытягивали длинные шеи и шипели; один вдруг захлопал крыльями. Айрин всегда немного побаивалась гусей. Она постучалась в красивую наборную дверь, и Фимол, спокойная, невозмутимая как всегда, впустила ее и провела через зал, где с портретов мрачно глядели печальная старуха и однорукий старец, к двери кабинета Хозяина.

– Ирена пришла, – почтительно сказала Фимол своим ясным голосом.

Он повернулся от конторки, с нескрываемой радостью протянув ей навстречу руки:

– Ирена, Иренаджа! Здравствуй! Мы по тебе соскучились!

Это я по тебе соскучилась, хотелось ей сказать. Но язык вечно отказывался повиноваться ей в присутствии Хозяина. Даже язык повиновался только ему.

– Входи и садись, – сказал он. Улыбка делала его лицо совсем молодым. Голос был добрый. – Расскажи, как ты сюда добралась? Трудно было? – Его темные глаза теперь смотрели прямо на нее. – Я все боялся, что ты не сможешь прийти, – проговорил он тихо и торопливо, глядя куда-то в сторону.

– Путь был закрыт… до прошлой ночи. Я хотела прийти… я пыталась!..

Он кивнул, глядя на нее мрачно и одновременно нежно.

Она пыталась подобрать нужные слова:

– Я ничего не заметила, когда путь открылся… все было по-прежнему. Но я слышала… какой-то шум… может, мне и показалось. Я точно ничего не видела, но…

Когда она стала рассказывать об этом здесь, в этой тихой комнате, ужас, который вчера на лесной тропе она не позволяла себе почувствовать, обрушился на нее ледяной, сбивающей с ног волной; она съежилась и задрожала на своем стуле. Голос ее звучал тоненько и ломко:

– Я никогда раньше не боялась в лесу!

Она посмотрела в темное лицо Хозяина, надеясь найти там поддержку, желая, чтобы он поделился с ней своей силой.

Некоторое время он молчал; потом наконец тихо пробормотал:

– И все же ты пришла.

– И еще кто-то… Софир сказал мне, что еще кто-то пришел сюда, какой-то мужчина…

Хозяин кивнул. Было заметно, что он весь охвачен неким сильным чувством, которое тщетно пытается скрыть. Наконец он произнес какое-то слово или имя – Айрин не поняла, – хьюраджа, и снова посмотрел ей в глаза, внимательно, вопрошающе.

– Он пришел с севера… из Столицы? – спросила она, хотя уже знала ответ.

– С юга. Как ты. По Южной дороге. Как ты сама пришла тогда в первый раз – не зная ни нашей страны, ни языка.

Любопытство, желание непременно узнать всю правду оказались сильнее боязни разочароваться или того, что ее оттолкнут.

– А он… – Она не знала, как на их языке «светловолосый, блондин»; у всех здесь волосы были темные. – А у него волосы цвета соломы? И он толстый?

Хозяин коротко кивнул.

– Нас всех пригласили в замок на встречу с ним, – сказал он. Что-то в его голосе насторожило Айрин – чуть заметная ирония, или гнев, или чувство обиды? – Пойдем.

– Прямо сейчас?

– Как можно быстрее, так сказал Лорд Горн.

Снова его голос прозвучал чуть суше, чем обычно, чуть ироничнее; но на нее он и не взглянул и, непроницаемый как всегда, повел к выходу, вверх по улице, прямо к высоким, изящным, открытым настежь воротам, от которых дорожка вела к замку. Он не проронил ни слова, пока они шли мимо деревьев и лужаек. Справа поднимались склоны горы, густо поросшие лесом, за которыми едва виднелись далекие скалы и вершины других гор. Перед ними открылся огромный дом, сложенный из рыжевато-коричневого камня, будто вобравшего в себя тепло и свет заката, последний солнечный луч.

Старый слуга провел их по холодноватым, полупустым величественным залам наверх в галерею с огромным количеством окон. Окна выходили на восточный склон, за которым ясно вырисовывались на фоне неба далекие горные хребты. В камине, отделанном мрамором, горел огонь; возле камина, на дальнем конце галереи стоял Лорд Горн с дочерью и разговаривал с каким-то незнакомым человеком.

Ну конечно, это был он – лицо словно из теста, тяжелые кулаки.

Она взглянула на мужчину, шедшего рядом с ней: темные волосы, жесткий красивый профиль, сдержанный, уверенный, энергичный. Хозяин не сказал ни слова, не сделал ни единого жеста, но она чувствовала его ненависть так же ясно, как свою собственную.

Лорд Горн, как всегда негнущийся, неторопливый, двинулся им навстречу. Его дочь бледно улыбалась. Как раз она-то была блондинкой, об этом Айрин совсем забыла; значит, не все они здесь темноволосые. А у этой девушки были светленькие кудряшки, похожие на овечью шерсть.

– Ирена – наш друг, – сказал Лорд Горн. – Наш гость и твой, как я полагаю, Ирена, земляк. Его зовут Хьюраджас.

Он узнал ее – на лице испуг сменился удивлением, потом надеждой, как в телевизионной комедии. Он неуклюже выдвинулся вперед, устремляясь к ней, и, запинаясь, сказал по-английски:

– Привет, я… простите, что… я не знаю их языка, как вы и говорили.

Она чуть отступила назад, чтобы сохранить между ним и собой прежнее расстояние.

– Лорд Горн, – сказала она, – когда я здесь, то говорю на здешнем языке.

Этот захватчик и девица с бледным личиком мадонны так и уставились на нее, а Хозяин весь как-то подобрался, словно ястреб, – она заметила это по особому наклону его головы. Но Горн ничего ей не ответил; он только своим обычным долгим взглядом посмотрел на Хозяина. Повисла какая-то странная, тягостная тишина.

– Он не умеет говорить на нашем языке, – выдержав паузу, сказал старый лорд. – Может быть, ты поможешь нам поговорить с ним?

Хозяин не подал ей никакого знака. И мрачное выражение на лице Лорда Горна было требовательным. Нехотя и не слишком вежливо она повернулась к захватчику, не глядя на него, уставясь в натертый пол перед его ногами – обутыми в теннисные туфли, огромного размера и грязные, – сказала:

– Они хотят, чтобы я вам переводила. Говорите.

– Я знаю, вам неприятно, что я здесь, – произнес он. – Наверно, здесь я и впрямь чужак. Не знаю. Меня зовут Хью Роджерс. Если вы будете переводить для них что-нибудь из того, что я сейчас говорю, то еще скажите «спасибо». Они были ко мне очень добры.

Он запнулся, и она услышала, как в горле у него что-то булькнуло.

– Он говорит, что попал сюда по ошибке, – сказала она, поворачиваясь к лорду Горну, но по-прежнему глядя в пол. – Он хотел бы поблагодарить вас за доброту. – Она старалась говорить безразличным тоном, как автомат.

– Мы рады ему, трижды рады.

– Он говорит, что вам здесь рады, – без всякого выражения произнесла она по-английски.

– Кто он? Я даже не знаю их имен. Вас зовут Рина?

Это на миг выбило ее из колеи. Нет уж, он будет звать ее Айрин. Никто, кроме матери и жителей Города На Горе, не звал ее Ирена. И он, конечно, услышал это имя здесь. Все равно, его это не касается.

– Это Аур Горн – Лорд Горн. Это Доу Сарк – Хозяин Сарк, мэр Тембреабрези. Это дочь Горна. Я не знаю ее имени.

– Аллия, – внезапно сказала девушка, обращаясь не к Айрин, а к Хью Роджерсу; тот, как овца, уставился сначала на нее, потом снова на Айрин.

– Я думаю, что они принимают меня за кого-то совсем другого, – сказал он.

Она не стала помогать ему разобраться.

– Вы не могли бы сказать им, что я нездешний, что я пришел… ну, откуда-нибудь из другого места, что все это какая-то ошибка.

– Могу. Но это ничего не изменит.

В конце концов он почувствовал ее враждебность. Он перестал сутулиться, выпрямился и застыл.

– Послушайте, – сказал он, – когда я пришел сюда, то было похоже, что они меня ждали. Они вели себя так, будто знали, кто я такой. Но я-то их не знаю и не могу заставить их понять, что спутали меня с кем-то совсем другим.

– Вы даже не представляете, кто вы для них.

– Это они не представляют, а я знаю, – сказал он с неожиданной твердостью.

– Это все из-за того, что вы пришли сюда по Южной дороге.

– Но я вообще не пришел, а случайно попал сюда. Я и понятия не имел, что здесь есть город, я просто шел по тропе!

– Никто из них не может пройти по тропе. Никто из здешних. Только те люди, которые приходят… из-за порога.

До него все еще не доходило.

– Не могли бы вы просто сказать им, что тот, кого они ждут, – кто бы он ни был! – это вовсе не я?

Она повернулась к Лорду Горну:

– Он умоляет меня сказать вам, что вы принимаете его не за того, кого ждете.

– Нет, мы ни за кого другого его не принимаем, – тихо ответил старик.

В словах, которые он употребил, таился какой-то второй, неясный смысл. Она неуверенно перевела их на английский:

– Лорд Горн говорит, что вы тот, кем себя считаете сами, и им это известно.

– Кажется, я становлюсь тем, кем они меня считают.

– Ну и что в этом плохого? – фыркнула она.

– Я скоро должен вернуться назад. Они это знают?

– Они не станут вам препятствовать.

– Вы о чем-то предупреждали меня – там, у порога, в тот раз. Но о чем? Они опасны? Или сами в опасности?

– Да.

– Так одно или другое?

– И то и другое. Почему, собственно, я обязана вам что-то объяснять? С какой стати? Вы сами сказали, что чужой здесь. Вот вы и есть та опасность, та помеха… из-за вашего появления здесь все и началось. А я здешняя, это мой мир! Вы небось думаете, что я преподнесу его вам на блюдечке только потому, что вы мужчина и вам должно принадлежать все? Нет, здесь положение вещей иное!

– Ирена, – сказал Хозяин, приблизившись к ней, – в чем дело? Что он сказал?

– Ничего! Он дурак! Он здесь чужой, он не должен быть здесь! Вам нужно отослать его немедленно и навсегда запретить здесь появляться!

– Что происходит? – как всегда медленно спросил Лорд Горн. – Ты ведь не знаешь этого человека, Ирена?

– Нет. Я его не знаю. И не желаю знать. Никогда!

Аллия сказала своим легким ровным голоском, обращаясь к отцу:

– Ирена говорит так, потому что боится за нас.

Лорд Горн посмотрел на дочь, на Сарка, потом на Айрин. Его глаза, почти бесцветные глаза старика, поймали ее взгляд.

– Мы называем тебя своим другом, – сказал он.

– Я и есть ваш друг, – яростно ответила она.

– Да, ты наш друг. И он тоже. Зло не приходит к нам по этой дороге – твоей дороге, Ирена. Ты пришла, чтобы передать ему наши слова, он – чтобы послужить нам; все так, как и должно быть. Первый и второй, второй и первый. Этой дорогой идут всегда двое.

Она стояла молчаливая, испуганная.

– Я пойду одна, – прошептала она.

Глупые слезы затуманили ей глаза, и пришлось отвернуться, и успокоиться, и вытереть нос и глаза платком, который Пализо предусмотрительно положила в карман ее платья. Было трудно вновь повернуться к ним лицом. Когда она все же повернулась, лицо ее вспыхнуло.

– Я постараюсь сделать то, о чем вы меня просите, – сказала она. – Что я должна ему сказать?

– То, что сама сочтешь нужным, – ответил Лорд Горн своим глухим ровным голосом. – Говори от нашего имени.

К ее полному замешательству, он отошел и встал рядом с Аллией, мрачно глядя на Сарка, а потом едва заметно и сухо кивнул ей и Хью Роджерсу и вышел вместе с дочерью и Сарком из зала. Она осталась с чужаком лицом к лицу.

Он сел было на стул, который оказался для него слишком узок, потом неловко поднялся, отошел и встал у высокого окна.

– Простите меня, – сказал он.

С востока в зал струился холодный свет. Она подошла поближе к камину. Внезапные слезы оставили в душе холод и отупение. Она должна сделать то, что обещала.

– Вот то, что они хотели сказать вам – насколько я их поняла, разумеется. Здесь случилось что-то дурное, по какой-то причине они не могут покинуть пределы города. Никто не может пройти по дорогам. Кроме нас, тех, кто приходит с юга. Они чего-то боятся, и, похоже, все сильнее. Но вот пришли вы, и теперь они надеются на какие-то перемены.

– А что может измениться?

– Может исчезнуть их страх.

– Но откуда он? Ведь только здесь я ничего не боюсь! – Он отвернулся от окна. – Я ничего не понимаю – ни их языка, ни того, почему в этой стране не бывает ни ночи, ни дня, но меня никогда это не пугало. Чего здесь можно бояться?

– Не знаю. Я совсем не так уж хорошо понимаю их язык. Да они и не любят говорить об этом, а может, до меня просто не доходит что-то. Мне они отвечают, что не могут выйти из города и никто не может прийти сюда из долин.

– Из долин?

– С севера, от подножия горы. Через долины дорога ведет в Столицу.

Она вдруг увидела его глаза – серо-голубые или синие, огромные на тяжелом, бледном, тоскующем лице. Он стоял к ней лицом, но смотрел мимо, невидящим взором уставился вдаль, за сумеречные равнины.

– А вы туда когда-нибудь ходили?

Она покачала головой.

– А в какой стороне море?

– Не знаю. Я не знаю, как на их языке будет «море».

– Все ручьи бегут на запад, – сказал он тихо. И посмотрел на нее жадно, взволнованно.

Он стоял, наклонив голову, словно молодой бычок – под вьющимися волосами наморщенный напряженный лоб, грубоватое лицо, тревожные глаза. Давным-давно на какой-то книжной обложке она видела картинку: в крошечном помещении стоит человек с головой быка на плечах. Потом ей порой даже во сне вспоминался этот кошмар – человечье тело с ужасной тяжелой звериной головой.

– Вы знаете, где мы находимся? – спросил он, и она ответила:

– Нет.

Помолчав, он сказал:

– Мне скоро нужно уходить. Я боюсь опоздать. В следующие выходные я мог бы прийти на целую ночь – там целых два дня свободных. Если они хотят, чтобы я для них что-то сделал, то я могу попытаться… Я имею в виду ночь – по часам… А вы… вы заметили, что примерно шестьдесят минут по часам здесь равны суткам, я хочу сказать, целому дню и ночи, если…

– Если бы здесь были день и ночь, – закончила она. Было очень странно говорить о подобных вещах с кем-то еще, слышать, как кто-то еще говорит об этом. – А как вы в первый раз нашли проход? – спросила она из чистого любопытства и, уже спросив, поняла, что растратила весь свой гнев, приняла тот факт, что Хью тоже здесь, и дала понять это ему.

– Я… – Он заморгал. В горле у него снова что-то булькнуло. – Я бежал… убегал… от… не знаю. Понимаете, я все время какой-то пришибленный, потому что не занимаюсь тем, чем хочу.

– А чем вы хотите заниматься?

– Ничем. Особенным. – У него получились две совершенно отдельные фразы. – Просто я хотел пойти на курсы, да все не выходит.

– Какие курсы?

– Библиотечные. Но это вовсе не важно.

– Нет, если всю жизнь об этом мечтаешь, то, конечно, важно. А кем вы работаете?

– Кассиром в бакалейном отделе.

– А-а-а.

– Платят хорошо. Вообще-то, работа неплохая… А как вы попали сюда в первый раз?

– Убежала. Тоже.

Но тут слова застряли у нее в горле. Она не могла рассказывать обо всем этом – об изнасилованной Дорис, о кошмаре, который творился дома, обо всем, что случилось так давно, – говорить об этом сейчас не имело ни малейшего смысла. Она сбежала от этого. Она пришла сюда. Здесь ничего этого не существует. Здесь мир, тишина, ничто не меняется, остается таким же. Здесь никогда не нужно было задавать вопросов – ты просто возвращалась домой. Ему этого не понять, он здесь чужой. Она не могла рассказать ему, что приходит сюда потому, что здесь ее любовь, ее хозяин. Никто об этом никогда не узнает, никто не сможет понять того, что является средоточием и тайной всей ее жизни, того, о чем она молчит. Несмотря на его возраст, положение, непохожесть на нее и даже его жестокость, несмотря на то, что их разделяло, разносило в разные стороны, все-таки рождалось нечто вроде желания, не внушавшего страха, вспыхивала порой искра безответной любви, не требующей расплаты, не вызывающей боли. А единственная цена этому – ее молчание.

Она молчала.

Юноша, почти заслонив своей массивной фигурой оконный проем, стоял, отвернувшись от нее, глядя вдаль.

– Мне бы так хотелось остаться, – почти прошептал он.

Потом решительно отвернулся от окна и пошел прощаться с хозяевами. Она задержалась для того только, чтобы перевести его обещание непременно вернуться Лорду Горну, который принял это без единого вопроса. Потом Айрин сразу же ушла из замка. Бредя по дорожке парка к железным воротам, она думала о пути назад, который вскоре ей предстоял. Смотрела на темные отроги гор, далекие серые скалы. Гора над ней хранила тяжелое молчание, словно придавила все звуки свинцовой крышкой, даже те, что всегда здесь присутствовали. Айрин вздрогнула и обхватила себя руками, словно в ознобе, потом двинулась дальше. Зачем вообще возвращаться? Он должен идти назад, но ей-то какое до этого дело. Зачем ей проделывать весь этот длинный путь через темные леса, переступать порог, почему не остаться здесь, в волшебной стране?

Она и раньше, бывало, так уговаривала себя, уютно лежа в своей просторной тихой комнате в таверне. Почему бы просто не остаться здесь навсегда, никогда не возвращаться назад… Но ей так и не удавалось придумать, что делать здесь, если остаться, как приспособиться к жизни города, который в ней абсолютно не нуждается. Она пришла сюда в поисках помощи и одновременно желая помочь, научилась у местных женщин прясть и чесать шерсть, ходила с ребятишками на Долгий Луг, спускалась с торговцами в город Трех Источников, веселила людей своими ошибками в языке, а потом снова уходила. Это был не ее дом; она всегда называла это своим домом, но никакого дома у нее вообще не было. Она жила в таверне и нигде – ни здесь, ни где-либо еще – не обретала родного крова.

Айрин, обхватив себя руками, оцепенело стояла у железных ворот замка.

– Ирена.

Она обернулась и увидела его. Он улыбался ей.

– Пойдем ко мне.

Она молча пошла за ним.

В зале с двумя каминами она остановилась, он тоже остановился и повернулся к ней лицом.

– Позволь мне пойти на север – ради тебя, – сказала она. – Позволь мне пойти в Столицу. Лорд Горн меня не пошлет. Он пошлет того мужчину. Позволь мне пойти ради тебя.

Говоря это, она представляла долгий путь через сумеречные долины, поблескивающие крыши башен, ворота, прекрасные серые улицы, ведущие вверх, ко дворцу… Она видела себя гонцом, спешащим по этим улицам. Она еще не верила в такую возможность, но уже представляла это себе.

– Вместе со мной, – сказал Хозяин. – Ты пойдешь вместе со мной.

Она уставилась на него, совершенно растерявшись от неожиданности.

– Тот человек сегодня уходит. Завтра утром встретимся у двора Гайяра.

– Ты можешь… мы можем пойти вдвоем?

Он коротко кивнул. Его лицо было мрачным, печальным, а у нее внутри неудержимо пела радость: «О мой хозяин, любовь моя, вместе!» Но вслух она не произнесла ни слова – как и всегда, молчала об этом.

Сарк сделал несколько шагов.

– Лордом буду я, – сказал он как-то очень тихо, легко и сухо. – Не он и не тот, а я.

Потом обернулся и со странной улыбкой посмотрел на Айрин.

– А ты не боишься? – как всегда, чуть насмешливо спросил он.

Она только головой помотала.

Рано утром, позавтракав, она вышла из таверны; там, где Южная дорога сливалась с городской улицей, повернула налево, мимо лавки плотника Венно и дома старой Гебы. Она шла очень быстро, грубые прочные башмаки отбрасывали юбку при ходьбе так, что из-под нее сверкали полосатые чулки. Пальцы судорожно стиснуты в кулаки, губы сжаты. Немощеная улица привела ее к заброшенному двору каменотеса. Там, устроившись между стволом кедра и блоками грубо обтесанного камня, она стала ждать – вначале беспокойно расхаживая, потом погрузившись в пассивное оцепенение настолько, что, когда увидела, что он наконец идет, не только не испытала облегчения, но даже и как-то не очень осознала, что уже пора. Чувства ее существовали как бы отдельно от ума и тела. Она смотрела, как он идет – гибкий, худощавый, темноволосый человек со смуглым красивым лицом, – и ей казалось, что она никогда раньше его не видела и совсем не знает. Он двигался торопливо, несколько напряженно и даже не остановился, подойдя ко двору каменотеса. Он и на нее-то не посмотрел. Только и сказал:

– Пошли.

Она догнала его уже на дороге. Он выглядел как обычно, только надел шерстяное пальто и на ремне болтался в ножнах какой-то нож или кинжал вроде тех, что были у торговцев, которые отправлялись вниз, в долину. Но все же что-то в нем переменилось: он был тот же, но она его не узнавала.

Дорога чуть повернула. Теперь город и далекий порог оказались у них за спиной. Потом дорога пошла вниз, к расщелине между двумя крутыми красноватыми склонами.

– Вперед! – сказал он; а она всего лишь нарочно замедлила шаг, чтобы идти с ним рядом.

Она немного прошла вперед.

– Хозяин, – сказала она, оборачиваясь.

Он стоял и смотрел на нее с очень странным выражением. Потом сделал несколько шагов вперед, точно по направлению к ней, как бы на ее голос, словно был слепым. Ей стало страшно.

– Подожди здесь, – сказал он каким-то тонким голосом, и она заметила, что у него дрожит подбородок. – Подожди, я…

Он снова остановился. Осмотрелся вокруг. Голова у него тряслась. Он глядел на край расщелины и, мимо Айрин, дальше на дорогу. Потом сделал еще шаг вперед и вдруг с каким-то пронзительным, переходящим в свист воплем попытался повернуть обратно, но колени у него подогнулись, он рухнул на четвереньки и пополз, извиваясь и падая, вверх по дороге. Они не успели отойти от двора каменотеса и сотни ярдов.

Наверху она догнала его.

– Хозяин, – проговорила она, – пожалуйста, не надо, ведь совсем не страшно… – И попыталась взять его за руку.

Но он в панической слепой ярости оттолкнул ее так, что она отлетела на другую сторону дороги, и бросился назад, в город, все еще крича этим тонким свистящим голосом.

Она поднялась на ноги, голова чуточку кружилась, саднила рука, ободранная о камень. Она отряхнула юбку и сколько-то минут постояла, оглушенная. Потом медленно подошла к гранитной глыбе, лежавшей неподалеку, и уселась на нее, плотно обхватив себя руками и втянув голову в плечи. Ее подташнивало, и хотелось помочиться; в конце концов она присела в канаве под старыми кедрами. Наверху, возле дома Гебы, чуть слышно блеяли козы. Она вернулась к камню и стояла, тупо разглядывая следы зубила на его поверхности и рисунок гранита.

Мне не было страшно, сказала она себе, но не была уверена, правда ли это: настолько испугал ее его страх.

Он никогда не простит мне, что я видела его таким, подумала она, и знала, что это правда, и не могла вынести мысли о том, что это так.

Она прошла мимо двора каменотеса, дома Гебы и лавки Венно.

Я могла бы, я смогла бы пройти по этой дороге, если бы не он, сказала она себе мстительно, сердито; но в глубине души знала, что и это неправда. Ни с ним, ни одна – не прошла бы она в Столицу. Все было неправдой, сплошной ложью, бахвальством, глупыми мечтаниями. Никакого выхода не было.

Она провела в Городе На Горе только этот день до конца и переночевала. Теперь ей уже не хотелось оставаться здесь. Все было испорчено и здесь тоже, а по ту сторону вообще полная неустроенность. Надо еще найти, где жить. А потом посмотрим; можно, наверно, и сюда вернуться. Да, если ей этого захочется, она вернется сюда. Она никому не слуга. Она будет делать то, что захочет.

Когда Айрин вышла на Южную дорогу, сердце у нее бешено колотилось, но то была всего лишь боязнь чужого страха, ничего более; она уверенно пошла вперед.

Назад она не оглядывалась. Только не оглядывайся, не смотри через плечо. Это она усвоила давно, еще ребенком – она тогда очень боялась темноты и по загадочному ночному лесопитомнику всегда бежала бегом. Если оглянешься, тут тебе и конец. И на улицах города, когда позади тебя раздаются шаги, а перекресток еще очень далеко, тоже нельзя оглядываться, нужно идти вперед. Дорога шла вниз очень круто, а густой лес придвинулся со всех сторон; раньше она никогда не замечала, как плотно растут здесь деревья, как тесно сплелись их ветви. Она попыталась было идти совсем бесшумно, но потом решительно эту затею отбросила, потому что вот тут-то и крылся страх. Наконец впереди она услышала журчание воды. Третья Речка, большой ручей у подножия горы. Звук бегущей воды был прекрасен – единственная музыка, существовавшая в ее волшебной стране. Вряд ли там можно было увидеть птицу, да птицы и не пели никогда, никогда не пели и жители Тембреабрези, даже дети. Слышался лишь шепот ветра или его шум высоко в ветвях деревьев, и только вода пела во весь голос, потому что текла из источников более глубоких, чем страх. Она подошла к ручью на дне оврага, широкому и мелкому, который сверкал и искрился в зарослях ольхи, старой, поросшей мхом, согнувшейся над водой; ручей весело спорил с каждым валуном, преграждавшим ему путь. Айрин перешла на тот берег, встала на колени у кромки воды и напилась. Теперь между нею и горой бежала вода, и на сердце стало легче.

Она двигалась в привычном полузабытьи равномерной ходьбы – тело напряжено, а мозг занят такими долгими рассуждениями, что их было бы трудно воплотить в слова, потому что вряд ли в языке нашлись бы столь длинные слова и выражения, – как вдруг сторожевые центры тихонько приказали ей остановиться, и только когда она застыла как каменное изваяние и прислушалась, мозг ее наконец сформулировал вопрос: «А что случилось?»

Впереди слышался странный шум. То, чего она боялась, осталось далеко позади, а там, впереди!.. там впереди, у поворота, метался, будто на привязи, страшный белый бык! В руке она держала палку, свой «дорожный посох» – так она называла его про себя, – и, замахнувшись что было сил, ударила этой палкой прямо по ненавистной башке. Удар пришелся бы ему прямо в лицо, но, пробираясь сквозь заросли, он поднял в этот момент руку, которая и спасла его. Он остановился, чуть откинув назад голову с открытым ртом и громко дыша. Его глаза показались ей похожими на глаза быка – того, с человеческим телом, в маленькой комнате. Ее рука застыла, сжимая сломанную палку. Она отступила назад, на тропу, потом еще на один шаг, не сводя с него глаз.

Его рот, жадно хватавший воздух, закрылся, потом снова раскрылся.

– Я не могу, – выговорил он, толстый, задыхающийся, и помотал головой. – Не могу выйти отсюда.

Потом он сел, прямо-таки рухнул на заросшую густой травой обочину дороги. И сидел, опустив голову, тяжело уронив руки на колени, в той простой позе, которая выражает полное изнеможение. Теперь и у нее уже подогнулись колени, и она уселась по-турецки чуть поодаль от него, положила сломанную палку рядом и потерла вывихнутое плечо.

– Ты что, заблудился?

Он кивнул. Его грудь поднималась и опадала.

– Не нашел прохода.

– Ты ведь ушел из города два дня назад.

– Тропа идет дальше, за порог.

– Так ты не сходил с тропы? Просто прошел… прошел по ней за порог?

– Я думал, что где-нибудь она выведет меня из леса.

– Ты спятил! – прошептала она, сердясь и восхищаясь этим упрямым мужеством.

– Это было глупо, – подтвердил он хриплым басом. – В конце концов я повернул назад. Но похоже, потерял тропу.

Он машинально поглаживал руку в том месте, куда пришелся ее удар. Значит, это его рубашка белела в зарослях, когда она приняла его за быка. Рубашка при ближайшем рассмотрении оказалась не такой уж белой – пропотела и была вся в грязи.

Она открыла кошель, висевший у нее на поясе, и достала хлеб, который дал ей Софир, – сыр она весь съела, когда останавливалась у Третьей Речки, но половина черствого черного хлеба у нее осталась. И она протянула ему кусок через тропинку.

Он взглянул на нее, медленно взял хлеб и стал есть так, как ей никогда не доводилось видеть: держа кусок обеими руками и склоняя к нему голову – словно пил или молился. Очень быстро от хлеба не осталось ни крошки. Только тогда он поднял голову и поблагодарил ее.

– Пошли, – сказала она, и он тут же встал. Внутри у нее что-то дрогнуло и перевернулось от жалости, она физически ощутила чужое страдание, увидев его покорные плечи и бледное, измученное лицо. – Пора идти, – повторила она, как ребенку, и повела его за собой вниз по тропе.

После Средней Речки она спросила, не хочет ли он отдохнуть; он сказал, что опаздывает; они пошли дальше.

Наконец они добрались до последнего спуска, до любимого источника, до порога. Она не стала мешкать, его страх подгонял ее. Она вела его прямо через ручей, через поляну, между высокой сосной и лавровым кустом, через порог.

Наверху, там, где тропу заливали жаркие и яркие лучи солнца, где на востоке замирал за горизонтом звук летящего самолета, а с шоссе несло запахом горелой резины, она остановилась и подождала, пока он догонит ее.

– Все в порядке? – спросила она, слегка торжествуя в душе.

– Угу, – кивнул он.

Лицо у него было серое, морщинистое, словно у пятидесятилетнего, на щеках двухдневная щетина, как у последнего лентяя, пьяницы или наркомана, обалдевшего, с трясущимися конечностями.

– Ну, парень, – с жалостью сказала она, – и видок же у тебя!

– Мне надо поесть, – ответил он.

Теперь, раз уж они прошли вместе столь долгий путь, то и дальше продолжали идти рядом.

– Ты каждую неделю приходишь? – спросила она.

– Каждое утро.

Это слегка задело ее.

– И всегда можешь войти? Проход всегда открыт?

Он кивнул.

Чуть погодя она вздохнула:

– А я всегда могу выйти.

Они вышли из леса Пинкуса. Солнечный свет над заброшенными пастбищами был таким ярким, что пришлось остановиться: слепило глаза. Над городом к западу висела густая пелена смога. Солнце нещадно палило сквозь повисшую над землей дымку, воздух был пропитан удушливым запахом городских испарений. Каждая травинка отбрасывала четкую тень. Вокруг стоял неумолчный звон цикад, то оглушающе резкий, то будто затихающий вдали. В лесу позади них резким голосом прокричала какая-то птица. Глаза щипало, на лицах выступила испарина.

– Слушай, – сказал он. – Насчет того твоего знака. Ты извини. Но я не мог удержаться.

– Да ладно. Я понимаю.

Она пожала плечами, глядя через поля на далекое шоссе. Машины тянулись по нему длинной металлической цепочкой, сверкающей в солнечных лучах.

– Это мне не принадлежит, – сказала она. – Да я чаще всего уже и попасть туда не могу.

Они двинулись в путь через поля.

– Я прихожу сюда примерно в половине шестого каждое утро, – сказал он.

Она промолчала.

– Но я не успею перед работой добраться до того города и вернуться назад… – медленно размышлял он вслух. – В следующий выходной… Там у нас будет День труда[25]… Так что мы не работаем и в воскресенье, и в понедельник. Вот тогда я смогу. Они… Мне показалось, что они просили меня вернуться.

– Просили.

– Хорошо. Значит, тогда я смог бы прийти и остаться надолго. – Он снова погрузился в молчание, потом вдруг сказал: – Если ты этого хочешь. – Через пятнадцать-двадцать шагов пояснил: – Ты помогла мне оттуда выйти.

Айрин прокашлялась и сказала:

– Ну ладно. Когда?

– В шесть утра, хорошо? В воскресенье.

– Договорились.

Когда они подошли к обочине грейдера, он свернул направо.

– А у меня машина припаркована вон там, – показала она.

– А, ну ладно. Тогда до свидания.

– Эй!

Он продолжал идти, без конца спотыкаясь.

– Эй, Хью!

Он обернулся.

– Хочешь, подвезу? Ты говорил, что опаздываешь. И вообще, где ты живешь?

– В Кенсингтонских Высотах.

– Ну и отлично.

По дороге к автостоянке она сказала:

– Отсюда, должно быть, довольно далеко пешком. Машина-то у тебя есть?

– Да слишком много приходится платить за нашу паршивенькую квартиру, – сказал он с внезапной злобой.

– Мой отчим мог бы продать тебе машину долларов за пятьдесят.

– Да-а?

– Она бы целую неделю ездила.

Он не совсем понял шутку и не отреагировал на нее. Видно, отупел от усталости. В ее машине ему пришлось совершенно скрючиться на переднем сиденье. Он был крупнее всех, кто когда-либо ездил с ней, казалось, вся машина заполнена им одним. От него пахло застарелым потом – специфический запах сильно испуганного зверя. Волосы у него на руках были бронзово-золотого цвета. Ляжки толстые. Она ничего не говорила, лишь только спрашивала, куда ехать дальше. Она высадила его у шестиквартирного дома, который он ей указал, и тут же уехала, с облегчением избавившись и от присутствия этого быка, и от его звериного запаха. Она не сказала ему, где живет сама, хотя мимо фермы они проезжали. А жила ли она там? Нигде она не жила, во всяком случае в данный момент. Она была уверена, что Рик и Патси уже снова помирились, но все равно, черт с ними. Мать не станет возражать, если она немного поживет на ферме, и все обойдется нормально, если не особенно попадаться Виктору на глаза. Может, вообще ничего плохого и не случится. Она бы спала с Триз, может, это его удержит. А вдруг нет? Впрочем, в любом случае больше идти некуда, пока не подыщется новое жилье. Возможно, в центре. Так ли уж нужна она матери? Может, она сама в ней нуждается? Стоит попробовать. Хорошо бы найти человека, который согласится снять квартиру пополам. У светофора она достала из коробки на заднем сиденье будильник – он лежал поверх остальных вещей – и посмотрела на стрелки. Было четверть третьего. Она могла бы пойти домой, свалить куда-нибудь свое барахло, помыться, чего-нибудь поесть, а потом начать поиски квартиры. Может, подвернется и такая, которую она смогла бы оплачивать в одиночку. В воскресных газетах особенно много объявлений насчет квартир, и еще не поздно будет поехать и посмотреть. Может быть, уже сегодня удастся найти что-то подходящее, тогда, если так повезет, вообще не будет необходимости ночевать на ферме.

5

Это было так, как если бы он ослеп, а она приблизилась к нему, и зрение его вмиг прояснилось, и он увидел ее. А увидев ее, впервые увидел и этот мир, и смотреть на него другими глазами было теперь невозможно. Теперь каждое действие, каждый предмет обладали собственным смыслом, понимать который, как и понимать язык жизни, научила его она одним своим прикосновением. Вокруг все было по-прежнему, но и в этом теперь таился свой смысл. Яблоки – три штуки за двадцать девять центов – и консервированный пудинг со скидкой – восемьдесят девять центов за первые шесть банок, – ладно, все это так и осталось, числа и слова, но теперь он понимал уравнения и грамматику – красоту мира. Теперь он замечал лица, в которые раньше никогда не всматривался, словно боялся, что красота мира может его испугать. Люди стояли в очереди к его кассе беспокойные и покорные, подвластные голоду, своему и своих детей. Смертным необходимо есть, вот они и стояли здесь, в очереди, подталкивая вперед свои проволочные корзинки. Вот так по очереди они доберутся и до собственной смерти. Люди казались такими хрупкими. Они бывали порой язвительными, злобными, когда уставали до полусмерти, а средства не позволяли им приобрести желаемое или даже необходимое; он чувствовал их гнев, но гнев этот не раздражал его больше и не пугал, потому что все теперь соединилось с мыслью о ней и преобразилось. Личико малыша, которого тащила вдоль кассы усталая мать, выражало теперь для него достоинство и терпение, а тяжелая, бессознательно милосердная хватка материнской руки, державшей сына, могла вызвать у него слезы, боль, как от пореза или ожога. Вещи причиняют боль. Раньше его чувства были словно заморожены. А теперь действие наркоза кончилось, душа его ожила, а потому чувствовала боль. Но где-то внутри этой боли, в самом ее корне крылась радость. За каждым словом, которое он произносил или слышал, за всем, что он видел и делал, стояло ее имя, а вокруг ее имени ореолом, светоносным шлемом – неколебимая радость.

Он вглядывался в каждую светловолосую женщину, проходившую по магазину. Ни у одной из них не было таких волос – мягких и светлых-светлых, завивающихся в крутые локоны, как шерстка у овечки, – но все равно он смотрел на них тепло и приветливо, потому что они походили на нее хотя бы уже тем, что были светловолосы. Да здесь и не могло быть женщины, по-настоящему на нее похожей. И ни одна здешняя женщина не говорила на том языке. И только ее голос звучал так чисто и нежно. В последний из тех трех дней, что он провел в Городе На Горе, она была одета в зеленое платье с узким лифом и мягкой широкой юбкой, очень красиво облегавшее ее гибкую девичью фигурку и подчеркивавшее необычайную белизну точеной шейки и тонких запястий. В ней словно отразилась красота всех остальных женщин мира, но ни одна из них нисколько не была на нее похожа. Да этого и быть не могло: там, в той стране, где его душа обретала себя, такая женщина лишь одна.

В книгах он читал, что мужчины порой могли отдать жизнь за прекрасную даму, но всегда считал это просто привычной метафорой, не более. И лишь теперь понял, что это значит на самом деле. Он ощущал в себе страстное, неистребимое желание отдать возлюбленной все до последней капли, все без остатка, отдать все, все… Защищать ее и охранять, служить ей, умереть за нее – сама эта мысль уже была необычайно сладка, радостна; он даже дыхание затаил – сладкая боль пронзила его словно кинжал.

– Ты, случайно, не вступил в секту этих Свами Маха-Джиджи, или как их там, а, Бак?

Он засмеялся.

– У тебя что-то глаза косят, совсем как у этих волосатых хари-кришнеров, – сказала Донна.

Она добродушно поддразнивала его, и он не смог долго молчать. Он рассказал ей о чуде, случившемся с ним, все, что было можно.

– Я встретил девушку! – сказал он.

– Я так и знала! – удовлетворенно и с радостью ответила Донна.

Но ей, конечно, хотелось бы знать куда больше, и он пожалел, что сказал даже эту малость. Это было неправильно. Он не имел права говорить здесь о чем-либо, принадлежащем вечерней стране. Для этого не было слов. «Я встретил девушку» – это не совсем правда. Дело в том, что он встретил принцессу, полюбил ее, готов отдать за нее жизнь. Как может Донна понять это?

Сердце у Донны было доброе, и она, казалось, поняла, что ему неловко оттого, что он проговорился, и перестала его поддразнивать и вообще задавать какие бы то ни было вопросы на эту тему. Но когда она смотрела на него, глаза ее заговорщицки поблескивали. Ему неприятно было это видеть. С Донной у них прекрасные отношения. Она очень милая женщина, но разве может кто-нибудь просто так понять, что произошло с ним? Странный край, тайна, трагический, неясный страх, светловолосая женщина в опасности, женщина, которую он молча любит, обожает, которой поклоняется в вечной тишине и вечных сумерках лесной страны.

Мир обычного дневного света и приходящих на смену дню ночей всю неделю казался ему странным. Он думал, что нетерпеливое желание поскорее вернуться в Город На Горе сделает ожидание невыносимым, но этого не произошло. Он поистине по каплям пил эти дни, как драгоценную влагу, когда – на работе ли, на улице или дома – лелеял мечты о своей принцессе и позволял ее имени заполонить весь свой разум, и это было гораздо лучше, чем неуклюже стоять перед ней со связанным языком, не имея возможности хоть что-то сказать и лишь догадываясь, что сказала она.

На той неделе по утрам он к источнику не ходил. Боялся, что проход будет закрыт, и не хотел рисковать. Он сам себе не доверял. Почему тогда он вел себя так глупо, продолжал идти вперед, хотя прохода не было, упорствовал, зная, что путь никуда не ведет? Если бы, увидев, что проход закрыт, он тогда сразу повернул назад к Городу На Горе и попросил ту темноволосую девушку помочь ему, то избежал бы кошмара бесконечных блужданий, когда он уговаривал себя, что если будет идти все время прямо, то непременно выйдет из леса, избежал бы паники, охватившей его при мысли, что он потерял тропу, и ужаса, и голода. Вел он себя глупо, нелепо и добился лишь того, что не только ужасно устал и теперь, всю эту неделю, с трудом дотягивал до конца рабочего дня, но еще и перестал верить в себя, в безопасность вечерней страны.

– Только здесь я ничего не боюсь, – сказал он той девушке, когда они стояли с ней в доме Аллии, в длинной комнате с окнами, из которых лился чистый вечерний свет, но теперь это уже нельзя было считать полной правдой.

Он теперь кое-что знал о поджидающей его там опасности, но понимал, что знает об этом слишком мало. А опасность там явно была, и он не был уверен, что поведет себя достаточно разумно. Учитывая и это, и ненадежность пути в вечернюю страну, он понимал, что его шансы на возвращение туда и невозвращение примерно равны. Он воспринимал это как некое нормальное равновесие между двумя разными мирами и соглашался с его справедливостью. Здесь-то и крылась для него возможность совершить тот подвиг, которого он так жаждал. Но, находясь пока в обычном мире, с его обычными проблемами, чаще всего, правда, надуманными, умещающимися в рамках одной-единственной жизни, он предпочитал наслаждаться дневным светом.

По отношению к матери он испытывал угрызения совести, нечто сродни горестной терпимости, вызванной потенциальной неверностью, которая усиливалась из-за материной неуемной сварливости. Мать не прощала ему ничего. Например, в воскресенье он вернулся часа на два позже, чем обещал, и тут же на его голову обрушился целый поток обвинений, мол, ни в чем-то на него нельзя положиться. Он мог понять ее раздражение насчет того, что опоздал, но не понимал, почему его неподдельная усталость, впрочем довольно неуклюже объясненная тем, что «перепутал в лесу тропинки», вызвала с ее стороны такое негодование и возмущение. «Ты заблудился в лесу? А с какой стати ты там оказался? Если сам за себя отвечать не способен, то просто глупо, глупо и бездарно вести себя столь самонадеянно! Такие, как ты, должны заниматься гимнастикой в спортзале. Куда тебе в походы-то ходить. И что ты, собственно, пытаешься доказать?» – и так далее. И все это говорилось с таким уже неконтролируемым раздражением, что, как ему показалось, главной причиной гнева было не то, что он вернулся домой в таком состоянии, а то, что он вообще вернулся. Нет, он этого не понимал.

Потом три или четыре вечера подряд она провела у Дурбины и возвращалась после своих сеансов только около полуночи. В их спиритуалистской группе появилось несколько новичков, а у самой миссис Роджерс определенно обнаружился талант медиума: автоматическое письмо она выдавала, даже не впадая в транс. Благодаря ее дару они теперь постоянно «общались» с одним из прежних воплощений Дурбины – жрицей Исиды[26]. Кофейный столик в доме Роджерсов был завален книгами о Древнем Египте, взятыми у Дурбины или купленными матерью, несмотря на высокую цену, в магазине. Когда «жрица Исиды» оспаривала какое-нибудь положение исторической науки или исправляла ошибочное толкование иероглифа, миссис Роджерс праздновала победу. Иногда, вернувшись домой, она взахлеб рассказывала о том, что произошло во время сеанса; но если Хью пытался вставить слово, тут же спускалась с облаков на землю. «Ну разумеется, тебя подобные вещи не интересуют!» – говорила она, совершенно не слушая, что спросил или ответил сын. Он видел, что мать счастлива в кругу этих людей, которые боготворят и ценят ее и ее необычайный дар, видел, что после сеансов мать расцветает. Но свою радость и счастье она никак не могла принести с собой домой. И новые интересы лишь усиливали ее неприязнь и недоверчивость по отношению к сыну. Хью был просто не в состоянии хоть как-то ей угодить. Стирая, она возмущенно жаловалась на непарные носки, на то, что у рубашек грязные воротнички, а сами рубашки он все зазеленил травой, что футболки не вывернуты на лицо и тому подобное, но если он запускал стиральную машину сам, она снова все перестирывала, потому что он якобы делал все не так. Если Хью приносил из магазина что-то купленное на распродаже или просто недорогое, она тут же заявляла, что все это «вчерашняя дрянь», и оставляла продукты тухнуть в холодильнике до тех пор, пока он сам не выбрасывал их в помойку. Когда они оставались дома вдвоем, он постоянно чувствовал, что мешает ей, однако она и не собиралась освобождать его от обязанности бывать дома, когда она возвращается вечером. Но если она половину вечеров в неделю проводит вне дома, если ей неприятно его присутствие, на котором она тем не менее настаивает, то как они будут сосуществовать потом, когда он вернется?.. Впрочем, он в любом случае намеревался отправиться в вечернюю страну, и в сравнении с этим все притязания матери и ее упрямое, неприязненное молчание ничего не значили. Ее грубость и нетерпимость по-прежнему задевали его, но уже не так глубоко; мысли Хью словно выбрались из накатанной колеи. Никакие колкости не достигали его, когда он бродил, погруженный в мысли об Аллии.

Это все жара, говорил он себе, все просто с ума посходили от этой жары.

Долгие дни этой недели он прожил почти в полном молчании. Ночами он спал не крепко, короткие сны перемежались бесконечными пробуждениями, и не единожды за ночь, когда еще далеко было до рассвета, он вставал и стоял у окна, глядя на звезды или на первые торжественные проблески зари.

В пятницу Донна, у которой в субботу был выходной, спросила его, что он собирается делать на праздники, и он с готовностью ответил: «Пойду поброжу по лесам с одной компашкой». Донна одарила Хью тем скользящим мимолетным взглядом, который словно намекал, что, полюбив женщину, он тем самым заслужил одобрение всей женской части человечества, которую она, Донна, здесь представляла. Вот только было ли это одобрением? Когда чуть погодя она глянула ему прямо в глаза, выражение ее лица изменилось. Она положила руку ему на плечо.

– Смотри, чтобы с тобой ничего не случилось, Бак, – сказала она.

– А что со мной может случиться на лесной прогулке?

– Не знаю! – сказала она так, словно удивлялась самой себе, и постаралась скрыть свое удивление смешком.

Но ее взгляд, и сами слова, и прикосновение ее полной, сильной руки с покрытыми красным лаком ногтями показались ему – а он сейчас так в этом нуждался! – чем-то вроде залога безопасности, заверения в том, что существует по крайней мере один человек, которому он небезразличен, пусть даже от этого никакого реального проку и нет, но она каким-то шестым чувством угадала, что он может оказаться в опасности или в беде.

Если дар его матери-спиритуалистки позволял ей заметить в сыне такое, она ставила это ему в вину как свидетельство неверности и прощать не собиралась.

В пятницу вечером он сказал ей, что собирается уехать на все воскресенье с ночевкой. Целую неделю он старался это выговорить. И сейчас, заикаясь, бормотал давно обдуманную невнятицу про то, как отправится с компанией в национальный парк, расположенный к северу от их города. Они уедут рано утром в воскресенье, проведут там весь день и всю ночь, а после обеда в понедельник вернутся. Она ничего не сказала. Все время, пока он говорил, она не отрывала глаз от телевизионного экрана, он даже не был уверен, что она его слышала. Несмотря на угрызения совести, гложущие все сильнее и мешающие нормально дышать, он сказал все до конца и умолк, не задавал больше никаких вопросов, не смел даже спросить, разрешает ли она ему поехать, одобряет ли его поездку, – а он так нуждался в ее одобрении, нуждался всегда, но никогда его не получал… Он даже и рассердиться на нее не посмел, и через некоторое время, когда окончилась ее передача и она встала и выключила телевизор, он лишь спросил, стараясь говорить самым нормальным тоном, как прошел у нее вчерашний сеанс. Она не ответила. Взяла книгу об Эхнатоне и молча, на него и не взглянув, погрузилась в чтение. Он попытался убедить себя, что ее молчание перенести гораздо легче, чем бесконечные попреки, но, сидя с ней вот так в одной комнате и тщетно пытаясь читать «Тайм», вдруг почувствовал, что его всего трясет, словно в ознобе. Он встал и ушел к себе. На его «спокойной ночи» она не ответила.

Обычно по утрам в субботу она вставала чуть позже, но на этот раз поднялась и уехала еще до того, как Хью проснулся. Он пошел на работу как обычно. День выдался тяжелый – предстояло два дня праздников. Когда он вернулся домой, матери еще не было. Он поужинал в одиночестве. В половине одиннадцатого она наконец явилась и показалась ему какой-то ужасно худой, мрачной и взъерошенной в своем платьице из набивного ситца. На его приветствие она не ответила, а прямо из прихожей прошла в свою комнату.

– Мама, – сказал он, и, видно, было в его голосе что-то такое, что заставило ее остановиться, но она так и не обернулась. Молчание встало меж ними тяжелой, плотной стеной.

– Не имеет смысла так меня называть, – сказала она отчетливо и сухо, прошла к себе и захлопнула дверь.

А кого же мне так называть? – подумал он, застыв на месте. Ему казалось, что у него вдруг что-то отняли, вырвали прямо из живого тела; он обхватил себя руками, пытаясь защититься. Нет такого человека, которого имело бы смысл называть отцом, а теперь и такого, кого имело бы смысл называть матерью… Что за чудо, выходит, я родился без родителей? Да, смысла в этом никакого, тут она права. Ну а то, другое, вечерняя страна? Этот город, Аллия? Все это тоже чепуха. Детские выдумки. Но я-то не ребенок. У детей есть отец и мать. А я не ребенок, и у меня их нет. У меня ничего нет, и сам я никто. Он стоял там, в прихожей, постепенно осознавая, что в этом-то и заключается правда. Именно в этот миг он вспомнил – чисто физически, телом, а не умом – прикосновение руки Донны к своему плечу, цвет лака на ее ногтях, звук голоса: «Смотри, чтобы с тобой ничего не случилось, Бак». И тогда он отвернулся от двери, ведущей в материну комнату, пошел обратно в кухню, а потом в свою комнату и приготовил все, что ему понадобится завтра утром: одежду и пакет с хлебом, салями и фруктами в расчете на долгий путь к горе.

Он проснулся в три, потом в четыре. Он бы, пожалуй, встал, но не имело смысла выходить из дому так рано – девушка будет ждать его у порога в шесть. Он повернулся на другой бок и снова попытался заснуть. Предрассветные сумерки заполнили комнату, в их неясном свете предметы не отбрасывали теней, как и в вечерней стране. В изголовье тикал будильник. Он посмотрел на собственные руки, смутно белевшие в неясном свете. Там, в той стране, часов не было. Там не было и времени. Не река времени сдвигает с места стрелки часов, а простой механизм, и, видя, как двигаются стрелки часов, люди говорят: «Время проходит, проходит время…» – но часы, изготовленные их же руками, лгут. Это мы проходим сквозь время, думал Хью. Идем пешком, движемся вдоль ручьев, рек, иногда можем даже перейти их вброд… Так, в полудреме, он пролежал до пяти. Когда пискнул выключенный будильник, он встал и ногами почувствовал холод пола. За две минуты Хью оделся и вышел из дому.

Порога он достиг, когда не было еще и шести. Девушка уже ждала.

Он так и не знал точно, как же ее на самом деле зовут. Когда люди вечерней страны произносили ее имя, оно звучало не то «Раина», не то «Дана»; она поправила его, когда он сказал «Раина», но он не понял, что сказала она сама. «Эта девушка» – так он называл ее про себя, и эти слова уже напоминали тьму, гнев, звуки бегущей воды в ручье. И вот она стояла там, у зарослей ежевики, в голубоватом, пыльном, теплом свете раннего утра, под негустой листвой деревьев, на тропе, ведущей к проходу. Заслышав его шаги, она подняла голову. Ее бледное лицо нисколько не смягчилось, но она протянула к нему руку ладошкой вверх: ладошка вся была в лиловато-красных пятнах, на ней лежали ягоды ежевики.

– Они почти поспели, – сказала она и высыпала ягоды ему в ладонь.

Ягоды были некрупные и сладкие, пропитанные долгой августовской жарой.

– Ты пробовала пройти? – спросил он.

Она сорвала еще несколько ягод и, протянув их ему, пошла за ним по тропинке.

– Проход был закрыт, – сказала она и немного прошла вперед и увидела, как тропа, будто в туннель, уходит в заросли. – А теперь открыт!

– Туда-сюда-обратно, – пробормотал Хью, следуя за ней.

Но на пороге, на границе двух миров, на минуту остановился и оглянулся – он никогда этого раньше не делал – на оставшийся позади дневной свет: пыльная листва, между листьями промытая солнцем голубизна, крохотная коричневая птаха перепархивает с ветки на ветку… Потом повернулся и пошел следом за девушкой – в сумерки.

Опустившись на колени, чтобы совершить обычный ритуал первого глотка из источника, он увидел, что девушка уже проделала то же самое. Она стояла на коленях на плоском валуне и глядела вниз, на бегущую воду, и поза ее не выражала ничего молитвенного или ритуального, но по тому, как застыло ее тело, он понял, что эта вода была для нее, как и для него самого, священной. Будто очнувшись, она огляделась и встала. Они перешли на другой берег ручья и вместе двинулись дальше, вглубь вечерней страны. Девушка шагала впереди и молчала. С тех пор как они перестали слышать звук бегущей воды, лес вокруг погрузился в полную тишину, листья застыли – ни малейшего ветерка.

После беспокойной, дерганой ночи голова у Хью была тяжелой, и он с удовольствием шел через лес в полном молчании, бездумно следуя за уверенно прокладывающей путь девушкой. В мыслях и чувствах царила неразбериха. Он просто шел и снова чувствовал, что мог бы идти вот так до бесконечности, ощущая на лице лесную прохладу, легко продвигаясь все дальше и дальше под недвижными ветвями деревьев. Он без страха предался своему теперешнему состоянию. Когда в тот раз, сбившись с пути, Хью прошел мимо порога, его больше всего ужасала мысль, что он так и будет идти и идти вперед под деревьями, окруженный сумеречным светом, и этому никогда не наступит конец; но теперь, точно следуя заданному маршруту, находясь на правильном пути, он чувствовал себя абсолютно спокойным. А в конце этого долгого пути он видел Аллию – словно звезду.

Девушка остановилась на тропе и ждала его – невысокая, крепкая фигурка, джинсы, рубашка в голубую клеточку, круглое мрачноватое лицо.

– Я проголодалась, не хочешь остановиться и перекусить?

– А что, уже пора? – спросил он, словно очнувшись.

– Мы дошли уже почти до Третьей Речки.

– Ладно.

– Ты что-нибудь с собой захватил?

Он все никак не мог собраться с мыслями. Только когда она выбрала место для привала недалеко от тропы, на берегу маленького речного притока, он понял ее последний вопрос и предложил ей хлеб и салями. Она вытащила хрустящие булочки, сыр, крутые яйца и мешочек с маленькими помидорами, которые довольно-таки здорово помялись за дорогу, но все же своим ярким, чистым красным цветом радовали глаз в этом мрачноватом месте, где все остальные цвета были как бы приглушены, где ни разу не встретилось ни одного цветка. Он положил свои припасы рядом с ее: потом взял ее помидор, а она взяла ломтик его салями; после этого они уже не обращали внимания, кто чью еду ест. Он съел гораздо больше, чем она, обнаружив, что ужасно голоден, но, поскольку он ел быстрее, насытились они примерно одновременно.

– А у этого города есть название? – спросил он, сбросив наконец остатки сна и почему-то чувствуя себя теперь значительно более отдохнувшим, и уставился на последний кусочек хлеба с салями.

Она произнесла два слова или одно длинное на языке вечерней страны.

– По-английски это просто «Город На Горе». Так я его называю, когда думаю о нем.

– Да, я, пожалуй, тоже. А что ты… Ты однажды назвала как-то это место, как-то по-другому. Всю страну. – Он повел рукой с бутербродом, как бы желая охватить все – деревья кругом, сумрачные горы, реки позади и впереди них.

– Я называю это «волшебным краем». – Она сверкнула на него глазами недоверчиво, как на чужака.

– Это они так говорят?

– Нет. – Теперь она говорила совсем неохотно. – Это из одной песни.

– Из какой?

– Однажды к нам в школу на вечер пригласили фолк-музыканта, который эту песенку пел, и она почему-то застряла у меня в голове. Я и половины слов не понимала – она не то на шотландском, не то на каком-то еще. Я, например, не очень-то поняла тогда, что значит «родимый». Решила, что это вроде как «свой» или «милый». – Голос ее звучал обиженно, даже сердито.

– Спой. – Хью попросил об этом почти шепотом.

– Я и половины слов не знаю, – сказала она и потом, не глядя на него и опустив голову, запела:

Бутон цветка, на дереве лист —

Родимый кров меня хранит.

Но все же жаворонка песнь

В волшебный край манит…

Ее голос напоминал голос не то ребенка, не то какой-то птахи: резковатый, но чистый и нежный. Этот голос и прихотливая мелодия так подействовали на Хью, что у него на голове зашевелились от волнения волосы, а глаза девушки вдруг слились в одно пятно, и пробрала дрожь – не поймешь, от ужаса или от восторга. Девушка глянула на него снизу вверх, посерьезнела, глаза ее потемнели. Он невольно протянул к ней руку, чтобы прекратить это странное пение, и все же не хотел, чтобы она умолкала. Никогда он не слышал такой прелестной песни.

– Нельзя! Здесь вообще нельзя петь! – сказала она шепотом, посмотрела вокруг, потом снова на него. – Я раньше никогда здесь не пела. Мне это даже в голову не приходило. Обычно я танцевала. Но не пела, никогда, я знала…

– Все в порядке, – рассеянно произнес Хью эти ничего не значащие слова. – Все будет хорошо.

Оба сидели неподвижно, прислушиваясь к слабому журчанию ручья в необъятной лесной тишине, прислушиваясь так, будто ждали ответа.

– Извини, это было глупо, – прошептала она наконец.

– Да что ты, все в порядке. А теперь нам, наверно, пора идти.

Она кивнула.

Пока они складывали свои пожитки, он съел еще один помидор на дорожку. Она снова пошла впереди, что казалось вполне справедливым, потому что она знала дорогу гораздо лучше, чем он. Он следовал за ней по той тропе, которая шла вдоль оси и которую она называла Южной дорогой. За ними и впереди них, справа от них и слева все было тихо, и глубокий чистый вечерний свет оставался прежним.

Когда они перешли последний из трех больших ручьев и начали первый из крутых подъемов, он обнаружил, что, как бы ни пытался выдерживать дистанцию, то и дело наступает ей на пятки. Сперва она шла очень быстро, но все чаще замедляла ход.

У начала очередного подъема, где сквозь заросли тонких и бледных березок над ними и впереди нависала громада горы, она остановилась. В два прыжка догнав ее, Хью сказал:

– Я бы не прочь передохнуть.

Подъем был крутой, и он подумал, что она, должно быть, устала, но не хочет этого показывать.

Она обернулась к нему – лицо совершенно замученное, какое-то опустошенное.

– Ты не чувствуешь ничего такого? – едва расслышал он ее голос.

– Какого такого?

Сердце у него екнуло и заколотилось так, что стало трудно дышать.

Она потрясла головой. Сделала легкий торопливый жест в направлении темной горной стены.

– Там впереди что-то такое есть?..

– Да, – произнесла она на вдохе.

– Мешает пройти?

– Не знаю. – Когда она говорила, зубы у нее стучали. Она как-то съежилась, согнулась, будто старуха.

Хью громко сказал:

– Слушай, я хочу поскорее попасть в город. – Он сердился не на девушку, а на ее страх. – Дай я пойду первым.

– Мы не можем идти дальше.

– Я должен идти дальше.

Она в отчаянии помотала головой.

Твердо решив воспротивиться ее беспричинной панике, Хью мягко положил руку ей на плечо:

– Мы дойдем…

Но она вывернулась из-под его руки так резко, будто это была не рука, а раскаленное железо; ее замученное лицо потемнело от гнева, когда она громко произнесла:

– Никогда не прикасайся ко мне!

– Хорошо, – сказал он, испытав даже некоторое удовлетворение. – Больше не буду. Успокойся. Нам надо идти дальше. Они нас ждут. Я сказал, что приду. Пошли! – И пошел вперед.

Он из принципа не оглядывался и не видел, идет ли девушка сзади, но во время длительного спуска постоянно прислушивался к малейшему шороху, чтобы удостовериться, что она там. Когда тропа снова пошла вверх, он обернулся. Он знал, что значит испытывать страх в этих местах. Она шла за ним по пятам, не отступая и не сворачивая с тропы. Ее лицо все сжалось и напряглось, как пальцы в кулаке, и пряталось под густой шапкой волос. В вершинах деревьев ветер вздохнул так, словно принес звуки дальнего моря, лежащего где-то на западе, слева от оси, там, где сгущается тьма. А они шли, будто по границе между ночью и днем, по бесконечно длинной тропе. Тропа бежала все дальше и дальше, и если бы девушка не шла за ним по пятам, он бы, наверно, остановился. Склону горы не было видно конца, и он начинал уставать. Ни разу в жизни он не чувствовал себя таким усталым; во всем теле слабость, лень, которая могла бы показаться даже приятной, если бы можно было присесть и немного отдохнуть, прилечь, просто остановиться и отдохнуть… Идти все вверх и вверх тяжело, то ли дело спускаться…

– Хью!

Он обернулся и в изумлении огляделся, пока не увидел ее. Она была не позади, а над ним, на склоне; стояла среди темных елей. Здесь было почти темно, небо закрывали сплетающиеся ветви и нависающие скалы.

– Сюда, – прошептала она.

Наконец он понял, что она стоит на тропе, а он, сбившись с пути, отклонился вниз. Крутой подъем к тому месту, где она стояла, буквально несколько шагов, дался ему нелегко.

– Я что-то начинаю уставать, – сказал он дрогнувшим голосом.

– Я знаю, – прошептала она. У нее был такой вид, будто она плакала, лицо опухло и покраснело. – Держись тропы.

– Ладно. Пошли.

В конце подъема под темными елями путь стал ровнее, но идти легче не стало, потому что на них навалилась еще большая, просто невероятная усталость, невыносимая тяжесть, непреодолимое желание лечь и больше не вставать. Теперь она шла рядом с ним – тропа была здесь достаточно широкой, похожей на настоящую дорогу. Когда это она успела?.. Девушка подгоняла его, а он все пытался идти помедленней. Несправедливо! Ведь он же ее не подгонял, когда сама она не могла идти дальше.

– Вон там, смотри!..

Вдали, в холодном вечернем воздухе светились огоньки: костры, свет в окнах. Страх и усталость теперь казались лишь тенями, которые в приветном свете желтых огней они отбрасывали на дорогу.

Они вошли в город. Здесь, у первых домов, остановились.

Девушка рядом с ним заносчиво вздернула вверх измученное, опухшее лицо.

– Я иду в таверну, – сказала она.

Он пытался стряхнуть отупение. Теперь, наконец добравшись туда, куда стремился всей душой, он вдруг показался себе громоздким, неловким, неуместным. У него не хватало смелости предстать прямо перед хозяевами того большого дома, и не было понятно, куда еще можно пойти.

– Я, наверно, тоже, – сказал он.

– Тебя ждут в замке.

– Где?

– В замке. Разве не там живет Лорд Горн? Это его дом. Там, где ты был в прошлый раз.

Она говорила резким насмешливым тоном. Почему она снова так настроена против него после всего этого тяжелого пути, что они прошли вместе? На нее нельзя положиться, нельзя ей доверять. Ей нравится смотреть, как он выглядит дураком? Что ж, такая возможность ей представится еще не раз.

– Пока, – сказал он и свернул в первый же переулок, который вел вверх по склону горы.

– Сворачивать нужно не здесь, а через улицу. Там, где ступеньки, – сказала девушка и пошла по направлению к таверне, напоминавшей старинный галеон, украшенный мачтами и фигурной резьбой.

Он пошел за ней, миновал таверну, повернул налево и стал подниматься по улице, больше похожей на длинную лестницу. В воздухе пахло дымом, как это бывает осенью; прозвенел голос ребенка, зовущего кого-то внизу, там, где город переходил в бледные луга и пастбища. Наверху, у самого последнего дома на этой улице, он услышал странный шум: за низкой оградой загона шипели гуси. Хью понял это только тогда, когда совсем рядом увидел громадных белошеих птиц. Здесь, в этом городе, были птицы и домашние животные, звучали голоса людей, но никто не пел. Гуси шипели и хлопали крыльями. Хотя он и добрался наконец туда, куда страстно желал попасть, но чувствовал себя усталым и продрогшим, причем холод шел не снаружи, не был вызван ветром или ненастьем; он поднимался откуда-то изнутри, от самых его костей, упорный, изнурительный озноб.

Он прошел в железные ворота и по дорожке между лужайками приблизился к большому дому, островерхие крыши которого темнели на фоне вечернего неба, два окна отбрасывали на дорожку пятна света. Взялся за кольцо в виде бараньей головы с изогнутыми рогами и постучал.

Старый слуга открыл дверь, и Хью услышал собственное имя, произнесенное на здешний лад и звучащее по-иностранному, все в одно слово, но тепло и приветливо. Старик торопливо бежал перед ним по неосвещенным галереям и, открыв дверь в зал с кремовыми стенами, где в камине горел огонь, выкликнул то же самое, отчасти уже знакомое, удивительное имя: «Хьюраджа!»

В этой просторной, светлой комнате сидела Аллия. Она встала, уронив на пол какую-то свою работу, и пошла к нему навстречу, протягивая руки. Ее светлые волосы всколыхнулись от движения. Никогда не знаешь, где и когда на пути придет к тебе Красота. Он взял ее руки в свои. Он вполне мог в этот миг упасть к ее ногам. Он не знал ее языка, но по голосу ее догадался о том, что она сказала: «Здравствуй, здравствуй, здравствуй же! Наконец-то ты вернулся!»

Он сказал:

– Аллия!

Она снова улыбнулась и о чем-то его спросила. В ее глазах и голосе была такая нежная тревога, что он пожаловался:

– Трудно было идти. И страшно. Я устал… – Но, заметив ее жест, понял, что она всего лишь предлагает ему присесть с дороги, что он и сделал с благодарностью.

Но тут ему пришлось снова встать, потому что вошел, сердечно приветствуя его, Лорд Горн, в тоне которого Хью почудилось что-то новое, он даже не сразу понял что: какое-то уважение. Этот старик, которого называют «Лорд», явно привыкший, чтобы все его почитали, выказывал по отношению к нему не только благосклонность, не просто выделял его из других, но как бы ставил на одну ступеньку с собой: словно они были из одной семьи, словно Горн разговаривал с таким его «я», о существовании которого сам Хью и не подозревал, а он, Горн, знал и ценил это его качество.

Дружелюбие Аллии, застенчивое и слегка манерное, было значительно менее серьезным. То, что они с Хью могли сказать друг другу, напоминало, скорее, урок иностранного языка. Она радостно изображала жестами, знаками и гримасками то, что было ей понятно, смеялась и над своим непониманием, и над его ошибками. Но и в ней он тоже почувствовал к себе некое особое отношение, которое ему не хотелось бы называть уважением, но и любовью он тоже не осмеливался его назвать; самое большее, что он пока мог предположить, – это то, что она, похоже, к нему неравнодушна, восхищается им – но почему? Что он такого сделал? Ничего. Как могла она ценить его столь высоко просто так? Не за что его ценить. И все же в ее мягком, искреннем взгляде и голосе, и даже в ее смехе, когда он делал ошибки в языке, чувствовался какой-то подтекст, какая-то глубоко запрятанная причина для восхищения. Такого, какое он сам испытывал по отношению к ней, – но ведь она-то того стоила! Все, что она делала, все в ней было восхитительно и прекрасно. И уж если восхищалась им, то разве по добросердечию, как бы в виде благожелательного аванса. В нем решительно нечем восхищаться. Но он готов был на что угодно, лишь бы на деле заслужить это незаслуженное пока восхищение, лишь бы стать тем, за кого она, видимо по ошибке, его принимала.

Они обедали в длинной комнате при свечах. Хью настолько устал, что трапеза прошла для него словно в теплом и светлом тумане. Оставшись в спальне, он почувствовал, что пьян от усталости. В этой комнате он провел и первые три ночи, и она сразу показалась удивительно знакомой: блекло-голубые стены с почти стершимся золотым рисунком, дубовое ложе, украшенная бронзой каминная решетка – все это было так приятно узнавать, словно когда-то хорошо известное. Странно, но эта комната напоминала ему мансарду в их первом доме, где они жили все вместе, – в доме бабушки, отцовской матери. Его кровать тогда стояла у окна, откуда были видны темно-зеленые поля и голубые холмы Джорджии. Это была другая страна, да и времени с тех пор прошло много. Здесь на высоких окнах портьеры. В камине горит огонь – яркий и почти бесшумный. Кровать высокая и жесткая, простыни холодные, плотные, шелковистые на ощупь. Он лег в эту постель, а золотой огонек камина все просвечивал сквозь полуприкрытые веки, и Хью сразу заснул без сновидений, провалился в сон, безбрежный, теплый, темный. И когда он предался его убаюкивающей темноте, все тревожные мысли, яркие цвета, импульсы воли погасли, унеслись прочь; лишь на мгновение он услыхал как бы поверх всепоглощающей тьмы сна тоненький голосок, похожий на голос птицы:

Бутон цветка, на дереве лист…

Он повернулся на бок и спрятал лицо в ладонях, прогоняя от себя эту песню туда, откуда она прилетела. Здесь ей не место, здесь цветы не дают бутонов, здесь не падают на землю листья, здесь не поет ни один голос. Но здесь Аллия, которая протянула к нему свои руки. И он радостно пошел ей навстречу – во тьму сна.

6

«Почему я вернулась?» Этот вопрос звучал в ее мозгу упорно, беспокойно, словно плач ребенка. Она сердито набросилась на своего незримого собеседника: потому что я должна была вернуться! А теперь она должна и дальше делать то, что необходимо. Она поднялась по улице, состоявшей из множества ступенек, на самый верх, и Фимол впустила ее, и она ждала в прекрасной комнате с двумя каминами настолько напряженно и чутко, что все вокруг представлялось ей какой-то удивительной и яркой мешаниной из вдруг оживших образов, звуков, мыслей, не дававшей сосредоточиться.

Хозяин вошел в комнату. Не такой – сгорбленный, сжавшийся от ужаса, что-то бормочущий, ослепший от страха, – каким она видела его в последний раз. От этого и следа в его облике не осталось. Прямой, подвижный, спокойный и мрачноватый: Хозяин.

– Здравствуй, Ирена, – сказал он, и, как всегда, язык отказался повиноваться ей, а сама она не в силах была противиться власти Хозяина и с облегчением приняла ее: он – мой Хозяин!

Но по другую сторону этого неловкого и страстного самопожертвования, словно за стеклянной стеной, стояла некая холодная часть ее души и наблюдала за ним и за ней самой. Эта часть ее души не служила никому и никого не судила. Она наблюдала. Она с удивлением наблюдала, как Айрин выбрала один из неудобных парчовых стульев и уселась на нем. Она наблюдала, как мужчина прошелся по комнате, и видела, что он рад наконец повернуться к девушке спиной.

Огонь в каминах не горел. Воздух в комнате был спокойный, странно неподвижный, как внутри морской раковины.

– Скоро нам придется резать наших овец, – сказал Хозяин. – На нижних восточных пастбищах совсем не осталось травы.

Нижние пастбища были ближе всего к городу, обычно их использовали только тогда, когда появлялись ягнята.

– Торговцы солью так и не пришли, мы не сможем заготовить много мяса впрок. И будет большой пир, пир страха…

Жители Тембреабрези держали овец не для мяса, а для шерсти; город славился тонкой теплой шерстью, которую красили, пряли и ткали, а потом продавали торговцам из долины, чтобы купить все необходимое. Айрин часто слышала, как они хвастались: «У самого Короля плащ из нашей шерсти».

– И ничего нельзя сделать? – спросила она в ужасе оттого, что они пустят под нож свою гордость и богатство – целые стада пушистых, красивых, озорных и терпеливых животных. Она много раз бывала с пастухами на верхних пастбищах, она носила на руках новорожденных ягнят.

– Ничего, – сказал он сухо, не оборачиваясь и продолжая стоять спиной к ней у окна и глядеть на сбегающие по террасам сады собственной усадьбы.

Айрин прикусила губу, почувствовав, что вопрос ее задел самое больное место, приоткрыв то, чего он больше всего стыдился. Она уже однажды видела собственными глазами, что он ничего поделать не может.

– Есть вещи, которые мы могли бы сделать заранее. Животные первыми почуяли. Нам следовало обратить на них внимание. Вниз спускались дикие козы, наши овцы не желали подниматься на Верхний Перевал, и все это мы видели. Мы знали о беде и все же ничего не предприняли. Не один я говорил, что можно и нужно что-то делать, пока не поздно. Были даже такие, кто заговорил об этом гораздо раньше меня. О том, что мы должны уплатить выкуп и заключить сделку. Но старухи заголосили, ах нет, нет, не надо, это отвратительно, бессмысленно. Все старухи в один голос – и Лорд Горн среди них…

Теперь он повернулся к ней, но стоял спиной к окну, и она не могла рассмотреть выражение его лица. Голос Хозяина звучал безжизненно и сухо:

– Вот мы и согласились с тем, что советовали трусы. И все тоже стали трусами. Беспомощными трусами. И вместо одного жертвенного агнца придется пожертвовать всеми стадами. И не сыну нашего народа, а этому мальчишке, этому щенку, который даже языка нашего не знает, именно ему предстоит освободить нас! Лорд Горн был мудрым человеком когда-то – но то было давно. Ах, если бы я сразу, как только мне пришла в голову эта мысль, пошел в Столицу! Но я выжидал, послушный его воле…

Она ничего не поняла из его последних слов, да и вообще из всей этой речи, но его гневный, обвиняющий тон вывел ее из привычной застенчивости. Она, ни минуты не колеблясь, спросила:

– Что вы хотите этим сказать? Как это чужак может освободить вас? – И когда он не ответил, продолжала настаивать: – И что же, собственно, такого он должен сделать?

– Подняться на гору.

– И что сделать?

– То, зачем он сюда пришел. Так говорит Лорд Горн.

– Но он не знает, зачем он здесь. Он думает, что это знаете вы. Он ничего не понимает. Даже я чувствовала страх по пути сюда, а он нет.

– Герой неподвластен страху, – сказал Хозяин насмешливо.

Он подошел к ней чуть ближе.

– А чего или кого мы боимся? – медленно выговорила она, потому что в данный момент он сам казался ей страшным. – Вы должны сказать мне, что это такое.

– Я не могу сказать тебе, Иренаджа.

Его суровое лицо потемнело, глаза горели. Он улыбнулся.

– Видишь эту картину? – спросил он, и она глянула туда, куда он показывал, – на портрет хмурого мужчины. – Это мой прадед. Он был Хозяином Тембреабрези, как и я. Тогда-то и пришел этот страх. Прадед не стал слушать причитаний старух, а вышел из города и поднялся в горы, чтобы заключить сделку, – поднялся с ценой сделки в руке. И заключил сделку, и все дороги стали опять свободны. В полном одиночестве он вернулся в город, и рука его была такой, как ты видишь. Считается, что ее ему чем-то сожгли. Но мой дед, который был тогда ребенком, рассказывал, что на ощупь она была холодной, холодной, как мертвое дерево зимой. Зато выкуп он заплатил за всех.

– Какой выкуп? – требовательно воскликнула Айрин, охваченная волнением и внезапным страхом. – Что он такое держал в своей руке, чего ею коснулся?

– Того, кого любил.

– Не понимаю.

– Ты никогда не понимала. Да и кто ты такая, чтобы понимать нас?

– Я вас любила, – сказала она.

– А ты бы сделала, как он? Во имя любви к нам ты пошла бы к плоскому камню? Стала бы там ждать?

– Я бы сделала все, что в моих силах. Скажите же, что надо делать!

Теперь его глаза жгли. Он подошел к ней так близко, что она почувствовала исходивший от его лица жар.

– Иди с ним, – сказал он шепотом. – С чужаком. Горн пошлет его. Иди с ним. Отведи его к Верхнему Перевалу, туда – к плоскому камню. Дорогу ты знаешь. Ты можешь пойти с ним.

– А потом?

– Пусть он заключит сделку.

– С кем? Какую сделку?

– Я не могу сказать тебе, – произнес он, и его темное лицо вспыхнуло и исказилось. – Я не знаю. Ты говоришь, что любила нас. Если ты любила меня, пойди с ним.

Говорить она не могла, только кивнула.

– Ты спасешь нас, Ирена, – прошептал он и склонился к ней, словно желая поцеловать, однако прикосновение его губ было сухим, легким, горячим, не прикосновение – дыхание.

– Пустите меня, – сказала она.

Он отшатнулся.

Она не могла говорить, не хотела смотреть на него. Повернулась и пошла через всю комнату к дверям. Он за ней не последовал.

Она не вернулась в таверну и к Триджьят не зашла. Она в одиночестве спустилась по крутым улочкам и вышла из города с восточной стороны, миновав лавку Венно и дом Гебы. У двора каменотеса она присела на гранитную глыбу и прислонилась к стене; ломала мелкие изящные шишки местного кедра и думала; но это скорее напоминало не плавное течение мыслей, а какой-то поток тоски, в котором она должна была плыть до конца, подобно музыканту, которому обязательно нужно доиграть пьесу. Часто взор ее обращался к дороге, ведущей на север, в Столицу, той самой, по которой она пойти не могла.

На следующий день ее вызвали в замок. Она надела свое красное платье и первые попавшиеся чулки. Пализо попыталась было предложить ей новую пару и свои башмачки из тонкой кожи, «чтобы в доме Лорда выглядеть как подобает», но Айрин отказалась и вышла из дому в чем была, мрачная, с тяжелым сердцем, ощущая все то же тоскливое отупение, под которым тяжело лежал страх – словно холодные морские глубины под тростниками прибрежного болота.

Она ни разу не посмотрела на вершину горы, пока шла от чугунных ворот к замку.

Как и в прошлый раз, старый слуга проводил ее в галерею с множеством окон, и там ее встретили все те же люди. Теперь Хью Роджерс был одет так же, как они. Из чувства протеста ей вдруг захотелось, чтобы на ней в данный момент оказались ее джинсы и рубашка; а через минуту Айрин пожалела, что не надела башмачки из тонкой кожи и красивые полосатые чулочки. Она разглядывала великолепный наряд Хью: узкие черные штаны, рубашку из плотного льняного полотна и длинный жилет, вышитый темными нитками. Костюм ему очень шел. Хью был, пожалуй, тяжеловат, но сложен хорошо; из высокого открытого ворота рубашки поднималась мощная белая шея, голова посажена прямо. Он радостно двинулся ей навстречу и о чем-то заговорил со своей обычной добродушной неуклюжестью. В новом, красивом костюме он казался абсолютно счастливым: старик одобрительно похлопывал его по спине, а дочь старика жеманно ему улыбалась, и уж точно для него предназначалось их богатое угощение, их внимание, дружба – все, чего могло пожелать человеческое сердце, – а потом отправляйся делать то, чего сделать нельзя, невозможно, и спасибо большое за службу, ведь ты за этим сюда явился, не так ли?

Хозяин был там, разговаривал со старым Гобимом и несколькими другими горожанами. Она ни разу прямо на него не взглянула, но постоянно ощущала его присутствие, и при звуке его голоса сердце ее замирало в ожидании.

Дочь Лорда Горна стояла рядом с Хью. Теперь она говорила с ним, учила его использовать суффикс «-аджа», который они прибавляют к имени, если хотят выразить дружескую расположенность, назвать кого-то своим другом, и пыталась объяснить, что имя, которым они его называют – Хьюраджа, уже включает этот суффикс и эту расположенность и звучало бы смешно, если бы прибавить еще раз – Хьюраджаджа! – и она смеялась нежным веселым смехом. Он стоял, уставившись в ее фарфоровое личико, любуясь светлыми волосами, похожими на овечью шерсть. «Дурак, – подумала Айрин. – Идиот! Неужели не понимаешь?» Но, увидев мягкую линию его губ, спокойные глаза, испытала лишь благоговейный ужас.

– Аллиаджа, – сказал он и стал красным; лицо, уши, шея – все резко покраснело под густыми, чуть взмокшими на лбу волосами; потом опять побледнело.

Аллия улыбнулась, нежная и холодная, как вода, и поздравила его с успехом.

– Они словно брат и сестра, – произнес кто-то рядом с Айрин, и она с изумлением поняла, что обращаются именно к ней, и с трудом вышла из своего созерцательного оцепенения.

Рядом с ней стоял Лорд Горн. Но смотрел не на нее, а на Аллию и Хью, словно любуясь их одинаково светлыми волосами, столь необычными здесь. Продолговатое лицо старика было, как всегда, суровым и спокойным. Айрин ничего не сказала, ее странно поразил этот интимный тон, в котором звучала скрытая ирония. Потом Лорд Горн повернулся к ней:

– На этот раз ты подольше побудешь у нас, Иренаджа?

– Так долго, как буду вам нужна, – ответила она с горьким намеком.

И тут же ей стало стыдно. Ведь именно Горн сказал тогда: «Мужество твое заслуживает всяческой похвалы», и эти его слова она хранила как самое большое сокровище, как лекарство от душевной слабости и сомнений. Там, в другой стране, где она не могла обрести родного крова, она, не задумываясь, кто именно сказал ей эти слова, крепко держала их в памяти:…твое мужество… у тебя есть мужество… Ты не заставишь свою мать делать выбор, который ее погубит, ты не попросишь ее о помощи, которую она тебе дать не в состоянии. Тебе не нужна помощь. Мужество твое заслуживает всяческой похвалы.

– Лорд Горн, – сказала она, – надо было мне пойти в Столицу, пока… пока люди еще могли пойти туда.

– В Столицу ведет не одна дорога, – сказал он.

– Вы когда-нибудь там бывали?

Он посмотрел на нее своими серыми глазами будто издалека.

– Я бывал в Столице. Именно поэтому меня и называют лордом, – сказал он доброжелательно, холодно, спокойно.

– Вы видели Короля?

– Его тень, – сказал Горн. – Я видел яркую тень Короля.

Но слово «король» почему-то было теперь употреблено в женском роде и, видимо, означало «королева» или «мать короля»; и все его слова вроде бы не значили ничего особенного, но она понимала какой-то их тайный смысл, понимала их так, как никогда ничего не понимала в жизни. Его глаза, по-прежнему глядевшие как бы издалека, уставились прямо на нее. Если я протяну руку и коснусь его, я все сразу пойму до конца, подумала Айрин. Исчезнет эта стена, я как бы буду одновременно там и здесь. Но, получив это знание, я погибну.

Глаза Горна мягко предупредили: «Не тронь меня, детка».

К камину, у которого они стояли, кто-то подошел. Она медленно обернулась и с равнодушием отметила, что это Хозяин Сарк.

– Ну, теперь, когда пришла Ирена, мой Лорд, мы можем более свободно объясняться с вашим гостем, – сказал Хозяин вполне официальным тоном, в котором слышалось некое скрытое нетерпение.

Старик посмотрел на него и, как всегда, заговорил не сразу:

– Очень хорошо. Ты поможешь нам с ним объясниться, Ирена?

– Да, – сказала она.

Она чувствовала, что наконец освободилась от того безразличия, от которого никак не могла избавиться, и вновь обрела уверенность. Она окликнула Хью; остальные гости тут же умолкли и собрались у камина неплотным полукругом. Аллия стояла рядом с Хью, который смотрел то на нее, то на Айрин; глаза у него были живые, ясные, чистые, как у ребенка, а взгляд немного растерянный. Тут заговорил Лорд Горн, и Айрин стала переводить.

– Мы просим тебя сослужить нам службу, просим о помощи.

Хью кивнул.

– Мы не имеем права ничего от тебя требовать. Если ты выполнишь то, о чем мы просим, то проявишь большую милость по отношению к тем, у кого не осталось надежды.

– Я понимаю.

– Мы ничем не можем помочь, хотя тебе будет угрожать опасность.

Немного помолчав, Хью спросил:

– А что это за опасность?

Она не все поняла в ответе Горна, но постаралась перевести его слова как можно лучше:

– Живущие здесь испытывают страх… страх этот, как он сказал, находится в них самих… и потому они не могут встретить врага лицом к лицу, может только кто-то другой, нездешний, только он может заставить врага отступить, заставить отступить этот страх… нет, я правда не понимаю, что он такое говорит.

– Спроси его, что это за враг.

Она спросила. Лорд Горн ответил:

– Глаз, что видит, даст ему форму; ум, что знает, даст ему имя.

Во всяком случае, лучше перевести его слова она не могла.

– Загадки, – сказал, улыбаясь, Хью.

Он задумался было над разгадкой, хотел еще что-то спросить, но умолк, словно выжидая. А ему идет терпение, подумала Айрин. Под внешней неуклюжестью в нем теперь чувствовалось достоинство. А может, он вовсе и не был таким уж неуклюжим?

– Что вы дадите ему с собой, мой Лорд? – спросил Хозяин.

– Меч, который дан был мне, если он этого захочет, – ответил Горн.

– Что вы дадите ему для передачи, мой Лорд?

Она начала было переводить этот вопрос Хью, но вдруг поняла, что старик уже что-то отвечает – хоть и медленно, как обычно, но с каким-то странным, резким нажимом.

– Ты внук своего деда, Сарк, но где же дети его дочери?

– Все мы, – сказал темноволосый человек, – все мы ее дети.

– Дети страха. Это-то и связывает нас. И правые руки наши бессильны помочь нам. А ты не продашь нас снова, Сарк? Аллия, принеси меч.

Девушка подошла к сундуку, стоявшему у внутренней стены зала, встала на колени и откинула крышку.

Напряжение, возникшее между Горном и Сарком, было таким сильным, а причина его настолько неясна ей, что Айрин даже не сделала попытки перевести что-либо Хью. Вместе с ним она во все глаза смотрела на Аллию.

Окутанная летящим облаком светлых вьющихся волос, девушка вновь пересекла зал, неся на вытянутых руках яркую, тонкую полосу света. Она остановилась было напротив отца, но тот коротким повелительным жестом указал ей на Хью. Аллия подошла к Хью, улыбаясь, слегка приподняла руки, но губы и лицо ее были бледны.

Хью посмотрел на меч и едва слышно прошептал:

– Боже мой!

Не поднимая глаз, не отрывая их от клинка, не глядя ни на Аллию, ни на Горна, ни на Айрин, Хью неуклюже, но с упрямой решимостью принял меч из рук девушки. Меч явно весил немало. Хью не сделал попытки взмахнуть им, со свистом рассечь воздух, но как-то неловко держал его перед собой – словно за барьер держался.

– Значит, – сказал он отрешенно, – то, с чем мне придется встретиться, вполне реально.

– Похоже, что так, – прошептала Айрин.

– Я надеялся, что это просто какое-нибудь колдовство. Тогда было бы легче. Слушай, ты лучше все-таки скажи им, что в школе я фехтованием не занимался.

Он аккуратно уставил кончик меча в полированный пол и положил руку на рукоять, глядя вниз на гарду и лезвие с недобрым уважением. Красиво отделанная рукоять удивительно подходила к его крупной руке; лезвие было очень тонким и длинным. Эфес, где Айрин искала подобие крестовины, как на мечах, виденных в книгах, представлял собой массивный овал, украшенный цепочкой желтых камней.

Подняв наконец глаза, Айрин заметила, что остальные все еще смотрят на меч. Лицо Сарка покраснело и как-то постарело; Горн казался невозмутимым.

– Он говорит, что не владеет искусством фехтования, мой Лорд, – сказала Айрин и испытала странное чувство маленького злорадного удовлетворения, словно заключила союз с Хью против Горна и всех остальных.

– Не знаю, помогло бы ему это искусство или нет, – сказал старик. – Я просто не имел права посылать его туда безоружным. – Голос его звучал печально, и вспыхнувшее было негодование погасло в душе Айрин.

– Мне кажется, это его меч, из Столицы, – сказала она Хью.

– Спасибо, – сказал Хью старику на языке вечерней страны; потом обратился к Айрин: – Ну что ж, могут они, по крайней мере, сказать мне, куда идти и что делать?

Она еще не успела до конца перевести его вопрос, а некоторые из мужчин, до сих пор стоявшие молча, разом стали отвечать. «Вверх на гору», – сказал один, а другой добавил: «Там, внутри», а старый Гобим сказал: «Это, вообще-то, сама Гора». Хозяин остановил их всех и сказал:

– Нужно подняться на гору до летнего пастбища. Ирена знает дорогу до Верхнего Перевала.

– Нет! – вмешалась вдруг Аллия, лицо ее казалось безумным и испуганным. – Пустите меня – я пойду с ним!..

– Ты не сможешь, – сказал Сарк. – Ты поползешь на четвереньках, умоляя вернуться назад, еще до того как перейдешь мост.

Он говорил с мстительным удовлетворением и не пытался это скрыть. Аллия, вся в слезах, повернулась к отцу и закрыла лицо руками.

– Скажи, о чем они говорят, – с отчаянием попросил Хью.

– Они хотят, чтобы ты поднялся на гору до самого высокого пастбища. Аллия хочет показать тебе дорогу, но понимает, что не сможет этого сделать. Лорд Горн…

Но тут Айрин услышала, как старик говорит Сарку:

– Ты бы снова послал девочку, да, Сарк? По-другому ты не умеешь. Но ты больше уже не в силах ни послать ее, ни удержать при себе. А дорога ведет в обе стороны. Куда смотрят лица тех, кто приходит к нам с юга?

– Скажи, пусть не беспокоятся, – сказал Хью. – Я отправлюсь, куда они скажут. Если уж я пойду с этой штукой искать неприятностей, то наверняка найду.

– Это далеко, и туда ведут разные тропы. Я пойду с тобой, я там наверху бывала раньше.

– Хорошо, – сказал он без лишних вопросов.

Айрин обернулась к Горну:

– Он пойдет. Я пойду с ним.

Старик склонил голову.

– Когда нам идти?

– Когда хотите.

– Когда ты хочешь отправиться в путь? – спросила она Хью.

Она чувствовала, что начинает дрожать; слезы Аллии вызвали и у нее желание расплакаться.

– Чем раньше, тем лучше.

– Ты так думаешь?

– Хочется с этим покончить, – просто сказал он и посмотрел на Аллию, которая прижалась к отцу, спряталась под его рукой и не подняла глаз навстречу Хью. – Завтра, – сказал он, немного помедлив. – Спроси их, согласны ли они.

– Тут распоряжаешься ты.

– Что-нибудь не так?

– Не знаю. Почему они не могут сказать… Это несправедливо! Мне кажется, они просто отсылают тебя, как… я не знаю… как овцу на заклание. Это как… – Но она не смогла подобрать нужного слова: «жертвоприношение».

– Они повязаны по рукам и ногам, – сказал он. – Они не могут сделать того, что должны. Если я это могу, то и сделаю. Это нормально.

– Не думаю, что тебе вообще следует идти.

– Я за этим и пришел, – сказал он и посмотрел на нее ясными глазами. – А между прочим, ты сама-то как? Если думаешь, что дело это неблагодарное… Нет никакого смысла попадать впросак обоим.

Она заметила, как отблеск пламени в очаге темно-красными бликами пробежал вверх по лезвию меча.

– Я знаю дорогу, тебе понадобится провожатый. И вообще, я так и так не хочу оставаться здесь. Больше не хочу.

– Я бы мог остаться здесь навсегда, – сказал он чуть слышно, глядя на Аллию, но не в лицо ей, а на ее руку, белевшую на фоне голубовато-зеленого платья.

– Весьма вероятно, что и останешься. – Помимо ее воли сострадание смягчило горечь этих слов; и все равно она будто отвечала предательством на предательство; но он так этого и не понял.

Ее приглашали остаться в замке на обед, но она, извинившись, поспешила уйти. Переводчик Хью не был нужен; он лучше ладил с ними, не говоря на их языке, чем она говоря. И ей этого было не вынести. Сама виновата, что была дурой, но теперь уже поздно. Слишком поздно. Она не остереглась мудрого и опасного человека, дала свое обещание бессердечному. Она ошиблась и сама выбрала участь рабыни. И теперь ей оставалось только глядеть на своего «хозяина», глядеть и не видеть в нем, своем «зеркале», ни доверия, ни честности, ни мужества. Его загадочность таила в себе лишь пустоту, а все его чувства сводились к зависти.

И все же, если смотреть на него суждено Аллии, неужели она не увидит в нем того гордого человека, которого раньше видела Айрин? Ведь именно они предназначены друг для друга – он, темноволосый, яркий, горячий, и она, светлая и холодная. Как мог он не ревновать, когда рядом с Аллией стоял Хью? Сестра и брат, так сказал Лорд Горн, глядя на Аллию и Хью, но, глядя на Аллию и Сарка, он, наверно, сказал бы: любовница и любовник, жена и муж. И это так, как должно было бы быть. Все здесь так, как должно быть, как следует быть; все, кроме нее, которая не принадлежит их народу, не принадлежит никому, не имеет ни собственного дома, ни своего народа.

Она поужинала с Пализо и Софиром и после ужина немного посидела на кухне, освещенной огнем очага, но прежнего покоя больше не было. Ниточка, которой она привязала к ним свою жизнь, оборвалась. Игра окончена. Раньше она воображала себя их дочерью, но это никогда не было правдой, и теперь эти невсамделишные отношения лишь обременяли настоящую привязанность. И, зная, куда она пойдет утром, они, хоть и старались этого не показывать, испытывали перед ней благоговейный трепет. Софир был просто жалок. Пализо держалась лучше, но лицемерие плохо давалось всем троим, и Айрин вскоре пожелала им спокойной ночи и ушла к себе.

Она задернула занавески, скрыв неизменную ясность неба, зажгла лампу и стала думать. Но ни одной стоящей мысли в голову не приходило. Она была измучена и легла спать. В постели, прежде чем уснуть, она прислушалась к ветру, постукивавшему ставнями старого дома, и подумала: «Что бы ни случилось, я не вернусь в Тембреабрези. Пора уходить отсюда. Навсегда. Он всего лишь заставил меня пообещать сделать то, что я и так бы непременно сделала». Мысль эта была вовсе не утешительной и тем не менее успокоила ее. Обида, чувство того, что тебя предали, рождались из нежелания принять необходимость уйти, из попыток, обманув себя, сохранить то, что когда-то любила. Но хранить было нечего, кроме готовности полюбить. А уж если и это уйдет – вот тогда пиши пропало.

Интересно, почему ей больше совсем не страшно? Ее теперешняя усталость была как бы памятью, запечатлевшейся в нервах и мускулах, о том безграничном, изнуряющем страхе, который на этот раз она ощутила по дороге сюда. Но теперь она спокойно представляла себе, как выходит на дорогу, поднимается в гору, и под ложечкой не появлялось сосущего ужаса, а сердце и мозг не опутывала паника. Возможно, это значило, что она наконец сделала правильный выбор – сделала «то, зачем пришла сюда», как сказал бы Хью, бедный Хью, огромный и беспокойный, с такими честными глазами. Он идет, не хочет идти, хотел бы остаться. Но тогда какой же выбор правилен? Ну, это станет ясно само собой, а пока страха не было, было только желание спать, спать тем сном, который возникает здесь из глубин более бездонных, чем мир сновидений, из запредельных бездн, которые нельзя назвать или увидеть, – это как гора, заключенная внутри другой горы, как море, заключенное в ручье, бегущем по этой земле, где не бывает дождей.

Когда дом проснулся, она поднялась, надела свои джинсы, рубашку и походные башмаки, намереваясь, как и всегда покидая волшебную страну, ничего не брать с собой, не переносить через порог; но потом взяла в сундуке, стоявшем в гостиной, старый заплатанный плащ, который Пализо давала ей, когда Айрин ходила вниз по Северной дороге с купцами. Плащ был из темно-красной шерсти, весь в пятнах, кромка обтрепалась, но теплый и легкий, его удобно было нести, скатав в небольшой тючок. Софир, которого мучила мысль, что ее путешествие может затянуться, приготовил увесистый пакет с вяленым мясом, сыром, сухарями, которых явно должно было хватить надолго. Все это она закатала в плащ.

Они с Пализо на мгновение приникли друг к другу. Ни та ни другая не в силах были вымолвить ни слова. Это был конец, а слова предназначены для начал. Айрин поцеловалась с Софиром и вышла из гостиницы.

Во дворе она увидела Адуван, Вирти и других детей, которые ждали ее, возбужденные, но то ли испуганные, то ли растерянные. Они почти ничего не говорили, только льнули к ней, словно им хотелось поддержать ее, ободрить. По улице, состоящей из ступенек, спускалась группа людей: Горн и Аллия, Сарк и Фимол, несколько старых мужчин и женщин, среди которых шел Хью, высокий, белолицый, – бычок на заклание. Внизу они остановились и ждали, и Айрин, окруженная детьми, подошла к ним.

Люди стояли в дверях домов вдоль всей улицы, ведущей через город к западу. Они тихо приветствовали Лорда Горна, называя его «ваша светлость», а Хью и ее – по именам. Ирена, Иренаджа… Некоторые присоединились к ним сразу, отдельные группки поджидали на перекрестках. Она поняла, что это парад в ее честь. Печальные и тихие, жители Тембреабрези собрались, чтобы выразить им свою признательность, пожелать удачи, вручить им ключи от своих надежд.

Какой-то молодой отец поднял сынишку, чтобы тот посмотрел на Хью, проходившего мимо. От этого Айрин вдруг захотелось смеяться, глупо, по-девчоночьи хихикать, она даже зажала себе рот. Огромный Хью в подаренной ему красивой кожаной куртке, с рюкзаком за плечами и с мечом в кожаных ножнах на боку мог бы выглядеть как герой, если бы только понимал, что он герой; но он выглядел скорее растерянным, ошарашенным, плечи ссутулил и не замечал своей славы, потому что никто никогда не говорил ему, что он имеет на нее право.

Западная улица постепенно превратилась в дорогу, камни тротуаров уступили место утоптанной обочине. Дома становились как-то меньше, встречались все реже, а потом начались поля, окруженные по межам каменными изгородями сухой кладки, и – к западу и северу от города – потянулись длинные полосы пастбищ. К процессии присоединилось уже немало людей, так что, когда они гуськом шли между изгородями, разделяющими поля, их вместе оказалось человек пятьдесят. Шли легко и тихо. У Айрин подпрыгнуло сердце при мысли: «А может, они пойдут вместе с нами, может, им всего-то и нужно было – начать, выступить в поход, а дальше мы пойдем все вместе, держась друг за друга?» Но родители теперь не отходили от детей. Они взяли их за руки, то и дело наклонялись к ним и что-то шептали. Громко не говорил никто. «Ирена», – прошептала Адуван, с каким-то несчастным видом стоя рядом с матерью и младшим братишкой. Айрин обернулась к ним. Другие дети тоже протягивали к ней руки и шептали: «До свидания!» Вирти отказался поцеловать ее; он плакал взахлеб: «Не хочу видеть гадкое чудище, не хочу!» Триджьят пошла с детьми назад. Айрин двинулась дальше; один раз она оглянулась: дети стояли на дороге, в сумерках. Позади них в городе не горел ни один огонек.

Люди, женщины и мужчины, останавливались один за другим. Они неподвижно стояли на дороге, глядя, как другие идут дальше. Их овевал тихий беспокойный ветерок.

Каменная, сухой кладки межевая изгородь высотой до плеча тянулась слева, а справа нависла темная махина горы, от которой падала густая тень. Айрин с трудом смогла различить белые камни моста, перекинутого над небольшой горной речкой, которая ниже разливалась ручьями и орошала пастбища. Дорога вела на мост. Видимо, это и был предел: мост.

«До свидания, Ирена», – сказала какая-то женщина, проходя мимо. Ветер раздувал ее серую юбку, лицо в неясном свете, висевшем над дорогой, казалось бледным. Это была бабушка Адуван, мать Триджьят. Когда-то она научила Айрин прясть. «До свидания», – сказала ей Айрин. Дорога свернула влево, к мосту. Айрин прошла мимо Хозяина, напряженно застывшего, в отчаянии стиснувшего руки. Сказала: «До свидания, Сарк», впервые – и в последний раз – назвав его по имени. Он ничего не ответил, наверно не мог говорить. Она еще немного прошла вперед и внезапно остановилась подле Лорда Горна. Рядом светились в сумерках волосы Аллии, словно скопившие в себе свет. Аллия стояла и смотрела на Хью.

– Да пребудет с вами наша надежда, да поможет вам наша вера, – нежным, чистым голоском сказала Аллия на своем родном языке.

Хью ответил по-английски, и только Айрин поняла его слова: «Я люблю тебя».

– Прощай! – сказала Аллия, и он повторил это на ее языке.

Рука Лорда Горна, худая и легкая, легла на плечо Айрин. Она изумленно воззрилась на него. Улыбаясь, он поцеловал ее в лоб.

– Иди и не оглядывайся, дочь моя, – сказал он.

Она застыла в полной растерянности.

Хью уже двинулся дальше к мосту. Она должна идти с ним. Она прошла мимо Аллии, молча стоявшей на темной дороге подобно статуе. Он назвал меня дочерью, стучало в ее сердце, он назвал меня дочерью. Она шла вперед. Они все стояли у нее за спиной на темной дороге и молчали. Она не оглянулась.

Дорога вела через мост и влево, к западу, а потом – вверх по склону горы. С одной стороны густой лес, с другой – высокая изгородь. На дороге было почти темно.

Хью чуть враскачку шел впереди и правее ее. В полутьме он казался ей просто огромной неопределенной движущейся массой.

Длинная изгородь кончилась, начался лес. Темные ветви сплетались над головой. С обеих сторон дороги лес стоял стеной, под ногами – корни, ветки, листья. Как в туннеле. Изредка между ветвями мелькал кусочек неба. Их окружал душный лесной запах гниющей листвы. Нечто огромное, бледное возникло вдруг впереди. У Айрин замерло сердце, но разум тут же подсказал: «Это же просто валун, успокойся, это камень, скатившийся с горы». Уже? Да, уже, ведь мы давно вышли из города, уже после моста прошли не меньше двух километров.

– Хью, – позвала она.

Только теперь, хотя она почти прошептала его имя, она услышала эту невероятную тишину. Ветер улегся. Все было недвижимо. Словно напала глухота – ни единого звука вокруг.

Хью остановился и обернулся к ней.

– Сюда, – прошептала она, указывая влево. Она не могла заставить себя говорить громче. – Вот эта тропа ведет к верхнему пастбищу.

Он кивнул и последовал за ней, когда она свернула на более узкую и крутую тропку, протоптанную в теле Горы многочисленными копытцами овец и ведущую вверх.

Сердце у нее продолжало бешено колотиться, в ушах стоял звон. Это просто из-за подъема, убеждала она себя, но дело было не в этом. То была тишина. Если бы хоть один звук раздался рядом, хоть что-то еще, кроме собственных шагов, дыхания и слабого «бум-бум-бум» в ушах. Впрочем, слышны были шаги Хью, шедшего сзади, но он тоже не слишком шумел – здесь любой шум казался лишним.

Я не испугаюсь, не испугаюсь. Просто иди, не теряя дороги. Просто сама не теряйся, не будь дурой.

Прошло не меньше двух лет с тех пор, как она в последний раз была на этой тропе. Тогда она приходила сюда вместе с пастухами, детьми, стадами овец. Теперь ей предстояло найти дорогу одной. Ее все время грызли сомнения, правильно ли она идет, но ошибки не было: посмотри на тропу, говорила она себе, это овечья тропа – вон высохший овечий помет, следы овечьих копыт, это и есть правильный путь. Я не испугаюсь.

Тропа уже начала зарастать кустарником, потому что ею давно не пользовались. Идти было не очень трудно, но требовалось внимание, к тому же подъем не прекращался. Внезапно, после очередного рывка, они вынырнули из лесной темноты. Воздух здесь казался почти светлым. Ясно были видны земля и небо. Айрин и Хью вышли на одном из концов Долгого Луга – огромного альпийского пастбища, разместившегося на горной террасе северного склона.

Она стояла под деревом на опушке леса в высокой траве, переводя дыхание после крутого подъема. Хью стоял рядом. Она видела, как поднимается и опадает его грудь. Он рассматривал далекие луга и склоны гор над ними.

– Это то самое место? – спросил он.

Он впервые заговорил с тех пор, как они перешли мост.

– Нет. По-моему, еще примерно столько же. Верхний Перевал вон там. – Она показала на серые скалы и утесы, нависавшие вдали над Долгим Лугом, справа от того места, где они стояли. – С овцами туда добирались дня за два, а привал всегда устраивали здесь.

– А я-то все гадаю, зачем они дали мне с собой столько еды.

– Георгий Победоносец, пожирающий бутерброды, – сказала Айрин и разразилась каким-то истерическим смехом, вырвавшимся помимо ее воли и так же быстро угасшим. Она посмотрела на Хью.

Тот сбросил рюкзак и кожаную куртку и теперь возился с ножнами, жалуясь:

– Этот чертов меч жутко мешает. – Он глянул на Айрин и встретился с ней взглядом. – Ерунда все это, выдумки, – сказал он и покраснел. – Спектакль.

– Я знаю.

Но голоса их утонули в тишине, и оба они неловко примолкли.

– Ты не чувствуешь… – он поколебался с неловкой деликатностью, – того страха?

– Пожалуй, нет. Я просто нервничаю, но не… Мне кажется, будто оно повернулось к нам спиной.

Наконец Хью поправил перевязь ножен так, чтобы стало удобно; он провел рукой по волосам и облегченно вздохнул: «Уф!»

– А ты никогда этого не чувствовал? – спросила она с любопытством.

– Пожалуй, нет.

– Это хорошо.

– Я испугался, когда в тот раз проскочил мимо порога. Прямо запаниковал. А все потому, что боялся заблудиться. Это ведь, наверно, не то, а?

Она помотала головой:

– Ничего общего. У меня скорее ощущение, что вот-вот налетишь на такое, чего видеть не хочется.

Он поморщился.

– Это ужасно, – сказала она. – А вот заблудиться здесь я никогда не боялась. Я всегда знаю, где проход. И где Город на Горе. И где Столица, наверно.

Он кивнул:

– Они все на одной оси. Но когда я прошел дальше за порог, а порога не было, я эту ось потерял. Все казалось одинаковым. Я даже того родника не узнал, когда через него переходил. Если бы я тогда не встретил тебя…

– Но ты же вышел на тропу – почти. Скорее всего, ты просто запаниковал и перестал соображать.

– Когда они сказали, что я должен пойти в горы, а значит, отклониться от оси, я чуть было снова в панику не ударился. Когда ты пообещала пойти со мной, это было… Ты же знаешь. Как путь к спасению.

Он пытался выразить свою благодарность, но она не знала, как эту благодарность принять.

– А насчет спектакля – это ты о чем?

– Не знаю.

Он стоял, глядя вдаль, на противоположный край Луга. Перед ним расстилалось огромное пространство, заросшее высокой травой без цветов, серебристо-зеленой в неизменном сумеречном свете, чуть-чуть колеблемой ветерком. Ни единой птички, ни клочка облака в небе.

– Наверно, – сказал он, – это я про меч.

– Думаешь, он тебе не понадобится?

– Понадобится? – Он посмотрел на нее с довольно-таки глупым видом.

– А для чего же он? Наверно, предполагалось, что ты с кем-то будешь сражаться?

– Не знаю.

– А что, если сражаться вообще бессмысленно? Если здесь, наверху, что-то есть – какое-то существо, нечистая сила или что-то там еще, почему они не сказали нам, что это? Может, с этим и сражаться невозможно?

– Но с чего бы им нас обманывать? – спросил он мрачно.

– Потому что они могут только так. Я не хочу сказать, что Лорд Горн плохой человек. Я не знаю, какой он. О том, что они делают, невозможно сказать «хорошо» или «плохо». По твоим же словам – они делают то, что им необходимо. Хозяин говорил о заключении сделки, об уплате выкупа. Он имел в виду… нет, не знаю, что он имел в виду. Я просто не понимаю этого, не понимаю, что мы должны попытаться сделать.

Он снова провел рукой по своим густым, чуть припотевшим волосам.

– Но ты не обязана была подниматься сюда, – сказал он мягко и неуверенно.

– Да нет, обязана! Не знаю. Я была должна. Пора было уходить.

– Но почему этим путем? Ты бы просто могла пойти домой.

– Домой! – фыркнула она.

Он некоторое время помолчал, не отвечая. Потом кивнул:

– Наверно, ты права. – И вскоре прибавил: – Ну, пойдем дальше. Мне все кажется, что скоро стемнеет.

7

Тропа терялась в высокой сочной спутанной траве. Девушка уверенно шла вперед, ведя его к серым утесам на другом берегу серого травяного моря. Здесь не было ни малейшей необходимости идти в затылок друг другу, как на узеньких лесных тропинках. Хью от нее не отставал, но шел на некотором расстоянии, потому что она недвусмысленно дала понять, что терпеть не может, когда к ней подходят слишком близко. Плотные гибкие стебли трав обвивали ноги, и он приспособился шагать, как по снегу, решительно поднимая и опуская ноги. Меч тяжело мотался на боку, но все же приятно было идти ровным шагом по ровной земле, а не карабкаться вверх или сползать вниз. И еще было приятно – наверно, это не так уж часто встречалось в лесной стране – видеть перед собой цель, видеть, как утесы, к которым они шли, постепенно поднимались все выше и выше.

После долгого молчания он сказал:

– А теперь мне все кажется, что утро.

Девушка кивнула:

– Я думаю, это потому, что здесь выше и светлее. Нет деревьев.

– И на восток пространство открыто, – прибавил он.

Они упорно шли. Молчали. На этом громадном лугу, заросшем травами, как бы само собой разумелось, что шуметь нельзя, – только шуршала трава под ногами да иногда легко вздыхал ветер. Умиротворенное восхищение охватило тело и душу Хью, в ушах будто звучала радостная песнь, совпадающая с ритмом ходьбы. Он делал то, ради чего пришел сюда, шел туда, куда должен был пойти. Он заработал право быть здесь и любить Аллию.

Это не важно, что она не знает языка, на котором он сказал тогда «Я люблю тебя». Не важно, встретятся они когда-нибудь еще или нет. Важна была только его любовь, на ее крыльях летел он вперед, не ведая горя и страха. Мог ли он бояться? Смерть – сестра любви, сестра, лицо которой скрыто под вуалью.

Они медленно, но неуклонно продвигались вперед, и утесы, как башни, вздымались над ними все круче и выше, и все явственней были видны складки, шрамы и залысины на их склонах, и дикие травы склонялись и трепетали в такт шагам, а глубины небес простирались над головой, словно водная гладь, и он снова ощутил, что был бы счастлив идти вот так, по этому высокогорному лугу, вечно. Теперь он совершенно не чувствовал усталости. Он, наверно, больше никогда ее не почувствует. Он без конца может вот так идти вперед, ко всему повернувшись спиной.

Девушка звала его по имени. Она произнесла его имя не один раз. Он не хотел останавливаться. Не из-за чего было останавливаться. Но голос ее звучал тонко, резко, как голос морской птицы, и он остановился и оглянулся.

Они уже какое-то время шли под самыми утесами, те нависали прямо над головой, а дорога вела на север и была покрыта короткой травой, растущей между скатившимися с горы валунами и обломками скал, полускрытыми кустарником. Девушка довольно-таки сильно отстала, она была еще за внешней складкой расселины у подножия утесов, и когда он вернулся к ней, то увидел, что там и начиналась тропа. Тропа выглядела мрачной и узкой.

– Это путь к Верхнему Перевалу, – сказала она.

Он посмотрел на тропу с неприязнью.

– Надо немного отдохнуть, прежде чем начнем подъем. Тут круто, – сказала она. И села на траву, сухую, короткую, желтоватую, будто кем-то вытоптанную. – Ты голоден?

– Не очень.

Ему не хотелось возиться с едой, но он мысленно прикинул, сколько они прошли, и получилось очень много, и шли они долго, и та темная дорога, на которой стояла Аллия, осталась далеко-далеко позади, где-то там, внизу. Он хотел идти вперед. Но девушка правильно сделала, что остановилась, – выглядела она усталой, лицо загнанное, измученное. Он бросил свою куртку, перевязь и меч на землю возле нее и отошел за ближайшее нагромождение валунов; вернулся, с удовольствием ощущая во всем теле тепло и животворные силы; он не устал, но теперь был рад немного передохнуть; девушка сидела на траве и ела; он взобрался на красноватый валун рядом; она передала ему ломоть вяленого мяса и несколько кусочков каких-то сушеных фруктов; все было очень вкусно.

Слышен был только один-единственный звук: шелест ветра в сухой траве между разбросанных камней – тоненькое холодное посвистывание где-то у самой земли.

Она завернула еду и уложила ее в свой тючок.

– Полегчало? – спросил он.

– Да, – сказала она и со вздохом повернула круглое бледное лицо к темной тропе.

– Слушай, – сказал он. Ему хотелось назвать ее по имени. – Тебе необязательно идти дальше.

Она пожала плечами. Встала, затягивая свой тючок из куска какой-то красной шерстяной ткани.

– Туда, куда мне надо добраться, ведет именно эта тропа?

Она кивнула.

– Ладно. Ничего страшного.

Она стояла, тупо глядя на него, потом посмотрела внимательнее и улыбнулась.

– Ты заблудишься, – сказала она. – Ты вечно сбиваешься с пути. Тебе нужен лоцман.

– Я не могу сбиться с тропы в полметра шириной…

– Но сбился же, когда мы шли сюда; взял и сошел с Южной дороги. – Улыбка ее стала шире и превратилась в смех, правда очень короткий. – Как только мне становится страшно, ты сразу сбиваешься с пути. Похоже, так оно и будет.

– А тебе сейчас страшно?

– Немножко, – сказала она. – Опять то же самое начинается.

Но смех еще не совсем ушел из ее голоса.

– Тогда тебе не следует идти дальше. Это необязательно. Я же должен, в конце концов, за что-то отвечать. Ведь ты и пошла-то только ради меня.

Но она уже двинулась по тропе вверх. Он сразу же последовал за ней, на ходу вскидывая за плечи свой рюкзак. Они вошли в расселину – грубый вертикальный шрам в теле горы. Высокие сухие стены из красного и черно-коричневого камня почти смыкались над ними. Тропа была каменистой и круто взбиралась вверх.

– Ты за меня не отвечаешь, – бросила она через плечо.

– Тогда и ты не отвечаешь за то, чтобы я не заблудился.

– Но нам нужно попасть туда, – сказала она.

Они продолжали упорно карабкаться вверх. Тропа круто извивалась, скалы почти смыкались друг с другом. Хью взглянул на руку девушки, которой та оперлась о каменный валун. Рука была маленькая, тонкая и смуглая, лунки ногтей очень белые.

– Слушай, – сказал он, – я хочу… Я никогда не мог понять, как тебя… как твое имя.

Она оглянулась, посмотрела на него.

– Ирена, – сказала она ясным голосом и повторила имя по буквам.

Он тоже повторил, и по лицу ее скользнула широкая, добрая, потаенная улыбка, и она посмотрела на него сверху вниз, едва удерживая равновесие среди обломков скал и жестких комьев земли. Потом снова пошла вперед легкой походкой.

Здесь меч обернулся вечным мучением, тяжелые кожаные ножны мешали идти, лупили по бедру, а рукоять, как костыль, врезалась под мышку. В конце концов удалось привесить меч под нужным углом, но, провозившись с этим, он сильно отстал. А когда двинулся дальше, вдруг услышал звук бегущей воды. Он обогнул очередной выступ и увидел маленький ручеек, прозрачной струей падавший вниз, в небольшой водоем с зелеными водорослями и колючей травой по берегам. Ирена стояла у воды на коленях, поджидая его; лицо и руки у нее были мокрые. Он тоже опустился на колени и напился – руки при этом провалились в болотную прибрежную зелень. В воде чувствовался привкус железа и меди – она была похожа на кровь, только очень холодную.

Тропа по-прежнему узкой извилистой лентой ползла круто вверх. В окаменевшей пыли под ногами были видны, как в засохшем иле, следы копыт – последнего стада овец, когда-то спускавшегося здесь вниз, в долину. Полоска неба над головой была очень далекой. На тропу попадало совсем мало света, разве что в расселинах, где она становилась чуть шире. Когда же стены вокруг начинали опять сдвигаться, Хью казалось, что тропа ведет внутрь, внутрь этой горы. Его туристские ботинки скользили на камнях; идти было трудно. Он завидовал девушке, которая легко, словно тень, поднималась впереди него по извилистому пути.

Она остановилась у длинной прямой трещины в стене. Он догнал ее и спросил шепотом, опасаясь нарушить глубокую тишину:

– Ну как ты?

– Просто запыхалась. – Как и он, она тяжело дышала.

– И долго нам еще вот так?

Скалы, нависавшие над тропой, были очень странной формы – похожие на картошку, словно когда-то давно их обкатали морские волны. Они напоминали незаконченные скульптуры зверей, болезненные опухоли, гигантские внутренности.

– Не знаю. С овцами нужно было идти целый день.

Глаза ее в этих сумерках под сенью скал выглядели темными и испуганными.

– Иди помедленней, – сказал он. – Некуда спешить.

– Я хочу выбраться отсюда.

Извиваясь, пробивая нору в теле горы, тропа безжалостно шла вверх. Они еще дважды останавливались, чтобы перевести дыхание. Последний отрезок был таким крутым, что они практически ползли на четвереньках, опираясь на руки. Когда же внезапно тропа выровнялась и стены вокруг исчезли, Хью так и остался стоять на четвереньках. Он выпрямился было, но, ощутив головокружение, снова рухнул на колени. Горная тропа выходила на край очередного альпийского луга – ровного зеленого поля. В тысяче, если не в двух тысячах футов ниже виднелся тот огромный луг, с которого они поднимались, – прикрытый горным туманом, зеленый, как болото. Хью не представлял себе, как точно определить высоту и расстояние, но они явно поднялись очень высоко, потому что склон огромной горы доминировал теперь надо всем вокруг – над тем лугом и над этим – и воспринимался как нечто основное в этой части земли, такое же абсолютное, как горизонт, который отступил теперь так далеко и высоко, что практически растворялся в сумеречном воздухе. Над горой к северу и востоку неколебимым куполом поднималось спокойное небо.

Ирена сидела на самом краю обрыва, пожалуй слишком близко к пропасти. Она смотрела на север, куда-то за пределы лежащих внизу земель. Хью посмотрел на восток: сначала скользя глазами по склону и думая, можно ли отсюда увидеть огни Города На Горе, а когда глянул вниз, у него снова закружилась голова. Он стал смотреть вдаль: над безбрежным воздушным океаном на востоке поднимались горы. За их неясными очертаниями, словно нарисованными серым карандашом на серой бумаге, вроде бы виднелось что-то цветное, какие-то яркие вспышки. Или нет? Он долго вглядывался, но так и не смог с уверенностью сказать, что ему это не почудилось. Когда же он посмотрел туда, куда и Ирена, на север, то не увидел ни огней городков, ни даже слабого свечения – знака того, что где-то там Столица. Все было одинаково серо-голубым, неясным, безмолвным, бескрайним.

Наконец она встала на ноги и осторожно отошла от края обрыва.

– Это и есть Верхний Перевал, – сказала она почти шепотом. – Ноги у меня после этого чертова подъема как ватные.

У него снова закружилась голова, когда он увидел, как она стоит на самом краю этой бездны. Он поднялся и посмотрел в сторону луга. За морем травы – на этой высоте короткой и сочной, напоминающей садовый газон, – на том краю луга, где отвесно поднималась вверх стена горного склона, одиноко лежала какая-то каменная глыба, словно остров в море зелени. Он пошел туда. Оказалось, что это нагромождение довольно крупных, поросших лишайником серых валунов, скатившихся с Горы, расколовшихся и каких-то нестрашных, не таких огромных и тяжелых, как всё в этих горах. Было даже приятно почувствовать спиной обыкновенный небольшой валун. Они оба уселись, прислонившись к самому крупному камню высотой футов пятнадцать-двадцать.

– Долгая была дорожка, – сказал он.

Она только кивнула. Он достал из рюкзака еду, и они молча перекусили. Потом она снова откинула голову назад, прислонилась к скале и закрыла глаза. Ее маленький, четкий, как на бронзовой монетке, профиль вырисовывался на фоне неба.

– Ирена!

– Что?

– Если хочешь поспать, я могу подежурить.

– Хорошо, – только и сказала она и тут же свернулась клубком у скалы, подложив свой сверток из красной шерсти под голову вместо подушки.

Он съел еще один сухой хлебец – жесткий, крупитчатый, приятный на вкус – и кусочек сыра из козьего молока, который ему, вообще-то, не нравился, но сейчас он был достаточно голоден, чтобы съесть что угодно; немного поколебавшись, он съел еще один хлебец, с ломтиком копченой баранины, а потом убрал остальную еду в рюкзак. Он бы съел и еще, но решил, что пока достаточно. Теперь уже было гораздо лучше. Долгий, длинный путь отделял их от того момента, когда они покинули Город На Горе, и он устал, но измученным себя не чувствовал. Вот только если так и сидеть, удобно прислонившись к скале, то непременно заснешь. А ему следует, как говорится, стоять на часах. Он поднялся и стал лениво патрулировать территорию – ходить взад-вперед по каменистому острову.

В ясных сумерках, в прозрачном высокогорном воздухе, насквозь пропитанном странным светом, не имеющим источника, цвет травы поражал своей насыщенностью: темно-зеленый, чистый, как изумруд. Лес, точно створки раковины, смыкался над лугом с обеих сторон – далекий на севере, близкий на юге – и выглядел колючим и темным. Над ближними утесами, как над второй ступенью этой гигантской горной лестницы, свисали космы такого же колючего, темного леса, карабкавшегося все выше и дальше, а в самой вышине – голые склоны, неприступные вершины. В этом мире воздуха, камня и леса не было иных цветов, кроме темно-зеленого – цвета драгоценного камня. В траве альпийского луга ни единого цветка. Ни один цветок не раскроется, пока на небе не появится хоть одна звезда. Хью это было совершенно ясно. Потом он решил, что мозги у него слегка затуманились, и, чтобы проснуться, сменил маршрут патрулирования – пошел вокруг нагромождения камней, стараясь не оставлять спящую девушку вне поля зрения.

У северной стороны, ближе к скалам, в траве было какое-то странное лысое место. Он уже второй раз подошел к этой проплешине, двигаясь по дуге, и теперь решил рассмотреть это место и понять, почему вылезла трава. Но оказалось, что это вовсе не проплешина, а плоский камень, похожий по форме на щит, поверхность гигантского корня горы, выступившего из-под земли, как жила из-под кожи. Чуть возвышающаяся над землей поверхность скалы была в нескольких местах расколота; он подошел поближе и пригляделся. В камень были вделаны четыре железных кольца – как бы по углам четырехугольника длиной несколько футов. Сам камень и лишайники возле колец были покрыты пятнами странной ржавчины. Он встал на плоскую скалу и подергал за одно из колец, но оно держалось прочно. Оно было обвязано ремнем сыромятной кожи, но кожа расползлась и так проросла ржавчиной, что узел казался чем-то вроде болезненной опухоли. Кольца выглядели страшно – толстенные, ржавые, намертво приделанные к глыбе, лежащей между скалой и пропастью, да и само место было на редкость мрачное. Девушка все еще спала там, под боком у валуна, на совершенно открытом лугу, беззащитная. Это было недопустимо. Ему ни в коем случае нельзя было уходить от нее. Что-то в этом месте было не так. Он уже повернулся было спиной к плоской скале, но тут в лесу раздался крик.

То ли крик, то ли еще какой-то далекий, шипящий, рыдающий звук, вряд ли громче стука его собственного сердца, которое вдруг тяжело забилось.

Он побежал. Чувство оси, проходившей по воздуху где-то за краем пропасти, всплыло в памяти. Девушка спала; он потряс ее, говоря:

– Проснись, проснись.

– В чем дело? – пробормотала она, смущенно зевая, но вдруг глаза ее расширились от ужаса: она услышала тот голос, уже звучавший значительно громче, значительно ближе, завывающий и рыдающий в лесу, на северной стороне луга.

– Скорей, – сказал он, ставя ее на ноги.

Она схватила свой тючок и поспешила за ним, молча и задыхаясь от страха. Он не выпускал ее руки из своей, потому что вначале она едва была способна двигаться, словно ослабев то ли ото сна, то ли от страха. Некоторое время он просто волок ее за собой, потом внезапно, странно дернувшись, она высвободилась, вырвала руку и побежала. Они бежали к лесу, к его ближайшему краю, убегали от этого голоса. Ни один из них не обдумывал своих действий. Они просто бежали. Голос позади стал еще громче – рыдающий вой, болезненно и страшно отдающийся в ушах. Они добежали до леса, который хотя и укрыл их, но предложил целый лабиринт из бесчисленных темных тропинок, где они, конечно, заблудились бы. «Стой!» – попытался Хью крикнуть девушке, но легкие были словно обожжены воздухом, и крика не получилось, и она не смогла услышать, потому что весь мир вокруг был заполнен одним этим чудовищным, опустошающим душу воем. Она споткнулась, отшатнулась от древесного ствола и налетела на Хью, как слепая цепляясь за него руками; рот ее был открыт и имел какую-то странную четырехугольную форму. Она столкнула его с тропы, по которой они бежали. Вместе с ней он поехал вниз по склону между деревьями и кустами, по листьям, по веткам, царапавшим лицо и коловшим глаза. Спуск становился круче, не за что было уцепиться, и они съезжали так футов по крайней мере полсотни, пока их не задержал ствол упавшего дерева, полусгнивший и огромный, за которым, совсем лишившись способности дышать, полупарализованные от страха, они и спрятались. Голос вышибал из мозгов последние мысли, он стал еще громче – ужасный, опустошающий, громадный, разрушительный. Хью посмотрел вверх и увидел существо, от которого исходил этот вопль, оно стояло над ними на тропе, кусты тряслись и ломались от его движений; оно прошло мимо и было белым, покрытым морщинами, примерно вдвое крупнее человека, свое массивное тело несло с трудом, но двигалось в то же время очень быстро; круглый рот существа был открыт, и в его вопле слышались шипение, и голодный вой, и неутолимая боль; и существо это было слепым.

Потом оно ушло. Ушло и унесло с собой свой леденящий душу крик.

Хью лежал, упершись плечами в ствол дерева, тщетно пытаясь вздохнуть, набрать в легкие воздуха. Мир вокруг стал каким-то белесым, расплывчатым. Когда же мир снова начал обретать прежние очертания, когда уменьшилась боль в груди, Хью ощутил что-то теплое и тяжелое, прижавшееся к нему, к его левому боку и плечу.

– Ирена, – сказал он беззвучно, назвав этим именем то теплое, что прижалось к нему, самого себя возвращая к реальности этим именем, ощущением ее присутствия; девушка возле него скрючилась, свернулась вдвое, спрятав лицо. – Все в порядке, – сказал он.

– Оно ушло, – сказала она. – Ушло.

– Ушло?

– Оно пошло дальше.

– Не плачь.

Она уже сидела, но ее тепло все еще было с ним, и он, тоже в слезах, потерся лицом о ее плечо.

– Все хорошо, Хью. Теперь все хорошо.

Прошло некоторое время, прежде чем его дыхание снова выровнялось. Он поднял голову и сел. Ирена немного отодвинулась от него и попыталась выбрать из густых волос листья и мусор, потом вытерла свое заплаканное лицо.

– Ну а теперь что? – спросила она жалким охрипшим голосом.

– Не знаю. У тебя все в порядке?

Ни один из них особенно не пострадал, скатившись кубарем по склону горы, хотя царапины, оставленные ветками на лице Ирены, напоминали сделанные красным карандашом метки. Но Хью чувствовал себя совершенно разбитым, измученным, таким же смертельно измученным, как по пути от порога, да и Ирена, похоже, чувствовала себя не лучше, сидела с полузакрытыми глазами, низко склонив голову.

– Теперь я ни шагу дальше сделать не смогу, – сказала она.

– Я тоже. Но мы должны куда-нибудь спрятаться. – Даже говорить у него не было сил.

Они на четвереньках проползли еще несколько метров по склону вниз. Склон становился все круче. В одном месте заросли рододендронов, зарывшись корнями в землю, образовали нечто вроде ниши или пещеры. Под старыми кустами лежал толстый слой палой листвы с несильным, но терпким запахом. Ирена скользнула в эту нишу и, скорчившись, стала развязывать свой шерстяной тючок, который все время прижимала к себе левой рукой. Хью прополз чуть дальше, до тех пор пока не смог вытянуться во весь рост. Он хотел было расстегнуть ремень и снять ножны, но слишком устал и не смог приподняться. Только уронил голову на руку.

* * *

Она сидела под внешними ветвями зарослей рододендрона, вытянув скрещенные ноги. Заслышав его шаги, оглянулась. Он опустился на землю с ней рядом и передернул плечами, стряхивая оцепенение. Он спал так крепко, что тело все еще хранило сонную расслабленность и трудно было сжать пальцы в кулак. Царапины на лице Ирены теперь казались черными, словно прорисованными чернилами, но само лицо больше не напоминало череп, оскаленный в ужасной ухмылке, и было круглым, нежным и печальным.

– Ну ты как? В порядке?

Она кивнула.

– По-моему, там внизу есть ручей, – сказала она, чуть помедлив.

Он тоже очень хотел пить. О той сухой еде, что была у них с собой, и думать не хотелось. Прежде необходимо было напиться. Но ни тот ни другой не двинулся с места, не встал, чтобы отправиться на поиски воды. Эти заросли, это гнездо в зарослях рододендрона, старых и темных, казалось им убежищем, хорошо защищенным и безопасным. Здесь они укрылись от страха. И уйти отсюда было трудно.

– Я не знаю, что делать, – сказал Хью.

Оба говорили тихо, не шепотом, но еле слышно. Лес на склоне горы был тих, но не замер – в ветвях шуршал слабый ветерок.

– Я понимаю, – сказала она, подтверждая, что и сама не знает, как быть.

Помолчав, он сказал:

– Хочешь вернуться назад?

– Назад?

– В Город.

– Нет.

– И я нет. Но я не могу… Что еще здесь можно сделать?

Она ничего не ответила.

– Я же должен отнести им обратно этот клятый меч. И сказать им.

– Сказать им что?

– Сказать, что я не могу это сделать. – Он потер лицо руками, чувствуя густую колючую щетину на подбородке и верхней губе. – Что когда я это увидел, то упал и заплакал, – сказал он.

– Да ладно, – сказала она, заикаясь от ярости. – Что ты мог сделать? Никто ничего тут не может. Чего они, собственно, ожидали?

– Мужества.

– Но это же глупо! Ведь ты видел это!

– Да.

И он посмотрел на нее. Хотел спросить, что видела она, потому что не мог ни забыть увиденного, ни поверить собственным глазам. Но не мог заставить себя прямо заговорить об этом.

– Было бы глупо пытаться встретиться с этим лицом к лицу, – сказала она. – Никакое это не мужество, просто глупость. – Она говорила тоненьким голосом. – Мне даже думать об этом тошно.

Помолчав, с трудом выталкивая из горла слова, он сказал:

– А у него… глаза у него были?

– Глаза? – удивилась она. – Я не видела.

– Если оно слепое… оно вело себя как слепое. Оно бежало как слепое.

– Возможно.

– Тогда еще можно попытаться… Если оно слепое.

– Попытаться! – насмешливо сказала она.

– Если бы не этот его проклятый крик!.. – с отчаянием сказал он.

– В этом-то и весь страх, – сказала она. – Я хочу сказать, что именно поэтому страх и чувствуешь – когда этот голос слышишь. Я один раз слышала его раньше, когда спала. Кажется, будто у тебя вот-вот мозги лопнут, кажется… Я не могу, Хью. Я ничем не могу тебе помочь. Если оно еще раз придет, я снова просто убегу. А может, и убежать-то не смогу.

«Может, и убежать-то не смогу». Эти слова засели в нем как заноза. Он вспоминал плоский камень в траве. Железные кольца, вделанные в него. Узлы сыромятных ремней, продетых в эти кольца. У Хью перехватило дыхание, пересохший рот заполнился холодной слюной.

– Что они велели сделать? – сказал он. – Они много чего сказали, чего ты не перевела. Они дали мне меч, они послали нас в горы, сюда, на этот луг…

– Лорд Горн ничего не говорил. Сарк велел дойти до плоского камня. Я полагаю, он имел в виду те скалы, у которых мы сидели.

– Нет, – сказал Хью, но объяснять ничего не стал.

– Мне кажется, они просто знали, что если мы доберемся сюда, то… тогда оно придет само… – Она помолчала, а потом очень тихо сказала: – Приманка.

Он не ответил.

– Я их любила, – сказала она. – Очень долго. Я думала…

– Они сделали то, что должны были сделать. А мы – мы не случайно пришли сюда.

– Мы пришли сюда в поисках спасения.

– Да, но мы пришли сюда. Мы сюда попали.

Теперь не ответила она.

Помолчав, он сказал:

– У меня такое чувство, будто мне следует быть здесь. Даже сейчас. Но ты-то уже сделала, что обещала. А теперь тебе надо уходить, возвращаться вниз, к проходу.

– Одной?

– Я бы все равно не смог тебя защитить, даже если бы пошел с тобой.

– Да не о том речь!

– Но здесь тебе оставаться просто опасно. Ты уже привела меня куда нужно. Если бы я был один, то смог бы… смог бы действовать более свободно.

– Я уже сказала, что ты за меня не отвечаешь.

– Не могу не отвечать. Двое людей, если они вместе, всегда хоть немного да отвечают друг за друга.

Она сидела молча, обхватив колени руками. А когда снова заговорила, в голосе ее уже не слышалось прежней настойчивости:

– Хью, а что именно ты сможешь сделать лучше в одиночку? Погибнуть?

– Не знаю, – сказал он.

Тогда она сказала:

– Нам бы надо чего-нибудь поесть. – И полезла под кусты рододендронов за своим тючком. Разложила пакеты с едой и сидела, глядя на них.

– Мой рюкзак остался там, у тех скал, – сказал он.

– Я не хочу туда возвращаться!

– Нет. И так достаточно.

– Что ж, этого нам вполне хватит дня на два. Если растянуть.

– Хватит.

Это не имело значения. Ничто не имело значения. Он был побежден. Он убежал, спрятался, он спасен и в безопасности и всегда будет в безопасности, но не на свободе.

– Пойдем, – сказал он. – Я не хочу есть.

– Куда пойдем?

– Вниз, к проходу. И выберемся отсюда.

Он встал на ноги. Она посмотрела на него снизу вверх. Лицо у нее было несчастное, нерешительное. Он снова укрепил перевязь, надел кожаную куртку. Мышцы болели, он чувствовал себя нездоровым и неуклюжим.

– Пошли, – повторил он.

Она скатала свой красный плащ, туго стянула его ремнем, не упаковав только маленький кусочек вяленой баранины, который зажала в зубах. Он двинулся вперед, вверх по крутому, густо заросшему лесом склону, по которому они тогда скатились, и наконец вышел на тропу, ведущую от Верхнего Перевала в лес. На тропе он свернул влево.

Громко шурша опавшими листьями и ломая сухие ветки ногами, Ирена догнала его и спросила:

– Куда ты идешь?

– К проходу. – Он уверенно показал налево. – Он там.

– Да, но эта тропа…

Он понял, что она имеет в виду, о чем не хочет говорить вслух: это была тропа, протоптанная белой тварью с ужасным голосом.

– Она ведет туда, куда надо. А когда свернет не туда, мы просто пойдем сами в нужном направлении до тех пор, пока не пересечем ту дорогу, что совпадает с осью, – Южную.

Она не спорила. И беспокоиться перестала, хотя все еще выглядела испуганной: не имело значения, как они пойдут и куда. Он двинулся вперед, она последовала за ним.

Тропа была довольно узкой, но отчетливой, и ее не пересекали другие тропки, которые могли бы сбить с толку. Оленьих следов видно не было. Тропа полого спускалась к югу, то и дело огибая выпуклости и провалы, похожие на мелкие мышцы в теле горы. Деревья здесь росли тесно, тонкоствольные, высокие. Часто попадались нагромождения скал, выходы светлой гранитной породы, а изредка над тропой вздымался голым каменным лбом склон горы – чистый камень, лишенный всякой растительности. В тех местах, где земля под деревьями была помягче, опавшую еловую хвою кто-то отгреб в сторону и собрал в кучи. Заметив это, Хью вспомнил о неуклюжих, толстых, бледных, морщинистых ногах или лапах, с трудом несших тяжелое туловище. Оно передвигалось на задних лапах, как человек. Но было гораздо крупнее человека и бежало тяжело, но очень быстро. С трудом несло собственный вес и кричало, будто от боли. Хью был не в силах отогнать от себя этот образ, лишь однажды перед ним возникший. Он подумал, что возле тропы в воздухе разлит какой-то запах, смутно знакомый, нет, очень знакомый, знакомый очень хорошо, и все же назвать его он не мог. Есть такие цветы, летом они бывают на каком-то кустарнике и пахнут так же противно – отчасти похоже на запах спермы. Он все шел и шел вперед и больше ни о чем не мог думать, кроме увиденной на мгновение белой твари, пробежавшей тогда над ними по этой самой тропе.

Путь пересек маленький ручеек, родившийся от более крупных высоко в горах. Хью остановился, чтобы напиться: его постоянно мучила жажда. Девушка тоже подошла и склонилась к воде рядом с ним. Он давно уже забыл, что она здесь, позади него, идет за ним следом. Блеск воды в ручье и лицо девушки заслонили воспоминание о белой твари. Напившись, Ирена вымыла лицо, смыв с него грязь, пот и кровь, плеская водой, вымыла руки до плеч и шею. Он последовал ее примеру, и прикосновение воды немного его ободрило, хотя мысли по-прежнему ворочались еле-еле и все вокруг казалось равнодушным и непонятным, все как-то утратило смысл.

Она что-то говорила.

– Не знаю, – ответил он наобум.

На мгновение он увидел ее глаза, темные и блестящие, в однообразном сумеречном свете лесной чащи.

– Если мы все еще находимся на восточной стороне горы, то юг там, – сказала она, показывая пальцем. Он кивнул. – И проход тоже там. Но эта тропа все время петляет. У меня уже голова кругом. Если мы хотим где-то сойти с тропы, то лучше сейчас, пока я еще не совсем утратила ощущение… пока я представляю себе, где проход.

Она снова посмотрела на него.

– Лучше остаться на тропе, – сказал он.

– Ты уверен в этом? – спросила она с облегчением.

Он кивнул и встал. Перейдя через ручеек, они двинулись дальше. Под близко стоящими темными деревьями сгущалась мгла. Не существовало ни расстояний, ни выбора, ни понятия о времени. Они шли вперед. Теперь тропа спускалась вниз весьма ощутимо. Она все больше уводила их вправо, к западу, огибая огромное тело горы. «Чем дальше на запад, тем будет становиться темнее», – подумал Хью.

Ирена потянула его за руку; она хотела, чтобы он остановился. Он остановился. Она хотела, чтобы он сел и поел. Он сел. Есть ему не хотелось и не хотелось задерживаться здесь надолго, но немножко отдохнуть оказалось приятно. Потом он встал, и они снова двинулись в путь. Отвесно падавшие вниз ручьи то тут, то там пересекали теперь тропу, журча в темных складках расщелин, и возле каждого из них Хью опускался на колени и пил, потому что жажда продолжала мучить его, а кроме того, вода эта – пусть хоть на минуту! – подбадривала. Тогда он смотрел вверх и видел между темными переплетенными ветвями небо, а рядом с собой – тихое, нежное и одновременно суровое лицо девушки, опустившейся на колени у кромки воды; тогда он слышал вздохи ветра над головой и еще где-то внизу, на склоне горы. Он четко осознавал эти вещи и ощущал руками мелкие колючие растения на берегу очередного ручья. А потом вставал и продолжал идти вперед.

Наконец они добрались до места, где было не так темно и росли деревья со светлыми стволами и круглыми листьями. Здесь тропа разветвлялась. Одна дорожка вела влево и вниз, вторая – прямо.

– Вот эта, возможно, спускается к Южной дороге, – сказала Ирена, и он понял: «вот эта» значит «неправильная».

– Нам следует остаться на тропе.

– Она все не кончается. Похоже, что теперь уже мы идем точно на запад. Наверно, тропа просто огибает гору кругом и возвращается к Верхнему Перевалу. Так можно идти до бесконечности…

– Ничего страшного, – сказал он.

– Я устала, Хью.

Минуты или часы прошли с тех пор, как они останавливались? Он хотел идти дальше, но все же сел и стал ждать там, на развилке под бледноствольными деревьями, пока она поест. Потом снова пошли. Добравшись до ручья, напились и двинулись дальше.

Теперь тропа вела вверх. Здесь были только такие направления: вправо – влево, вверх – вниз. Ощущение оси было давным-давно потеряно, оно теперь и не имело значения. Прохода не было. Тропа пошла вверх очень круто, извиваясь по ущелью, рассекшему тело горы, все время вверх и вверх.

– Хью!

Ненавистное ему имя прозвучало откуда-то издалека в полной тишине. Ветер улегся. Нигде ни звука. Тихо ты, подумал он с тупой тревогой, нельзя сейчас шуметь. Нехотя он перестал шагать и обернулся. Сперва он вообще не мог разглядеть девушку. Она осталась далеко позади, гораздо ниже, еле видная в неясном свете среди тесно стоящих деревьев; ее лицо казалось бледным пятном. Если бы он еще немного прошел вперед, они наверняка потеряли бы друг друга из виду. Может, и к лучшему. Но он стоял и ждал. Она догоняла очень медленно, подъем давался ей с трудом, она его «преодолевала», как говорят в книжках. Тяжко было идти по этой дороге. Она явно устала. Он же усталости не чувствовал, разве что когда, как сейчас, приходилось останавливаться и стоять. Если бы он мог, не задерживаясь, идти и идти дальше, то шел бы без конца.

– Нельзя же без конца идти и идти вперед, – задыхаясь, прошептала она сердито, когда добралась до того места, где он поджидал ее.

Ему стоило немалых усилий проговорить:

– Теперь уже недалеко.

– Что недалеко?

Помолчи, хотелось ему сказать. Он даже прошептал: «Помолчи». И повернулся, чтобы идти дальше.

– Хью, подожди!

Ужас плеснулся в этом ее почти беззвучном крике. Он снова посмотрел на нее, но не знал, чем ее успокоить.

– Ну хорошо, – сказал он. – Ты немного подожди здесь.

– Нет, – сказала она, пристально глядя на него. – Нет, я не останусь, если ты уйдешь.

Она рванулась вперед и прошла мимо него по узенькой тропинке какой-то дергающейся, неестественной походкой. Он последовал за ней. Тропа повернула, пошла вверх, снова повернула под темными елями, под нависшими скалами. За последним поворотом перед ними неожиданно открылись безбрежные дали, громады подернутых дымкой лесов, спускающихся по склонам вниз, – вся вечерняя страна лежала внизу, у их ног, и небо над ней темнело вдали, на западе. Они не стали задерживаться, а вновь вошли под сень деревьев, в мир листьев и ветвей, в мир горы, под нависающие скалы. Справа прямо над головой громоздились дикие утесы. Деревья между скалами росли редкие и тщедушные. Под ногами – сплошной камень, тропа шла почти ровно.

Тяжелая, нервная поступь Ирены стала совсем неуверенной. Девушка остановилась. Сделала несколько шагов и снова остановилась. Когда он подошел и встал рядом, она прошептала:

– Там.

Перед ними стеной стоял утес, который тропа огибала и, сужаясь, уходила вдаль. Хью сделал еще несколько шагов и за углом утеса увидел другую его сторону – вогнутую, осыпавшуюся, занавешенную кустарником, наполовину лишенным листьев. Там был вход в пещеру. Да, это было, конечно, здесь, это было то самое место. Он просто стоял и смотрел – без страха, без каких-либо иных эмоций. Наконец он дошел. Снова дошел до цели. Он шел сюда всю жизнь, никогда не забывая и не оставляя задуманного.

Оставалось лишь сделать несколько шагов по ровной каменистой площадке перед пещерой и войти внутрь. В пещере было темно. Нет, это были не сумерки: тьма. Изначальная, вечная тьма.

Он двинулся вперед.

Она обогнала его, эта девушка, протолкнулась мимо него на узенькой тропинке, бросилась через каменистую площадку к пещере, ко входу в нее – но не вошла. Резко остановилась, подобрала камень и швырнула его прямо в темную пасть пещеры, крича тонким, пронзительным голосом, похожим на птичий:

– Ну давай выходи! Выходи же!

– Назад! – крикнул Хью, настигнув ее в три прыжка.

Придерживая ножны левой рукой, он правой выдернул меч – помощи ждать было неоткуда. Из пещеры дохнуло холодом, из ледяного мрака вылетел голос разбуженного чудовища, его жуткий вой. И появилось ужасное лицо – нет, не лицо, а нечто безглазое, в трещинах морщин, нечто отталкивающе-белое и слепое высунулось оттуда и начало вздыматься над ним. Держа рукоять меча обеими руками, Хью ткнул острием вверх, в белый морщинистый живот, и что было силы резко потянул лезвие вниз. Свистящий рыдающий крик перерос в непереносимый вопль. Исторгая фонтан бледной крови и вывернутые кишки, чудовище с ревом поднялось во весь рост, вырвало меч у Хью из рук и рухнуло прямо на юношу, подминая его под себя, когда он попытался – увы, поздно – отскочить в сторону.

8

Оно все еще шевелилось. Подергивание рук, маленьких, похожих на передние лапки ящерицы и одновременно на руки человека – плечо, ладонь, пальцы, – было ритмичным, но чисто рефлекторным, ненаправленным. Человеческие руки, женские… И еще женскими были груди, расположенные, как сосцы свиноматки, от подмышек и вниз по бокам вдоль всего живота до того места, где в такт предсмертным судорогам то появлялась, то исчезала зияющая рана, из которой торчала рукоять меча. Ирена на четвереньках отползла в сторонку и низко пригнулась – ее вырвало на пыльные скалы, вывернуло наизнанку. Когда она наконец почувствовала, что в состоянии приподняться, то поползла прочь, подальше, прочь от умирающей твари с распоротым брюхом. Но под дергающейся тушей лежал Хью, и разве могла она бросить его там? Впрочем, он, наверно, тоже был мертв или умирал, а ей было так страшно, что она ничего не могла поделать, ничем не могла ему помочь. Она даже на ноги встать не могла. Только, не переставая, дрожала и постанывала, поскуливала, как щенок. Когда ей все же удалось подползти так близко, что подрагивающие ручки оказались над ней и стали отчетливо видны скользкие потроха в распоротом брюхе и Хью, лежащий на спине, придавленный огромной морщинистой ногой и тушей чудовища, то не осталось даже сил ухватиться за него, не то что его высвободить. Надо было как-то сдвинуть мерзкое чудовище, как-то спихнуть его с тела Хью. Но стоило ей коснуться руками белого морщинистого бока, как она издала пронзительный вопль.

Бок был ледяной, это был холод смерти. Чудовище лежало бессильно и неподвижно, лишь непроизвольно содрогалось, дрожь пробегала по всему его телу. Она попробовала толкнуть тушу, опустив голову, закрыв глаза, обливаясь слезами. Туша немного сдвинулась, потом повернулась, потом перекатилась на спину, высвобождая тело Хью, лежавшее в мерзком месиве из слизи и крови. Тонкие белые передние конечности твари теперь были воздеты к небу. Склонившись над Хью, Ирена краем глаза видела, как их подергивание становится все слабее и судорожнее. Хью лежал на спине, обе ноги неуклюже закинуты на сторону, лицо покрыто кровью, как маской. Она попыталась руками стереть кровь с его лица, чтобы очистить хотя бы рот и нос, потому что дышал он с трудом, часто хватая воздух ртом, и продолжал лежать совершенно неподвижно; лицо его на ощупь было холодным. Эта тварь слишком долго лежала на нем, заморозила, остановила его живую кровь. Сокрушила его. Если бы только ей удалось вытащить его из этого месива, подальше от белой подергивающейся туши, – ах, если бы можно было туда не глядеть! – и оттащить его куда-нибудь подальше, вымыть, развести костер и согреть, согреть его и самой согреться. Но она не в силах была его сдвинуть. Если он повредил позвоночник, такой попыткой его можно просто убить. Она не решалась даже ноги ему поправить – вдруг переломаны?

– Что же мне делать? – простонала она и почувствовала, что язык распух, пересох и еле ворочается во рту.

Жажда давно уже томила ее – в течение всего долгого пути к этой пещере, в течение многих часов, пока Хью шел и шел вперед своей безжалостной размеренной поступью, не останавливаясь, словно рвался к цели, словно его тянуло магнитом; ей оставалось лишь следовать за ним, потому что она прекрасно понимала – в одиночку ни один из них никогда не выберется из этой страны. А путь был все круче и круче, и совсем перестали попадаться ручьи, а потом они дошли до пещеры. Но теперь рот у нее как сухая штукатурка. Должна же где-нибудь здесь быть вода! Она откинулась назад и села на пятки, глядя невидящими глазами на каменистую площадку перед входом в пещеру – перед этой темной пастью, – на голые склоны, на утесы наверху, на верхушки деревьев и гребни скал по другую сторону пропасти. Она не желала смотреть на белую тварь, но подрагивание мерзких передних конечностей все же замечала краем глаза постоянно; подрагивание стало совсем слабым, почти прекратилось. Она попыталась обтереть о камни руки, которые были покрыты коркой слизи и засохшей крови и почти не сгибались. И вдруг услышала, как в горле Хью ожило дыхание. Хью пошевелил руками и кашлянул – слабенько, жалобно, как ребенок. Губы его задвигались, и он медленно открыл глаза. Выражение глаз было совершенно бессмысленным, но когда она присела рядом на корточки и позвала по имени, то он взглянул на нее, и, увидев голубизну его глаз, она поняла, что душа его жива.

– Хью, ты можешь двигаться? Сесть можешь?

Дыхание со свистом вырывалось из его груди.

– Д’шать н’чем, – еле слышно проговорил он.

– Это ничего. Тебя просто повалили. Если можешь двигаться, то хорошо бы нам убраться отсюда подальше. Я не могу тебя поднять.

– Толстый, – сказал он. – Погоди.

Он закрыл глаза, потом медленно открыл их, сжал губы и заставил себя приподняться на обоих локтях. Голова бессильно свисала на грудь.

– Держись, – сказал он то ли ей, то ли себе.

– Вот так! – сказала она, поддерживая его за плечи. – Молодец!

Он со стоном встал на колени. Секунду постоял. Похоже, он совсем не сознавал, где находится, не замечал белой твари, дрожащей рядом; дальше собственного тела его мысли в данный момент не распространялись. Когда он попытался встать, Ирена наконец смогла как-то помочь ему – подставила свое плечо как костыль. Он был очень тяжелый, еле держался на ногах, ничего не видел. Пошатываясь, она повела его вокруг туши поверженного чудовища, через площадку перед пещерой, в рощицу тонкоствольных деревьев, что росли возле скалы, на тропинку, которая почти сразу же резко сворачивала влево и вниз. Спуск был таким крутым, что Хью не мог удержаться на ногах. Но все же они оставили пещеру позади. Она думала уложить его или усадить на тропе и отправиться на поиски воды, но тут услышала журчание ручья и поняла, что слышала этот звук все время, пока они были перед пещерой. Она проволокла Хью за следующий поворот. Дорожка сбегала вниз между густыми папоротниками. Сверху падал ручеек – чистая прозрачная лента вилась между валунами, пересекала тропинку и исчезала в зарослях папоротника и трав где-то внизу, на склоне горы.

– Вот, – сказала Ирена.

Как только она перестала поддерживать Хью, он снова опустился на колени, а потом и на четвереньки.

– Ложись, – сказала она, и он бессильно опустился на бок и лег меж папоротников.

Она напилась, вымыла руки и лицо в неиссякающих ясных струях, принесла воды Хью – в ладонях, каждый раз по глотку, большего она для него сделать не могла. Она попыталась усадить его, чтобы снять с него куртку. Он слабо сопротивлялся.

– Хью, она же вся в крови и в какой-то гадости, она воняет, Хью…

– Мне холодно, – упрямился он.

– У меня есть одеяло, плащ. Он сухой, ты согреешься.

Сопротивлялся он не более чем рефлекторно, и ей все-таки удалось стащить с него кожаную куртку. Он раза два болезненно вскрикнул, когда она вынимала его руки из рукавов, и она решила, что плечо у него или сломано, или вывихнуто, но он вполне внятно сказал: «Ничего, все в порядке». Весь перед его рубашки задубел и был покрыт коркой бледного красновато-коричневого цвета; рубашку с него она тоже сняла, не обнаружив на теле никаких ран. Его плечи, руки и грудь были крупными, гладкими и сильными, очень белыми в сумрачном полусвете, царившем меж папоротников. Она завернула Хью в красный плащ, а когда как-то отстирала его рубашку, то использовала ее как губку, чтобы отмыть ему лицо, шею и руки; потом снова выполоскала рубашку и отжала, одновременно и сама лечась и отмываясь в воде, наслаждаясь ее холодными, чистыми прикосновениями. Когда она оставила его в покое, он лег и закрыл глаза. Дышал он все еще поверхностно, но спокойно. Она сидела, накрыв его руку своей, успокаивая этим и его, и себя.

В глубоком ущелье под ними царила тишина. Вся гора словно оцепенела, только непрерывно звучала тихая музыка бегущего ручья.

Здесь было хорошо, в этом убежище у тропы: папоротники, валуны, прозрачная сверкающая лента воды, спокойные темные ветви елей. Она посмотрела вверх. Тропа описывала почти полный круг; они, должно быть, находились почти под той каменистой площадкой у входа в пещеру. Этот ручеек зарождался где-то чуть ниже пещеры и здесь выходил на поверхность, к свету. Здесь они были вроде бы рядом с пещерой, но на другом уровне, словно в другой плоскости. Никогда не думаешь о том, что будет после дракона, размышляла Ирена. Только и думаешь, как бы до него добраться. А вот что делать потом?

Она снова заплакала, тихо, без надрыва. Слезы, прозрачные, как вода ручейка, омывали ее щеки. Она думала об этих жалостных ужасных ручках, о белых сосцах; она плакала, спрятав лицо в ладонях. Я миновала обитель чудовища и обратно пойти не смогу. Я должна идти дальше. Это когда-то было моим домом – огонек в окне, огонь в очаге, я была там ребенком, я была их дочерью, но это ушло. Теперь я только дочь дракона, дитя короля, та, что должна идти одна, и я пойду вперед, потому что позади у меня больше нет дома.

Маленький и бесстрашный, пел ручеек. Она наконец свернулась в клубок на земле, совершенно измученная. Место было болотистое: прикосновение холодных папоротников вызывало озноб, земля пахла влагой. Никак не удавалось согреться. Рядом не было ничего подходящего для костра, а у нее уже совсем не осталось сил, чтобы снова встать и пойти в лес за дровами, да еще разжигать костер. Хью крепко спал. Он лежал почти на животе, прижав к себе руки, чтобы согреться. Край красного плаща зацепился за папоротники и повис на них. Она заползла под этот краешек, прижалась спиной к спине Хью. Но это не помогло. Тогда она перевернулась на другой бок и под плащом обхватила его сбоку рукой. Так было теплее, так было спокойнее. Она камнем провалилась в сон.

Проснувшись, Ирена еще некоторое время лежала в теплых путах сна, в сонном ритме дыхания Хью и своего собственного, совершенно спокойная. В памяти, как на поверхности воды от брошенного камешка, расходились круги воспоминаний: вот она бежит по крутой узкой тропинке ко входу в пещеру, кричит что-то яростное, бежит и падает, поскользнувшись на камнях… наконец она села, выпутываясь из складок красного плаща. Все еще сонная, посидела, глядя на папоротники вокруг, на ручеек, на деревья, карабкающиеся по склонам ущелья, на голубоватые пропасти и дальние горные хребты, на бесцветное небо. Отползла назад, к ручью, и присела на корточки, чтобы напиться там, где вода у серого валуна образовывала маленький водоворот; тщательно умылась и вымыла шею и плескала водой до тех пор, пока не прояснилось в голове, потом отошла в сторону от тропы в лес. Когда она вернулась, Хью сидел сгорбившись, укутанный плащом. Его густые, жесткие светлые волосы после ее жалких попыток отмыть их от крови и грязи свалялись и торчали в разные стороны; на подбородке выросла густая щетина; он казался очень большим и измученным. Когда она спросила, как он себя чувствует, ему потребовалось довольно много времени, чтобы ответить:

– Ничего. Только холодно.

Она развязала сверток и достала еду. Предложила ему хлеб и мясо, но он даже руки из-под плаща не вынул. Как-то жалобно пожал плечами и сказал:

– Не сейчас.

– Давай, давай. Ты вообще не ешь… вчера, да и раньше тоже…

– Не хочется.

– Ну тогда хоть попей.

Он кивнул, но не двинулся с места, чтобы пойти напиться к ручью. Помолчав, сказал:

– Ирена.

– Да? – откликнулась она, жуя вяленую баранину. Она умирала от голода и уже пожирала глазами его нетронутую порцию.

– Это… Где…

– Там, наверху, – сказала она, показав куда-то выше ручья.

Он с тревогой посмотрел туда:

– А оно…

– Оно мертво.

Хью содрогнулся: сильная дрожь явственно пробежала по всему его телу. Стало его жаль, но в данный момент ее гораздо больше занимала еда.

– Поешь немножко, – сказала она. – Так вкусно! Нам бы нужно уходить, пока не поздно. Если ты в состоянии, конечно.

– Нужно уходить… – повторил он за ней.

Она набросилась на кусок черствого хлеба.

– Надо уходить. Совсем. К проходу.

Он ничего не сказал. Взял кусочек вяленого мяса, почти с отвращением пожевал его, потом отложил. Пошел к ручью напиться. Он двигался неуклюже, и прошло довольно много времени, пока ему удалось встать на колени и наклониться к воде. Долго пил, потом наконец поднялся, словно это был тяжкий труд. Красный шерстяной плащ он так и не снимал.

– Мне бы мою рубашку или хоть что-нибудь, – сказал он.

– Посмотри, высохла ли она. Ее пришлось выстирать. И куртку твою тоже.

Он посмотрел вниз, на свои джинсы, задубевшие, покрытые черными разводами запекшейся крови, и сглотнул.

– Ну да. А где она?

Он увидел рубашку – девушка разложила ее на листьях огромного папоротника – и стряхнул с плеч плащ, чтобы ее надеть. Ирена наблюдала за ним и видела, как красивы его крупные, блестящие руки и шея. Ее сердце разрывалось от жалости и восхищения.

– Ты убил эту тварь, Хью! – сказала она.

Не без труда покончив с пуговицами на рубашке, он повернулся к ней. Они стояли неподвижно среди веерообразных папоротников и серых валунов и смотрели друг на друга.

– Ты меня опередила, – медленно сказал он, вспоминая миг, когда они вышли из-за поворота тропинки. – Ты побежала… ты звала: «Выходи же!» Как ты решилась?.. Что заставило тебя сделать это?

– Не знаю. Мне уже тошно было бояться вот так. Я просто с ума сходила. А когда пещеру увидела… Когда я увидела пещеру, то знала, что она там, а ты войдешь к ней в пещеру и никогда не выйдешь оттуда, и этого я вынести не могла. Я должна была вызвать ее оттуда.

Он заправил рубашку в джинсы, морщась при каждом движении.

– Ты говоришь «она»? – спросил он.

– Да, это была она. – Ей не хотелось рассказывать о сосцах и тоненьких передних конечностях.

Он потряс головой, глядя больными глазами и все больше бледнея.

– Нет, оно… Почему я должен был убить его… – И протянул руку, словно ища опоры, и пошатнулся.

– Не важно. Оно мертво.

Он стоял неподвижно, отвернув лицо, глядя на ручей.

– А меч?..

– Перевязь и ножны где-то здесь, в папоротниках. А меч…

Она, наверно, тоже выглядела бледной и жалкой, потому что он вдруг резко сказал:

– Не нужен мне меч!

– Хью, мы должны идти. Я не хочу тут оставаться. Если у тебя хватит сил.

– А все-таки что со мной случилось-то?

– Оно упало на тебя.

Он глубоко вздохнул; лицо его было совершенно растерянным.

– У тебя точно ничего не сломано?

– Да нет, все нормально. Согреться вот не могу.

– Тебе поесть бы.

Он помотал головой.

– Тогда, может, пойдем? Здесь сыро. Может, от ходьбы согреешься.

– Ну да, – сказал он, подходя к папоротникам, где они спали.

Ирена начала собираться: увязала пакет с едой и все еще влажную куртку так, что легко могла нести все это, и отдала Хью красный плащ.

– Завернись как следует, смотри, он на шее завязывается. А твою куртку я пока понесу, она по дороге высохнет.

Он так неуклюже двигался, что она спросила:

– У тебя с плечом все в порядке?

– Да, но бок болит – кажется, я что-то там повредил.

– А идти-то сможешь? – нервно спросила она, пряча испуг.

– Думаю, мне полегчает, когда согреюсь, – сказал он извиняющимся тоном.

– Я не знаю, где мы, – сказала она.

Они стояли на тропе там, где ручей метра в полтора шириной, журча, пересекал тропу, нырял в папоротники, в траву и бежал между корнями деревьев вниз по склону.

– Единственный способ точно сориентироваться – вернуться к пещере, а потом спускаться так же, как поднимались, через Верхний Перевал, и потом к Городу и на Южную дорогу.

– Нет, – сказал Хью.

– Ну что ж, – сказала она с большим облегчением, которого старалась не показывать, – мне тоже неохота. Это ужасно далеко. Но отсюда я никак не могу понять, где находится порог.

– Спустимся пониже, – сказал он, – и, может, чувство оси вернется снова.

– Ладно. Если это южная сторона горы, то наша тропинка ведет на восток. Если нам удастся более или менее придерживаться восточного или юго-восточного направления, то мы должны будем, видимо, пересечь Третью Речку где-нибудь у подножия. А потом надо идти вдоль нее до дороги и – прямо к проходу. Это будет по крайней мере в два раза короче, чем обходить прежним путем.

Он кивнул, и она пошла вперед по тропе под густыми, тесно стоящими елями. Ходьба доставляла ей радость и решение не возвращаться – тоже; вообще-то, она боялась, что он все-таки захочет вернуться. Иди и не оглядывайся назад…

Белые фигуры, стоящие в молчании на сумеречной дороге, – так давно это было и теперь неизменным останется в памяти навсегда.

Тропа, узкая, каменистая, шла по склону холма вниз, спускаясь довольно полого. Идти было приятно – словно в конечностях расходились, рассасывались какие-то болезненные узлы, заживали царапины, дыхание становилось свободнее. Весь бесконечный путь от Верхнего Перевала до пещеры, весь тот день – или дни? – страха и непрерывного движения вперед она не могла дышать полной грудью: легкие ее словно были сдавлены чем-то изнутри. Сейчас она получала от нормального дыхания такое же удовольствие, как когда пила родниковую воду. Я дышу, мною дышат, я дыхание, вот так, вот так, ну, иди, иди по земле, я земля, я твое дыхание, и я всему этому рада.

Они шли долго, пока тропа не привела их на дно ущелья. Здесь царили густые сумерки, беззвучный родник струился под нависающими над ним травами и папоротниками; скользкие камни, еле видный в сумерках другой берег ручья. Хью медленно переходил ручей вброд. Она видела, что идти ему трудно. Оказалось, что здесь тропа поворачивает обратно и идет на запад.

Если только это был запад.

Вся ее уверенность как-то незаметно улетучилась в этом темном месте, среди скользких камней. Если вчера они прошли дальше, чем она рассчитывала, и пещера этой твари была на западной стороне горы, тогда все ее расчеты неверны. Об этой местности она не знала ничего. Аниротембре, Земля За Горой, – вот название, которое они иногда произносили, но ничего не рассказывали об этих местах. Если здесь и есть какие-то городки, о них тоже никогда не упоминалось. Хью, кажется, что-то говорил однажды о западном крае? Что-то про море. Это не то. Она должна решить, что делать дальше. Тропа, на которой они находятся сейчас, возможно, описывает круг. Это та же самая тропа, по которой они шли все время с тех пор, как покинули Верхний Перевал, – драконова тропа. Она может без конца вот так нырять в ущелья, ползти то вверх, то вниз по склонам, опоясывать гору и наконец вернется назад, к Верхнему Перевалу. Дни и дни трудного пути, а Хью уже и так еле держится на ногах и голову опустил – рад передышке. Нет никакого смысла ходить кругами. Они должны сойти с проклятой тропы и во что бы то ни стало выбраться отсюда.

– Мне кажется, нам здесь стоит сойти с тропы, – сказала она. Сказала чуть слышно, потому что в этом глубоком ущелье было страшновато. – Надо попробовать идти на восток.

Он посмотрел вверх на нависающие над ними темные скалы.

– Без тропы будет трудно держаться хоть какого-нибудь направления…

– Эта река течет на восток. Наверно. Можем идти вдоль нее.

– Ладно.

– То есть я так думаю, что она течет на восток, – поправилась Ирена. – Точно я не знаю.

– Все равно узнать неоткуда. – Он простил ей самонадеянность без лишних слов. – Сам-то я вообще никуда бы не пришел один, без тебя, – сказал он, глядя на нее в сумеречном свете.

– Туда-сюда-обратно, – пробормотала она. – Может, и туда. Если только эта река течет куда надо.

– А это вовсе не река. Это родник, – с удовольствием сказал он.

– Я все их называю реками. Хочешь здесь немного отдохнуть?

– Нет. Земля слишком сырая. Пойдем дальше.

Сходить с тропы – как будто она не нужна, как будто знаешь дорогу и так – было боязно. Во всяком случае, сначала двигаться оказалось вовсе не трудно. Деревья на этой стороне, все больше тсуги[27], огромные, старые, росли без подлеска прямо по берегу ручья. Склоны были крутые. Ей даже захотелось укоротить свою правую ногу на пару дюймов. Но шли они бодро, и здесь было гораздо светлее.

Уклон, по которому тек ручей, стал круче. Ирена не пыталась идти вплотную к воде, а держалась хребта, где ступать было легче, а направление примерно совпадало. Кроме того, ее не оставляла надежда, что отсюда, где чуть повыше, она сумеет увидеть, куда ведет их путь, но перспективу все время закрывали слишком тесно растущие деревья. Не глупо ли они поступили, сойдя с тропы? Возможно, и глупо, но назад поворачивать она не собиралась. Оставалось лишь довериться судьбе. Уже хотелось есть. Устраивать привал было еще рановато, но она подумала: сколько же они прошли от того места, где спали в папоротниках, там, недалеко от пещеры? За эти часы они наверняка оставили позади немало миль. И, обернувшись, она сказала:

– Мне бы хотелось чуточку передохнуть.

Хью тащился следом. Он тут же встал, огляделся и показал на небольшую ровную площадку между корнями двух огромных, косматых деревьев. Туда они и направились. Он все еще кутался в красный плащ, со спины здорово смахивая в нем на чью-то бабушку, зато спереди напоминая короля, одетого в мантию. Они подыскали корни поудобнее и уселись; Ирена развязала сверток с едой.

– Может, нам на этот раз только немножко перекусить, а поплотнее поесть потом? Ты как, сильно проголодался? – спросила она.

– Совсем нет.

– Все же поешь чего-нибудь.

Она разделила еду – порции, на ее взгляд, были позорно маленькими, – остальное отложила и набросилась на свою долю. Думала, что жует медленно и растягивает удовольствие, но еда исчезла в один миг, исчезла, когда он и половины своей доли не съел, а хлеб вообще не тронул. Она смущенно посмотрела на Хью. Он был бледен, но изнуренный вид ему придавала в основном давно не бритая борода. Выражение лица его больше не казалось таким напряженным. В целом он выглядел спокойным и даже довольным, бездумно смотрел вокруг, на деревья. Очевидно почувствовав ее взгляд, он обернулся.

– Ты работаешь или учишься? Чем вообще занимаешься? – спросил он.

Вопрос показался ей диким, бессмысленным, просто невозможно было отвечать на него здесь, блуждая по драконьей горе. А потом до нее дошло, почему Хью его задал, и нечто похожее на благодарность шевельнулось в ее душе. Теперь она не находила в его вопросе ничего странного.

– Я работаю. Фирма «Мотт и Зерминг». Я экспедитор.

– Кто-кто?

– Экспедитор. У них по всему городу раскиданы всякие филиалы и дочерние предприятия и полно корреспонденции, уведомлений, разных там чертежей и прочего – контора в основном проектная, и надо, чтобы кто-то развозил все это по филиалам: выгоднее, чем по почте посылать. Компания большая, но это чисто местный бизнес, и мистер Зерминг по-прежнему всем рулит сам – ну, в основном. Он предпочитает, чтобы у экспедитора была своя машина. Зато весь бензин за казенный счет.

– Ничего себе, – присвистнул он. – Значит, ты весь день мотаешься туда-сюда?

– Иногда проще пешком, если конторы в центре. Или съездить на автобусе. А иногда из машины действительно не вылезаешь весь день. Это уж как повезет. Мне эта работа нравится, потому что я сама себе хозяйка и делаю все так, как считаю нужным – в какой-то степени, по крайней мере. Я терпеть не могу, когда мне указывают, как именно и что я должна делать.

– А где не указывают-то?

– Тут хуже другое: моя работа – это что-то ненастоящее. Понимаешь? Делать, собственно, ничего и не приходится. Ездишь да ездишь и так никуда и не приезжаешь.

– А что бы ты хотела делать?

– Не знаю. Вообще-то, против теперешней работы я ничего не имею. Знаешь, она не такая уж плохая. Работа как работа. Но мне кажется, что если по-настоящему что-то делать, то сразу почувствуешь себя иначе. Должно быть так. Например, если ты фермер. Или учитель. Или детей растишь. Но для этого у меня ничего нет. А надо, по крайней мере, иметь свой кусок земли и трактор. Или диплом преподавателя, медсестры или еще какой-нибудь.

– Ты могла бы поступить на вечерние курсы в госколледже, – сказал он задумчиво. – А днем работать. Во всяком случае, попробовать можно, если…

– Похоже, ты и сам об этом не раз думал. Или тебя какой-то специальный колледж интересует?

– Почему ты решила?

– Ты вроде говорил, что интересуешься библиотечным делом.

Он снова посмотрел на нее. Долго смотрел.

– Ну да, – сказал он, и она совершенно инстинктивно, не задавая вопросов, поняла, что нащупала болезненную точку, что-то, в чем его ущемляли, а нащупав, дала ему силы поступить правильно. Не важно, как именно это получилось, но результат ее обрадовал.

– Сумасшедший, – сказала она. – Возиться с кучами книг! И что только ты с ними собираешься делать, а?

– Не знаю, – сказал он. – Читать, наверно?

Улыбка у него была очень добродушная. Она рассмеялась. Глаза их встретились, и оба тут же стали смотреть в разные стороны. Немного помолчали.

– Если бы я только была уверена, что теперь мы идем на восток… Так было бы здорово!.. А ты как себя сейчас чувствуешь? Ничего?

– Нормально.

Он всегда говорил спокойно, но она слышала в его голосе твердость, молчаливую уверенность. Наверно, он очень хорошо поет – голос у него музыкальный.

– Ужасно жжет вот здесь, – заметил он вдруг с каким-то удивлением, осторожно ощупывая левый бок.

– Дай-ка я посмотрю.

– Да ладно, ничего.

– Нет уж, давай посмотрим. То-то я вижу, что ты, когда идешь, стараешься этим плечом не двигать.

Он попытался задрать рубашку, но не смог даже поднять левую руку. Расстегнул рубашку. Он стеснялся, и она старалась вести себя безразлично-заботливо, как врач. Примерно на уровне локтя на ребрах было зеленовато-черное пятно величиной с крышку кофейной банки.

– Господи! – вырвалось у нее.

– Что там? – спросил он озадаченно, тщетно пытаясь рассмотреть собственный бок.

– Вроде бы синяк. – Она вспомнила о рукояти меча, торчащего из живота белой твари. Ее собственное тело все напряглось и как-то подобралось при одном воспоминании. – Это, наверно, когда она… когда эта тварь упала на тебя.

Вокруг ужасного пятна кожа была желтоватой, а вверх к грудине шли другие кровоподтеки и продолговатые пятна.

– Ничего удивительного, что тебе так больно, – сказала Ирена. Она пальцами ощущала, какое это пятно горячее, еще даже не коснувшись его.

Он перехватил ее руку. Она решила, что сделала больно, и заглянула ему прямо в глаза. Так они и застыли: она – на коленях возле него, он – сидя с согнутой в колене ногой.

– Ты сказала, чтобы я никогда тебя не касался, – хрипло проговорил он.

– Это было раньше.

Его плотно сжатые губы расслабились, помягчели, но лицо по-прежнему было сосредоточенным, удивительно серьезным, однажды она уже видела его таким. И она не раз замечала раньше похожее выражение на лицах других мужчин. И отворачивалась. Но теперь она не боялась, осторожно, но с любопытством наблюдала за ним, дотронулась до его губ и впадины у виска так же нежно, как касалась того пятна, желая знать ту его боль и эти его мысли. Он прижал ее к себе, но как-то неуклюже, застенчиво, тогда она сама обняла его обеими руками, и тело ее стало таким же нежным и быстрым, как вода, и они слились в страстном объятии; и ее сила поддерживала его.

Радость слияния оба испытали одновременно, а потом лежали рядом, тесно сплетясь телами, грудь к груди, смешав дыхание, и снова слились, растворяясь друг в друге, наполняя друг друга радостью.

Он лежал с закрытыми глазами, голова чуть отвернута в сторону, почти обнаженный. Она провела рукой вдоль его красивого тела от бедра до горла, смотрела на удивительно невинные, совсем светлые шелковистые волосы у него под мышкой.

– Тебе холодно, – сказала она и, не вставая, дотянулась до красного шерстяного плаща и укрыла их обоих.

– Ты прекрасна, – сказал он, руками пытаясь описать эту красоту, лаская ее, но не настойчиво, а нежно, сонно.

Он лежал, прильнув лицом к ее плечу. В полусне она видела над собой недвижные листья деревьев на фоне тихого неба. Покой, который они обрели друг в друге, был великим даром, но и единственным утешением, которое они могли друг другу дать. Земля под ними была жесткой. Она почувствовала, что его, спящего, пробирает дрожь, и попыталась встать. Он воспротивился было, произнес ее имя и снова погрузился в сон.

Она натянула одежду, слегка дрожа, а когда он проснулся, заставила его надеть кожаную куртку, которая наконец-то высохла, а поверх куртки еще и шерстяной плащ.

– Это шок. Тебе из-за него так холодно, – сказала она.

– Какой шок? – спросил он с идиотской ухмылкой.

– Молчи. Тебе так холодно от травматического шока.

– Я думаю, мы уже нашли способ согреться.

– Да, все это, конечно, замечательно, но мы никогда не доберемся до порога, если так и будем лежать здесь и заниматься любовью, Хью.

– Я не знаю, доберемся ли мы туда, если встанем и пойдем, – сказал он. – По крайней мере, будем теперь на стоянках получать удовольствие. – Сказав это, он посмотрел на нее, чтобы убедиться, что не обидел ее, не оскорбил.

Его скромность и уязвимость особенно радовали ее. Сама она гораздо грубее, подумалось ей, и если бы он стал судить ее, то, может, она бы ему и не понравилась; но он не стал ее судить. Он явился к ней не для того, чтобы судить ее, или как-то оценивать, или просто попользоваться ею. Он явился к ней, лишь принося ей в дар свою силу и прося у нее защиты.

Он смотрел на нее:

– Ирена, знаешь, это было самым лучшим из всего, что со мной когда-либо происходило.

Она кивнула, не в силах ответить.

– Я думаю, нам следует идти дальше, – сказал он и задумчиво, с отвращением ощупал свой левый бок. – Хорошо бы это побыстрее прошло.

– Время понадобится. Синяк ужасный.

Он снова посмотрел на нее неуверенно, потом решительно подошел к ней, погладил по голове, по щеке, поцеловал в губы – не очень умело и не очень страстно; но это был их первый поцелуй. И больше, чем поцелуй, ей понравилось прикосновение его огромной руки. Хотелось сказать ему, что он прекрасен, что очень нравится ей, но она как-то не умела говорить подобные вещи.

– Тебе не холодно? – спросил он. – А то я все на себя напялил.

– Я от ходьбы всегда сразу согреваюсь.

Он подождал, пока она первой двинется в путь, и даже вида не делал, будто знает, куда им дальше идти. С новой уверенностью она пошла по хребту вдоль ручья, в том направлении, которое решила считать восточным.

Они довольно долго шагали молча. Складка горы, по которой пролегал их путь, загибалась влево, то поднималась, то опускалась, но общее направление было все время одним и тем же – под горку. Деревья вокруг были редкими, идти нетрудно, и попадались даже довольно длинные участки открытой местности, где было приятно ступать по короткой, сухой коричневатой траве, наконец выбравшись из-под нависающих ветвей. Потом спуск пошел очень круто, превратился почти в обрыв. Пришлось ползти вниз, цепляясь за корни или скатываясь на собственном заду, и вскоре они очутились на дне глубокой расщелины, у ручья, среди поднимавшихся круто вверх и густо поросших лесом стен. И сразу же бросились к воде.

Утолив жажду, Ирена взобралась повыше, туда, где упавшее дерево примяло кусты вокруг, и там постояла, решая, куда идти дальше, осматриваясь. Ручей был почти такой же широкий, как Третья Речка. Если это действительно Третья Речка, им остается только идти вдоль нее, пока не доберутся до Южной дороги. Но скорее, это тот же самый ручей, вдоль которого они шли почти от самых его истоков. Тот же, что бежал меж папоротников ниже драконовой пещеры. Он тек по этому ущелью на восток или юго-запад, вниз по склону. Третья-то Речка точно текла на запад, мимо горы. Должно быть, это ее приток. Он должен течь справа налево, а Третья Речка, если смотреть отсюда, течет направо, если только сама Ирена в данный момент стоит лицом к югу…

Она стояла и пыталась решить задачу: каким образом ручьи могут течь в разные стороны и в какую сторону она смотрит сейчас. В горле застрял комок. Названия сторон света, принятые в географии, – север, запад, юг, восток – не имели здесь значения. В какую бы сторону она ни повернулась, все это мог быть юг. Или север.

Хью подошел к ней, встал рядом.

– Хочешь отдохнуть? – спросил он, положив ей на плечо руку, но она отшатнулась.

Он тут же отошел, пересек небольшую полянку и уселся, прислонившись спиной к массивному стволу упавшего дерева и закрыв глаза.

Когда Ирена наконец устроилась с ним рядом, он сказал:

– Может, поедим?

Она разложила всю оставшуюся еду. Еды оказалось больше, чем она думала: с лихвой хватит, чтобы продержаться еще день. Это придало ей мужества, и она сказала:

– Я не знаю, где мы.

– А мы и так никогда этого не знали, – ответил он равнодушно.

Потом, с видимым усилием взяв себя в руки, открыл глаза и начал задавать вопросы и сам же на них отвечать. Они долго решали, продолжать ли двигаться вдоль ручья как раньше, ибо ручей, по всей вероятности, все же сольется с более крупной речкой.

– Или в противном случае придем к морю, – сказал он нарочито веселым тоном, но тут же осекся.

– Можно попробовать, конечно, прямо здесь свернуть левее, – сказала Ирена, трудясь над вторым ломтиком вяленого мяса и чувствуя, как еда оживляет ее. – Вообще-то, я считаю, что мы взяли недостаточно к востоку. И пока мы еще на горе, значит не совсем заблудились: по крайней мере, понимаем, где находится сама гора.

– Но мы совсем не приближаемся к проходу.

– Знаю. Только гора для нас и вправду единственный ориентир. С тех пор, как мы утратили ощущение оси.

– Да. Все кругом одинаковое, похожее. Как в тот раз, когда я проскочил мимо порога. Мне кажется… Мне кажется, то, чего я боялся, уже повторилось. Прохода там больше нет. Нечего и искать.

– Со мной такого никогда не случалось, – сказала она уверенно, – и не случится! Я не собираюсь здесь оставаться!

Он выкладывал рисунок из еловых иголок на земле возле упавшего дерева.

– Это твое, – сказала она, стараясь не смотреть на его долю.

– Я как-то не очень проголодался.

Помолчав, она сказала:

– Надеюсь, ты не пытаешься сэкономить побольше для меня или еще что-нибудь такое же жалостное, а?

– Нет, – явно изумившись, сказал он, потом улыбнулся и посмотрел на нее. – Просто есть не хочется. Но если я проголодаюсь, тогда только держись!

– Но ты же не можешь без конца идти и идти и ничего не есть!

– Могу. Буду питаться собственным жиром, как верблюд.

Она прыснула. Ей хотелось придвинуться к нему поближе, коснуться его, погладить жесткие волосы и усталое, заросшее щетиной лицо, большую, сильную и все же какую-то детскую руку, но мешало то, что сама она всего несколько минут назад увернулась от его прикосновения. Ей хотелось доказать, что он напрасно занимается самоуничижением, но она не находила нужных слов.

Глаза у него, похоже, снова закрывались сами собой; он откинулся назад, привалился к стволу дерева. Она ничего не сказала, затаилась, настроение у нее все больше и больше портилось. Когда она снова взглянула на него, он спал, лицо его расслабилось, рука безвольно лежала на бедре.

Надо было идти дальше. Обязательно. Нельзя сидеть тут и спать. Так они никогда не доберутся до порога.

– Хью, – позвала она.

Он не слышал. И вдруг ее беспокойство полностью растворилось в той немного даже пугающей страстной нежности, из которой, собственно, и родилось. Она подошла к нему и слегка подтолкнула, помогая лечь. Он проснулся.

– Спи, – сказала она.

Он послушался. Она немного посидела рядом. Сидела и слушала бормотание ручья. Здесь ручей бежал неспешно; тихонько плыла вода над песчаным, чуть илистым дном и пела свою песенку. Ирена почувствовала усталость. Взяла красный плащ, который он сбросил, согревшись в кожаной куртке, и, накрыв его и себя плащом, как одеялом, прижалась к Хью и заснула.

Проснувшись, оба почувствовали, что все у них оцепенело, двигаться было трудно, и страшно было подумать о том, чтобы идти дальше. Ирена спустилась к ручью напиться. Умылась. Вода была так приятна, а она чувствовала себя настолько грязной после долгого пути, что нашла ниже по течению неглубокую заводь, стащила с себя одежду и выкупалась. Она стеснялась Хью, который смотрел, как она моется, и поскорее оделась. Он спустился к воде чуть подальше, где берег был ниже, и, с трудом встав на колени, напился.

– Искупайся. Я уже, – предложила Ирена, застегивая рубашку и ощущая приятный озноб.

– Слишком холодно.

– Ты все еще мерзнешь? – спросила она, подходя к нему по болотистому, заросшему папоротниками бережку.

– Все время.

– Это из-за нее… из-за этой твари… Она была ледяная, вспомнить страшно.

– Мне бы снова солнце увидеть… – сказал он.

В голосе его звучало такое отчаяние, что она испугалась.

– Мы выберемся отсюда, Хью. Не надо…

– Куда пойдем? – спросил он, вставая на ноги. Ему пришлось цепляться за узловатые ветки кустарника, росшего на берегу, чтобы подняться.

– Мне кажется, лучше по течению ручья.

– Хорошо. Меня что-то больше не тянет лазить по горам, – сказал он, пытаясь казаться веселым.

Она взяла его за руку. Рука была холодная как лед. Это от воды, решила она, но все же ледяное прикосновение потрясло ее необычайно, вызвав в душе былой страх. Она боялась за Хью. Ирена посмотрела на него снизу вверх и произнесла его имя.

Он встретил ее взгляд и смотрел на нее так, словно видел ее насквозь, и с такой страстью, о которой нельзя было даже говорить. Хью положил ей на голову свою правую руку и прижал к себе. Он был стеной, крепостью, опорной башней – и все же был смертным, хрупким, его гораздо легче было ранить, чем потом вылечить: победитель дракона, дитя дракона; сын короля, бедолага, бедная душа, мимолетная и несведущая. Ирена почувствовала, как в нем проснулось желание, но руки его сжимали ее с куда большей страстью, чем та, что кипела ниже. Она прильнула к нему, и так они и стояли обнявшись.

9

Она шла впереди. Он в меру сил догонял. Она часто оглядывалась и поджидала его. Он старался не отставать, но идти вдоль русла ручья было нелегко: корни, заросли кустарника, сплетающиеся папоротники, да еще подо всем этим неровная поверхность земли, порой скользкие камни. С тех пор как он что-то неудачно потянул, спускаясь по крутому склону, боль в боку не оставляла ни на минуту, мешала дышать и идти. Потом он совсем перестал думать о том, как бы не отстать от Ирены, сосредоточившись на одном – как удержаться на ногах. Там, где в ручей, вдоль которого они шли, впадал другой маленький ручеек, берег превратился в настоящее болото, некуда было толком поставить ногу, и они решили перейти на другую сторону. Это оказалось очень трудно. Постоянное головокружение мешало сохранять равновесие на скользких камнях да еще бороться с напором быстро бегущей воды. Он боялся, что если упадет, то еще что-нибудь повредит у себя в боку. На другой берег перебрались успешно, но скоро им почему-то снова потребовалось переходить ручей вброд, он не понял почему; теперь все его внимание было сосредоточено на предстоящих ему маленьких шажках. Ирена попыталась перевести его через ручей за руку, но в этом было мало толку. Она такая маленькая, что, если он поскользнется, ей его не удержать, слона этакого, думал Хью. Вода была обжигающе-холодной. Потом они оказались уже на другом берегу, и идти стало гораздо легче – по плотному песку между серыми стволами деревьев. Если бы только не болел так бок, теперь казалось, что это меч, тогда застрявший в нем, погружается в его плоть все глубже, и глубже, и глубже. Девушка, похожая на тень, шла впереди легкой, неслышной походкой – единственная тень в этой стране без теней, без солнца, без луны. «Подожди меня, Ирена!» – хотелось ему сказать, но говорить было не нужно: она и так ждала. Она оборачивалась, возвращалась назад. Ее теплая сильная рука касалась его руки. «Хочешь немного отдохнуть, Хью?» Он качал головой. «Я хочу идти дальше», – говорил он. И меч снова, на этот раз еще немного глубже, погружался в его тело. Его имя, имя его отца, которое он когда-то ненавидел, звучало как благословение, произносимое ее голосом, как единый выдох и вдох: ты! Ты моя суть. Ты, встреченный против всех ожиданий. Ты моя жизнь. Не смерть, а жизнь. Мы поженились там, у пещеры дракона.

– Немножко отдохну, – сказал он, опустившись на колени.

Она подошла к нему – любящая, верная, озабоченная. Он сказал, чтобы она не волновалась: он просто хочет немного посидеть и отдохнуть. Или он только собирался это сказать?

Она заставила его прилечь, завернула в красный плащ, поддерживала его и пыталась согреть собственным теплом. Это он был тенью, а она – теплом, солнечным светом.

– Спой ту песенку, – сказал он.

Сначала она не расслышала: из-за меча, застрявшего у него в боку, он не мог говорить громко. Когда он повторил свою просьбу, она поняла. Оперлась на локоть и немного отвернула лицо, а потом запела своим тоненьким, нежным голоском, голоском жаворонка, не знающего страха:

Бутон цветка, на дереве лист —

Родимый кров меня хранит.

Но все же жаворонка песнь

В волшебный край манит…

– Это там, – сказал он.

– Что?

– Дома тот волшебный край. Не здесь. Не этот.

Ее лицо было близко-близко, и она погладила его по волосам. Ее тепло переливалось в него, он закрыл глаза. Когда же проснулся, то боль в боку – торчащий меч? – больше не беспокоила его. Пока он не встал. Труднее всего оказалось подняться. Он никак не мог опуститься на колени у воды, чтобы попить, он стыдился стонов, вырывавшихся из груди, он постанывал и вздыхал и даже стоять не мог, не издавая этих стонов-вздохов.

– Пойдем, – сказала Ирена, – вот сюда.

Она говорила так спокойно и уверенно, что он спросил:

– Ты нашла дорогу?

Она не расслышала.

Он вполне мог идти, но часто спотыкался. Лучше всего получалось, когда она шла рядом, помогая ему. Она так хорошо его вела, что он мог бы идти с закрытыми глазами, и однажды взял и закрыл их, но тут же пошатнулся и свалился с тропы, увлекая за собой и девушку, и с тех пор старался глаза не закрывать. Идти здесь было легко. Деревья сами расступались перед ними. Но оказалось, что снова нужно переходить через ручей. Это было невозможно.

– Ты уже переходил, – сказала она.

Да? Наверно, именно поэтому ему теперь было так холодно: он промок. Тогда ничего страшного, если намокнешь снова. Вода обжигала, как огонь, темная, быстро бегущая вода, которую он уже никогда больше пить не станет. А вот и плоский валун у знакомого источника, где он – где они оба преклоняли когда-то колени. А вот и кусты бузины, трава без единого цветочка на полянке, место, откуда все тогда начиналось, а теперь пришло к концу: и сосна, и лавровый куст, но между ними не было прохода, не было до тех пор, пока рука Ирены не открыла его. А он все никак не мог переступить порог, и она взяла его за руку и вывела в новый мир.

Она ожидала солнца. Она все время думала, что они выйдут под громадное, горячее солнце, которое все лето стояло в небе. Они переступили порог и попали в ночь, в дождь.

Дождь был частый, крупный. Его звук, звук капель, стучащих по листьям и по земле, был прекрасен, и прекрасен был его аромат. Капли дождя заливали ее лицо, как слезы. Но она не могла позволить Хью передохнуть здесь, как рассчитывала раньше, когда они, выбиваясь из сил, стремились к порогу. Нет, на этой промокшей земле отдыхать было никак нельзя, да еще в мокрых джинсах и башмаках, которые они промочили еще тогда, переходя вброд три речки. Надо было идти дальше. Это было невыносимо, он почти ослеп от боли и жара. Но она не отпускала его руку, и он продолжал идти. Они осторожно выбрались из темного леса, а потом двинулись через заброшенные поля. Слившиеся воедино земля и воздух были пронизаны полосами света от фар автомашин, мчавшихся по шоссе сквозь дождь. Один раз Хью споткнулся и, выправившись, тяжело навалился на нее и застонал от боли. Потом взял себя в руки, и они пошли дальше по направлению к грейдеру, к огням, горящим всю ночь у фабрики красок. На невысоком подъеме у самой дороги он рухнул на колени, а потом без единого слова и жеста скользнул вперед, упал ничком на землю и остался лежать так.

Она опустилась рядом в мокрую траву, на минуту прижалась к нему. Потом встала и вскарабкалась на обочину шоссе, постояла там, глядя в темноту, где лежал он, хотя видеть его не могла. Всхлипывая от жалости, как он всхлипывал от боли, она пошла по дороге к ферме.

Позади нее возле фабрики вспыхнули автомобильные фары. Она, как кролик, застыла от ужаса на обочине дороги, заслышав шум мотора и шуршание шин по гравию.

– Эй! Что-нибудь случилось?

Она знала, что это вполне может с ней случиться – то, чего она так боялась, – но все же повернулась и пошла назад к машине. Ее трясло. Перед ней в отсвете фар возникло рыжебородое лицо.

– Мой друг поранился, – сказала она.

– Где? Залезай.

Машина оказалась очень маленькой, а от Хью нечего было ждать помощи, но Рыжебородый, очень решительный человек, каким-то образом умудрился запихнуть Хью на откинутое переднее сиденье, потом засунул сложившуюся пополам, как складной нож, Ирену на заднее и погнал на скорости в восемьдесят миль – весьма довольный – в больницу Фэйруэйз. Затормозил он у самого входа в отделение экстренной помощи, тут же выскочив из машины, и опять остался очень доволен собой. Как только Хью внесли в приемный покой, блистательная часть действа завершилась, но Рыжебородый все же остался ждать вместе с ней в вестибюле, принес кофе и шоколадный батончик из автомата, сделал все, что мог бы сделать в подобной ситуации любой нормальный человек. В этом не было ничего необычного, но для Ирены пока еще и это не казалось обычным, да и вряд ли когда покажется. Это ведь особы королевских кровей называют друг друга «брат», «сестра».

Доктор, который наконец смог поговорить с ней, задал несколько вопросов. Все время до этого Ирена слушала, как Рыжебородый рассказывает о баскетбольных матчах, и не приготовила никакой правдоподобной истории.

– Его избили, – сказала она; это было все, что она могла придумать, поняв, что должно же быть какое-то разумное объяснение происшедшему.

– Итак, вы были в лесу?

– Путешествовали, да.

– Вы заблудились? Как долго вы пробыли в лесу?

– Точно не знаю.

– Я, пожалуй, вас тоже осмотрю.

– Со мной все в порядке. Просто устала. И переволновалась.

– Вы уверены, что не поранились? – резко спросила врач: это была женщина средних лет, с лицом, казавшимся серым в безжалостном свете люминесцентных ламп в десять часов вечера, под конец Дня труда.

– Я в порядке. Будет совсем хорошо, когда немного посплю. А Хью…

– Вам есть куда пойти?

– Тот человек, что нас подобрал, отвезет меня к матери. А Хью…

– Я жду результатов рентгена. Он пока останется здесь. Вы подписали?.. Да, это. Хорошо. – Она повернулась, чтобы уйти.

Усмиренная властной докторшей и больничной обстановкой, Ирена тоже повернулась и молча направилась к выходу.

Санитар, который принял Хью, выглянул из бокса.

– Он просил, чтобы кто-нибудь, если можно, связался с его матерью, – сказал он, увидев Ирену. – Свяжетесь?

– Да.

– Он вне опасности, – сказала врач. – Идите и хоть немного поспите.

– Они собираются продержать тебя здесь еще денек.

– Знаю, – сказал он, удобно вытянувшись на жесткой и высокой кровати, предпоследней в ряду. – Я все равно чувствую, что пока не в состоянии встать на ноги.

– Но вообще ты как? Ничего?

– Вполне. Посмотри, как они меня всего обвязали. Нет, показать не могу, эта одежка на спине распахивается, как-то неприлично. Но я прямо-таки весь обмотан бинтами, как мумия. И не успеешь проснуться, как тебе тут же дают таблетку.

– Из-за того, что ребро сломано?

– Одно сломано, в другом трещина. А ты-то как?

– Я хорошо. Слушай, Хью, они тебя спрашивали, ну, понимаешь, о том, что случилось?

– Я просто сказал, что ничего не помню.

– Это хорошо. Понимаешь, если бы у нас истории получились разные, они могли бы что-то заподозрить.

– Так что же с нами случилось?

– Мы путешествовали по лесам, и какие-то хулиганы избили тебя и убежали.

– А что, так и было?

Он видел ее неуверенность.

– Ирена, я действительно все помню.

Она улыбнулась, но опять неуверенно:

– Я думала, тебе совсем затуманили мозги этими пилюлями.

– Это тоже немножко есть. Просто все время спать хочется. Мне кажется, что некоторых вещей… Я не помню, например, как мы добрались до порога. Мы наконец вышли на нужную тропу?

– Ну да. Но к этому времени ты уже почти ничего не соображал. – Она накрыла его руку своей.

Оба стеснялись других людей и беспокойно-озабоченной обстановки больничной палаты – полуодетых, с забинтованными головами, с голыми ступнями, торчащими из-под одеяла, мужчин в постелях, спящих или глядящих на них; приходящих и уходящих посетителей; работающих телевизоров и включенных на три разные программы радиоприемников; и запаха смерти и дезинфекции.

– Тебе сегодня нужно на работу?

– Нет. Сегодня все еще понедельник.

– О господи!

– Послушай, Хью.

Он улыбнулся, наблюдая за ней.

– Сегодня утром я заходила к твоей матери.

Минутку помолчав, он спросил каким-то рассеянным тоном:

– Она в порядке?

– Когда вчера вечером я позвонила ей, знаешь, она, похоже, не очень хорошо меня поняла. Она все спрашивала, кто я такая, а я сказала, что мы вместе с тобой путешествовали; знаешь, она все спрашивала и спрашивала одно и то же… Она очень расстроилась. Было уже поздно и все такое. Мне не следовало звонить. Поэтому, когда сегодня утром они меня сюда не пустили, я подумала, что мне следует пойти к ней. Похоже, она не поняла, что ты здесь, в больнице.

Он ничего не говорил.

– Ну и она…

– Она набросилась на тебя, – сказал он с таким невероятным, еле сдерживаемым гневом, что она заторопилась:

– Нет-нет, что ты – только она, похоже, не понимала. Ну я и сказала ей, что тебе нужна кое-какая одежда и что-нибудь еще. Я думала, что она захочет сама отвезти все тебе, понимаешь? Она ушла и вернулась с чемоданом, он у нее был, по-моему, собран заранее, сейчас он лежит в машине, я его тебе оставлю. Я… Ну, она как бы всучила его мне у самой двери и сказала: «После этого ему нет никакой необходимости возвращаться сюда», и она… она захлопнула… Я ничего не могла сделать, мне оставалось только уйти. Что она имела в виду – «после этого»? Я, должно быть, что-то не то сказала, и она не поняла меня, и я не знаю… не знаю, как все это теперь исправить. Прости, Хью.

– Нет, – сказал он и зажмурился. Потом перевернул руку ладонью вверх и сильно сжал пальцы Ирены. – Все нормально, – сказал он, когда наконец смог говорить. – Это значит, живи где хочешь.

– Но разве она не захочет, чтобы ты вернулся домой? – сказала Ирена с отчаянием и тревогой.

– Нет. Да и я этого не хочу. Я хочу быть с тобой. Я хочу жить с тобой. – Он сел и приблизил к ней лицо. – Я хочу снять какую-нибудь квартиру, если ты… у меня в банке есть кое-какие деньги, если этот чертов госпиталь их все не сожрет… если ты…

– Да, хорошо, слушай. Я как раз хотела тебе сказать. После того как я побывала у нее, здесь все еще были неприемные часы, поэтому я поехала на Сорок восьмую улицу. В утренней газете было одно объявление. Знаешь, дом в районе Хиллсайд. Условия неплохие: двести двадцать пять в месяц со всеми удобствами. И вправду хорошо – ведь там до центра всего минут десять. Я прямо туда и поехала. Квартира с гаражом. Я так или иначе ее сниму. Уже дала расписку. Я не могу вернуться туда, где жила раньше.

– Ты хочешь, чтобы мы там поселились вместе?

– Если этого хочешь ты. Место очень приятное. И соседи тоже. Они тоже не женаты.

– Мы женаты, – возразил он.

На следующее утро они вышли из больницы вместе. Снова лил дождь, и она была одета в красный потрепанный, покрытый пятнами плащ, а он – в грязную кожаную куртку. Они вместе сели в машину и уехали. По одной из множества дорог, ведущих в город.

Рассказы и повести

Апрель в Париже

Это первый рассказ, за который мне заплатили, второй рассказ, который я опубликовала, и, наверное, тридцатый или сороковой из мною написанных. Стихи и прозу я писала с того дня, когда мой брат Тед, которому надоела неграмотная пятилетняя сестренка, научил меня читать. Годам к двадцати я начала рассылать свои труды издателям. Кое-какие стихи были напечатаны, но прозу я до тридцати лет даже не пыталась предлагать – так упорно ее отвергали.

«Апрель в Париже» стал первым «жанровым» рассказом – определенно фантастическим, – написанным мною с 1942 года, когда я накропала для «Эстаундинг» рассказик о Происхождении Жизни на Земле, который был по некоей недоступной мне причине отвергнут (мы с Джоном Кэмпбеллом не сходились характерами). В двенадцать лет мне было очень приятно получить уведомление об отказе на настоящем бланке, но в тридцать два мне было куда приятнее получить чек. Профессионализм – не добродетель. Профессионал – это человек, делающий за деньги то, чем любитель занимается из любви к искусству. При экономике, основанной на деньгах, оплаченный труд – это труд, который будет использован, будет прочтен. Это способ высказать что-то и быть услышанным. Селия Голдсмит Лэлли, купившая этот рассказ в 1962-м, была самым инициативным и проницательным редактором, какой только может быть в НФ-журнале, и я благодарна ей за то, что она отворила мне дверь.

Профессор Барри Пенниуизер сидел за своим столом в холодной сумрачной мансарде и не сводил глаз с лежащей на столе книги и хлебной корки. Хлеб – его неизменный обед, книга – труд всей его жизни. И то и другое слишком сухо. Доктор Пенниуизер вздохнул, его пробрала дрожь. В нижнем этаже этого старого дома апартаменты весьма изысканные, однако же первого апреля, какова бы ни была погода, отопление выключается; сегодня второе апреля, а на улице дождь пополам со снегом. Приподняв голову, доктор Пенниуизер мог бы увидеть из окна две квадратные башни собора Парижской Богоматери – неотчетливые в сумерках, они взмывают в небо совсем близко, и кажется, до них можно достать рукой: ведь остров Сен-Луи, где живет профессор, подобен маленькой барже, что скользит по течению, как на буксире, за островом Ситэ, на котором воздвигнут собор. Но Пенниуизер не поднимал головы. Уж очень он закоченел.

Огромные башни утопали во тьме. Доктор Пенниуизер утопал в унынии. С отвращением смотрел он на свою книгу. Она завоевала ему год в Париже, – напечатайтесь или пропадите пропадом, сказал декан, и он напечатал эту книгу и в награду получил годичный отпуск без сохранения жалованья. Мансонскому колледжу не под силу платить преподавателям, когда они не преподают. И вот на свои скудные сбережения он вернулся в Париж и снова, как в студенческие годы, поселился в мансарде ради того, чтобы читать в Национальной библиотеке рукописи пятнадцатого века и любоваться цветущими каштанами вдоль широких улиц. Но ничего не выходит. Ему уже сорок, слишком он стар для одинокой студенческой мансарды. Под мокрым снегом погибнут, не успев распуститься, бутоны каштанов. И опостылела ему его работа. Кому какое дело до его теории – «теории Пенниуизера» – о загадочном исчезновении в 1463 году поэта Франсуа Вийона? Всем наплевать. Ведь, в конце концов, его теория касательно бедняги Вийона, преступника, величайшего школяра всех времен, только теория, доказать ее через пропасть пяти столетий невозможно. Ничего не докажешь. Да и что за важность, умер ли Вийон на Монфоконской виселице, или (как думает Пенниуизер) в лионском борделе на пути в Италию? Всем наплевать. Никому больше не дорог Вийон. И доктор Пенниуизер тоже никому не дорог, даже и самому доктору Пенниуизеру. За что ему себя любить? Нелюдимый холостяк, ученый сухарь на грошовом жалованье, одиноко торчит в нетопленой мансарде обветшалого дома и пытается накропать еще одну неудобочитаемую книгу.

– Витаю в облаках, – сказал он вслух, опять вздохнул, и опять его пробрала дрожь.

Он поднялся, сдернул с кровати одеяло, закутался в него и, вот так неуклюже замотанный, снова подсел к столу и попытался закурить синий «голуаз». Зажигалка щелкала вхолостую. Опять он со вздохом поднялся, достал жестянку с вонючим французским бензином, сел, снова завернулся в свой кокон и щелкнул зажигалкой. Оказалось, немало бензина он расплескал. Зажигалка вспыхнула – и доктор Пенниуизер тоже вспыхнул, от кистей рук и до пят.

– Проклятие! – вскрикнул он, когда по пальцам побежали язычки голубого пламени, вскочил, неистово замахал руками и все чертыхался и яростно негодовал на Судьбу. Вечно все идет наперекос. А чего ради он старается? Было 2 апреля 1961 года, 8 часов 12 минут вечера.

В холодной комнате с высоким потолком сгорбился у стола человек. За окном, позади него, маячили в весенних сумерках квадратные башни собора Парижской Богоматери. Перед ним на столе лежали кусок сыра и громадная рукописная книга в переплете с железными застежками. Книга называлась (по-латыни): «О главенстве стихии Огня над прочими тремя стихиями». Автор смотрел на нее с отвращением. Неподалеку, на железной печурке, медленно булькало что-то в небольшом перегонном аппарате. Жеан Ленуар то и дело машинально пододвигал свой стул поближе к печурке, пытаясь согреться, но мысли его поглощены были задачами куда более важными.

– Проклятие! – сказал он наконец (на французском языке эпохи позднего Средневековья), захлопнул книгу и поднялся.

Что, если его теория неверна? Что, если первоэлемент, главенствующая стихия – вода? Как возможно доказать подобные мысли? Должен же существовать некий путь… некий метод… чтобы можно было увериться твердо, бесповоротно хотя бы в одной истине! Но каждая истина влечет за собою другие, такая чудовищная путаница, и все великие умы прошлого противоречат друг другу, да ведь никто и не станет читать его книгу, даже эти жалкие ученые сухари в Сорбонне. Они сразу чуют ересь. А чего ради он старается? Чего стоит его жизнь, прожитая в нищете и одиночестве, если он так ничего и не узнал, а только путался в догадках и теориях? Он яростно шагал по мансарде из угла в угол и вдруг застыл на месте.

– Хорошо же! – сказал он Судьбе. – Прекрасно! Ты не дала мне ничего, так я сам возьму то, чего хочу!

Он подошел к кипе книг – книги повсюду штабелями громоздились на полу, – выхватил из-под низу толстый том (причем поцарапал кожаный переплет и поранил пальцы, так как фолианты, что лежали сверху, обрушились), с размаху швырнул книгу на стол и принялся изучать какую-то страницу. Потом все с тем же застывшим на лице выражением мятежного вызова приступил к приготовлениям: сера, серебро, мел… В комнате у него было пыльно и нахламлено, однако на небольшом рабочем столе порядок безукоризненный, все колбы и реторты под рукой. И вот все готово. Он чуть помедлил.

– Это нелепо, – пробормотал он и глянул в окно, туда, где теперь еле угадывались во тьме две квадратные башни.

Под окном прошел стражник, громко выкрикнул время – восемь часов, вечер холодный, ясный. Тишина такая, что слышно, как плещет в берегах Сена. Жеан Ленуар пожал плечами, нахмурился, взял кусок мела и начертил на полу, подле стола, аккуратную пентаграмму, потом взял книгу и отчетливо, хоть и несмело, начал читать вслух:

– Haere, haere, audi me…[28]

Заклинание такое длинное и почти сплошь бессмыслица. Голос Ленуара звучал все тише. Стало скучно и как-то неловко. Наскоро пробормотал он заключительные слова, закрыл книгу – и шарахнулся, привалился спиной к двери и ошеломленно, во все глаза уставился на непонятное явление: внутри пентаграммы возник кто-то огромный, бесформенный, освещенный только голубым мерцанием, исходящим от огненных лап, которыми он неистово размахивал.

Барри Пенниуизер наконец опомнился и погасил огонь, сунув руки в складки одеяла, которым был обмотан. Он даже не очень обжегся, только отчасти утратил душевное равновесие, и опять подсел к столу. Поглядел на свою книгу. Глаза у него стали круглые. Перед ним лежала уже не тощая книжка в серой обложке под названием «Последние годы Вийона: Исследование различных возможностей». Нет, это был тяжелый том в коричневом переплете, и назывался он «Incantatoria Magna»[29]. У него на столе? Бесценная рукопись 1407 года? Да ведь единственный список ее, который пощадило время, хранится в Милане, в Амброзианской библиотеке? Пенниуизер медленно обернулся. И медленно раскрыл рот от изумления. Обвел взглядом железную печурку, рабочий стол, уставленный ретортами и пробирками, неправдоподобные тома в кожаных переплетах – они громоздились на полу, десятка три солидных кип, – окно, дверь. Знакомое окно, знакомая дверь. Но у двери съежился на полу кто-то маленький, бесформенный, черный, и от этого существа исходил сухой частый треск, точно от погремушки.

Барри Пенниуизер не отличался особой храбростью, но он был человек рассудительный. Он подумал, что сошел с ума, и потому сказал совершенно спокойно:

– Вы кто, дьявол?

Существо содрогнулось и продолжало стучать зубами.

Профессор мельком глянул туда, где высился неразличимый в темноте собор, и для пробы перекрестился.

Тут непонятное существо вздрогнуло, но не отпрянуло. Потом еле слышно что-то сказало; оно отлично говорило по-английски… нет, оно отлично говорило по-французски… нет, оно довольно странно говорило по-французски.

– Mais vous estes de Dieu[30], – сказало оно.

Барри встал и попытался его рассмотреть.

– Кто вы такой? – властно спросил он.

Существо подняло голову – лицо оказалось самое обыкновенное, человеческое – и кротко ответило:

– Я Жеан Ленуар.

– Как вы попали в мою комнату?

Короткое молчание. Ленуар поднялся с колен, выпрямился во весь свой невеликий росточек – пять футов и два дюйма.

– Эта комната – моя, – сказал он наконец с ударением, хотя и вполне вежливо.

Барри обвел взглядом книги и колбы. Еще минута прошла в молчании.

– Тогда как же я сюда попал?

– Я перенес вас сюда.

– Вы маг?

Ленуар с гордостью кивнул. Он весь преобразился.

– Да, я маг, – промолвил он. – Да, это я перенес вас сюда. Если Природе не угодно открыть мне знания, так я могу покорить ее, Природу, я могу сотворить чудо! Тогда к дьяволу науку! Я был ученым… с меня довольно! – Он устремил на Барри пылающий взор. – Меня называют глупцом, еретиком, что ж, клянусь богом, я и того хуже! Я колдун, доктор черной магии, я, Жеан, чья фамилия означает Черный! Магия действует, так? Стало быть, наука – пустая трата времени. Ха! – фыркнул он, но по лицу совсем не видно было, чтобы он торжествовал. – Лучше бы она не подействовала, – сказал он тише и зашагал взад и вперед между кипами книг.

– Я тоже предпочел бы, чтобы ваша магия не подействовала, – отозвался гость.

– Кто вы такой? – Ленуар вскинул голову и с вызовом поглядел в лицо Барри, хотя тот был на голову выше.

– Меня зовут Барри Пенниуизер. Я профессор, преподаю французский язык в Мансонском колледже, штат Индиана, провожу отпуск в Париже – продолжаю изучать позднее французское Средневеко… – Он запнулся. Вдруг он понял, что за произношение у Ленуара и почему его зовут не просто Жан, а Жеан. – Какой сейчас год? Какой век? Прошу вас, доктор Ленуар… – (Лицо у француза стало растерянное. Слова не только звучат по-иному, изменилось, кажется, и самое их значение.) – Кто правит вашей страной?! – закричал Барри.

Ленуар пожал плечами – истинно французский жест (есть вещи, которые не меняются).

– Королем сейчас Людовик, – сказал он, – Людовик Одиннадцатый. Гнусный старый паук.

Несколько минут они стояли недвижимые, точно вырезанные из дерева индейцы у дверей табачной лавки, и в упор смотрели друг на друга.

Ленуар заговорил первый:

– Так, значит, вы человек?

– Да. Послушайте, Ленуар, по-моему, вы… ваши заклинания… должно быть, вы что-то напутали.

– Очевидно, – сказал алхимик. – А вы француз?

– Нет.

– Англичанин? – Глаза Ленуара гневно вспыхнули. – Проклятый британец!

– Нет. Нет, я из Америки. Я из… вашего будущего. Из двадцатого века от Рождества Христова.

Барри покраснел. Это прозвучало преглупо, а он был человек скромный. Но он знал, ничего ему не мерещится. Он у себя в комнате, но сейчас она совсем другая. Эти стены не простояли пяти веков. Здесь не стирают пыль, но все новое. И том Альберта Великого в кипе у его колен – новехонький, в мягком, ничуть не высохшем переплете из телячьей кожи, и ничуть не потускнело тисненное золотом название. И стоит перед ним Ленуар – не в костюме, а в каком-то черном балахоне, человек явно у себя дома…

– Пожалуйста, присядьте, сударь, – говорил меж тем Ленуар. И прибавил с изысканной, хотя и рассеянной учтивостью ученого, у которого за душой ни гроша: – Должно быть, вы утомлены путешествием? Не окажете ли мне честь разделить со мною ужин? У меня есть хлеб и сыр.

Они сидели за столом и жевали хлеб с сыром. Сперва Ленуар попытался объяснить, почему он решился прибегнуть к черной магии.

– Мне все опостылело, – сказал он. – Опостылело! Я работал, не щадя себя, в уединении, с двадцати лет, а чего ради? Ради знания. Дабы познать иные тайны Природы. Но познать их не дано.

Он с маху на полдюйма вонзил нож в доску стола, Барри даже подскочил. Ленуар маленький, щупленький, но, видно, нрав у него пылкий. И лицо прекрасное – хоть и очень бледное, худое, но столько в нем ума, живости, одухотворенности. Пенниуизеру вспомнилось лицо прославленного атомного физика, чьи фотографии появлялись в газетах вплоть до 1953 года. Наверно, из-за этого сходства у него и вырвалось:

– Иные тайны познать дано, Ленуар; мы не так уж мало всякого узнали…

– Что же? – недоверчиво, но с любопытством спросил алхимик.

– Ну, это не моя область.

– Умеете вы делать золото? – спросил Ленуар с усмешкой.

– Нет, кажется, не умеем, но вот алмазы у нас делают.

– Каким образом?

– Из углерода… ну, в общем, из угля… при огромном нагреве и под огромным давлением, как я понимаю. Вы же знаете, и уголь, и алмаз – тот же углерод, один и тот же элемент.

– Элемент?!

– Ну, я ведь говорил, сам я не…

– Который из всех – первоэлемент? Который главенствующая стихия? – закричал Ленуар, вскинув руку с ножом, глаза его сверкали.

– Элементов около сотни, – стараясь не выдать испуг, сдержанно ответил Барри.

Два часа спустя, выжав из Барри до последней капли все остатки сведений по химии, которые тот когда-то получил в колледже, Ленуар выбежал в ночь и вскоре возвратился с бутылкой.

– О господин мой! – кричал он. – Подумать только, что я предлагал тебе всего лишь хлеб и сыр!

В бутылке оказалось чудесное бургундское урожая 1477 года, добрый выдался год для винограда. Они выпили по стаканчику, и Ленуар сказал:

– Если бы я мог тебя хоть как-то отблагодарить!

– Вы можете. Знакомо вам имя поэта Франсуа Вийона?

– Да, знаю, – не без удивления сказал Ленуар. – Но он ведь только сочинял какую-то чепуху, на французском сочинял, а не на латыни.

– А знаете вы, когда и как он умер?

– Ну конечно. Его повесили здесь, на Монфоконе, то ли в шестьдесят четвертом, то ли в шестьдесят пятом, с шайкой таких же негодников. А что тебе до него?

Еще два часа спустя бургундское иссякло, горло у обоих пересохло, за окном чуть брезжил ясный холодный рассвет, и стражник выкрикнул три часа.

– Я дико устал, Жеан, – сказал Барри. – Отошли-ка меня обратно.

Алхимик не стал спорить, слишком он был учтив, полон благодарности, а вдобавок, пожалуй, тоже совсем выдохся. Барри стал столбом внутри пентаграммы – высокий, костлявый, закутанный в обгорелое одеяло, с дымящимся «голуазом» в зубах.

– Прощай, – печально молвил Ленуар.

– До свиданья, – отозвался Барри.

Ленуар начал читать заклинание задом наперед. Пламя свечи затрепетало, голос алхимика зазвучал тише.

– Me audi, haere, haere! – прочел он, вздохнул и поднял глаза. Пентаграмма была пуста. Трепетал огонек свечи. – А я узнал так мало! – вскричал Ленуар в пустоту комнаты. Потом забарабанил кулаками по раскрытой книге. – И такой друг… истинный друг…

Он закурил сигарету из тех, что оставил ему Барри, – он мигом пристрастился к табаку. Так, сидя за столом, он уснул и проспал часа три. Пробудясь, посидел немного в хмуром раздумье, снова зажег свечу, выкурил вторую сигарету, а потом раскрыл книгу под названием «Incantatoria» и начал читать вслух:

– Haere, haere…

– О, слава богу! – сказал Барри, поспешно выступил из пентаграммы и стиснул руку Ленуара. – Послушай, я вернулся туда, в эту комнату, в эту самую комнату, Жеан! Но она была такая старая, ужасно старая и пустая, тебя там не было… и я подумал, господи, да что же я наделал? Я готов душу продать, лишь бы вернуться назад, к нему… Что мне делать со всем тем, что я узнал в прошлом? Кто мне поверит? Как я все это докажу? Да и кому, черт возьми, рассказывать, когда всем на это наплевать? Я не мог уснуть, битый час сидел и проливал слезы…

– Ты хочешь здесь остаться?

– Да. Вот, я прихватил… на случай, если ты опять меня вызовешь. – Он несмело выложил восемь пачек все тех же сигарет «Голуаз», несколько книг и золотые часы. – За эти часы могут дать хорошую цену, – пояснил он. – Я знал, от бумажных франков толку не будет.

При виде печатных книг глаза Ленуара загорелись любопытством, но он не двинулся с места.

– Друг мой, – сказал он, – ты говоришь, что готов был продать душу… ну, сам понимаешь… Готов был и я. Но мы ведь этого не сделали. Так как же… в конце концов… как все это случилось? Оба мы люди. Не дьяволы. Не было договора, подписанного кровью. Просто два человека, оба жили в этой комнате…

– Не знаю, – сказал Барри. – Это мы продумаем после. Можно, я останусь у тебя, Жеан?

– Считай, что ты у себя, – сказал Ленуар и с большим изяществом обвел рукою комнату, груды книг, колбы и реторты, свечу, огонек которой уже побледнел. За окном, серые на сером небе, высились башни собора Парижской Богоматери. Занималась заря третьего апреля.

После завтрака (корки хлеба и обрезки сыра) они вышли из дому и взобрались на южную башню. Собор был такой же, как всегда, только стены не такие закопченные, как в 1961 году, но вид с башни поразил Пенниуизера. Внизу лежал совсем небольшой городок. Два островка застроены домами; на правом берегу теснятся, обнесенные крепостной стеной, еще дома; на левом несколько улочек огибают здание университета; и это все. Между химерами собора, на теплом от солнца камне, ворковали голуби. Ленуар, которому этот вид был не внове, выцарапывал на парапете (римскими цифрами) дату.

– Надо отпраздновать этот день, – сказал он. – Съездим-ка за город. Уже два года я не выбирался из Парижа. Поедем вон туда… – Он показал на зеленый холм вдали, там сквозь утреннюю дымку чуть виднелись несколько хижин и ветряная мельница. – …На Монмартр, а? Говорят, там есть неплохие кабачки.

Их жизнь быстро вошла в покойную колею. Поначалу Барри чувствовал себя неуверенно на людных улицах, но Ленуар отдал ему запасной черный плащ с капюшоном, и в этом одеянии он если и выделялся в толпе, то разве лишь высоким ростом. Во Франции пятнадцатого века он, вероятно, был самый рослый из людей. Условия жизни убогие, вши – неизбежное зло, но Барри и прежде не очень гнался за комфортом; всерьез ему недоставало только чашки кофе к завтраку. Они купили кровать, бритву (свою Барри забыл прихватить), Жеан представил его домовладельцу как мсье Барри́, своего родича из Оверни, и теперь их повседневная жизнь окончательно устроилась. Часы Пенниуизера принесли им баснословное богатство – четыре золотые монеты, довольно, чтобы прокормиться целый год. Продали они эти часы как диковинную новинку, сработанную в Иллирии; покупатель, камергер двора его величества, как раз подыскивал достойную вещицу в подарок королю; он поглядел на марку фирмы: «Братья Гамильтон, Нью-Хейвен, 1881» – и с понимающим видом кивнул. К несчастью, не успев еще вручить свое подношение, он угодил за решетку, в одну из клеток в замке Тур, куда Людовик XI сажал провинившихся придворных, и те часы, быть может, поныне лежат в тайнике за каким-нибудь кирпичом в развалинах Плесси; однако двум ученым мужам это ничуть не повредило.

С утра они разгуливали по городу, любовались Бастилией и парижскими храмами либо навещали разных второстепенных поэтов, которыми интересовался Барри; после завтрака рассуждали об электричестве, о теории атома, о физиологии и прочих материях, коими интересовался Ленуар, производили небольшие химические и анатомические опыты – как правило, неудачные; после ужина просто беседовали. В долгих непринужденных беседах они переносились через века, но под конец неизменно возвращались сюда, в полутемную комнату с окном, настежь открытым весенней ночи, к своей дружбе. Через две недели уже казалось, будто они знают друг друга всю жизнь. Они были совершенно счастливы. Оба понимали: им не удастся применить знания, полученные друг от друга. Как мог бы Пенниуизер в 1961-м доказать истинность своих познаний о старом Париже? Как мог бы Ленуар в 1482-м доказать истинную ценность научного метода познания? Обоих это ничуть не огорчало. Они и прежде всерьез не надеялись, что хоть кто-то их выслушает. Они жаждали только одного – познавать.

Итак, впервые за всю свою жизнь оба они были счастливы; настолько счастливы, что в них стали пробуждаться кое-какие желания, которые прежде задушены были жаждой знаний.

Однажды вечером, сидя за столом напротив Жеана, Барри сказал:

– Я полагаю, ты никогда особенно не помышлял о женитьбе?

– Да нет, – неуверенно ответил друг. – Все же я лицо духовное, хоть сан мой и скромен… да и как-то было не до женитьбы…

– И это удовольствие не из дешевых. Да притом в мое время ни одна уважающая себя женщина не захотела бы жить, как жил я. Американки до дьявола самоуверенны и деловиты, блистательны, но наводят на меня страх…

– А наши женщины маленькие и черные, как жуки, и у них гнилые зубы, – мрачно сказал Ленуар.

В тот вечер о женщинах больше не говорили. Но заговорили назавтра, и на следующий вечер, а на третий друзья удачно препарировали икряную самку лягушки, выделили нервную систему, распили, чтобы отпраздновать такой успех, две бутылки Монраше 1474 года и порядком захмелели.

– Читай-ка заклятие, Жеан, вызовем женщину, – сладострастным басом предложил Барри и ухмыльнулся, точно химера на Соборе.

– А вдруг на этот раз я вызову дьявола?

– Пожалуй, разница невелика.

Они неудержимо расхохотались и начертили пентаграмму.

– Haere, haere… – начал Ленуар.

Тут его одолела икота, и за дело взялся Барри. Дочитал до конца. Налетел порыв холодного ветра, запахло болотом – и в пентаграмме возникло совершенно обнаженное существо с длинными черными волосами и дикими от ужаса глазами, оно отчаянно визжало.

– Ей-богу, это женщина, – сказал Барри.

– Разве?

Да, это была женщина.

– На, вот тебе мой плащ, – сказал Барри, потому что несчастная вся тряслась, испуганно тараща глаза.

И накинул плащ ей на плечи. Женщина машинально завернулась в плащ, пробормотала:

– Gratios ago, domine[31].

– Латынь! – вскричал Ленуар. – Женщина – и говорит по-латыни?!

Он был этим столь глубоко потрясен, что даже Бота быстрей оправилась от перенесенного ужаса. Оказалось, она была рабыней в доме супрефекта Северной Галлии, жил супрефект на меньшем из островов затерянного в болоте островного города, называемого Лютеция. По-латыни Бота говорила с сильным кельтским акцентом и даже не знала, кто был римским императором в то время, из которого она явилась. Истинная дочь варварского племени, презрительно заметил Ленуар. Да, правда, она была невежественная, молчаливая, смиренная дикарка с гривой спутанных волос, белой кожей и ясными серыми глазами. Заклятие вырвало ее из глубины крепчайшего сна. Когда два приятеля наконец убедили ее, что они ей не снятся, она, видно, приписала случившееся какой-то прихоти своего чужеземного всемогущего господина – супрефекта и приняла свою участь, не задаваясь больше никакими вопросами.

– Я должна вам служить, господа мои? – осведомилась она робко, но не хмуро, глядя то на одного, то на другого.

– Мне – нет, – проворчал Ленуар и прибавил по-французски, обращаясь к Барри: – Валяй, действуй; я буду спать в чулане.

Он вышел.

Бота подняла глаза на Барри. Никто из галлов и мало кто из римлян отличался таким великолепным высоким ростом; ни один галл и ни один римлянин никогда не говорил с нею так по-доброму.

– Светильник почти догорел, – сказала она (то была свеча, но Бота никогда прежде не видела свеч). – Задуть его?

За добавочную плату – два соля в год – домовладелец разрешил им устроить в чулане вторую спальню, и Ленуар теперь опять спал в большой комнате мансарды один. На идиллию друга он смотрел с хмурым интересом, но без зависти. Профессора и рабыню соединила нежная, восторженная любовь. Их счастье переливалось через край, обдавая и Ленуара волнами радостной заботливости. Горька и жестока была прежняя жизнь Боты, все видели в ней только женщину, но никто не обращался с нею как с человеком. А тут за какую-то неделю она расцвела, воспрянула духом – и оказалось, под кроткой покорностью таилась жизнерадостная натура, быстрый ум. Однажды ночью Жеан услышал (стенки чердака были тонкие), как Барри упрекнул ее:

– Ты становишься заправской парижанкой.

И она ответила:

– Знал бы ты, как я счастлива, что не надо всегда ждать опасности, всего бояться, всегда быть одной…

Ленуар сел на постели и глубоко задумался. К полуночи, когда все кругом затихло, он поднялся, бесшумно приготовил щепотки серы и серебра, начертил пентаграмму, раскрыл драгоценную книгу. И чуть слышно, опасливо прочитал заклятие.

Внутри пентаграммы появилась маленькая белая собачка. Она съежилась, поджав хвостик, потом несмело подошла к Ленуару, понюхала его руку, поглядела в лицо ему влажными ясными глазами и тихонько, просительно заскулила. Щенок, потерявший хозяина… Ленуар ее погладил. Собачка лизнула ему руки и стала прыгать на него вне себя от радости. На белом кожаном ошейнике, на серебряной пластинке, выгравирована была надпись: «Красотка. Принадлежит Дюпону, улица Сены, 36, Париж, VI округ».

Красотка погрызла хлебную корку и уснула, свернувшись в клубок под стулом Ленуара. Тогда алхимик опять раскрыл книгу и начал читать, все так же тихо, но на сей раз без смущения, без страха, уже зная, что произойдет.

Наутро Барри вышел из чулана-спальни, где проводил он медовый месяц, и на пороге остолбенел. Ленуар сидел на своей постели, гладил белого щенка и увлеченно беседовал с особой, что сидела в изножье кровати, – высокой огненно-рыжей женщиной в серебряном одеянии. Щенок залаял. Ленуар сказал:

– Доброе утро!

Рыжая женщина чарующе улыбнулась.

– Черт меня побери, – пробормотал Барри (по-английски). Потом сказал: – Доброе утро. Откуда вы взялись?

Эта женщина походила на кинозвезду Риту Хейворт, только облагороженную… Пожалуй, сочетание Риты Хейворт и Моны Лизы?

– Я с Альтаира, примерно из седьмого тысячелетия после вашего времени, – ответила она и улыбнулась еще очаровательней. По-французски она говорила похуже какого-нибудь первокурсника-футболиста из американского колледжа. – Я археолог, веду раскопки в развалинах Третьего Парижа. Извините мое прескверное произношение, ваш язык мы, понятно, знаем только по надписям.

– С Альтаира? Со звезды? Но вы с виду совсем земная женщина… так мне кажется…

– Люди с Земли поселились на нашей планете примерно четыре тысячи лет назад… то есть через три тысячи лет от вашего времени. – Она засмеялась еще того очаровательней и взглянула на Ленуара. – Жеан мне все объяснил, но я еще немного путаюсь.

– Опасно было повторять этот опыт, Жеан! – с упреком сказал Барри. – До сих пор нам, знаешь ли, просто на редкость везло.

– Нет, – возразил француз, – это не просто везенье.

– Но в конце концов, ты шутки шутишь с черной магией… Послушайте… не имею чести знать вашего имени, сударыня…

– Кеслк, – назвалась она.

– Послушайте, Кеслк, – без малейшей запинки продолжал Барри. – В ваше время наука, должно быть, невообразимо ушла вперед… скажите, есть на свете какое-то колдовство? Существует оно? Можно ли и вправду нарушить законы Природы – ведь вот, похоже, мы их нарушаем?

– Я никогда не видела подлинного колдовства и не слыхала ни об одном научно подтвержденном случае.

– Тогда что же происходит?! – завопил Барри. – Почему это дурацкое старое заклятие служит Жеану, всем нам – только оно одно и только здесь, больше ни у кого и нигде не случалось ничего подобного за пять… нет, за восемь, нет, за пятнадцать тысяч лет, что существует история? Почему так? Почему? И откуда взялась эта чертова собачонка?

– Собачка потерялась, – сказал Ленуар, смуглое лицо его было очень серьезно. – Потерялась на острове Сен-Луи, где-то неподалеку от этого дома.

– А я разбирала черепки на месте жилого дома на Втором острове, четвертый участок раскопок, сектор Д. Такой чудесный весенний день, а мне он был ненавистен. Просто отвратителен. И этот день, и работа, и все люди вокруг. – Кеслк опять поглядела на сурового маленького алхимика долгим спокойным взглядом. – Сегодня ночью я пыталась объяснить это Жеану. Понимаете, мы усовершенствовали человечество. Все мы теперь очень рослые, здоровые, красивые. Не знаем, что такое пломбы. У всех черепов, раскопанных в Ранней Америке, в зубах пломбы… Среди нас есть люди с коричневой кожей, и с белой, и с золотистой. Но все – красивые, здоровые, уравновешенные, напористые, преуспевающие. Профессию и степень успеха для нас заранее определяют в государственных детских домах. Но изредка попадаются гены с изъяном. Вот как у меня. Меня учили на археолога, потому что наши учителя видели, что я, в сущности, не люблю людей, тех, что вокруг. Люди наводили на меня скуку. С виду все такие же, как я, а внутренне все мне чужие. Если всюду кругом одно и то же, где найти дом?.. А теперь я увидела не слишком чистое и не слишком теплое жилище. Увидела собор, а не развалины. Встретила человека меньше меня ростом, с испорченными зубами и пылким нравом. Теперь я дома, здесь я могу быть сама собой, я больше не одна!

– Не одна, – негромко сказал Ленуар Пенниуизеру. – Одиночество, а? Одиночество и есть колдовство, одиночество сильней всякого колдовства… в сущности, это не противоречит законам Природы.

Из-за двери выглянула Бота. Лицо ее, обрамленное непослушными черными волосами, разрумянилось. Она застенчиво улыбнулась и по-латыни учтиво поздоровалась с гостьей.

– Кеслк не понимает по-латыни, – с истинным наслаждением сказал Ленуар. – Придется поучить Боту французскому. И ведь французский – это язык любви, так? Вот что, выйдем-ка в город, купим хлеба, я проголодался.

Он завернулся в свой траченный молью черный балахон, а Кеслк поверх серебряной туники набросила надежный, все скрывающий плащ. Бота причесалась. Барри рассеянно поскреб шею – вошь укусила. А потом все отправились добывать завтрак. Впереди шли алхимик с межзвездным археологом и разглагольствовали по-французски; за ними следовали галльская рабыня и профессор колледжа из штата Индиана, держась за руки и разговаривая по-латыни. На узких улицах было людно, ярко светило солнце. Высоко в небо вздымались квадратные башни собора Парижской Богоматери. Рядом играла мягкой зыбью река. Был апрель, и в Париже, по берегам Сены, цвели каштаны.

Мастера

«Мастера» – первый из опубликованных мною настоящих, реальных, действительно научно-фантастических рассказов. Я имею в виду такие рассказы, в которых или для которых в той или иной степени имеют значение существование и достижения науки. По крайней мере, так я определяю понятие научной фантастики по понедельникам. По вторникам же ко мне иногда приходят совершенно другие мысли на этот счет.

Некоторые фантасты питают отвращение к науке, ее сущности, методам и трудам, другим же все это нравится. Одни ненавидят технику, другие – почитают ее. Я нахожу сложную технику довольно скучной, зато интересуюсь биологией, психологией и теоретическими разделами астрономии и физики, в той степени, в какой способна разобраться в этих областях науки. В моих рассказах нередко встречается образ ученого – как правило, довольно одинокого, замкнутого искателя приключений, любителя находиться на грани неизведанного.

К теме, затронутой в «Мастерах», я обращалась позднее, на лучшем техническом уровне. Но в этом рассказе есть одна удачная фраза: «Он пытался измерить расстояние между землей и Богом».

Нагой, он стоял один, во тьме, и обеими руками держал над головой горящий факел, от которого густыми клубами валил дым. В красном свете факела землю под ногами было видно всего на несколько шагов вперед; дальше простирался мрак. Время от времени налетал порыв ветра; вдруг становился виден (или это только ему мерещилось?) блеск чьих-то глаз, становилось слышно подобное далекому грому бормотанье: «Держи его выше!» Он тянул факел выше, хотя руки дрожали и факел в них дрожал тоже. Бормочущая тьма, обступив его, закрывала все пути к бегству.

Красное пламя заплясало сильней, ветер стал холоднее. Онемевшие руки задрожали снова, факел начал клониться то в одну сторону, то в другую; по лицу стекал липкий пот; уши уже почти не воспринимали тихого, но все вокруг заполняющего рокота: «Выше, выше держи!..» Время остановилось, но рокот разрастался, вот он уже стал воем, но почему-то (и это было страшно) в круге света по-прежнему не появлялся никто.

– Теперь иди! – бурей провыл могучий голос. – Иди вперед!

Не опуская факела, он шагнул вперед. Земли под ногой у него не оказалось. С воплем о помощи он упал во тьму и гул. Впереди не было ничего, только языки пламени метнулись к его глазам – падая, он не выпустил из рук факела.

Время… время, и свет, и боль, все началось снова. Он стоял на четвереньках в канаве, в грязи. Лицо саднило, а глаза, хотя было светло, видели все, как сквозь пелену тумана. Он оторвал взгляд от своей запятнанной грязью наготы и обратил его к стоящей над ним светлой, но неясной фигуре. Казалось, что свет исходит и от ее белых волос, и от складок белого плаща. Глаза смотрели на Ганиля, голос говорил:

– Ты лежишь в Могиле. Ты лежишь в Могиле Знания. Там же лежат и больше не поднимутся никогда из-под пепла от Адского Огня твои предки. – Голос стал тверже. – Встань, падший Человек!

Ганиль, пошатываясь, встал на ноги. Белая фигура продолжала, показывая на факел:

– Это Свет Человеческого Разума. Это он привел тебя в могилу. Брось его.

Оказывается, рука его до сих пор сжимает облепленную грязью черную обугленную палку; он разжал руку.

– Теперь, восстав из мрака, – почти пропела, торжественно и ликующе, лучезарная фигура, – иди в Свет Обычного Дня!

К Ганилю, чтобы поддержать его, потянулось множество рук. Кто-то, преклонив колени, подавал ему тазы и губки; потом его вытерли досуха. И вот он стоит чистый, и ему очень тепло в сером плаще, заботливо накинутом на его плечи, а вокруг, в большом светлом зале, повсюду слышатся веселая болтовня и смех. Какой-то лысый человек хлопнул его по плечу:

– Пошли, уже пора давать Клятву.

– Все… все сделал правильно?

– Абсолютно! Только слишком долго держал над головой этот дурацкий факел. Мы уже думали, что нам весь день придется рычать в темноте. Идем.

Потолок, лежащий на белых балках, был очень высокий; пол под ногами был черный; с потолка до пола (высота стен была футов тридцать) ниспадал сверкающий белизной занавес, и к нему повели Ганиля.

– Завеса Тайны, – совсем буднично пояснил ему кто-то.

Говор и смех оборвались; теперь все молча и неподвижно стояли вокруг него. В этом безмолвии белый занавес раздвинулся. По-прежнему, как сквозь туман, Ганиль увидел высокий алтарь, длинный стол, старика в белом облачении.

– Поклянешься ли ты вместе с нами нашей Клятвой?

Кто-то, слегка толкнув Ганиля, подсказал ему шепотом: «Поклянусь».

– Поклянусь, – запинаясь, проговорил Ганиль.

– Клянитесь же, Давшие Клятву! – И старик поднял над головой железный стержень, на конце которого был укреплен серебряный «икс». – «Под Крестом Обычного Дня клянусь не разглашать обряды и тайны моей Ложи».

– «Под Крестом… клянусь… обряды…» – забормотали вокруг; Ганиля опять толкнули, и он забормотал вместе с остальными.

– «…Хорошо поступать, хорошо работать, хорошо думать…»

Когда Ганиль повторил эти слова, кто-то шепнул ему на ухо: «Не клянись».

– «…Бежать всех ересей, предавать всех чернокнижников Судам Коллегии и повиноваться Высшим Мастерам моей Ложи отныне и до самой смерти…»

Бормотанье, бормотанье… Одни вроде бы действительно повторяли длинную фразу, другие, похоже, нет; Ганиль, совсем растерявшись, не зная, как ему быть, пробормотал слово или два, потом умолк.

– «…и клянусь не посвящать в Тайну Машин тех, кому не надлежит ее знать. Я призываю в свидетели моей клятвы Солнце».

Голоса потонули в оглушительном скрежете. Часть потолка вместе с кровлей медленно, рывками, начала подниматься, и за ней показалось желто-серое, затянутое облаками летнее небо.

– Смотрите же на Свет Обычного Дня! – вдохновенно возгласил старик.

Ганиль поднял голову и уставился вверх. Поднимавшаяся на оси часть крыши остановилась на полпути, – видимо, в механизме что-то заело; раздалось громкое лязганье, потом наступила тишина. Очень медленно старик подошел к Ганилю, поцеловал его в обе щеки и сказал:

– Добро пожаловать, Мастер Ганиль, отныне и ты причастен обрядам Тайны Машин.

Посвящение совершилось, Ганиль был теперь одним из Мастеров своей Ложи.

– Ну и ожог же у тебя! – сказал лысый.

Все они уже шли по коридору назад. Ганиль ощупал лицо рукой; кожа на левой стороне, на щеке и у виска, была ободрана, и дотрагиваться было больно.

– Тебе здорово повезло, что уцелел глаз, – продолжал лысый.

– Чуть было не ослеп от Света Разума, а? – сказал тихий голос.

Обернувшись, Ганиль увидел человека со светлой кожей и голубыми глазами – голубыми по-настоящему, как у кота-альбиноса или у слепой лошади. Ганиль, чтобы не смотреть на уродство, сразу отвел взгляд, но светлокожий продолжал тихим голосом (это был тот же самый голос, который во время принесения Клятвы прошептал: «Не клянись»):

– Я Миид Светлокожий. Мы с тобой будем работать вместе в Мастерской Ли. Как насчет пива, когда мы отсюда выберемся?

Было очень странно после всех потрясений и торжественных церемоний этого дня очутиться в сыром, пахнущем пивом тепле харчевни. Голова у Ганиля закружилась. Миид Светлокожий выпил полкружки, с видимым удовольствием стер с губ пену и спросил:

– Ну, что ты скажешь о посвящении?

– Оно… оно…

– Подавляет?

– Да, – обрадовался Ганиль, – лучше не скажешь – именно подавляет.

– И даже… унижает? – подсказал Светлокожий.

– Да. Великое… великое таинство.

Ганиль сокрушенно уставился в кружку с пивом. Миид улыбнулся и сказал тем же своим тихим голосом:

– Знаю. А теперь допивай скорей. Пожалуй, тебе следует показать этот ожог Аптекарю.

Ганиль послушно вышел за ним следом на вечерние узкие улочки, забитые пешеходами и повозками – как на лошадиной и воловьей тяге, так и пыхтящими самодвижущимися. На Торговой площади ремесленники сейчас запирали на ночь свои будки, и уже были закрыты на крепкие засовы огромные двери Мастерских и Лож на Высокой улице. То там, то здесь, словно растолкав нависающие над улицей, налезающие один на другой дома, появлялся гладкий, без окон, желтый фасад храма, украшенный лишь полированным медным кругом. В темных, недолгих летних сумерках под неподвижной пеленой облаков темноволосые, бронзовокожие люди Обычного Дня собирались группами, стояли без дела, толкались и разговаривали, переругивались и смеялись, и Ганиль, у которого от усталости, боли и крепкого пива кружилась голова, старался держаться поближе к Мииду; хоть он и был теперь Мастером, чувство у Ганиля было такое, как будто только этот голубоглазый незнакомец знает путь, которым ему, Ганилю, следует идти.

– XVI плюс XIX, – раздраженно сказал Ганиль. – Что за чушь, юноша, ты что, складывать не умеешь?

Ученик густо покраснел.

– Разве не XXXVI получается, Мастер Ганиль? – неуверенно спросил он.

Вместо ответа Ганиль вогнал до отказа металлический прут в его гнездо в паровом двигателе, который юноша чинил; прут оказался на дюйм длиннее, чем нужно.

– Это из-за того, Мастер, что большой палец у меня слишком длинный, – сказал юноша, показывая свои руки с узловатыми пальцами. Расстояние между первым и вторым суставами большого пальца было и в самом деле необычно велико.

– Да, это правда, – сказал Ганиль. Его темное лицо стало еще темнее. – Очень интересно. Но не важно, короткая или длинная у тебя мерка – важно, только чтобы ты применял ее последовательно. И что еще важно, запомни, ты, тупица, так это то, что если сложить XVI и XIX, XXXVI не получается, не получалось и, пока стоит мир, не получится никогда – а ты невежда и непосвященный!

– Да, Мастер. Очень трудно запомнить.

– А это, Уонно Ученик, нарочно так сделано, – послышался низкий голос Ли, Главного Мастера, широкоплечего толстяка с блестящими черными глазами. – На одну минутку, Ганиль.

И он повел его в дальний угол огромной Мастерской. Едва они отошли от ученика на несколько шагов, Ли весело сказал:

– Вам, Мастер Ганиль, немножко не хватает терпения.

– Таблицы сложения Уонно должен бы уже знать.

– Иногда даже Мастера забывают что-то из этих таблиц. – Ли отечески похлопал Ганиля по плечу. – Знаешь, ты говорил так, будто ожидал, что он это вычислит! – Он захохотал звучным басом; из-за завесы этого хохота поблескивали его глаза, веселые и бесконечно умные. – Тише едешь, дальше будешь… Если я не ошибаюсь, накануне ближайшего Дня Отдыха ты у нас обедаешь?

– Я взял на себя смелость…

– Превосходно, превосходно! Желаю успеха! Вот хорошо будет, если у нее появится такой положительный парень, как ты! Но предупреждаю честно, моя дочь – своенравная девчонка. – И Главный Мастер снова захохотал.

Ганиль заулыбался, немного растерянный. Лани, дочь Главного, вертела, как хотела, не только работавшими в мастерской юношами, но и собственным своим отцом. Сперва этой девушки, смышленой, живой, как ртуть, Ганиль даже побаивался. Только потом он заметил, что, когда она разговаривает с ним, в поведении ее появляется какая-то робость, а в голосе начинают звучать просительные нотки. Наконец он собрался с духом и попросил у ее матери, чтобы та пригласила его на обед, то есть совершил первый официальный шаг в ухаживании.

Ли уже ушел, а он все стоял на том же месте и думал об улыбке Лани.

– Ганиль, ты когда-нибудь видел Солнце?

Тихий голос, бесстрастный и уверенный. Он повернулся, и его глаза встретились с голубыми глазами друга.

– Солнце? Да, конечно.

– Когда это было в последний раз?

– Сейчас скажу. Мне тогда было двадцать шесть; значит, четыре года тому назад. А ты тогда разве не был здесь, в Идане? Оно показалось к концу дня, а потом ночью были видны звезды. Помню, я насчитал восемьдесят одну, и после этого небо закрылось снова.

– Я в это время был севернее, в Келинге; меня тогда как раз посвятили в Мастера.

Миид говорил, опираясь на деревянный барьер вокруг Образца большой паровой машины. Светлые глаза его смотрели не вглубь мастерской, где вовсю кипела работа, а на окна, за которыми упорно моросил мелкий дождь поздней осени.

– Слышал, как ты сейчас отчитывал юношу Уонно. «Важно то, что, если сложить XVI и XIX, XXXVI не получается»… А потом: «Мне тогда было двадцать шесть; значит, четыре года тому назад… Я насчитал восемьдесят одну…» Еще немного, Ганиль, и ты бы начал вычислять.

Ганиль нахмурился, и рука его, непроизвольно поднявшись, потерла шрам, светлевший у него на виске.

– Да ну тебя, Миид! Даже непосвященные различают IV и XXXI.

Миид чуть заметно улыбнулся. Он уже держал в руке свою Палку для Измерений и рисовал ею на пыльном полу окружность.

– Что это такое? – спросил он.

– Солнце.

– Правильно. Но это также и… знак. Знак, который обозначает Ничто.

– Ничто?..

– Да. Его можно использовать, например, в таблицах вычитания. От II отнять I будет I, не так ли? Но что останется, если от II отнять II? – Он помолчал. Потом постучал палкой по нарисованному на полу кругу. – Останется это.

– Да, конечно. – Ганиль не отрываясь глядел на круг, священный образ Солнца, Скрытого Света, Лица Бога. – Кто хозяева этого знания? Священнослужители?

– Нет. – Миид перечеркнул круг «иксом». – Вот этого – да, они.

– Тогда чье… кто хозяева знания о… знаке, который обозначает Ничто?

– Да нет у него хозяина – или, скорей, хозяева все. Это не Тайна.

Ганиль изумленно сдвинул брови. Они говорили вполголоса, стоя почти вплотную друг к другу, словно обсуждая промер, сделанный Палкой для Измерений.

– Почему ты считал звезды, Ганиль?

– Мне… мне хотелось знать. Я всегда любил счет, числа, таблицы действий. Поэтому я и стал Механиком.

– Да. Теперь: тебе ведь уже тридцать, и уже четыре месяца, как ты Мастер. Задумывался ты когда-нибудь, Ганиль, что, если ты стал Мастером, это значит в своей профессии ты знаешь все? Отныне до самой смерти тебе уже не узнать ничего больше. Больше просто ничего нет.

– Но Главные…

– …знают еще несколько тайных знаков и паролей, – перебил его Миид тихим и ровным голосом, – и, конечно, у них есть власть. Но в своей профессии они знают не больше, чем ты… Ты, может, думал, что им разрешено вычислять? Нет, не разрешено.

Ганиль молчал.

– И однако, Ганиль, кое-что еще узнать можно.

– Где?

– По ту сторону городских стен.

Прошло немало времени, прежде чем Ганиль заговорил снова:

– Я не могу слушать такое, Миид. Больше не говори со мной об этом. Предавать тебя я не стану.

Ганиль повернулся и зашагал прочь. Лицо его искажала ярость. Но огромное усилие воли понадобилось для того, чтобы обратить эту ярость, казалось бы беспричинную, против Миида, человека столь же уродливого духом, сколь и телом, дурного советчика, прежнего, ныне утраченного друга.

Вечер оказался очень приятным: веселье било из Ли ключом, его толстая жена обращалась с Ганилем как с родным сыном, а Лани была совсем кроткой и сияла от радости. Юношеская неуклюжесть Ганиля по-прежнему вызывала в ней непреодолимое желание его поддразнивать, но, даже поддразнивая, она как будто просила его о чем-то и ему уступала; казалось, еще немного – и весь ее задор превратится в нежность. В какой-то миг, когда она передавала блюдо, рука ее коснулась его руки. Вот здесь, на ребре правой ладони, около запястья, одно легкое прикосновенье – он помнил это так ясно! Сейчас, лежа в постели в своей комнате над мастерской, в кромешной темноте городской ночи, он застонал от переполнявших его чувств. Ухаживанье – дело долгое, протянется месяцев восемь самое меньшее, и все будет развиваться очень медленно и постепенно – ведь речь, как-никак, идет о дочери Главного. Нет, думать о Лани просто непереносимо! Не надо про нее думать… Думай… про Ничто. И он стал думать про Ничто. О круге. О пустом кольце. Сколько будет 0, умноженное на I? Столько же, сколько 0, умноженное на II. А если поставить I и 0 рядом… что будет означать I0?

Миид Светлокожий приподнялся и сел в постели; каштановые волосы, падая на лицо, закрывали его голубые глаза, и он, откинув их назад, попытался разглядеть, кто мечется по его комнате. Сквозь окно пробивался грязно-желтый свет раннего утра.

– Сегодня Алтарный День, – проворчал Миид, – уходи, дай мне спать.

Неясная фигура воплотилась в Ганиля, метание по комнате – в шепот. Ганиль шептал:

– Миид, посмотри!

Он сунул Мииду под нос грифельную доску:

– Посмотри, посмотри, что можно делать этим знаком, который обозначает Ничто!

– А, это, – сказал Миид.

Он оттолкнул Ганиля с его грифельной доской, спрыгнул с постели, окунул голову в ледяную воду в тазу, стоявшем на сундуке с одеждой, и там ее подержал. Потом, роняя капли воды, он вернулся к кровати и сел.

– Давай посмотрим.

– Смотри, за основу можно принять любое число – я взял XII, потому что оно удобное. Вместо XII, посмотри, мы пишем I-0, а вместо XIII–I-I, а когда доходим до XXIV, то…

– Ш-ш-ш!

Миид внимательно перечитал написанное. Потом спросил:

– Хорошо все запомнил?

Ганиль кивнул, и тогда Миид рукавом стер с доски заполнявшие ее красиво выписанные знаки.

– Мне не приходило в голову, – заговорил он опять, – что основой может стать любое число. Но посмотри: прими за основу X – через минуту я объясню тебе почему, – и вот способ сделать все легче. Вместо X будет писаться 10, а вместо XI – 11, но вместо XII напиши вот что. – И он написал на доске «12».

Ганиль глядел на эти два знака как зачарованный. Наконец он заговорил каким-то не своим, срывающимся голосом:

– Ведь это… одно из черных чисел?

– Да. Ты, Ганиль, пришел к черным числам сам, но как бы через заднюю дверь.

Ганиль, сидевший рядом, молчал.

– Сколько будет CXX, умноженное на MCC? – спросил Миид.

– Таблицы так далеко не идут.

– Тогда смотри.

И Миид написал на доске:

а потом —

Опять долгое молчание.

– Три Ничто… XII раз XII… – забормотал Ганиль. – Дай мне доску.

Слышались только монотонный стук падающих капель за окном и поскрипывание мела. Потом:

– Каким черным числом обозначается VIII?

К концу этого холодного Алтарного Дня они ушли так далеко, как только Миид смог увести за собой Ганиля. Правильней даже было бы сказать, что Ганиль перегнал Миида и под конец тот уже за ним не поспевал.

– Тебе нужно познакомиться с Йином, – сказал Миид. – Он может научить тебя тому, что тебя интересует. Йин работает с углами, треугольниками, измерениями. Он своими треугольниками может измерить расстояние между любыми двумя точками, даже если до этих точек нельзя добраться. Он замечательный Догадчик. Числа – самое сердце его знания, язык, на котором оно говорит.

– И мой тоже.

– Да, я это вижу. Но не мой. Я люблю числа не ради них самих. Мне они нужны как средство. Чтобы с их помощью объяснять… Вот если, например, ты бросаешь мяч, отчего он летит?

– Оттого, что ты его бросил. – И лицо у Ганиля расплылось в широкой улыбке.

Он был бледен, а в голове у него звенело, как в пустом бочонке, от шестнадцати, без перерывов на еду и сон, часов чистой математики; и он уже потерял весь свой страх, все смирение. Он улыбался как властитель, вернувшийся из долгого изгнания к себе домой.

– Прекрасно, – сказал Миид. – Но почему он летит и не падает?

– Потому что… его поддерживает воздух?

– Тогда почему потом он все же падает? Почему он движется по кривой? Что это за кривая? Видишь, зачем нужны мне твои числа?

Теперь на властителя был похож Миид, но не на довольного, а рассерженного, чьи владения огромны, и поэтому ими слишком трудно управлять.

– И они, в своих тесных Мастерских за ставнями, – презрительно фыркнул он, – могут еще говорить о Тайнах! Ну ладно, давай пообедаем – и к Йину!

Высокий старый дом, пристроенный вплотную к городской стене, глядел освинцованными окнами на двух молодых Мастеров внизу на улице. Над крутыми черепичными крышами, блестевшими от дождя, нависли зеленовато-желтые сумерки поздней осени.

– Йин был, как мы, Мастером-Механиком, – сказал Миид, пока они ждали у обитой железными полосами двери. – Теперь он больше не работает, сам увидишь почему. К нему приходят люди из всех Лож – Аптекари, Ткачи, Каменщики. Ходят даже несколько Ремесленников и Мясник – он разрезает и рассматривает мертвых кошек.

Последние слова Миид произнес добродушно, но чуть насмешливо; привычное отношение физиков к биологам. Наконец дверь открылась, и слуга провел их наверх, в комнату, где в огромном камине пылали поленья; с дубового кресла с высокой спинкой поднялся навстречу им человек и их приветствовал.

Ганилю, когда он его увидел, сразу вспомнился один из Высших Мастеров его Ложи – тот, что кричал ему, когда он лежал в Могиле: «Встань!» Йин тоже был старый и высокий, и на нем тоже был белый плащ Высшего Мастера. Только Йин, в отличие от того, сутулился, и лицом, морщинистым и усталым, был похож на старую гончую. Здороваясь, он протянул Мииду и Ганилю левую руку – у правой руки кисти не было, она оканчивалась у запястья давно залеченной блестящей культей.

– Это Ганиль, – уже знакомил их Миид. – Вчера вечером он додумался до двенадцатиричной системы счисления. Добейтесь от него, Мастер Йин, чтобы он занялся для меня математикой кривых.

Йин засмеялся тихим и коротким старческим смехом:

– Добро пожаловать, Ганиль. Можешь приходить сюда, когда захочешь. Мы все здесь чернокнижники, все занимаемся ведовством – или пытаемся заниматься… Приходи, когда захочешь, в любое время – днем, ночью, и уходи, когда захочешь. Если нас предадут, так тому и быть. Мы должны доверять друг другу. Любой человек имеет право знать все; мы не храним Тайну, а ее разыскиваем. Понятно тебе, о чем я говорю?

Ганиль кивнул. Находить нужные слова ему всегда было нелегко; вот с числами обстояло совсем иначе. Слова Йина его очень тронули, и от этого он смутился еще больше. И ведь никого здесь не посвящали торжественно, никаких клятв не требовали – просто говорил, спокойно и негромко, незнакомый старик.

– Ну вот и хорошо, – сказал Йин, как будто кивка Ганиля было вполне достаточно. – Немножко вина, молодые Мастера, или пива? Темное пиво удалось мне на славу в этом году. Так, значит, Ганиль, ты любишь числа?

Была ранняя весна, и Ганиль стоял в мастерской и следил за тем, как ученик Уонно снимает своей Палкой для Измерений размеры с Образца двигателя самодвижущейся повозки. Лицо у Ганиля было мрачным. Он изменился за эти месяцы, выглядел теперь старше, жестче, решительней. Да и немудрено – четыре часа сна в сутки и изобретение алгебры не прошли бы ни для кого бесследно.

– Мастер Ганиль… – робко сказал нежный голосок у него за спиной.

– Измерь снова, – приказал он ученику и удивленно повернулся к девушке.

Лани тоже стала другой. Лицо у нее было напряженным, глаза тоскливыми, и говорила она теперь с Ганилем как-то испуганно. Он совершил второй шаг ухаживанья – нанес три вечерних визита и на этом вдруг остановился, не стал предпринимать дальнейших шагов. Такое произошло с Лани впервые. До сих пор никто еще не смотрел на нее невидящим взглядом – так, как сейчас смотрел Ганиль. Что же такое, интересно, видит его невидящий взгляд? Если бы только она могла узнать его тайну! Каким-то непонятным ему самому образом Ганиль чувствовал, что происходит в душе у Лани, и он жалел ее и немного ее боялся. Она наблюдала за Уонно.

– Меняют ли… меняете вы хоть иногда эти размеры? – спросила она, чтобы как-то завязать разговор.

– Изменить Образец – значит впасть в Ересь Изобретательства.

На это Лани сказать было нечего.

– Отец просил передать вам всем, что завтра Мастерская будет закрыта.

– Закрыта? Почему?

– Коллегия объявила, что начинает дуть западный ветер и, может быть, завтра мы увидим Солнце.

– Хорошо! Хорошее начало для весны, правда? Спасибо, – сказал Ганиль.

И он снова повернулся к Образцу двигателя.

Священнослужители Коллегии на этот раз оказались правы. Вообще предсказание погоды, которому они отдавали почти все свое время, было делом неблагодарным, но примерно один раз из десяти они предсказывали правильно, и именно сегодняшний день оказался для них удачным. К полудню дождь кончился, и теперь облачный покров бледнел – казалось, что он кипит и медленно течет на восток. Во второй половине дня все жители города были уже на улицах; некоторые взобрались на трубы домов, другие на деревья, третьи на городскую стену, и даже на полях, по ту сторону стены, стояли и смотрели, задрав головы, люди. На огромном внешнем дворе Коллегии ряды священнослужителей, начавшие свой ритуальный танец, сходились и расходились с поклонами, сплетались и расплетались. Священнослужитель стоял уже и в каждом храме, готовый в любой момент, потянув за цепь, раздвинуть крышу, чтобы лучи Солнца могли упасть на камни алтаря. И наконец, уже перед самым вечером, небо открылось. Желто-серая пелена разорвалась, и между клубящимися краями разрыва показалась полоска голубизны. И с улиц, площадей, окон, крыш, стен города – единый вздох, а потом глухой гул:

– Небеса, Небеса…

Разрыв в небе расширялся. На город посыпались капли, свежий ветер сносил их в сторону, и они падали не отвесно, а наискосок; и вдруг капли засверкали, словно при свете факелов ночью – но только свет, который они отражали теперь, был светом Солнца. Ослепительное, оно стояло в Небесах, и ничего, кроме него, там не было.

Как и у всех, лицо у Ганиля было обращено к небу. На этом лице, на шраме, оставшемся после ожога, он чувствовал тепло Солнца. Он не отрываясь глядел, до тех пор, пока глаза не заволокло слезами, на Огненный Круг, Лицо Бога.

«Что такое Солнце?»

Это зазвучал в его памяти тихий голос Миида. Холодная ночь в середине зимы, и они разговаривают у Йина в доме перед камином – он, Миид, Йин и остальные. «Круг это или шар? Почему оно проходит по небу? Какой оно на самом деле величины – насколько оно от нас далеко? И ведь подумать только: когда-то, чтобы посмотреть на Солнце, достаточно было поднять голову…»

Вдалеке, где-то внутри Коллегии, раздавались лихорадочный барабанный бой и пение флейт – веселые, но чуть слышные звуки. Время от времени на непереносимо яркий лик наплывали клочья облаков, и в мире опять все становилось серым и холодным, и флейты умолкали; но западный ветер уносил облака, и Солнце показывалось снова, чуть ниже, чем прежде. Перед тем как спуститься в тяжелые облака на западе, оно покраснело, и на него уже стало можно смотреть. В эти последние мгновенья оно виделось глазам Ганиля не диском, а огромным, подернутым дымкой, медленно падающим шаром.

Шар упал, исчез.

В разрывах облаков над головой все еще видны были Небеса, бездонные, синевато-зеленые. Потом на западе, недалеко от места, где исчезло Солнце, засияла яркая точка – вечерняя звезда.

– Смотрите! – закричал Ганиль.

Но на призыв его обернулись только один или два человека: Солнце ушло, так что может быть интересного после него – какие-то звезды? Желтоватый туман, часть савана из облаков, после Адского Огня четырнадцать поколений тому назад облекшего своим покровом из дождя и пыли всю землю, наполз на звезду и ее стер. Ганиль вздохнул, потер затекшую шею и зашагал домой, как все остальные.

Арестовали его тем же вечером. От стражников и товарищей по несчастью (за исключением Главного Мастера Ли, в тюрьме оказалась вся Мастерская) он узнал: его преступление заключается в том, что он был знаком с Миидом Светлокожим. Сам Миид обвинялся в ереси. Его видели на поле, он направлял на Солнце какой-то инструмент – как говорили, прибор для измерения расстояний. Он пытался измерить расстояние между землей и Богом.

Учеников скоро отпустили. На третий день в камеру, где был Ганиль, пришли стражники и под тихим редким дождиком ранней весны провели его в один из внутренних дворов Коллегии. Почти вся жизнь священнослужителей проходила под открытым небом, и огромный квартал, который занимала Коллегия, состоял из приземистых строений, а между ними были дворы-спальни, дворы-канцелярии, дворы-молельни, дворы-трапезные и дворы закона. В один из последних и привели Ганиля. Ему пришлось пройти между рядами заполнявших весь двор людей в белых и желтых облачениях, и наконец он оказался на таком месте, с которого был хорошо виден всем. Он стоял теперь на открытой площадке, перед длинным, блестящим от дождя столом, а за столом сидел священнослужитель в золотом облачении Хранителя Высокой Тайны. В дальнем конце стола сидел другой человек; по сторонам его, как и Ганиля, стояли стражники. Этот человек смотрел на Ганиля, и его взгляд, прямой и холодный, ничего не выражал; глаза у него были голубые, того же цвета, что и Небеса над облаками.

– Ганиль Калсон из Идана, вас подозревают как знакомого Миида Светлокожего, обвиняемого в Ересях Изобретательства и Вычисления. Вы были другом этого человека?

– Мы оба были Мастерами в…

– Да. Говорил он вам хоть раз об измерении без Палок для Измерения?

– Нет.

– О черных числах?

– Нет.

– О ведовстве?

– Нет.

– Мастер Ганиль, вы произнесли «нет» три раза. Известен ли вам Приказ Священнослужителей – Мастеров Тайны Закона, касающийся подозреваемых в ереси?

– Нет, неиз…

– Приказ гласит: «Если подозреваемый ответит на вопросы отрицательно четыре раза, вопросы могут повторяться с применением пресса до тех пор, пока не будет дан другой ответ». Сейчас я начну их повторять, если только вы не захотите изменить какой-нибудь из ваших ответов сразу.

– Нет, – растерянно сказал Ганиль, оглядывая бесчисленные пустые лица и высокие стены вокруг двора.

Когда вынесли какую-то невысокую деревянную машину и защелкнули в ней кисть правой его руки, он все еще был больше растерян, чем испуган. Что значит вся эта чушь? Похоже на посвящение, когда они так старались его напугать; тогда им это удалось.

– Как Механик, – говорил между тем священнослужитель в золотом, – вы, мастер Ганиль, знаете действие рычага; берете вы назад свой ответ?

– Нет, – сказал, немного сдвинув брови, Ганиль.

Только сейчас он заметил: вид у его правой руки такой, как будто она кончается у запястья, как рука Йина.

– Прекрасно.

Один из стражников положил руки на рычаг, торчавший из деревянной коробки, и священнослужитель в золотом спросил:

– Вы были другом Миида Светлокожего?

– Нет, – ответил Ганиль.

И он отвечал «нет» на каждый из вопросов даже после того, как перестал слышать голос священнослужителя; все говорил и говорил «нет» и под конец уже не мог отличить собственного своего голоса от эха, хлопками отлетающего от стен двора: «Нет, нет, нет, нет!»

Свет вспыхивал и гас, холодный дождь падал на его лицо и переставал идти, и кто-то снова и снова подхватывал его, не давая ему упасть. От его серого плаща дурно пахло – от боли Ганиля вырвало. Он подумал об этом, и его вырвало опять.

– Ну-ну, теперь уже все, – прошептал ему на ухо один из стражников.

Неподвижные белые и желтые ряды по-прежнему обступали его, лица у всех были такие же каменные, глаза смотрели так же пристально, но уже не на него.

– Еретик, ты знаешь этого человека?

– Мы работали вместе с ним в Мастерской.

– Ты говорил с ним о ведовстве?

– Да.

– Ты учил его ведовству?

– Нет. Я пытался его учить. – Голос звучал очень тихо и немного срывался; даже в окружающем безмолвии, где сейчас был слышен только шепот дождя, разобрать слова Миида было почти невозможно. – Он был слишком глуп. Он не смел и не мог учиться. Из него выйдет прекрасный Главный Мастер.

Холодные голубые глаза смотрели прямо на Ганиля, и ни мольбы, ни жалости в них не было.

Священнослужитель в золотом повернулся к бело-желтым рядам:

– Против подозреваемого Ганиля улик нет. Можете идти, подозреваемый. Вы должны явиться сюда завтра в полдень, чтобы присутствовать при торжестве правосудия. Отсутствие будет сочтено признанием собственной вины.

Смысл этих слов дошел до Ганиля, когда стражники уже вывели его из двора. Оставили его они снаружи, у одного из боковых входов Коллегии; дверь за спиной у него закрылась, громко лязгнул засов. Он постоял немного, потом опустился, почти упал на землю, прижимая под плащом к туловищу почерневшую, в запекшейся крови руку. Вокруг тихо бормотал дождь. Не было видно ни души. Только когда наступили сумерки, он поднялся, шатаясь, на ноги и поплелся через весь город к дому Йина.

В полумраке около входной двери дома шевельнулась тень, окликнула его:

– Ганиль!

Он замер.

– Мне все равно, что тебя подозревают, пусть! Пойдем к нам домой. Отец снова примет тебя в Мастерскую, я попрошу – и примет.

Ганиль молчал.

– Пойдем со мной! Я тебя здесь ждала, я знала, что ты придешь сюда, я ходила сюда за тобой раньше.

Она засмеялась, но ее делано веселый смех почти сразу оборвался.

– Дай мне пройти, Лани.

– Не дам. Зачем ты ходишь в дом старого Йина? Кто здесь живет? Кто она? Пойдем со мной, ничего другого тебе не остается – отец не возьмет подозреваемого назад в Мастерскую, если только я не…

Не дослушав, Ганиль проскользнул в дверь и плотно закрыл ее за собой. Внутри было темно, царила мертвая тишина. Значит, их взяли, всех Догадчиков, их всех будут допрашивать и пытать, а потом убьют.

– Кто там?

Наверху, на площадке лестницы, стоял Йин, волосы его ярко блестели в свете лампы. Он спустился к Ганилю и помог ему подняться по лестнице. Ганиль заговорил торопливо:

– Меня выследили, девушка из Мастерской, дочь Ли. Если она ему скажет, он сразу вспомнит тебя, пошлет стражников…

– Я услал остальных отсюда три дня назад.

Ганиль остановился, пожирая глазами спокойное морщинистое лицо, потом как-то по-детски сказал:

– Смотри, – и он протянул Йину свою правую руку, – смотри, как твоя.

– Да. Пойдем, Ганиль, тебе лучше сесть.

– Они приговорили его. Не меня – меня они отпустили. Он сказал, что я глуп и ничему не мог научиться. Сказал это, чтобы спасти меня…

– И твою математику. Иди сюда, сядь.

Ганиль овладел собой и сел. Йин уложил его, обмыл ему как мог и забинтовал руку. Потом, сев между ним и камином, где пылали жарко дрова, Йин вздохнул; воздух выходил из его груди с громким свистом.

– Что же, – сказал он, – теперь и ты стал подозреваемым в ереси. А я подозреваемый вот уже двадцать лет. К этому привыкаешь… О наших друзьях не тревожься. Но если девушка скажет Ли и твое имя окажется связанным с моим… Лучше нам уйти из Идана. Не вместе. И сегодня же вечером.

Ганиль молчал. Уход из Мастерской без разрешения твоего Главного означал отлучение, потерю звания Мастера. Он не сможет больше заниматься делом, которое знает. Что ему делать тогда, с его искалеченной рукой, куда идти? Он еще ни разу в жизни не бывал за стенами Идана.

Казалось, тишина в доме становится гуще и плотней. Он все время прислушивался: не раздается ли на улице топот стражников, которые снова идут за ним? Надо уходить, спасаться, сегодня же вечером – пока не поздно…

– Не могу, – сказал он резко. – Я должен… должен быть в Коллегии завтра в полдень.

Йин сразу понял. Снова вокруг сомкнулось молчание. Когда наконец старик заговорил, голос его звучал сухо и устало:

– Ведь на этом условии тебя и отпустили? Хорошо, пойди – совсем ни к чему, чтобы они осудили тебя как еретика и начали охотиться за тобой по всем Сорока Городам. За подозреваемым не охотятся, он просто становится изгоем. Это предпочтительней. Постарайся теперь поспать хоть немного. Перед уходом я скажу тебе, где мы сможем встретиться. Отправляйся в путь как можно раньше, и налегке…

Когда поздним утром следующего дня Ганиль вышел из дома Йина, он уносил под плащом сверток бумаги. Каждый лист был весь исписан четким почерком Миида Светлокожего: «Траектории», «Скорость падающих тел», «Природа движения»… Йин уехал перед рассветом верхом на неторопливо трусящем сером ослике. «Встретимся в Келинге», – только это он и сказал Ганилю, отправляясь в свой путь.

Никого из Догадчиков во внешнем дворе Коллегии Ганиль не увидел. Только рабы, слуги, нищие, школьники, прогуливающие уроки, да женщины с хнычущими детьми стояли с ним вместе в сером свете полудня. Только чернь и бездельники пришли смотреть, как будет умирать еретик. Какой-то священнослужитель приказал Ганилю выйти вперед. Ганиль стоял один в своем плаще Мастера и чувствовал, как отовсюду из толпы на него устремляются любопытные взгляды.

На другой стороне площади он увидел в толпе девушку в фиолетовом платье. Лани это или другая? Похожа на Лани. Зачем она пришла? Она не знает, что она ненавидит, и не знает, что любит. Как страшна любовь, которая стремится только обладать, владеть! Да, она любит его, и сейчас их отделяет друг от друга вроде бы только эта площадь. Но она никогда не захочет понять, что на самом деле разделили их, разлучили навсегда невежество, изгнание, смерть.

Миида вывели перед самым полуднем. Ганиль увидел его лицо, сейчас белое-белое; уродство его было теперь открыто взглядам всех: светлые глаза, кожа, волосы. Медлить особенно не стали; священнослужитель в золотом облачении скрестил над головой руки, призывая в свидетели Солнце, находящееся в зените, но невидимое за пеленой облаков; и в миг, когда он их опустил, к поленьям костра поднесли горящие факелы. Заклубился дым, такой же серо-желтый, как облака. Ганиль стоял, под плащом прижимая к себе рукой на перевязи сверток бумаги, и молча повторял: «Только бы он задохнулся сразу от дыма»… Но дрова были сухие и быстро воспламенились. Ганиль чувствовал жар костра на своем лице, на виске, где огонь уже поставил свою печать. Рядом какой-то молодой священнослужитель попятился от жара назад, но толпа, которая смотрела, вздыхала, давила сзади, отодвинуться ему не дала, и теперь он слегка покачивался и судорожно дышал. Дым стал густым, за ним уже не видно было языков пламени и человеческой фигуры, вокруг которой это пламя плясало. Зато стал слышен голос Миида, не тихий теперь, а громкий, очень громкий. Ганиль слышал его, он заставлял себя его слышать, но одновременно прислушивался к тихому, уверенному голосу, звучащему только для него: «Что такое Солнце? Почему оно проходит по небу?.. Видишь, зачем нужны мне твои числа?.. Вместо XII напиши 12… Это тоже знак, он обозначает Ничто».

Вопли оборвались, но тихий голос не смолк.

Ганиль поднял голову. Люди расходились; молодой священнослужитель, стоявший возле него, опустился на колени и молился, рыдая. Ганиль посмотрел на тяжелое небо над головой, повернулся и один отправился в путь, сперва по улицам города, а потом через городские ворота на север – в изгнание и домой.

Сундучок темноты

Когда моей дочери Каролине было три года, она принесла мне в крохотных ладошках маленькую деревянную коробочку и спросила: «Догадайся, што в етой каёбочке?» Я перебрала гусениц, мышей, слонов и т. д. Она покачала головой, улыбнулась невыразимо жуткой улыбкой, чуть приоткрыла коробочку, чтобы я могла заглянуть, и ответила: «Темнота».

Отсюда и рассказ.

По мягкому песку морской отмели шел, не оставляя следов, маленький мальчик. В ярком бессолнечном небе кричали чайки, в пресной воде бескрайнего океана резвилась форель. Вдалеке, у кромки горизонта, на мгновение встал семью огромными дугами морской змей и тотчас, распрямившись, ушел под воду. Мальчик свистнул, но змей, занятый охотой на китов, больше не появлялся. Ребенок шел по песчаной полоске между морем и скалами, не отбрасывая тени и не оставляя следов. Перед ним поднимался зеленый мыс, где стояла избушка на четырех лапах. И когда он взошел по тропинке наверх, избушка подпрыгнула на месте и потерла передние лапки, как юрист или муха. А стрелки часов внутри домика показывали, как всегда, без десяти минут десять и не шевелились.

– Что там у тебя, Дикки? – спросила его мать, бросая петрушку и перец в медный аламбик, где кипела и булькала тушившаяся крольчатина.

– Сундучок, ма.

– Где же ты его подобрал?

Матушкин черный кот спрыгнул с увешанных луковыми гирляндами балок, обвился вокруг ее шеи вроде лисьего воротника и сказал:

– На берегу.

Дикки кивнул:

– Правильно. Его вынесло море.

– А что там?

Черный кот мурлыкнул и ничего не сказал. Колдунья повернула голову, посмотрела в круглое личико сына и повторила вопрос:

– Что в нем, Дикки?

– Там темнота.

– Да-а? Дай-ка я посмотрю.

Она наклонилась, чтобы заглянуть в сундучок, а кот зажмурил глаза и продолжал мурлыкать. Малыш, осторожно прижимая сундучок к груди, чуть-чуть приоткрыл крышку.

– Да, ты прав, – сказала мать. – А теперь убери и смотри, чтоб она не выскочила. Интересно, а где же ключ? Беги, сынок, вымой руки. А ну-ка, стол, ставь посуду!

И пока малыш пыхтел над тяжелой ручкой насоса и брызгался под струей воды, вся избушка наполнилась звяканьем неведомо откуда взявшихся тарелок и вилок.

После завтрака мать прилегла отдохнуть, а Дикки снял с полки, где лежали его сокровища, побелевший от воды облепленный песком сундучок и отправился с ним к дюнам, вглубь берега. Сзади, не отставая ни на шаг, по песку, единственной тенью, семенил в жесткой траве черный кот.

На перевале принц Рикард оглянулся в седле и поверх флажков и плюмажей своих солдат, поверх длинной крутой дороги посмотрел на стены и башни отцовского города. Под бессолнечным небом город мерцал, как жемчужина, хрупкий, лишенный тени. Принц знал: никому не взять этот город. Принц смотрел, и его сердце пело от гордости. Он подал сигнал командирам к марш-броску и пришпорил коня. Тот взвился на дыбы и пустился галопом, и тотчас же над их головами закричал и завыл грифон принца. Он играл, падая вниз, щелкая клювом и успевая всякий раз вовремя увернуться. Белый конь без поводьев вставал на дыбы, бил серебряными копытами по воздуху или дико храпел, когда перед ним проносился длинный голый хвост. Грифон гоготал и кудахтал, поднимался над дюнами и с пронзительным визгом повторял всю забаву сначала. Рикард, не желая, чтобы грифон устал до начала битвы, взял его наконец на поводок, после чего тот присмирел и спокойно летел сбоку, попискивая и мурлыча.

Перед принцем открылось море. Где-то внизу, за скалами, притаилось вражеское войско, во главе которого стоял его брат. Дорога петляла и все глубже уходила в песок. Море, появляясь то справа, то слева, становилось все ближе и ближе. Вдруг дорога исчезла. Белый конь взмыл над десятифутовой кручей и галопом понесся по песку. Обогнув подножие дюны, Рикард увидел длинную цепь воинов, выстроившихся вдоль воды, и за их спинами – черные носы трех кораблей. Солдаты принца спускались с кручи, карабкались на дюны, морской ветер хлопал голубыми знаменами, и гул моря заглушал людские голоса. Не было ни вызова, ни переговоров. Два войска сошлись грудь в грудь, меч в меч. С пронзительным визгом взмыл вверх грифон и камнем упал, как сокол, стараясь достать когтями и клювом высокого, одетого в серый плащ человека, предводителя вражьего войска. Но тот держал меч наготове. Железный клюв щелкнул над плечом, потянувшись к горлу, железный меч сверкнул раз, другой – и рассек грифоново брюхо. Грифон с воплем упал, сбив врага ударом огромного крыла, заливая песок черной кровью. Шатаясь, поднялся серый воин, срубил грифону голову и крылья и, почти ослепнув от песка и крови, успел повернуться лицом к Рикарду, когда тот налетел на него. Он повернулся и, не сказав ни слова, поднял свой дымящийся от крови меч, чтобы отразить нападение. Он пытался попасть по ногам коня, но промахивался, а конь вставал на дыбы и наскакивал на него, и в воздухе сверкал меч принца. Руки серого воина отяжелели, он еле дышал. А Рикард не знал пощады. Еще раз поднял серый воин оружие; он собрался с силами, но просвистел меч, и брат ударил его по поднятому лицу. Он упал, не сказав ни слова. Рикард пришпорил коня, направил его в гущу битвы, и копыта белого жеребца взметнули фонтаны коричневого песка, осыпав тело погибшего брата.

Пришельцы дрались упорно, хотя их становилось все меньше, и этих немногих шаг за шагом теснили к морю. Когда оставалось всего человек двадцать, цепь сломалась, они бросились в отчаянии к кораблям и, стоя по грудь в воде среди пенных бурунов, толкали их на глубину и карабкались на борт. Рикард кликнул своих. Они шли к нему по песку, переступая через изрубленные тела. Тяжелораненые пытались подняться и доползти до него. Воины собрались в ложбине за дюной, на которой стоял Рикард, и выстроились в ряды. За спиной принца покачивались на волнах три черных корабля, выставив неподвижные весла.

Рикард сел среди жесткой травы на вершине дюны. Он наклонил голову и закрыл лицо руками. Подле него не шелохнувшись стоял белый конь, как белокаменное изваяние. Ниже него не шелохнувшись стояло войско. Позади него, на песке, рядом с мертвым грифоном, лежал серый воин, с лицом, залитым кровью, и все, кто погиб, лежали, уставившись в небо, в котором не было солнца.

Налетел порыв ветра. Рикард поднял голову, и лицо его, совсем еще юное, было мрачно и непреклонно. Он подал сигнал командирам, вспрыгнул в седло и пустил коня рысью в обход дюны обратно к городу, не дожидаясь, пока направятся к берегу черные корабли, чтобы подобрать своих солдат, и пока его войско пополнит ряды и двинется вслед за ним. Он поднял вверх руку, когда над его головой с воплем пронесся грифон, и ухмыльнулся, глядя, как этот гигант пытается взгромоздиться на его затянутый в перчатку кулак, хлопая крыльями и вереща, будто кот.

– Курица ты, а не грифон, – сказал он. – Марш в свой курятник к цыпляткам!

Оскорбленное чудище взвизгнуло и медленно полетело на восток, в сторону города. За спиной у принца вверх по холму тянулась змеею рать воинов, не оставлявших следов. За спинами воинов, как коричневый шелк, расстилался песок, ровный и безупречный. Черные корабли подняли паруса, готовясь к отплытию. На носу флагмана стоял одетый в серое человек с непреклонным лицом.

Выбрав дорогу назад полегче, мимо зеленого мыса, Рикард доехал до избушки на четырех лапах. На пороге, приветствуя его, стояла хозяйка. Принц направил коня в ворота маленького дворика и заглянул в лицо молодой колдуньи. Оно было блестящим и черным как уголь. Черные волосы трепетали в порывах морского ветра. Она смотрела на всадника в белых доспехах на белом коне.

– Не слишком ли часто ты сражаешься, принц? – сказала она.

Он улыбнулся:

– Ничего не поделаешь, не могу же я допустить, чтобы брат осадил город.

– Почему бы и нет? Этот город не взять никому.

– Я знаю. Но король, мой отец, велит изгнаннику даже не ступать на этот берег. Я солдат своего отца. Я исполняю приказ.

Колдунья взглянула на море, а потом снова повернулась к юноше. Темное лицо ее застыло, нос и подбородок заострились, как у старухи, глаза засверкали.

– Служи и властвуй, правь и повинуйся, – сказала она. – Будь осторожен, принц. – Лицо ее вновь потеплело и стало прекрасным. – Сегодня море выносит подарки, дует ветер, кристаллы треснули. Будь осторожен.

Он почтительным низким поклоном поблагодарил колдунью, сел на коня и уехал, белый, как чайка, над волнистою цепью дюн.

Колдунья вернулась в избушку и окинула взглядом комнату, проверяя, все ли на месте: лук, летучие мыши, коврики, котелки, метла, жабий камень, круглые кристаллы (треснувшие), тонкий месяц, подвешенный над очагом, книги, черный кот… Она осмотрела все еще раз и заторопилась из дому, кликая Дикки и кота.

Западный ветер повеял холодом и гнул теперь до земли жесткую траву.

– Дикки!.. Кис, кис, кис!..

Ветер сорвал слова с губ, разметал в клочья и отшвырнул прочь.

Она щелкнула пальцами. Из дверей ручкой вперед вылетела метла и остановилась перед своей хозяйкой в двух футах от земли, а избушка подпрыгивала и вздрагивала от нетерпения. Колдунья щелкнула еще раз: «Закройся!» – и дверь послушно захлопнулась. Колдунья оседлала метлу и медленно, плавно полетела вдоль береговой полосы песка, то и дело выкрикивая:

– Дикки!.. Сюда!.. Кис, кис, кис!..

Нагнав свое войско, принц спешился и пошел рядом со всеми. На перевале, глядя на город в долине, он ощутил, как кто-то потянул его за край плаща.

– Принц… – Мальчик, круглый, толстощекий малыш, испуганно смотрел на принца и протягивал замызганный, облепленный песком сундучок; рядом сидел черный кот и широко улыбался. – Его вынесло море, я знаю, это для вас, принц. Возьмите, пожалуйста.

– Что в нем?

– Темнота, сэр.

Рикард взял сундучок и, немного поколебавшись, приподнял заскрипевшую крышку…

– Он просто выкрашен изнутри в черный цвет, – сказал он с натянутой улыбкой.

– Нет, принц, вовсе нет. Откройте пошире!

Рикард осторожно приподнял крышку еще на дюйм или два, заглянул внутрь и быстро захлопнул, услышав слова ребенка:

– Смотрите, чтобы ее не выдул ветер!

– Я отвезу его королю.

– Но это для вас, сэр…

– Все дары моря принадлежат королю. Но спасибо тебе, малыш.

Мгновение они смотрели друг на друга, маленький пухлый ребенок и сильный прекрасный юноша, потом Рикард отвернулся и пошел дальше, а малыш направился в обратную сторону, вниз по холму, молчаливый и безутешный. Он услышал голос матери, доносившийся издалека, с юга, и ответил, но ветер отнес его крик вглубь берега, черный кот же исчез.

Войско подошло к городу, и бронзовые ворота распахнулись. Залаяли сторожевые псы, стража встала на караул. Жители города кланялись Рикарду, когда он мчался широким галопом по мраморным мостовым ко дворцу. У входа он бросил взгляд на большие бронзовые часы самой высокой из девяти белых башен дворца. Неподвижные стрелки показывали без десяти минут десять.

В Тронном зале король, непреклонный седой человек, увенчанный железной короной, в ожидании сына сжимал железные головы химер на подлокотниках трона. Рикард поклонился и, глядя, как всегда, вниз, доложил о выигранном сражении.

– Изгнанник убит, большая часть его войска погибла, остальные бежали на кораблях.

В ответ раздался голос, похожий на скрип несмазанных петель железной двери:

– Неплохо, принц.

– Я принес вам подарок, мой господин. – И, не поднимая головы, Рикард протянул королю деревянный сундучок.

Из груди украшавшего трон кованого чудовища вырвался хриплый рык.

– Мой! – Король сказал это так резко, что на мгновение Рикард оторвал взгляд от пола и увидел обнаженные зубы химер и сверкающие глаза отца.

– Потому я и принес его вам, мой король.

– Это мой сундучок, я отдал его морю, сам! А море вышвырнуло мой подарок. – После долгого молчания король сказал уже мягче: – Возьми его себе, принц. Он не нужен ни морю, ни мне. Он в твоих руках. Держи его… на замке. Держи его на замке, принц!

Стоя на коленях, Рикард склонился еще ниже в знак благодарности и послушания. Когда он вышел в сверкающий вестибюль, со всех сторон его обступили придворные и гвардейцы, собираясь, как всегда, расспросить принца про битву, посмеяться, выпить и поболтать. Он прошел мимо них, не удостоив ни словом, ни взглядом, один вошел в свои покои, осторожно неся сундучок обеими руками.

Все стены его покоев, без окон и теней, украшали золотые виньетки, усыпанные топазами, опалами и хрусталем, но ярче драгоценных камней сверкало недвижное пламя свечей в золотых канделябрах. Принц поставил сундучок на стеклянный столик, скинул плащ, отстегнул перевязь и сел отдохнуть. Из спальни, царапая когтями мозаичный пол, вприпрыжку примчался грифон, положил голову на колени принцу и ждал, пока тот почешет ему перышки на затылке. Также по комнате рыскал черный лоснящийся кот. Рикард не обратил на него внимания. По всему дворцу бродили разные звери: коты, гончие псы, обезьяны, белки, молодые гиппогрифы, белые мыши, тигры. У каждой придворной дамы был собственный единорог, у каждого кавалера – с десяток ручных любимцев. У принца был только один – сражавшийся рядом с ним грифон, единственный преданный друг. Принц почесал ему перышки, то и дело поглядывая то на него, чтобы увидеть золотое сияние круглых любящих глаз, то на столик и сундучок. Ключа к сундучку не было.

Где-то в залах играла музыка, непрерывно сплетались звуки, безумолчно, как шум фонтана.

Он оглянулся и посмотрел на квадратные каминные часы, богато отделанные золотом и голубой эмалью. Было без десяти минут десять – пора подниматься, надевать перевязь, брать в руки меч, созывать людей и идти на битву. Изгнанник вновь возвращался, намереваясь взять город, объявить себя наследником и предъявить свои права на престол. Его черные корабли должно отогнать прочь. Братья должны сразиться. Один из них должен погибнуть, и город будет спасен. Рикард встал, и тотчас, колотя хвостом по полу, подскочил готовый к бою грифон.

– Ладно, пошли! – сказал Рикард, но голос его прозвучал холодно.

Он взял меч в изукрашенных жемчугом ножнах и надел его на перевязь, а грифон, повизгивая от нетерпения, терся клювом о руку принца. Рикард не обращал на него внимания. Он устал, ему было грустно, он о чем-то тосковал – но о чем? Чего он хотел – услышать молчание музыки или хоть раз перед боем поговорить с братом? – он и сам не знал. Наследник, защитник, он обязан повиноваться. Он надел серебряный шлем и нагнулся, чтобы поднять перекинутый через стул плащ. Свисающие жемчужные ножны зацепились за что-то у него за спиной. Он оглянулся и увидел на полу раскрытый сундучок. Пока принц смотрел на него все тем же отрешенным, холодным взглядом, тонкая струйка тьмы, похожая на дым, выскользнула наружу и собралась на полу около сундучка. Принц нагнулся, поднял его – и темнота хлынула из рук.

Грифон, заскулив, попятился.

Высокий, светловолосый, в белых доспехах, серебряном шлеме Рикард стоял посреди комнаты и смотрел, как стекает тьма. Вокруг него, под руками уже собрались сумерки. Принц стоял неподвижно. Потом, помедлив, раскрыл сундучок, поднял над головой и опрокинул вверх дном.

Темнота проплыла у лица. Принц услышал, что смолкла музыка, и оглянулся. Стало очень тихо. Свечи горели. Мерцали кружки света, и на потолке, на стенах вспыхивали золотые и лиловые пятна. В углах собралась темнота, она лежала за каждым стулом, и стоило Рикарду повернуться, по стене метнулась его тень. Вот тогда-то в темном углу он заметил два круглых глаза, светящихся красным, и, уронив сундучок, быстро шагнул им навстречу. Это, конечно, грифон. Принц вытянул руку, заговорил с ним. Но тот не шелохнулся и только издал странный металлический звук.

– Идем! Ты что, боишься темноты? – сказал принц и вдруг сам почувствовал страх.

Он вынул меч. Все было тихо. Он отступил назад к двери – и чудовище прыгнуло. Он увидел черные крылья, распростертые под потолком, железные когти и клюв. Огромная туша нависла над ним, прежде чем он успел поднять оружие. Принц напрягся, клюв лязгнул у горла, когти полосовали руку и грудь. Ему все-таки удалось высвободить меч и ударить, извлечь и ударить еще раз. Вторым ударом он перерубил шею грифона почти до половины. Тот с визгом упал на осколки стекла и затих.

С грохотом уронил Рикард на пол свой меч. Руки были липкими от собственной крови, пелена застилала глаза. От хлопанья крыльев грифона все свечи, кроме одной, погасли или упали. Ощупью принц нашел стул и сел. Через минуту, еще не отдышавшись, он сделал то, что делал всегда на вершине холма после битвы: опустил голову и закрыл руками лицо. Стояла полная тишина. В канделябрах мерцали свечи, отражаясь тусклыми блестками в топазовой россыпи на стене. Рикард поднял голову.

Грифон лежал неподвижно. Его кровь собралась на полу в лужу, черную, как первые капли темноты, пролившиеся из сундучка. Железный клюв был раскрыт, и раскрыты были глаза, похожие на два красных камня.

– Он мертв, – сказал кто-то тихим ласковым голосом, и колдуньин кот появился из темноты, осторожно переступая через осколки разбитого столика. – Раз и навсегда. Слышите, принц? – Кот уселся и аккуратно обернул свои лапки хвостом.

Рикард стоял, неподвижный и отрешенный, но неожиданный звук вдруг заставил его вздрогнуть – он услышал тихое тиканье рядом. Тотчас на наружной башне раздался оглушительный бой часов, отдаваясь в каменном полу, в ушах, в крови. Часы били десять.

В дверь заколотили, крики заполнили все коридоры дворца, сливаясь с последними ударами колокола, с воплями перепуганных зверей, окриками, командами.

– Скоро начнется сражение, принц, вам нужно спешить, – сказал кот.

Ощупью, среди крови и темноты, принц отыскал свой меч, вложил его в ножны, накинул плащ и направился к двери.

– Сегодня будет день, – сказал кот, – и вечер, и ночь. На исходе дня один из вас вернется в город – или вы, или ваш брат. Но только один из вас, принц!

На мгновение Рикард остановился:

– Там сейчас светит солнце?

– Сейчас – да.

– Ну что же, оно того стоит, – сказал юноша, и открыл дверь, и шагнул в гул голосов, в залитые солнцем и страхом залы, и длинная тень побежала за ним вслед.

Девять жизней

Ответственность, но не вину, за этот рассказ несет биолог Гордон Рэттрей Тейлор. В его замечательной книге «Биологическая адская машина» есть глава о клонировании. Я прочла ее и написала рассказ.

Это один из самых «жестких» научно-фантастических рассказов, какие я написала, – разработка темы, экстраполированной напрямую из современных работ в области естественных наук, рассказ типа «что будет, если…». Но сама тема разработана психологически, гуманитарно. Научный элемент я использую не как самоцель, а как метафору, символ, способ высказать что-то, для чего иначе не подберешь слов.

«Девять жизней» были опубликованы в «Плейбое» в 1968 году под единственным псевдонимом, какой я когда-либо использовала, – У. К. Ле Гуин. Редакторы вежливо поинтересовались, можно ли использовать только мои инициалы, а я согласилась. Что «Плейбой» в те времена не страдал повышенной сознательностью – неудивительно, но меня поражает, как спокойно я согласилась. Это был первый и единственный раз, когда я столкнулась с дискриминацией по половому признаку, дискриминацией меня как женщины-писателя со стороны издателя или редактора. И мне кажется теперь нелепым и гротескным, что я не уловила тогда важности этого факта.

В «Плейбое» рассказ претерпел множество мелких правок, которые остались и при последующих переизданиях под маркой журнала.

Я предпочитаю собственную версию, и всякий раз, когда имею возможность это контролировать, рассказ публикуется в той форме, в какой вы его видите, и под моим полным именем.

Внутри она была живой, а снаружи мертвой, ее черное лицо было покрыто густой сетью морщин, шрамов и трещин. Она была лысой и слепой. Судороги, искажавшие лицо Либры, были лишь слабым отражением порока, бушевавшего внутри. Там, в черных коридорах и залах, веками бурлила жизнь, порождая кошмарные химические соединения.

– У этой чертовой планеты нелады с желудком, – проворчал Пью, когда купол пошатнулся и в километре к юго-западу прорвался пузырь, разбрызгав серебряный гной по закатному небу; солнце садилось уже второй день. – Хотел бы я увидеть человеческое лицо.

– Спасибо, – сказал Мартин.

– Конечно, твое лицо – человеческое, – ответил Пью. – Но я так долго на него смотрю, что перестал замечать.

В коммуникаторе, на котором работал Мартин, раздались неясные сигналы, заглохли, и затем уже возникло лицо и голос. Лицо заполнило экран: нос ассирийского царя, глаза самурая, бронзовая кожа и стальные глаза. Лицо было молодым и величественным.

– Неужели так выглядят человеческие существа? – удивился Пью. – А я и забыл.

– Заткнись, Оуэн. Мы выходим на связь.

– Исследовательская база Либра, вас вызывает корабль «Пассерина».

– Я Либра. Настройка по лучу. Опускайтесь.

– Отделение от корабля через семь земных секунд. Ждите.

Экран погас, и по нему побежали искры.

– Неужели они все так выглядят? Мартин, мы с тобой куда уродливее, чем я думал.

– Заткнись, Оуэн.

В течение двадцати двух минут Мартин следил за спускающейся капсулой по приборам, а затем они увидели ее сквозь крышу купола – падающую звездочку на кроваво-красном небосклоне. Она опустилась тихо и спокойно – в разреженной атмосфере Либры звуки были почти не слышны. Пью и Мартин защелкнули шлемы скафандров, закрыли люки купола и громадными прыжками, словно Нижинский и Нуреев, помчались к капсуле. Три контейнера с оборудованием снизились с интервалом в четыре минуты в сотне метров друг от друга.

– Выходите, – сказал по рации Мартин, – мы ждем у дверей.

– Выходите, здесь чудесно пахнет метаном, – сказал Пью.

Люк открылся. Молодой человек, которого они видели на экране, по-спортивному выпрыгнул наружу и опустился на зыбкую пыль и гравий Либры. Мартин пожал ему руку, но Пью не спускал глаз с люка, в котором появился другой молодой человек, таким же прыжком опустившийся на землю, затем девушка, спрыгнувшая точно так же. Все они были высоки, черноволосы, с такой же бронзовой кожей и носами с горбинкой. Все на одно лицо. Четвертый выпрыгнул из люка…

– Мартин, старик, – сказал Пью, – к нам прибыл клон.

– Правильно, – ответил один из них. – Мы – десятиклон. По имени Джон Чоу. Вы лейтенант Мартин?

– Я Оуэн Пью.

– Альваро Гильен Мартин, – представился Мартин, слегка поклонившись.

Еще одна девушка вышла из капсулы. Она была так же прекрасна, как остальные. Мартин смотрел на нее, и глаза у него были как у перепуганного коня. Он был потрясен.

– Спокойно, – сказал Пью на аргентинском диалекте. – Это просто как близнецы…

Он стоял рядом с Мартином. Он был доволен собой.

Нелегко встретиться с незнакомцем. Даже самый уверенный в себе человек, встречая самого робкого незнакомца, ощущает известные опасения, хотя он сам об этом может и не подозревать. Оставит ли он меня в дураках? Поколеблет мое мнение о самом себе? Вторгнется в мою жизнь? Разрушит меня? Изменит меня? Будет ли он поступать иначе, чем я? Да, конечно. В этом весь ужас – в незнании незнакомца.

После двух лет, проведенных на мертвой планете, причем последние полгода только вдвоем – ты и другой, – после всего этого еще труднее встретить незнакомца, как бы долгожданен он ни был. Ты отвык от разнообразия, потерял способность к контактам, и в сердце рождается первобытное беспокойство.

Клон, состоявший из пяти юношей и пяти девушек, за две минуты успел сделать то, на что обыкновенным людям потребовалось бы двадцать: поздоровался с Мартином и Пью, окинул взглядом Либру, разгрузил капсулу, приготовился к переходу под купол. Они вошли в купол и наполнили его, словно рой золотых пчел. Они спокойно гудели и жужжали, разгоняя тишину, заполняя пространство медово-коричневым потоком человеческого присутствия. Мартин растерянно глядел на длинноногих девушек, и те улыбались ему, сразу трое. Их улыбки были теплее, чем у юношей, но не менее уверенные.

– Уверенные в себе, – прошептал Оуэн Пью своему другу. – Вот в чем дело. Подумай о том, каково это – десять раз быть самим собой. Девять раз повторяется каждое твое движение, девять «да» подтверждают каждое твое согласие. Это великолепно!

Но Мартин уже спал. И все Джоны Чоу заснули одновременно. Купол наполнился их тихим дыханием. Они были молоды, они не храпели. Мартин вздыхал и храпел, его обветренное лицо разгладилось в туманных сумерках Либры. Пью высветлил купол. Внутрь заглянули звезды, среди них Солнце – великое содружество света, клон сверкающих великолепий. Пью спал, и ему снилось, что одноглазый гигант гонится за ним по трясущимся холмам ада.

Лежа в спальном мешке, Пью следил за тем, как просыпается клон. Они проснулись в течение минуты, за исключением одной пары – юноши и девушки, которые спали обнявшись в одном мешке. Увидев это, Пью вздрогнул. Один из проснувшихся толкнул парочку. Они проснулись, и девушка села, сонная, раскрасневшаяся, гологрудая. Одна из сестер что-то шепнула ей на ухо, девушка бросила на Пью быстрый взгляд и исчезла в спальном мешке. Раздался смешок. Еще кто-то буквально просверлил капитана взглядом, и откуда-то донеслось:

– Господи, мы же привыкли так. Надеюсь, вы не возражаете, капитан Пью.

– Разумеется, – ответил Пью не совсем искренне.

Ему пришлось встать, он был в трусах и чувствовал себя ощипанным петухом – весь покрылся гусиной кожей. Никогда он еще так не завидовал загорелому крепкому Мартину. Соединенное Королевство неплохо пережило волны Большого Голода, потеряв меньше половины населения; столь рекордным результатом британцы были обязаны строгому контролю за распределением продовольствия. Подпольных торговцев и спекулянтов казнили. Крохи делились поровну. И если в странах побогаче большинство умерло, а меньшинство процвело, в Британии умерло меньше и не процвел никто. Исхудали все. Их сыновья были худыми и внуки худыми, хрупкими, болезненными. Когда цивилизация свелась к стоянию в очередях, британцы первыми же показали, что выживание наиболее приспособленных сменилось выживанием честных и беспристрастных. Да, Оуэн Пью напоминал ощипанного петуха. Ощипанного – но живого.

Впрочем, сейчас он предпочел бы провалиться сквозь землю.

За завтраком один из Джонов сказал:

– Итак, если вы проинструктируете нас, капитан Пью…

– Зовите меня Оуэном.

– Тогда мы, Оуэн, сможем выработать программу. Что нового на шахте со времени вашего последнего доклада? Мы ознакомились с вашими сообщениями, когда «Пассерина» была на орбите вокруг пятой планеты.

Мартин молчал, хотя шахта была его открытием, его детищем, и все объяснения выпали на долю Пью. Говорить с клоном было трудно. На десяти одинаковых лицах отражался одинаковый интерес, десять голов одинаково склонялись набок. Они даже кивали одновременно.

На форменных комбинезонах Службы планетных исследований были вышиты их имена. Фамилия и первое имя у всех были общими – Джон Чоу, но вторые имена – разные. Юношей звали Алеф, Каф, Йод, Гимель и Самех. Девушек – Цади, Далет, Заин, Бет и Реш. Пью пытался было обращаться к ним по этим именам, но тут же от этого отказался: порой он даже не мог различить, кто из них говорит, так одинаковы были их голоса.

Мартин намазал гренок маслом, откусил кусок и наконец вмешался в разговор:

– Вы представляете собой команду, не так ли?

– Правильно, – ответили два Джона сразу.

– И какую команду! А я сначала даже не понял. Насколько же вы можете читать мысли друг друга?

– По правде говоря, мы совсем не умеем читать мысли, – ответила девушка по имени Заин; остальные благожелательно наблюдали за ней. – Мы не знаем ни телепатии, ни чудес. Но наши мысли схожи. Мы одинаково подготовлены. Если перед нами поставить одинаковые задачи, вернее всего, мы одинаково к ним подойдем и одновременно их решим. Объяснить это просто, но обычно и не требуется объяснений. Мы редко не понимаем друг друга. И это помогает нам как команде.

– Еще бы, – сказал Мартин. – За последние полгода мы с Пью семь часов из десяти тратим на взаимное непонимание. Как и большинство людей. А в критических обстоятельствах вы действуете не хуже, чем нормаль… чем команда, состоящая из отдельных людей?

– Судя по статистике – не хуже, – с готовностью ответила Заин.

Клоны, должно быть, обучены, как находить лучшие ответы на вопросы, как рассуждать толково и убедительно, подумал Пью. Все, что они говорили, несло на себе печать некоторой искусственности, высокопарности, словно ответы были заранее подготовлены для публики.

– У нас не бывает вспышек озарения, как у одиночек, мы как команда не извлекаем выгоды при обмене идеями. Но этот недостаток компенсируется другим: клоны создаются из лучшего человеческого материала, от индивидуумов с максимальным коэффициентом интеллекта, стабильной генетической структурой и так далее. Мы располагаем бо́льшими ресурсами, чем обычные индивидуумы.

– И все это надо умножить на десять. А кто такой, точнее, кем был Джон Чоу?

– Наверняка гений, – вежливо сказал Пью. Клоны интересовали его явно меньше, чем Мартина.

– Он был многогранен, как Леонардо, – сказал Йод. – Биоматематик, а также виолончелист и подводный охотник, он интересовался строительным проектированием и так далее. Он умер раньше, чем успел разработать свои основные теории.

– И теперь каждый из вас представляет собой какой-нибудь один аспект его разума, его таланта?

– Нет, – ответила Заин, покачав головой одновременно с несколькими братьями и сестрами. – У всех у нас схожие мысли и устремления, мы все инженеры Службы планетных исследований. Другой клон может быть подготовлен для того, чтобы освоить иные аспекты личности Чоу. Все зависит от обучения – генетическая субстанция идентична. Все мы – Джон Чоу. Но учат каждого из нас по-разному.

Мартин был потрясен.

– Сколько вам лет?

– Двадцать три.

– Вы сказали, что он умер молодым, так половые клетки были взяты у него заранее или как?

Ответить взялся Гимель:

– Он погиб двадцати четырех лет, разбился на своем летающем автомобиле. Мозг его спасти не удалось, так что пришлось взять клетки кишечника и подготовить их к клонированию. Половые клетки для клонирования не годятся – в них только половинный набор хромосом. А клетки кишечника несложно обработать таким образом, чтобы стали базой нового организма.

– И все вы обломки одного кирпича, – громко заявил Мартин. – Но как же… некоторые из вас – женщины?

Теперь ответила Бет:

– Это несложно – запрограммировать половину массы клона для воспроизведения женского организма. Удалите из половины клеток мужские гены, и они вернутся к базисному состоянию, то есть к женскому началу. Труднее добиться обратного эффекта и внедрить искусственную игрек-хромосому. Так что клонирование происходит в основном от мужского донора, поскольку клоны, состоящие из обоих полов, лучше функционируют.

И снова Гимель:

– Все технические вопросы тщательно продуманы. Налогоплательщик хочет за свои деньги наилучший товар, а клоны, конечно, штука дорогая. Манипуляции с клетками, инкубация в нгама-плаценте, финансирование и обучение приемных родителей, то-се – каждый из нас обходится миллиона в три.

– А что касается следующего поколения, – не сдавался Мартин. – Я полагаю… вы размножаетесь?

– Мы, женщины, стерильны, – спокойно ответила Бет. – Как вы помните, из наших первоначальных клеток игрек-хромосома удалена. Мужчины могут вступать в контакт с обыкновенными женщинами, если, конечно, захотят. Но для того чтобы снова создать Джона Чоу в нужном количестве копий и в нужное время, приходится брать клетку от клона – этого клона, нашего клона.

Мартин сдался. Он кивнул и дожевал остывший гренок.

– Ну что ж, – сказал один из Джонов.

И тут же настроение клона изменилось, словно стая скворцов единым неуловимым взмахом крыльев изменила направление полета, следуя за вожаком, которого человеческий глаз не в силах различить в этой стае. Они были готовы приняться за дело.

– Разрешите взглянуть на шахту? А потом мы разгрузим оборудование. Мы привезли любопытные новые машины. Вам, без сомнения, будет интересно на них взглянуть. Правда?

Если бы даже Пью с Мартином не согласились с предложением Джонов, признаться в этом было бы нелегко. Джоны были вежливы, но единодушны: то, что они решали, выполнялось. Пью, начальник базы Либра-2, почувствовал озноб. Сможет ли он командовать группой из десяти суперменов? И при этом гениев? Когда они выходили, Пью держался поближе к Мартину. Оба молчали.

Расположившись в трех больших флаерах – по четверо в каждом, – обитатели базы помчались к северу над серой под звездным светом, морщинистой кожей Либры.

– Пустынно, – сказал один из Джонов.

Во флаере Пью и Мартина сидели юноша и девушка. Пью подумал, не они ли спали прошлой ночью в одном мешке. И наверняка же они не обидятся, не возмутятся, если он спросит. Секс для них небось естественен, как дыхание. А вы двое дышали вчера вечером?

– Да, – сказал он, – здесь пустынно.

– Мы первый раз в космосе, не считая практики на Луне. – Голос девушки был выше и мягче.

– Как вы перенесли прыжок?

– Нам дали наркотик. А мне бы хотелось самому испытать, что это такое, – ответил юноша. Его голос дрогнул.

Казалось, оставшись вдвоем, они обнаруживали большую индивидуальность. Неужели повторение индивидуума отрицает индивидуальность?

– Не расстраивайтесь, – сказал Мартин, сидевший за штурвалом. – Вы все равно не ощутили бы вневременного перехода, там и ощущать-то нечего.

– Мне все равно хотелось бы попробовать, – ответил юноша, – тогда бы мы знали.

На востоке опухолями возникли горы Мерионета, на западе поднялся столб замерзающего газа, и машина пошла на снижение. Близнецы вздрогнули от толчка и протянули руки, словно стараясь предохранить друг друга. Твоя кожа – моя кожа, в буквальном смысле этого слова, подумал Пью. Какие чувства испытываешь, когда на свете есть кто-то, столь близкий тебе? Если ты спрашиваешь, тебе всегда ответят, если тебе больно, кто-то рядом разделит твою боль. Возлюби своего ближнего, как самого себя… древняя неразрешимая проблема разрешена. Сосед твой – ты сам. Любовь достигла совершенства.

А вот и шахта, Адская Пасть.

Пью был космогеологом Службы, Мартин – техником и картографом при нем. Но когда в ходе разведки Мартин обнаружил месторождение урана, Пью полностью признал его заслуги, а заодно возложил на него обязанности по разведке залежей и планированию работы для исследовательской команды. Этих ребят отправили с Земли задолго до того, как там был получен доклад Мартина, и они не подозревали, чем будут заниматься, пока не прилетели на Либру. Служба исследований попросту регулярно отправляла исследовательские команды, подобно одуванчику, разбрасывающему семена, зная наверняка, что им найдется работа если не на Либре, то на соседней планете или еще на какой-то, о которой они и не слышали. Правительству был слишком нужен уран, чтобы ждать, когда до Земли за несколько световых лет дойдут сообщения. Уран был, как золото, старомоден, но необходим, он стоил того, чтобы добывать его на других планетах и привозить домой. «Он стоит того, чтобы менять его на людские жизни», – невесело думал Пью, наблюдая за тем, как высокие юноши и девушки, облитые светом звезд, друг за другом входят в черную дыру, которую Мартин назвал Адской Пастью.

Когда они вошли в шахту, рефлекторы на их шлемах загорелись ярче. Двенадцать качающихся кругов света плыли по влажным морщинистым стенам. Пью слышал, как впереди потрескивает счетчик радиации Мартина.

– Здесь обрыв, – раздался голос Мартина по внутренней связи, заглушив треск и окружавшую их мертвую тишину. – Мы прошли по боковому туннелю, впереди – вертикальный ход. – (Черная пропасть простиралась в бесконечность, лучи фонарей не достигали противоположной стены.) – Вулканическая деятельность прекратилась здесь примерно две тысячи лет назад. Ближайший разлом находится в двадцати восьми километрах к востоку, в Траншее. Эта область сейсмически не более опасна, чем любая другая в нашем районе. Могучий слой базальта, перекрывающий субструктуру, стабилизирует ее, по крайней мере пока он сам стабилен. Ваша основная жила находится в тридцати шести метрах отсюда внизу и тянется через пять пустот к северо-востоку. Руда в жиле очень высокого качества. Надеюсь, вы знакомы с данными разведки? Добыча урана не представляет трудности. От вас требуется только одно – вытащить руду на поверхность.

– Поднимите крышу и выньте уран.

Смешок. Зазвучали голоса, но все они были одним голосом.

– Может, ее сразу вскрыть? Так безопаснее. Открытая разработка.

– Но это же сплошной базальт! Какой толщины? Десять метров?

– От трех до двадцати, если верить докладу.

– Используем этот туннель, расширим, выпрямим и уложим рельсы для роботачек.

– Ослов бы сюда завезти.

– А хватит ли у нас стоек?

– Мартин, каковы, по вашему мнению, запасы месторождения?

– Пожалуй, от пяти до восьми миллионов килограммов.

– Транспорт прибудет через десять земных месяцев.

– Будем грузить чистый уран.

– Нет, проблема транспортировки грузов теперь разрешена; ты забыл, что мы уже шестнадцать лет как улетели с Земли.

– В прошлый вторник исполнилось шестнадцать лет.

– Правильно, они погрузят руду и очистят ее на земной орбите.

– Мы спустимся ниже, Мартин?

– Спускайтесь. Я там уже был.

Первый из них – кажется, Алеф (на иврите «бык», лидер) – скользнул по лестнице вниз. Остальные последовали за ним. Пью и Мартин остались на краю пропасти. Пью настроил рацию на избирательную связь с Мартином и заметил, что Мартин сделал то же самое. Было чуть утомительно слушать, как один человек рассуждает вслух десятью голосами. А может, это был один голос, выражавший мысли десятерых?

– Ну и утроба, – сказал Пью, глядя в черную пропасть, чьи изрезанные жилами морщинистые стены отражали лучи фонарей где-то далеко внизу. – Коровий желудок, набитый окаменевшим дерьмом.

Счетчик Мартина попискивал, как потерявшийся цыпленок. Они стояли на умиравшей планете-эпилептике, дыша кислородом из баллонов, одетые в нержавеющие антирадиационные скафандры, способные выдержать перепады температур в двести градусов, неподвластные ударам и разрывам, созданные для того, чтобы любой ценой сберечь мягкую плоть, заключенную внутри.

– Хотел бы я когда-нибудь попасть на планету, где нечего было бы добывать.

– А тебе такая досталась.

– Тогда в следующий раз лучше не выпускай меня из купола.

Пью был рад. Он надеялся, что Мартин согласится и дальше работать вместе с ним, но оба они не привыкли говорить о своих чувствах, и потому он не решался спросить об этом.

– Я постараюсь, – сказал он.

– Ненавижу это место. Ты знаешь, я люблю пещеры. Потому я сюда и залез. Страсть к спелеологии. Но эта пещера – сволочь. Серьезно. Здесь ни на секунду нельзя расслабиться. Хотя, надеюсь, эти ребята с ней справятся. Они свое дело знают.

– За ними будущее, каким бы оно ни было, – сказал Пью.

«Будущее» вскарабкалось по лестнице, увлекло Мартина к выходу из пещеры и засыпало его вопросами:

– У нас хватит материала для крепления?

– Если мы переоборудуем один из сервоэкстракторов, то да.

– Микровзрывов будет достаточно?

– Каф может рассчитать нагрузки.

Пью переключил рацию на прием их голосов. Он наблюдал за ними, смотрел на Мартина, молча стоявшего среди них, на Адскую Пасть и морщинистую равнину.

– Все в порядке? Мартин, ты согласен с предварительным планом?

– Это уж твое дело, – ответил Мартин.

За пять земных дней Джоны разгрузили и подготовили оборудование и начали работу в шахте. Они работали с максимальной производительностью. Пью был зачарован и даже напуган этой производительностью, их уверенностью и независимостью. Они в нем совершенно не нуждались. Клон и в самом деле можно считать первым полностью стабильным, самостоятельным человеческим Существом, думал он. Выросши, они уже не нуждаются ни в чьей помощи. Они будут сами себя удовлетворять и в физическом, и в интеллектуальном, и в эмоциональном отношении. Что бы ни делал член этой группы, он всегда будет пользоваться полной поддержкой и одобрением остальных близнецов. Никто больше им не нужен.

Двое из клона остались в куполе, занимаясь вычислениями и всякой писаниной, часто выбираясь на шахту для измерений и испытаний. Это были математики клона, Заин и Каф. Как объяснила сама Заин, все десятеро получили достаточную математическую подготовку в возрасте от трех до двадцати одного года. Но с двадцати одного до двадцати трех они с Кафом специализировались в математике, тогда как другие занимались больше геологией, горным делом, электроникой, роботикой, прикладной атомикой и так далее.

– Мы с Кафом считаем, что мы в клоне ближе всего к настоящему Джону Чоу, – сказала Заин. – Но, разумеется, в основном он был биоматематиком, а это уже не наша специальность.

– Мы нужнее здесь, – заявил Каф со свойственным ему самодовольством.

Пью с Мартином вскоре научились отличать эту пару от других. Заин – по целостности характера, Кафа – лишь по обесцвеченному ногтю на безымянном пальце (Каф в шестилетнем возрасте попал себе по пальцу молотком). Без сомнения, существовали и другие различия, как физические, так и психологические. Природа может создавать идентичное, а воспитание внесет свои поправки. Но найти эти различия было нелегко. Сложность заключалась еще и в том, что клон никогда не разговаривал с Пью и Мартином всерьез. Они шутили с ними, были вежливы. Жаловаться было не на что: они были милы, но в поведении чувствовалось стандартизованное американское дружелюбие.

– Вы родом из Ирландии, Оуэн?

– Никого нет родом из Ирландии, Заин.

– Американцев ирландского происхождения много.

– Это да, но ирландцев не осталось. На всем острове пара тысяч человек, если правильно помню. Контроль рождаемости – это было не для них, так что еда кончилась быстро. К Третьему Голоду в Ирландии осталось только духовенство, а они все блюдут обет безбрачия, ну или почти все.

Заин и Каф натянуто улыбнулись. С лицемерием или иронией они были совершенно не знакомы.

– Кто же вы тогда этнически? – спросил Каф, и Пью ответил:

– Валлиец.

– Вы разговариваете с Мартином по-валлийски?

«Вот это тебя не касается», – подумал Пью и ответил:

– Нет, это диалект Мартина. Аргентинский. Ведет происхождение от испанского языка.

– Вы изучили его для того, чтобы другие вас не понимали?

– От кого нам таиться? Просто человеку иногда приятно говорить на родном языке.

– Наш родной язык английский, – сказал Каф безучастно. Да и как он мог быть участливым? Человек проявляет участие к другим потому, что сам в нем нуждается.

– Уэллс – старомодная страна? – спросила Заин.

– Уэллс? Да, Уэллс старомоден.

Пью включил камнерез и таким образом избавился от дальнейших расспросов, заглушив их визгом пилы. И пока прибор визжал, Пью отвернулся от собеседников и выругался по-валлийски.

Вечером он заговорил на аргентинском диалекте, чтобы никто их не понял:

– Они разбиваются все время на одни и те же пары или меняются каждый вечер?

Мартин выглядел удивленным. На лице его появилось непривычно чопорное выражение, но тут же пропало. Ему тоже было любопытно.

– Не шепчи, чувак, звучит неприлично. Думаю, они меняются.

– По расписанию?

– Чтобы никому не было обидно.

Мартин вульгарно хохотнул и тут же умолк.

– А как же мы? Нам не обидно?

– Об этом они не думают.

– Что, если я подкачу к одной из девиц?

– Она расскажет остальным, и они примут групповое решение.

– Я не бык, – заявил Мартин, его широкое смуглое лицо побагровело. – Я не позволю меня судить…

– Мачизм-то прикрути, – сказал Пью. – Так что, действительно думаешь подкатить?

– Да пусть себе развлекаются со своим инцестом, – угрюмо пожал плечами Мартин.

– Инцестом или мастурбацией?

– Да плевать, лишь бы вне пределов слышимости.

Если поначалу клон пытался вести себя скромнее, со временем эти попытки сошли на нет, не обоснованные ни тревогой за себя, ни участливостью к окружающим. Пью и Мартина каждодневно захлестывало волнами постоянного эмоционально-сексуально-ментального взаимодействия клона; захлестывало и в то же время отъединяло.

– Еще два месяца терпеть, – сказал Мартин как-то вечером.

– Два месяца до чего? – огрызнулся Пью.

Последнее время он был раздражителен, и угрюмость Мартина действовала ему на нервы.

– До смены.

Через шестьдесят дней возвратится вся экспедиция с обследования других планет этой системы.

– Вычеркиваешь дни в календарике? – поддразнил он Мартина.

– Возьми себя в руки, Оуэн.

– Что ты хочешь этим сказать?

– То, что сказал.

Они расстались, недовольные друг другом.

Проведя день в Пампе, громадной лавовой долине, до которой было два часа лета, Пью вернулся домой. Он был утомлен, но освежен одиночеством. Одному было не положено пускаться в дальние поездки, но они часто делали это в последнее время. Мартин стоял, склонившись под яркой лампой, вычерчивая одну из своих элегантных, мастерски выполненных карт; на этой было изображено отвратительное лицо Либры. Кроме Мартина, дома не было никого, и купол казался огромным и туманным, как и до приезда клона.

– Где наша золотая орда?

Мартин, продолжая штриховать, буркнул, что не знает. Затем выпрямился и обернулся к солнцу, расползшемуся по восточной равнине, словно громадная красная жаба, и взглянул на часы, которые показывали 18:45.

– Сегодня трясло изрядно, – сказал он, вновь наклоняясь над картой. – Почувствовал? Ящики так и сыпались. Взгляни на сейсмограф.

На ролике дергалась и дрожала игла. Она никогда не прекращала здесь свой танец. Во второй половине дня на ленте было зарегистрировано пять крупных землетрясений. Два раза игла самописца вылезала за ленту. Спаренный с сейсмографом компьютер выдал карточку с надписью: «Эпицентр 61° норд 4°4′ ост».

– На этот раз не в Траншее.

– Мне показалось, что трясло не как обычно. Резче было.

– На первой базе я все ночи не спал, чувствуя, как трясется земля. Удивительно, как ко всему привыкаешь.

– Рехнешься, если не привыкнешь. Что на обед?

– А я думал, ты его уже приготовил.

– Я жду клона.

Чувствуя, что проиграл, Пью достал дюжину обеденных пакетов, сунул два из них в автовар и вытащил вновь.

– Вот и обед.

– Я вот думаю, – сказал Мартин, подходя к столу. – А что, если какой-нибудь клон сам себя склонирует? Нелегально. Сделает тысячу дубликатов, десять тысяч, целую армию. Они смогут преспокойно захватить власть, разве не так?

– Но ты забыл, сколько миллионов стоило вырастить этот клон? Искусственная плацента и так далее. Это нелегко сделать втайне, без собственной планеты… Когда-то давно, до Голода, когда Земля была поделена между национальными правительствами, об этом был разговор: склонируйте своих лучших солдат, создайте целые полки клонов. Но еда кончилась раньше, чем они смогли сыграть в эту игру.

Они разговаривали дружески, совсем как раньше.

– Странно, – жуя, сказал Мартин. – Они же уехали рано утром.

– Да, все, кроме Кафа и Заин. Они надеялись доставить на поверхность первую партию руды. Что случилось?

– Они не приехали на обед.

– Не беспокойся, с голоду не помрут.

– Они уехали в семь утра.

– Ну и что? – И тут Пью понял. Воздушные баллоны были рассчитаны на восемь часов.

– Каф и Заин взяли с собой запасные баллоны.

– А может, у них есть запас в шахте?

– Был, но они привезли все баллоны сюда на заправку.

Мартин поднялся и показал на поленницу баллонов.

– В каждом скафандре есть сигнал тревоги.

– Сигналы не автоматические.

Пью устал и хотел есть.

– Садись и поешь, старик. Они сами о себе позаботятся.

Мартин сел, но есть не стал.

– Первый толчок был очень сильным. Он меня даже испугал.

Пью помолчал, потом вздохнул и сказал:

– Ну хорошо.

Без всякого энтузиазма они влезли в двухместный флаер, который всегда был в их распоряжении, и направились на север. Долгий рассвет окутал планету ядовито-красным туманом. Низкий свет и тени мешали разглядывать дорогу, создавали миражи – железные стены, сквозь которые свободно проникал флаер, превратили долину за Адской Пастью в Низину, заполненную кровавой водой. У входа в туннель скопилось множество машин. Краны, сервороботы, кабели и колеса, автокопатели и подъемники причудливо выступали из тьмы, охваченные красным светом. Мартин соскочил с флаера и бросился в шахту. Тут же выбежал обратно и крикнул Пью:

– Боже, Оуэн, обвал!

Пью вбежал в туннель и метрах в пяти от входа увидел блестящую мокрую черную стену. Вход в туннель, увеличенный взрывами, казался таким же, как раньше, пока Пью не заметил в стенах тысячи тонких трещинок. Пол был мокрым и скользким.

– Они были внутри, – сказал Мартин.

– Они и сейчас там. Но у них наверняка найдутся запасные баллоны.

– Да ты посмотри на базальтовый слой, на крышу, Оуэн. Разве ты не видишь, что натворило землетрясение?

Низкий горб породы, нависавший раньше над входом в шахту, провалился внутрь в огромную котловину, как будто вывернулся наизнанку. Пью увидел, что все эти породы испещрены множеством тонких трещин, из некоторых струился белый газ, он скапливался в образовавшейся котловине, и солнечный свет отражался от него, словно это было красноватое мутное озеро.

– Выработка не на разломе. Тут же и нет разлома!

Пью быстро вернулся к нему:

– Нет, Мартин, разлома тут нет. Погляди, не все были внутри.

Мартин последовал за Пью и начал поиски, бродя среди поломанных машин и механизмов. Он обнаружил флаер, который врезался под углом в яму. Во флаере было два пассажира. Одного из них наполовину засыпало пылью, но приборы его скафандра указывали на то, что человек жив. Заин висела на ремнях сиденья. Ноги ее были перебиты, скафандр разорван, тело замерзло и было твердым как камень. Вот и все, что им удалось найти. Согласно правилам и обычаям они тут же кремировали мертвую табельными лазерными пистолетами, которые носили с собой. Им никогда раньше не приходилось пускать их в ход. Пью, чувствуя, что его сейчас вырвет, втащил другое тело в двухместный флаер и отправил Мартина с ним в купол. Затем его вырвало, он вычистил скафандр и, обнаружив неповрежденный четырехместный флаер, последовал за Мартином, трясясь так, словно холод Либры пронизал его тело.

В живых остался Каф. Он был в глубоком шоке. На затылке у него обнаружили шишку, но кости были целы.

Пью принес две порции пищевого концентрата и по стакану аквавита.

– Давай, – сказал он.

Мартин послушно взял аквавит.

Каф лежал не двигаясь, лицо его в обрамлении черных волос казалось восковым, губы были приоткрыты, и из них вырывалось слабое дыхание.

– Это все первый толчок, самый сильный, – сказал Мартин. – Он сдвинул горные породы. Должно быть, там находились залежи газа, как в тех формациях в тридцать первом квадрате. Но ведь ничто не указывало…

И тут земля выскользнула у них из-под ног. Вещи вокруг запрыгали, загремели, затрещали, закричали: ха-ха-ха!

– В четырнадцать часов было то же самое, – неуверенно произнес Разум голосом Мартина, пока мир проваливался в тартарары; но, когда тряска затихла и вещи вокруг прекратили танец, Неразумие вскочило и завопило во всю глотку.

Пью перепрыгнул через свой разлитый аквавит и уложил Кафа на койку. Тот отбросил его. Мартин навалился ему на плечи. Каф кричал, боролся, задыхался, его лицо почернело.

– Кислород, – сказал Пью, а пальцы его сами инстинктивно отыскали нужный шприц; пока Мартин держал маску, он вонзил иглу в нервный узел, возвращая Кафа к жизни.

– Вот уж не думал, что ты это умеешь, – сказал Мартин, переводя дыхание.

– Мой отец был врачом. Но Укол Лазаря не всегда помогает, – ответил Пью. – Жаль, что я не допил аквавит. Землетрясение кончилось? Что-то я не пойму.

– Не думай, что только тебя трясет. Толчки продолжаются.

– Почему он задыхался?

– Я не знаю, Оуэн. Загляни в книгу.

Каф стал дышать ровнее, и лицо его порозовело, только губы были все еще темными. Мартин с Оуэном наполнили стопки бодрящим напитком и сели рядом, раскрыв медицинский справочник.

– Под рубриками «шок» или «ушиб» ничего не сказано о цианозе и удушье. Он не мог ничего наглотаться – ведь он в скафандре… Ну не знаю. Пользы от этого справочника не больше, чем от «Бабушкиной книги о лекарственных травах»… Внутренний геморрой, фу! – Пью бросил книгу на ящик. Она не долетела, потому что либо Пью, либо ящик еще не обрели спокойствия.

– Почему он не подал сигнала?

– Что?

– У тех восьми, которые остались в шахте, не было на это времени. Но ведь он-то и девушка были снаружи. Может, она стояла у входа и ее засыпало камнями. Он же оставался снаружи, возможно в дежурке. Он вбежал в туннель, вытащил ее, привязал к сиденью флаера и поспешил к куполу. И за все это время ни разу не нажал кнопку тревоги. Почему?

– Наверно, из-за удара по голове. Сомневаюсь, понял ли он, что девушка мертва. Он потерял рассудок. Но даже если он и соображал, не думаю, чтобы он стал нам сигналить. Они ждали помощи только друг от друга.

Лицо Мартина было похожим на индейскую маску с глубокими складками у рта и глазами цвета тусклого угля.

– Ты прав. Представляешь, что он пережил, когда началось землетрясение и он оказался снаружи, один…

В ответ Каф закричал.

Он свалился с койки, задыхаясь, в судорогах, размахивая рукой, сшиб Пью, дополз до кучи ящиков и упал на пол. Губы его были синими, глаза белыми. Мартин снова втащил его на койку, дал вдохнуть кислорода и склонился над Пью, который приподнялся, вытирая кровь с рассеченной скулы.

– Оуэн, ты в порядке? Что с тобой, Оуэн?

– Я думаю, все в порядке, – сказал Пью. – Зачем ты трешь мне физиономию этой штукой?

Это был обрывок ленты компьютера, измазанный кровью Пью. Мартин отшвырнул его.

– Мне показалось, что это полотенце. Ты разбил щеку об угол ящика.

– Он без сознания?

– По-моему, да.

Они смотрели на Кафа, лежавшего неподвижно. Его зубы казались белой полоской между черными приоткрытыми губами.

– Похоже на эпилепсию. Может быть, поврежден мозг?

– Вкатить ему дозу мепробамата?

Пью покачал головой:

– Я не знаю, что было в противошоковом уколе. Боюсь, что доза будет слишком велика.

– Может, он проспится и все пройдет?

– Я и сам бы поспал. Я на ногах не держусь.

– Тебя неплохо приложило. Иди, а я пока посижу.

Пью промыл порез на щеке, снял рубашку и остановился.

– А вдруг мы могли что-то сделать – хоть попытаться.

– Они умерли, – мягко сказал Мартин.

Пью улегся поверх спального мешка и вскоре проснулся от страшного клокочущего звука. Он встал, покачиваясь, нашел шприц, трижды пытался ввести его, но это ему никак не удавалось. Затем начал массировать сердце Кафа.

– Искусственное дыхание, изо рта в рот, – приказал он, и Мартин подчинился.

Наконец Каф резко втянул воздух, пульс его стал равномерным, и напряженные мышцы расслабились.

– Сколько я спал? – спросил Пью.

– Полчаса.

Они стояли, обливаясь потом. Земля дрожала, купол покачивался и сжимался. Либра снова принялась танцевать свою проклятую польку, свой танец смерти. Солнце, поднявшись чуть повыше, казалось больше и краснее обычного: скудная атмосфера была насыщена газом и пылью.

– Что с ним творится, Оуэн?

– Я боюсь, что он умирает вместе с ними.

– С ними… Но они умерли, я же сказал.

– Девять умерло. Они все мертвы, раздавлены или задохнулись. Все они в нем, и он в них во всех. Они умерли, и теперь он умирает их смертями, одной за другой.

– Господи боже ты мой, – сказал Мартин.

Следующий приступ был примерно таким же. Пятый – еще хуже. Каф рвался и бился, стараясь сказать что-то, но слов не было, словно рот его набили камнями и глиной. После этого приступы стали слабее. Но и он сам ослаб. Восьмой приступ начался в 4:30. Пью и Мартин бились до половины шестого, стараясь удержать жизнь в теле, которое без сопротивления уплывало в царство смерти. Им это удалось, но Мартин сказал, что следующего приступа тот не переживет. Так бы оно и вышло, но Пью, прижавшись ртом к его рту, вдыхал воздух в его опавшие легкие, пока сам не потерял сознание.

Пью очнулся. Купол был матовым, в нем не горел свет. Пью прислушался и уловил дыхание двух спящих мужчин. Потом он заснул, и его разбудил только голод.

Солнце поднялось высоко над темными равнинами, и планета прекратила свой танец. Каф спал. Пью и Мартин пили крепкий чай и глядели на него с торжеством собственников.

Когда он проснулся, Мартин подошел к нему:

– Как себя чувствуешь, старик?

Ответа не было. Пью занял место Мартина и заглянул в карие тусклые глаза, которые глядели на него, но ничего не видели. Как и Мартин, он сразу отвернулся. Он подогрел пищевой концентрат и принес Кафу.

– Выпей.

Он заметил, как напряглись мышцы на шее Кафа.

– Дайте мне умереть, – сказал юноша.

– Ты не умрешь.

Каф сказал, четко выговаривая слова:

– Я на девять десятых мертв. У меня нет сил, чтобы жить дальше.

Это подействовало на Пью, но он решил сражаться.

– Нет, – сказал он тоном, не терпящим возражений. – Они мертвы. Другие. Твои братья и сестры. Ты – не они. Ты жив. Ты – Джон Чоу. Твоя жизнь в твоих собственных руках.

Юноша лежал неподвижно, глядя в темноту, которой не было.

Мартин и Пью с запасными роботами по очереди отправлялись на экспедиционном трейлере к Адской Пасти, чтобы спасти оборудование, уберечь его от зловещей атмосферы Либры, потому что ценность его выражалась в астрономических (буквально) цифрах. Дело двигалось медленно, но они не хотели оставлять Кафа одного. Тот, кто оставался в куполе, возился с бумагами, а Каф сидел или лежал, глядя в темноту, и молчал. Дни проходили в тишине.

Затрещало, заговорило радио:

– Корабль на связи. Через пять недель будем на Либре, Оуэн. Точнее, по моим расчетам, через тридцать четыре земных дня и девять часов. Как дела под куполом?

– Плохо, шеф. Исследовательская команда погибла в шахте. Все, кроме одного. Было землетрясение. Шесть дней назад.

Радио щелкнуло, и в него ворвались звуки космоса. Пауза – шестнадцать секунд. Корабль был на орбите вокруг второй планеты.

– Все, кроме одного, погибли? А вы с Мартином невредимы?

– Мы в порядке, шеф.

Тридцать две секунды молчания.

– «Пассерина» оставила нам еще одну исследовательскую команду. Я могу перевести их на объект Адская Пасть вместо квадранта семь. Разберемся, когда прилетим. В любом случае мы сменим тебя и Мартина. Держитесь. Что-нибудь еще?

– Больше ничего.

Тридцать две секунды…

– Тогда до свидания, Оуэн.

Каф слышал этот разговор, и позднее Пью сказал ему:

– Шеф может попросить тебя остаться со следующей исследовательской командой. Ты знаешь здешнюю обстановку.

Зная порядки в глубоком космосе, он хотел предупредить юношу. Каф не ответил. С тех пор как он сказал: «У меня нет сил, чтобы жить дальше», он не произнес ни слова.

– Оуэн, – сказал Мартин по внутренней связи, – он сломался. С ума сошел.

– Он неплохо выглядит для человека, который девять раз умер.

– Неплохо? Как выключенный андроид! У него не осталось никаких чувств, кроме ненависти. Загляни ему в глаза.

– Это не ненависть, Мартин. Послушай, в определенном смысле он был и вправду мертв. Я и представить не могу, что он чувствует. Он нас даже не видит. Ему слишком темно.

– В темноте, бывает, перерезают глотки. Он нас ненавидит, потому что мы не Алеф, не Йод и не Заин.

– Может быть. Но я думаю, что он одинок. Он нас не видит и не слышит. Это верно. Раньше ему и не требовалось никого видеть. Никогда до этого он не знал одиночества. Он разговаривал сам с собой, видел самого себя, жил с самим собой, жизнь его была полна девятью «я». Он не понимает, как можно жить самому по себе. Он должен научиться. Дай ему время.

Мартин покачал головой.

– Сломался, – сказал он. – И когда остаешься с ним один на один, запомни, что он может свернуть тебе шею одной рукой.

– Свернуть он может, – с улыбкой ответил Пью.

Они стояли перед куполом, программируя серворобота для починки сломанного тягача. Пью мог видеть оттуда Кафа под куполом, напоминавшего муху в янтаре.

– Передай мне вкладыш. Почему ты решил, что ему станет лучше?

– Он сильная личность, можешь в этом не сомневаться.

– Сильная личность? Обломок личности. Девять десятых ее мертвы. Он же сам сказал.

– Но он-то не мертв. Он живой человек по имени Джон Каф Чоу. Воспитание его было необычным, но в конце концов каждый мальчик расстается со своей семьей. Он тоже это сделает.

– Что-то непохоже.

– Подумай, Мартин. Для чего люди придумали клонирование? Для обновления земной расы. Мы ведь не лучшие ее представители. Погляди на меня. Мои интеллектуальные и физические данные вдвое хуже, чем у Джона Чоу. Но я был так нужен Земле в глубоком космосе, что, когда я изъявил желание работать здесь, мне вставили искусственное легкое и ликвидировали близорукость. А если бы на Земле был избыток здоровых молодых парней, неужели бы потребовались услуги близорукого валлийца с одним легким?

– Вот уж не знал, что у тебя искусственное легкое.

– Теперь будешь знать. Не жестяное легкое, а человеческое, часть чужого тела, выращенная искусственно, склонированная, точнее говоря. Так в медицине делают органы-заменители. С помощью клонирования, только частичного, а не полного. Теперь это мое собственное легкое. Но я хотел сказать о другом: сегодня слишком много таких, как я, и слишком мало таких, как Джон Чоу. Ученые пытаются поднять генетический уровень человечества. Поэтому мы знаем, что, если человек клонирован, это наверняка сильный и умный человек. Разве не логично?

Мартин хмыкнул. Серворобот загудел, разогреваясь.

Каф мало ел. Ему трудно было глотать пищу, он давился и отказывался от еды после нескольких глотков. Он потерял в весе восемь или десять килограммов. Но недели через три к нему начал возвращаться аппетит, и однажды он занялся разборкой имущества клона, переворошил спальные мешки, сумки, бумаги, которые Пью аккуратно сложил в конце прохода между ящиками. Он рассортировал все, сжег кипу бумаг и мелочей, собрал остатки в небольшой пакет и снова погрузился в молчание.

Еще через два дня он заговорил. Пью пытался избавиться от паразитного дрожания в магнитофоне, но у него ничего не получалось. Мартин улетел проверять карту Пампы.

– Черт возьми! – воскликнул Пью, и Каф отозвался голосом, лишенным выражения:

– Хотите, чтобы я это сделал?

Пью вскочил, но тут же взял себя в руки и передал аппарат Кафу. Тот разобрал его, потом собрал и оставил на столе.

– Поставь какую-нибудь ленту, – сказал Пью как можно естественней, склонившись над соседним столом.

Каф взял первую попавшуюся ленту. Это оказался хорал. Каф лег на койку. Звук поющих хором сотен человеческих голосов заполнил купол. Каф лежал неподвижно. Лицо его не выражало ничего.

В течение следующих дней он выполнил еще несколько дел, хотя никто его об этом не просил. Он не делал ничего, что потребовало бы с его стороны инициативы, и, если его просили о чем-нибудь, он попросту не реагировал на просьбу.

– Он поправляется, – сказал Пью на аргентинском диалекте.

– Нет. Он превращает себя в машину. Делает лишь то, на что запрограммирован, и не реагирует на остальное. Это хуже, чем если бы он совсем ничего не делал. Он уже не человек.

Пью вздохнул.

– Спокойной ночи, – сказал он по-английски. – Спокойной ночи, Каф.

– Спокойной ночи, – ответил Мартин; Каф ничего не ответил.

На следующее утро Каф протянул за завтраком руку над тарелкой Мартина, чтобы достать гренок.

– Почему ты меня не попросил? – вежливо сказал Мартин, подавляя раздражение. – Я бы передал.

– Я и сам могу достать, – ответил Каф бесцветным голосом.

– Да, можешь. Но послушай: передать хлеб, сказать «спокойной ночи» или «привет» – все это не так важно, но, если один человек что-то говорит, другой должен ответить…

Молодой человек равнодушно глянул в сторону Мартина. Его глаза все еще не замечали людей, с которыми он говорил.

– Почему я должен отвечать?

– Потому что к тебе обращаются.

– А почему?

Мартин пожал плечами и рассмеялся. Пью вскочил и включил камнерез.

Потом он сказал:

– Отстань от него, Мартин.

– В маленьких изолированных коллективах очень важно не забывать о хороших манерах, раз уж работаешь вместе. Его этому учили. Каждый в глубоком космосе знает об этом. Так что же он сознательно отказывается от вежливости?

– Ты говоришь «спокойной ночи» самому себе?

– Ну и что?

– Неужели ты не понимаешь, что Каф никогда не был знаком ни с кем, кроме самого себя?

– Тогда, клянусь богом, все эти штуки с клонированием ни к чему, – сказал Мартин. – Ничего из этого не выйдет. Чем могут помочь человеку эти дубликаты гениев, если они даже не подозревают о нашем существовании?

Пью кивнул:

– Может, разумнее разделять клоны и воспитывать их с обычными детьми. Но из них составляются такие великолепные команды!

– Разве? Не уверен. Если бы эта команда состояла из десяти обычных инженеров-изыскателей, неужели бы все они оказались в одно время в одном и том же месте? Неужели бы они все погибли? А что, если эти ребята, когда начался обвал и стали рушиться стены, бросились в одном и том же направлении, вглубь шахты, может, чтобы спасти того, кто был дальше всех? Даже Каф, который был снаружи, сразу бросился в шахту… Это гипотеза. Но я полагаю, что из десяти обыкновенных растерявшихся людей спаслось бы побольше.

Проходили дни, красное солнце кралось по темному небу, но Каф все так же не отвечал на вопросы, и Пью с Мартином все чаще сцеплялись между собой. Пью начал жаловаться на то, что Мартин храпит. Оскорбившись, Мартин перенес свою койку на другую сторону купола и некоторое время вообще не разговаривал с Оуэном. Пью насвистывал валлийские песенки, и это надоело Мартину. Тогда Пью тоже на него обиделся и какое-то время не разговаривал с ним.

За день до прилета корабля Мартин объявил, что собирается в горы Мезонета.

– А я полагал, что ты наконец поможешь мне закончить анализ образцов на компьютере, – мрачно заметил Пью.

– Каф тебе поможет. Я хочу еще разок взглянуть на Траншею. Желаю успеха, – добавил Мартин на диалекте и ушел, посмеиваясь.

– Что это за язык?

– Аргентинский. Разве я тебе об этом не говорил?

– Не знаю. – Через некоторое время молодой человек добавил: – Боюсь, что я многое забыл.

– Ну и пусть, – мягко сказал Пью, внезапно осознав, как важен этот разговор. – Ты поможешь мне поработать на компьютере, Каф?

Тот кивнул.

У них было много недоделок, и работа отняла весь день. Каф был отличным помощником, быстрым и сообразительным, и чем-то напоминал самого Пью. Правда, его бесцветный голос действовал на нервы, но это можно было пережить: через день прибудет корабль – старая команда, товарищи и друзья.

Днем они сделали перерыв, чтобы выпить чаю, и Каф спросил:

– Что случится, если корабль разобьется?

– Они все погибнут.

– Что случится с вами?

– С нами? Мы передадим по радио SOS и будем жить на половинном рационе, пока не придет спасательный корабль с третьей базы. На это уйдет четыре с половиной года. Мы наскребем припасов для троих на четыре-пять лет. Туго придется, но перебьемся.

– И они пошлют спасательный корабль из-за трех человек?

– Конечно.

Каф больше ничего не сказал.

– Хватит рассуждать на веселые темы, – весело сказал Пью, поднимаясь из-за стола, чтобы вернуться к приборам.

Он покачнулся, и стул вырвался из руки. Пью, не закончив пируэта, врезался в стену купола.

– Ну и ну, – сказал он. – Что это было?

– Землетрясение, – ответил Каф.

Чашки плясали, звонко ударяясь о стол, ворох бумаг взвился над ящиком, крыша купола вздувалась и оседала. Под ногами рождался глухой грохот, наполовину звук, наполовину движение.

Каф сидел неподвижно. Землетрясением не испугаешь человека, погибшего при землетрясении.

Пью побелел, черные жесткие волосы разметались. Он был напуган. Он сказал:

– Мартин в Траншее.

– В какой траншее?

– На линии большого разлома. В эпицентре здешних землетрясений. Погляди на сейсмограф.

Пью сражался с заклиненной дверью дрожащего шкафа.

– Что вы делаете?

– Надо спешить ему на помощь.

– Мартин взял реактивный аппарат. Летать на флаерах во время землетрясения опасно. Они выходят из-под контроля.

– Заткнись ты, ради бога!

Каф поднялся, и голос его был так же ровен и бесцветен, как и всегда.

– Нет никакой необходимости отправляться сейчас на поиски. Это ведет к неоправданному риску.

– Если от него придет сигнал тревоги, немедленно сообщи мне по рации, – сказал Пью, защелкивая шлем и бросаясь к люку.

Когда он выбежал наружу, Либра уже подобрала свои порванные юбки и вся она, до самого красного горизонта, отплясывала танец живота.

Из-под купола Каф видел, как флаер набрал скорость, взвился вверх в красном туманном свете, подобно метеору, и исчез на северо-востоке. Вершина купола вздрогнула, и земля кашлянула. К югу от купола образовался сифон, выплюнувший столб черного газа.

Пронзительно зазвенел звонок, и на центральном контрольном пульте вспыхнул красный свет. Под огоньком была надпись «Скафандр № 2», и от руки там было нацарапано «А. Г. М.». Каф не выключил сигнала. Он попытался связаться с Мартином, потом с Пью, но не получил ответа.

Когда толчки прекратились, Каф вернулся к работе и закончил то, что они делали с Пью. Это заняло часа два. Через каждые полчаса он пытался связаться со «скафандром № 2» и не получал никакого ответа, затем радировал «скафандру № 1» и тоже не получал ответа. Красный огонек потух примерно через час.

Подошло время ужинать. Каф приготовил себе ужин и съел его. Потом лег на койку.

Последние толчки улеглись, и лишь иногда по планете прокатывались отдаленный гул и дрожь. Солнце висело на западе, светло-красное, огромное, похожее на чечевицу, и все никак не садилось. Было тихо.

Каф поднялся и принялся расхаживать по заваленному вещами, неприбранному пустынному куполу. Здесь царила тишина. Он подошел к магнитофону и поставил первую попавшуюся ленту. Это была чистая электронная музыка, лишенная гармонии и голосов. Музыка кончилась. Тишина осталась.

Форменный комбинезон Пью с оторванной пуговицей висел над кучей образцов породы. Каф смотрел на него.

Тишина продолжалась.

Детский сон: нет никого на свете, кроме меня. Во всем мире ни одного живого существа.

Низко над долиной, к северу от купола, сверкнул метеорит.

Рот Кафа открылся, будто он хотел что-то сказать, но не раздалось ни звука. Он быстро подошел к северной стене и вгляделся в желатиновый красный сумрак.

Звездочка подлетела и опустилась. Перед люком возникли две фигуры. Когда они вошли, Каф стоял у люка. Скафандр Мартина был покрыт пылью и оттого казался старым, покоробленным, словно поверхность Либры. Пью поддерживал его под руку.

– Он ранен?

Пью снял скафандр, помог Мартину раздеться.

– Перенервничал, – сказал он коротко.

– Обломок скалы упал на аппарат, – сказал Мартин, усаживаясь за стол и размахивая руками. – Правда, меня там не было. Я, понимаешь, приземлился и копался в угольной пыли, когда почувствовал, что все вокруг затряслось. Тогда я выбрался на участок вулканической породы, который присмотрел еще сверху. Так было надежнее и дальше от скал. И тут же увидел, как кусок планеты рухнул на аппарат. Ну и зрелище! Тогда мне пришло в голову, что там оставались запасные баллоны с кислородом, так что я нажал на кнопку тревоги. Но по радио связаться ни с кем не смог – во время землетрясений здесь всегда так бывает. Я не знал, получили ли вы мой сигнал. А вокруг все прыгало, и скалы разваливались на глазах. Летели камни, и пыль поднялась такая, что в метре ничего не видно. Я уже начал подумывать, чем же я буду дышать через пару часов, как увидел, что старик Оуэн кружит над Траншеей в пыли и камнях, словно огромная уродливая летучая мышь…

– Есть будешь? – спросил Пью.

– Конечно буду. А как ты здесь пережил землетрясение, Каф? Повреждений нет? Не такое уж и сильное было землетрясение, правда? Что показывал сейсмограф? Мне не повезло, что я оказался в самой серединке. Трясло баллов на пятнадцать по Рихтеру, словно вся планета рассыпалась…

– Садись, – сказал Пью. – И ешь.

После того как Мартин поел, поток слов истощился. Мартин доплелся до койки, все еще стоявшей в том дальнем углу, куда он поставил ее, когда Пью пожаловался на его храп.

– Спокойной ночи, безлегочный валлиец! – крикнул он.

– Спокойной ночи.

Больше Мартин ничего не сказал. Пью затемнил купол, убавил свет в лампе, пока она не стала гореть желтым светом свечи. Затем, не говоря ни слова, сел, погрузившись в свои мысли.

Тишина продолжалась.

– Я кончил расчеты.

Пью благодарно кивнул.

– Я получил сигнал Мартина, но не смог связаться ни с ним, ни с вами.

Сделав над собой усилие, Пью сказал:

– Мне не следовало улетать. У него еще оставалось кислорода на два часа даже с одним баллоном. Когда я помчался туда, он мог направиться домой. Так бы мы все друг друга растеряли. Но я перепугался.

Тишина вернулась, нарушаемая лишь негромким храпом Мартина.

– Вы любите Мартина?

Пью зло взглянул на него:

– Мартин мой друг. Мы работали вместе, и он хороший человек. – Он помолчал. Потом добавил через некоторое время: – Да, я его люблю. Почему ты спрашиваешь?

Каф ничего не отвечал, только смотрел на Пью. Выражение его лица изменилось, словно он увидел что-то, чего раньше не замечал. И голос его изменился:

– Как вы можете… как вы…

Но Пью не сумел ему ответить.

– Я не знаю, – сказал он. – В какой-то степени это вопрос привычки. Не знаю. Каждый из нас живет сам по себе. Что же делать, если не держаться за руки в темноте?

Странный, горящий взгляд Кафа потух, словно сожженный собственной силой.

– Устал я, – сказал Пью. – Ну и жутко же было разыскивать его в черной пыли и грязи, когда в земле раскрывались и захлопывались жадные пасти… Я пошел спать. Корабль начнет передачу часов в шесть.

Он встал и потянулся.

– Там клон, – сказал Каф. – Они везут сюда другую исследовательскую команду.

– Ну и что?

– Клон из двенадцати. Я их видел на «Пассерине».

Каф сидел в желтом тусклом свете лампы и, казалось, видел сквозь свет то, чего он так боялся: новый клон, множественное «я», к которому он не принадлежал. Потерянная фигурка из сломанного набора, фрагмент, не привыкший к одиночеству, не знающий даже, как можно отдавать свою любовь другому человеку. Теперь ему предстоит встретиться с абсолютом, с замкнутой системой клона из двенадцати близнецов. Слишком многое требовалось от бедного парня. Проходя мимо, Пью положил руку ему на плечо:

– Шеф не будет требовать, чтобы ты оставался здесь с клоном. Можешь вернуться домой. А может, раз уж ты космический разведчик, отправишься дальше с нами? Мы найдем тебе дело. Не спеши с ответом. Ты справишься.

Пью замолчал. Он стоял, расстегивая куртку, чуть сгорбившись от усталости. Каф посмотрел на него и увидел то, чего не видел раньше. Увидел его, Оуэна Пью, другого человека, протягивающего ему руку в темноте.

– Спокойной ночи, – пробормотал полусонный Пью, залезая в спальный мешок. И он не услышал, как после паузы Каф ответил ему, протянув руку сквозь темноту.

Вещи

Деймон Найт, еditоr mirabilis[32], опубликовал этот рассказ в своей антологии «Орбит» под названием «Конец». Не помню, как он меня уговорил, но, кажется, ему показалось, что «Вещи» вызывает в памяти тех гадов с лиловыми щупальцами, которые выползают на экраны телевизоров в час ночи. Но я вернула название, потому что, когда вы прочли психомиф, оно расставляет точки над «i». Мы пользуемся вещами, мы владеем ими, и они владеют нами, мы строим из вещей – кирпичей и слов, строим дома, города, дороги. Но дома рушатся, а дороги не доходят до цели. Остается бездна, провал, последний шаг.

Он стоял на берегу моря и смотрел вдаль, за пенистые гребни, туда, где поднимались или, скорее, угадывались неясные очертания Островов. Там, сказал он морю, там – мое королевство. Ну а море сказало ему в ответ те же слова, которые говорит всем людям. По мере того как из-за спины Лифа на море наползал вечер, пенистые гребни бледнели, ветер стихал, а где-то далеко засветилась уже то ли звезда, то ли огонек, то ли свет его надежды.

Снова был уже поздний вечер, когда он поднимался по улицам родного города к себе домой. Теперь знакомые магазинчики и дома соседей выглядели совсем пустыми, заброшенными; товары и домашняя утварь были вывезены или упакованы: люди готовились к Концу. Большая часть горожан участвовала сейчас в очередной церемонии покаяния в Храме на холме; остальные, из числа «гневных», ушли с Рейджерами в поля. А Лиф пока не решался ни уйти из собственного дома, ни собрать и вынести на двор вещи; его изделия и все в его доме было слишком тяжелым, чтобы с ним так просто было расправиться, слишком прочным, чтобы сломать или сжечь. Только время, долгие века разрушат все это. Когда его изделия складывали в аккуратные штабеля, или роняли с высоты, или даже специально швыряли оземь, надеясь разбить, они все равно образовывали нечто напоминающее или даже очень похожее на обитаемый город. Так что Лиф и не пытался избавиться от них. Его двор по-прежнему был завален множеством кирпичей – тысячами и тысячами прекрасных кирпичей, сделанных его руками. Печь для обжига была холодна, однако полностью готова к работе; бочки с глиной, сухой известью и известковым раствором, творило, строительный инструмент – лотки, тачки, лопатки, мастерки – все было на месте. Один из парней с улицы Писцов как-то спросил его, усмехаясь: Ты никак собираешься кирпичную стену построить да и спрятаться за ней, когда миру Конец придет, а, старик?

Другой его сосед остановился по пути в Храм и некоторое время задумчиво смотрел на бесконечные штабеля, кучи, груды, курганы отлично сформованных, прекрасно обожженных кирпичей золотисто-красного цвета – того, каким бывает солнце на закате, – а потом вздохнул, ибо тяжело даже ему было смотреть на всю эту красоту: Вещи, вещи!.. Освободись от вещей. Лиф, освободись от того груза, что тянет тебя вниз! Пойдем с нами – и мы вместе поднимемся над Концом этого мира!

Лиф взял из кучи один кирпич, аккуратно положил его в ряд уже почти готового штабеля и лишь смущенно улыбнулся в ответ.

Когда все наконец разошлись кто куда, сам он не пошел ни в поля – уничтожать посевы и скот, ни в Храм – молиться; он двинулся вниз, на берег моря, на самый краешек этого гибнущего мира, дальше которого была только вода. Вот и сегодня: когда он вернулся на заваленный кирпичом двор, то не захотел с безумным хохотом предаваться разрушительному отчаянию, подобно Рейджерам, не захотел облегчать тоску в слезах вместе с теми, кто молился в Храме на холме. В душе своей он ощущал пустоту; а еще ему очень хотелось есть. Лиф был плотным, коренастым мужчиной, прочно стоявшим на земле, так что даже яростный морской ветер здесь, на самом краю земли, оказался не в силах сдвинуть его с места.

Привет, Лиф! – поздоровалась с ним вдова с улицы Ткачей; она попалась ему навстречу почти у самого дома. Я видела, как ты поднимаешься от моря, а больше никого не видала с тех пор, как солнце село. Здесь вечерами становится так темно и тихо, гораздо тише… Она так и не договорила, зато спросила: Ты ужинал? А то я как раз собираюсь доставать жаркое из духовки; нам с малышом никогда в жизни не справиться с таким кусищем мяса до наступления Конца. Будет очень жаль, если такая прекрасная еда пропадет зря.

Что ж, спасибо тебе большое за приглашение, сказал Лиф, снова надел свою куртку, и они стали спускаться по улице Каменщиков на улицу Ткачей. Вокруг было темно, ветер с моря продувал крутые улочки насквозь.

В уютном, освещенном лампой домике вдовы Лиф поиграл с ее сынишкой, последним рожденным в городе ребенком. Пухлый малыш как раз пытался вставать. Лиф поставил его на ножки, мальчик засмеялся и упал, а вдова тем временем накрывала на стол: достала хлеб, вытащила из духовки жаркое. Потом они уселись ужинать, и даже малыш старательно трудился с помощью четырех новеньких зубов над горбушкой хлеба.

Что ж это ты не пошла вместе со всеми на холм или в поля? – спросил Лиф, и вдова ответила так, словно причина у нее была более чем уважительная: О, так ведь у меня же маленький!

Лиф осмотрелся: этот уютный домик построил когда-то ее муж, каменщик, один из его заказчиков.

Хорошо тут у вас, сказал он. Я уж, по-моему, с год такого мяса не пробовал.

Да-да, я понимаю! Домов ведь больше не строят…

Ни единого! – сказал он. Ни одной стеночки не поставили, ни одного курятника, даже дырки ни одной не залатали. Ну а твое ремесло как? Ткать-то еще приходится?

Да; кое-кто непременно хочет встретить Конец во всем новом. Это вот мясо я купила у Рейджера, который всех своих овец разом прирезал. А заплатила ему теми деньгами, что получила за кусок тонкого полотна от княжеской дочери. Ей хочется сшить по случаю Конца новое платье! Вдова как-то не то насмешливо, не то сочувственно фыркнула и продолжала: Но теперь не осталось больше ни льна, ни шерсти, так что ни прясть, ни ткать не из чего. Поля сожжены, овец всех прирезали…

Да, сказал Лиф, наслаждаясь прекрасно приготовленной бараниной. Черные времена наступили, хуже не бывает.

Да и хлеб-то, продолжала вдова, теперь откуда возьмешь? А воду? Люди ведь в колодцы отраву подсыпают! Что-то и я заговорила, как те, что плачут да каются в Храме, да? Ешь, пожалуйста, еще, Лиф. Молодой барашек – самое вкусное блюдо на свете, так и муж мой всегда говорил, пока осень не наступала. А уж осенью он начинал говорить, что нет ничего вкуснее жареной свининки. Давай-давай! Отрезай еще кусок, да побольше!..

В ту ночь Лифу приснился сон. Обычно он спал как мертвый, без сновидений – так спят во дворе сделанные им кирпичи. Но на этот раз он плыл и плыл по волнам снов, всю ночь напролет плыл к тем желанным Островам, а когда проснулся, неопределенности как не бывало: все его неясные догадки словно высветило солнцем, которое неизбежно затмевает свет звезд. Теперь ему все стало ясно, он знал, что делать дальше. Но как же он во сне перенесся туда, на Острова? Он ведь не летел над водой, не шел по ее поверхности, не плыл в ее глубине, подобно рыбе; и тем не менее пересек серо-зеленые, волнуемые ветром водяные холмистые просторы и попал на Острова! Он слышал зовущие его голоса, видел огни городов…

Одна мысль занимала его теперь: как человеку перебраться через море? Он вспомнил, как полые стебли травы легко плывут по ручью, и догадался, что можно, наверное, сплести из травы большой матрас, лечь на него и грести руками; однако почти сразу в его пробном изделии стали образовываться дыры, стебли рассыпались, разваливались под напором воды – они были слишком тонкими и непрочными, а связки ивовых прутьев, что горой лежали когда-то во дворе корзинщика, теперь уже были все сожжены. На тех Островах, во сне, он видел то ли тростник, то ли какую-то еще гигантскую траву высотой метров в пятнадцать, с коричневыми толстыми стеблями – пальцами не обхватишь. Стебли тянулись к солнцу, и на них трепетали бесчисленные продолговатые зеленые листья. Вот это да! Если бы ему такие стебли приспособить, так можно бы и за море поплыть. Только у них-то подобных растений нету. Здесь вообще, кроме травы, ничего не растет. Хотя в Храме на холме с давних пор хранилась ручка от ножа, сделанная из твердого коричневого материала, который, по слухам, назывался деревом; только вот деревья эти произрастали где-то далеко, в иных землях. Не плыть же, в самом деле, по бурным морским волнам на ручке от ножа?

Промасленные шкуры тоже неплохо держатся на воде, вот только дубильщики кож уже несколько недель бездельничали – больше шкур для продажи не приносили. Всё. С тем, что здесь осталось, ничего не придумаешь. Туманно-белым ветреным утром он перетащил лоток и самую большую тачку на берег моря и опустил их на поверхность тихих вод залива. И они поплыли, по-настоящему поплыли! Правда, чуть-чуть погрузившись в воду. А стоило ему одной рукой слегка нажать на них сверху, как и лоток, и тачка сразу наполнились водой и затонули. Да, это не то, подумал он. Тяжести они не выдержат.

Тогда он снова поднялся на крутой берег, прошел по улицам, у себя во дворе наполнил тачку прекрасно обожженными, но бесполезными теперь кирпичами и покатил ее вниз. В последние годы рождалось совсем мало детей, так что любопытная ребятня вокруг не собиралась. Только двое типов из семейства Рейджер, все еще не протрезвевшие после вчерашнего чудовищного пира, исподлобья глянули на него, стоя в темном дверном проеме, когда он шел по залитой солнцем улице. Весь тот день он возил на берег кирпичи, готовил раствор, а на следующее утро – хотя сон про Острова так больше и не приснился – начал что-то строить на исхлестанном ветрами и мартовским дождем берегу. Здесь под рукой было достаточно песка для раствора. Он сложил нечто вроде небольшого сосуда, хитро выложенного, с закругленными боками и похожего на рыбу. Кирпичи для этого приходилось класть как бы по спирали, что оказалось довольно сложно. Если на воде может держаться наполненная воздухом тачка, то почему не сможет эта кирпичная рыбка? Она к тому же будет и очень прочной. Но когда застыл раствор и Лиф, напрягшись, с трудом перевернул свое произведение и столкнул в набегающие волны, кирпичная рыба сразу же стала погружаться все глубже и глубже и зарылась во влажный песок, словно морской моллюск или песчаная муха. Волны заливали ее, отбегали назад и снова набегали, а он все пытался вычерпать из своей «рыбки» воду, пока огромная волна, зеленая с белой шапкой, не налетела на нее и не поволокла за собой. Волна ударила «рыбку» о берег, и на песке в полосе прибоя осталась лишь груда кирпичей. Лиф стоял рядом, мокрый до ушей, вытирая соленую влагу с лица. Ничего там, на западе, нет! Только гигантские морские валы да дождевые облака. Нет! Острова все-таки там! Он точно знал это, он сам видал их – они были покрыты высоченными травами, раз в десять выше человеческого роста. Там золотились поля, по которым волнами проходил морской ветерок; там высились белые прекрасные города, стройные башни смотрели с холмов в морскую даль, слышались голоса пастухов, что пасли стада на сочных пастбищах…

Все-таки мое ремесло – кирпичи делать да строить, а не с морем сражаться, решил Лиф, внимательно обдумав свои действия. Теперь они казались ему довольно-таки глупыми, и он торопливо двинулся по мокрой от дождя боковой тропе наверх, за новой тачкой кирпичей.

Теперь, освободившись от власти дурацкой затеи с плаванием по воде, он заметил наконец, что Кожевенная улица совершенно опустела. Дубильня тоже разворочена и пуста. Лавки кожевенников зияют разверстыми черными пастями, а окна жилых комнат над лавками темны и слепы. В конце улицы какой-то старый сапожник жег костер, в котором с ужасающей вонью горела целая куча новых, ненадеванных башмаков. Рядом с сапожником терпеливо ожидал оседланный ослик, прядая ушами и фыркая от противного дыма.

Во дворе Лиф снова наполнил тачку кирпичами. На этот раз, когда он покатил ее вниз на берег, откидываясь назад и с трудом осаживая на крутых улицах свой тяжелый груз, скользя и едва сохраняя равновесие на извилистой тропе, спускающейся к морю, где его чуть не сдуло сильным ветром, за ним увязались двое. Потом подошли еще человека два-три с улицы Писцов, потом – еще несколько с тех улиц, что возле рыночной площади, так что, когда Лиф смог наконец выпрямиться и вздохнуть – у самой кромки моря, где черная пенящаяся вода лизала его босые грязные ноги и пот высыхал на разгоряченном лице, – на берегу уже собралась небольшая толпа. Люди стояли вдоль глубокой колеи, продавленной колесом его тяжелой тачки. У них был тот же равнодушно-праздный вид, что и у Рейджеров. Так что Лиф и внимание на них обращать не стал, хотя заметил, что на вершине утеса стоит вдова с улицы Ткачей и смотрит вниз с перепуганным лицом.

Он закатил тачку в море и, когда вода достигла его груди, опрокинул кирпичи в воду, а потом легко выбрался на берег с сильной приливной волной, волоча за собой полную пены морской тачку.

Кое-кому из Рейджеров это уже надоело, и он пошел прочь по берегу. Высокий парень с улицы Писцов, окруженный кучкой таких же, как сам он, лентяев, усмехаясь, спросил Лифа:

Что ж ты их прямо с утеса не сбросишь, старина?

Так они тогда только на песок упадут, пояснил Лиф.

А, так ты их утопить хочешь! Прекрасно! Знаешь, кое-кто уж решил, что ты что-то из них строить задумал здесь, на берегу! Так парни из тебя самого раствор сделать были готовы. Пусть-ка эти кирпичи в холодной водичке помокнут! А ты молодец, старина!

И тип с улицы Писцов, ухмыляясь, двинулся со своей компанией дальше, а Лиф пошел по тропе вверх за новой порцией.

Приходи ужинать, Лиф, встревоженным голосом сказала ему вдова на вершине утеса; сынишку она крепко прижимала к груди – уж больно ветер был сильным.

Приду, сказал он. И буханку хлеба принесу. Осталась парочка про запас – с тех пор, когда хлебопеки еще здесь были. И он улыбнулся вдове, но та не ответила на его улыбку.

Они пошли рядом, и через некоторое время она спросила:

Ты выбрасываешь свои кирпичи в море, да, Лиф?

Он громко рассмеялся и ответил: Да.

И на лице у нее появилось странное выражение – одновременно печальное и успокоенное. Впрочем, за ужином в своем уютном светлом домике она казалась спокойной и естественной, как всегда. Они с аппетитом ели сыр с черствым хлебом.

Весь следующий день он продолжал возить кирпичи на берег – тачку за тачкой. Если даже Рейджеры и видели это, то наверняка считали, что и он тоже занят – как и они сами, как и все вокруг – разрушением. Прибрежная отмель была довольно пологой, так что до настоящей глубины было еще далеко, и он мог заниматься своим делом почти незаметно для посторонних, так как кирпичи все время находились под водой – он начал укладывать их во время отлива, при низкой воде. Правда, во время прилива работать было очень тяжело, потому что море вокруг кипело, плевало ему прямо в лицо и волны с грохотом обрушивались ему на голову. Однако он продолжал работать. Ближе к вечеру, в сумерках, он принес на берег длинные железные прутья и сделал крепежные скобы, чтобы волны не подмыли и не разрушили его стену, в которой было уже целых два с половиной метра. Даже при отливе никто из «гневных» не смог бы ничего заподозрить. Парочка пожилых горожан, возвращавшихся из Храма с очередного покаяния, встретилась ему, когда он с лязгом и скрипом тащил пустую тачку по камням мостовой; люди мрачно улыбнулись Лифу.

До чего же хорошо освободиться наконец от власти вещей, сказал один тихонько, а второй согласно кивнул.

На следующий день – хотя снов про Острова так больше и не было – Лиф продолжал строить. Отмель начала резко уходить вглубь, и теперь он делал так: вставал на ту часть стены, которую только что сложил, и рядом с собой вываливал в море из тачки аккуратно уложенные кирпичи; потом вставал на кучу кирпичей и продолжал работу по горло в воде, задыхаясь, выныривая на поверхность и вновь погружаясь, но стараясь класть кирпичи точно в том направлении, которое заранее определил воткнутыми в дно железными прутами. Потом снова шел по серому пляжу, поднимался по тропе, грохотал по затихшим улицам города, направляясь за очередной порцией строительного материала.

Вдова, встретившись с ним у кирпичного двора, сказала вдруг: Разреши мне помогать тебе, хотя бы сбрасывать их с утеса; это ведь по крайней мере раза в два сократит тебе время.

Груженая тачка слишком тяжела для тебя, отвечал он.

Ой, да ничего! – воскликнула она.

Ну ладно, помогай, если хочешь. Но кирпичи-то, они, черти, тяжелые! Так что ты особенно много не нагружай. Я тебе и тачку поменьше дам. А твой мышонок зато сможет тоже прокатиться.

Итак, вдова начала помогать ему. Стояли красивые дни; серебристый туман по утрам застилал берег моря, рассеиваясь к полудню, когда начинало пригревать весеннее солнце. На прибрежных утесах и в расселинах зацвели травы. Больше на берегу не осталось ничего, что могло бы цвести. Теперь дамба уходила в море уже на много метров, и Лифу пришлось выучиться тому, чего раньше не умел никто, разве что рыбы: теперь он мог плавать как на поверхности воды, так и под водой, не касаясь при этом земной тверди.

Он никогда прежде не слыхивал, чтобы человек плавал в море, однако не слишком над этим задумывался – был занят весь день напролет. Вокруг него крутилась морская пена, всплывали пузырьки воздуха, когда он нырял, и капли воды оставались на коже, когда он выныривал, и приползали туманы, и шел апрельский дождь, и влага небесная сливалась с влагой морской. Порой Лиф чувствовал себя почти счастливым в этом мрачноватом зеленом мире, где невозможно было дышать; он упорно укладывал ставшие под водой странно твердыми и странно легкими кирпичи вдоль намеченного курса, и лишь потребность в воздухе заставляла его выныривать на волнующуюся под сильным ветром поверхность моря, задыхаясь и поднимая тучи брызг.

Он строил с утра до ночи. Ползал по песку, собирая кирпичи, которые его верная помощница сбрасывала ему с обрыва, потом нагружал тачку и тащил ее по дамбе в море; дамба была совершенно прямая, сверху – с полметра воды. Добравшись до ее конца, он сбрасывал кирпичи в море, нырял и начинал кладку; потом возвращался на берег за новой порцией. В город он поднимался только вечером, совершенно измотанный, изъеденный соленой водой до чесотки, голодный, как акула. Он делил с малышом и вдовой ту нехитрую трапезу, которую ей удавалось приготовить. Была уже поздняя весна, стояли долгие, теплые, тихие вечера, но город казался очень мрачным, темным и каким-то застывшим.

Как-то раз, когда он, несмотря на усталость, все же заметил разительные перемены в городе и заговорил об этом, вдова пояснила: Ой, так ведь они же давно все уехали! Мне кажется…

Все? Он помолчал. И куда же они уехали?

Она пожала плечами. И подняла на него свои темные глаза. Они сидели за освещенным столом напротив друг друга в полной тишине. Она долго и задумчиво смотрела на него.

Куда? – переспросила она. А куда ведет твоя морская дорога, Лиф?

Он вздрогнул и застыл.

На Острова, наконец промолвил он, потом с облегчением рассмеялся и тоже посмотрел ей в глаза.

Она даже не улыбнулась. Только сказала: А они там есть? Неужели это правда: там есть Острова?

Потом оглянулась и посмотрела на спящего мальчика. В открытую дверь вливалось тепло позднего весеннего вечера, темным покрывалом окутавшего улицы, по которым больше никто не ходил, где никто больше не жил и не зажигал света в своем доме. Потом женщина наконец снова взглянула на Лифа и сказала:

Знаешь, Лиф, кирпичей ведь совсем мало осталось. Всего несколько сотен. Тебе, наверное, придется сделать еще. И она тихонько заплакала.

О господи! – сказал Лиф, подумав о том, что его подводная дорога – длиной всего метров в сорок, а в этом море от берега до берега… Так я поплыву туда! Ну успокойся, не плачь, милая. Неужели ты думаешь, что я могу оставить вас с мышонком одних? После того, как ты столько кирпичей мне на берег перетаскала? Ведь ты так старалась, что чуть ли не на голову мне их высыпала!.. После того, как ты бог знает из каких загадочных трав и ракушек готовила нам еду? После того, как мы с тобой столько раз сидели за этим вот столом, греясь у разожженного тобой огня? Неужели я могу забыть твои ласковые руки, твой смех? И оставлю тебя одну, в слезах? Ну успокойся, не плачь. Дай мне подумать, как нам всем вместе добраться до Островов.

Но он знал, что добраться ему туда не на чем. Во всяком случае, кирпичей ему не хватит. Все, что было в его силах, он уже сделал: сорок метров дамбы, уходящей в море.

Как ты думаешь, спросил он после долгого молчания (она за это время успела уже вытереть со стола и перемыть посуду: теперь, когда Рейджеры уехали, вода в их колодце снова, вот уже много дней, была чистой и прозрачной), как ты думаешь: может быть, это… это… Ему оказалось очень трудно договорить последнее слово, но она стояла рядом, притихнув, и ждала, так что он все-таки выговорил: Это и есть Конец?

И сразу стало очень тихо. И в этой единственной освещенной комнате города, и во всех остальных темных комнатах темных домов, и на всех улицах, и на сожженных полях, и на заброшенных землях – замерло все. Замер, казалось, сам воздух. Все замерло и в Храме на холме, и даже на небесах. Повсюду разлилось молчание, нерушимое, всеобъемлющее, не дающее ответа. И только издали доносились живые звуки моря, и еще – гораздо ближе – слышалось тихое дыхание спящего ребенка.

Нет, сказала женщина. И снова села напротив него, положив руки на стол, тонкие, загорелые до черноты руки с нежными, цвета слоновой кости ладонями. Нет, повторила она. Конец и будет всему концом. А это все еще ожидание Конца.

Тогда почему же здесь остались… только мы одни?

Ах вот что! – удивилась она. Но ты же все время был занят своими кирпичами, а я – малышом…

Завтра мы должны уходить, сказал он, еще немного помолчав. Она только согласно кивнула.

Они поднялись еще до рассвета. Есть в доме было нечего, так что она сложила в сумку кое-какие детские вещички, а он сунул за ремень нож и мастерок, оба надели теплые плащи – он взял плащ, принадлежавший раньше ее мужу, – и, покинув домик, пошли под холодными еще лучами едва проснувшегося солнца по заброшенным улицам вниз, к морю. Он впереди, она следом; на руках она несла спящего ребенка, прикрыв его полой плаща.

Лиф, не сворачивая ни на северную дорогу, ни на южную, прошел прямо, мимо рыночной площади, к утесу и по каменистой тропе стал спускаться на берег. Она не отставала. Оба молчали. У самой кромки воды он обернулся к ней.

Я буду поддерживать тебя над водой, пока хватит моих сил, сказал он.

Она кивнула и тихонько ответила:

Да, мы пойдем по той дороге, которую ты построил, как можно дальше.

Он взял ее за руку и повел прямо в воду. Вода была холодна. Обжигающе холодна. Холодный свет зари играл на пенистых гребнях волн, с шипением лизавших песок. Когда они ступили на дамбу, то почувствовали, какая она на удивление прочная и ровная, так что мальчик, проснувшийся было, снова уснул у женщины на плече, прикрытый полой плаща.

Они шли дальше, а волны все яростнее били в стену из кирпича: начинался прилив. Потом высокие валы стали окатывать их с головы до ног, одежда, волосы – все теперь промокло насквозь. Но вот они достигли конца дамбы, которую он столь упорно строил. Совсем недалеко, почти у них за спиной, виден был песчаный берег; песок в тени утеса казался черным; над утесом высились молчаливые бледные небеса. Вокруг кипели дикие волны, несли на гребнях клочья пены. А впереди – лишь безбрежное, беспокойное море, немыслимая бездна, темная пропасть.

Огромная приливная волна, стремясь к берегу, ударила их с такой силой, что они едва устояли на ногах; ребенок проснулся, разбуженный грубым шлепком моря, и заплакал. Странным был этот слабый жалобный плач в безбрежности холодного, злобно шипящего моря, которое всегда говорит людям одно и то же.

Нет, я не могу! – заплакала мать, но только крепче сжала руку мужчины и еще теснее прижалась к нему.

Подняв голову, чтобы сделать последний шаг туда, где не было ни границ, ни пределов, он увидел вдруг на западе, на вздымающихся волнах, какой-то темный силуэт, потом – подпрыгивающий в воздухе огонек, мелькание белого паруса, напоминающего грудку ласточки в ярких лучах солнца. Ему показалось, что над морской далью раздаются голоса.

Что это? – спросил он, но женщина не ответила: склонив голову к ребенку, она пыталась унять его слабый плач, словно бросавший вызов неумолчному шуму моря. Лиф застыл, вглядываясь в безбрежную даль, и снова увидел белизну паруса и танцующий над волнами огонек. Огонек этот, покачиваясь, приближался к ним, навстречу великому свету зари, что разгоралась у них за спиной.

Подождите! – донеслось до них с той загадочной штуковины, что плыла по серым, с пенными гребнями волнам. Подождите немного!

Голоса людей сладкой музыкой звучали над морем, и парус уже белым крылом почти склонялся над головой Лифа, и он уже видел лица, видел тянущиеся к нему руки, слышал, как незнакомцы зовут его: Идите к нам, на судно, не бойтесь! И мы вместе поплывем на Острова…

Держись, милая, нежно сказал он женщине, и они сделали последний шаг.

Поле зрения

Даже не знаю, что сказать про «Поле зрения»; это что-то вроде сублимированной вспышки гнева. Возмущенное письмо редактору. Презрительное «пф-ф».

Шелли вытурили из Оксфорда (за достоверность истории не ручаюсь, ну да не важно) за то, что на торцевой стене глухого тупика он вывел надпись: «Се есть путь на небеса»[33]. Время от времени у меня возникает чувство, что эту надпись нужно обновить.

Однажды в полночь Вечность видел я —

Она Кольцом сверкала, блеск лия,

Бескрайний свет струя[34].

Генри Воэн (1621–1695)

Отчеты с «Психеи XIV» поступали регулярно и были совершенно стандартными, пока перед возвращением на Землю не открылось стартовое окно. Старший помощник капитана Роджерс неожиданно радировал, что экипаж переместился с поверхности планеты обратно на корабль и начинает подготовку к отлету – на 82 часа и 18 минут ранее запланированного времени. Разумеется, Хьюстон[35] потребовал объяснений, однако в ответ с «Психеи» поступала какая-то бессмыслица. Вдобавок изрядно мешала двухсотдвадцатисекундная задержка передачи. Связь с «Психеей» постоянно прерывалась. В какой-то момент, видимо отвечая Хьюстону, Роджерс произнес: «Если не улетим сейчас, то не вернемся вообще», а потом вдруг Хьюз запросил показания системы и начал что-то говорить про дозу, но Солнце наводило сильные помехи, и прием был отвратительный. Внезапно голосовая связь оборвалась.

Автоматическая передача данных с корабля продолжалась. Отлет прошел в штатном режиме. В течение двадцати шести дней, пока астронавты, подключенные к аппаратам жизнеобеспечения, находились в медикаментозном сне, отчеты не фиксировали каких-либо сбоев. Контроля физиологических параметров на кораблях проекта «Психея» не предусматривалось, связь с экипажем была только голосовая. На второй день полета напряженное ожидание Хьюстона переросло в отчаяние.

Бортовая автоматика «Психеи», управляемая с Земли, только что рассчитала параметры входа корабля в атмосферу, когда из мертвых динамиков вдруг раздался голос Хьюза:

– Хьюстон, прошу сообщить показания системы. У нас тут оптические помехи.

Попытка скорректировать курс вручную, следуя указаниям Хьюстона, окончилась провалом: чтобы выправить положение, наземным службам потребовалось пять часов. Хьюз получил приказ не вмешиваться – посадку осуществят с Земли, – и почти сразу после этого голосовой передатчик снова замолчал.

Огромные молочно-белые парашюты, раскрывшиеся над серой гладью Тихого океана, напоминали розы, медленно падающие с неба. Обгорелый корабль, свистя клубами пара, погрузился в воду, вынырнул обратно и плавно закачался на широких волнах. Наземная служба управления спуском выполнила задачу блестяще. Спускаемый аппарат приводнился в полукилометре от «Калифорнии». В небе застрекотали вертолеты, прибыли спасательные плоты, капсулу стабилизировали, открыли люк. Выбираться наружу никто не спешил.

Спасатели проникли внутрь и извлекли астронавтов.

Старпом Роджерс сидел в кресле пилота, по-прежнему пристегнутый ремнями и подключенный к системе жизнеобеспечения. Смерть наступила около десяти суток назад, и было ясно, почему другие члены экипажа не открыли его скафандр.

На теле капитана Темски физических повреждений не обнаружили, однако он словно бы находился в ступоре – не разговаривал и не реагировал на обращения. Из капсулы его пришлось вытаскивать на руках; он не сопротивлялся.

Доктор Хьюз пребывал в состоянии шока, хотя и в полном сознании. По всей вероятности, он ослеп.

– Пожалуйста…

– Вы что-нибудь видите?

– Да! Пожалуйста, завяжите мне глаза.

– Вы различаете свет моего фонарика, доктор Хьюз? Какого он цвета?

– Разных цветов… Белого. Свет очень яркий.

– Можете указать на него?

– Он повсюду. Слишком ярко!

– В помещении темно, доктор Хьюз. Будьте добры, откройте глаза еще раз.

– Здесь не темно.

– Гм, полагаю, налицо сверхчувствительность. Хорошо, а вот так? Теперь темно?

– Уберите свет!

– Нет-нет, опустите руки, пожалуйста. Не волнуйтесь. Все, все, мы снова наложим вам компрессы.

Как только на глаза вернулась повязка, Хьюз перестал дергаться. Он лежал неподвижно, тяжело дыша. Узкое лицо, обрамленное темной месячной бородой, блестело от пота.

– Простите, – выговорил он.

– Попробуем снова, когда вы отдохнете.

– Итак, прошу вас открыть глаза. В комнате нет света.

– Зачем вы обманываете?

– Доктор Хьюз, я едва различаю в темноте ваше лицо. На моем приборе слабо горит красная подсветка, ничего более. Вы меня видите?

– Нет! Свет меня слепит!

Врач, проводивший осмотр, увеличил яркость подсветки так, чтобы разглядеть лицо Хьюза: крепко сжатые челюсти, распахнутые невидящие глаза, полные страха.

– Ну а теперь темно? – Не зная, что еще предпринять, он перешел на сарказм.

– Нет! – Хьюз зажмурился и смертельно побледнел. – Голова кружится, – пробормотал он, – все плывет… – Он судорожно втянул воздух, и его вырвало.

Жены и родственников у Хьюза не имелось, ближайшим другом был Бернард Деселис, вместе с которым тот проходил предполетную подготовку. Деселис участвовал в экспедиции, обнаружившей на Марсе Город; он летал на «Психее XII», а Хьюз, в той же научной должности, – на «Психее XIV». Деселису организовали перелет на реабилитационную станцию в Пасадене и велели пообщаться с приятелем. Разумеется, беседа записывалась.

Д.: Привет, Джерри. Это Деселис.

Х.: Барни, это ты?

Д.: Как ты?

Х.: В порядке. А ты?

Д.: Лучше не бывает. Тяжко пришлось?

Х.: Как дела у Глории?

Д.: Отлично, просто отлично.

Х.: «Тетушку Роди» уже разучила?

Д. (смеется): Ох да. Теперь наяривает «Зеленые рукава». Во всяком случае, она называет это «Зелеными рукавами».

Х.: Тебя-то зачем в эту дыру высвистели?

Д.: Чтобы я с тобой повидался.

Х.: Хотел бы я сказать то же самое.

Д.: Еще скажешь. Послушай, три разных окулиста, или как их там, черт подери, офтальмолуха, в общем, три глазнюка твердят мне, что твое зрение в норме. Точнее, три глазолога и один невролог. Прямо хором поют. И уверены на все сто.

Х.: Ну тогда у меня, видимо, что-то с мозгами.

Д.: Если только в том смысле, что там что-нибудь закоротило.

Х.: А как Джо Темски поживает?

Д.: Не знаю, не видел.

Х.: Тебе что-нибудь о нем говорили?

Д.: По поводу Джо у них такого единодушия нет. Сказали только, что он вроде как замкнулся в себе.

Х.: Замкнулся? Господи, да он теперь что каменная статуя.

Д.: Темски? Этот балагур?

Х.: Его первого накрыло.

Д.: Ты о чем?

Х.: Там, на Марсе. Он перестал отвечать.

Д.: А что случилось-то?

Х.: Ничего. Просто перестал отвечать на вопросы. Замолчал. Ни на что не реагировал. Дуайт решил, что это хандра. Эту напасть сейчас так еще называют?

Д.: Ну да. Они не исключают, что это один из вариантов. Может, там все же произошло что-то странное?

Х.: Мы обнаружили комнату.

Д.: Точно, комнату. Вы в отчетах про нее писали, я читал. И часть голограмм видел, которые вы привезли. Фантастика! Что это за хрень, а, Джерри?

Х.: Понятия не имею.

Д.: Что-то, созданное искусственно?

Х.: Не знаю. Что вообще представляет собой Город?

Д.: Ну, его возвели. Сделали. Наверное.

Х.: Как ты можешь это утверждать, если не знаешь его происхождения? Морская раковина тоже сделана? Представь, что у тебя нет накопленных знаний, нет опыта сравнения и перед тобой кладут морскую раковину и керамическую пепельницу. Сможешь ты определить, который из двух предметов «сделан»? И для чего? Что это вообще такое? А что ты скажешь о керамической ракушке, или осином гнезде, или жеоде?

Д.: Ладно, допустим. А как насчет этих… штук, которые вы называете ячейками? Я видел голограммы. Что ты о них думаешь?

Х.: А ты?

Д.: Понятия не имею. Они ни на что не похожи. Я собирался прогнать их пространственную компоновку через компьютер, вычленить какую-то модель… Правда, без особых надежд.

Х.: Ну да… Только какие критерии «модели» ты бы ввел в программу?

Д.: Математические зависимости. Ну не знаю, любые геометрические формы, закономерности, коды. Как вообще выглядела комната, Герри?

Х.: Не могу объяснить.

Д.: Ты ведь много времени в ней провел?

Х.: Торчал там с того момента, как мы ее обнаружили.

Д.: И тогда же заметил проблемы со зрением? Как это началось?

Х.: Предметы стали расплываться перед глазами, словно от переутомления. Вне комнаты симптомы нарастали. Так длилось несколько дней. Когда мы взлетали и стыковались, я еще видел, хотя все хуже и хуже. Возникали вспышки, пространственное зрение слетело к чертям, голова кружилась. Мы с Дуайтом рассчитали обратный курс – большую часть времени мы справлялись с обязанностями, пускай и по очереди. Но постепенно он… дичал, что ли. Не желал пользоваться радиосвязью, шарахался от бортового компьютера.

Д.: Так что с ним случилось?

Х.: Не знаю. Когда я пожаловался ему на глаза, он сказал, что на него нападает что-то вроде трясучки. Я ему – давай, дескать, ноги в руки и валим обратно на корабль, пока не поздно. Он согласился, потому что Джо уже практически впал в ступор. Только не успели мы и двигатели завести, как у него начались припадки навроде эпилептических – я про Дуайта. После одного такого приступа он еле держался на ногах, правда соображал нормально. Слава богу, он доставил нас к кораблю, но, как только мы пристыковались, припадки начались снова, и каждый длился дольше прежнего, а между ними Дуайт мучился галлюцинациями. Я напичкал его транквилизаторами и пристегнул к креслу, потому что из-за этих приступов он совсем обессилел. После отлета я погрузился в сон и… не знаю, может, он к тому времени уже умер.

Д.: Нет, он умер позже. Примерно за десять дней до возвращения на Землю.

Х.: Мне об этом не сказали.

Д.: Герри, ты ничем не мог помочь.

Х.: Мог, не мог… Эти приступы походили на скачки напряжения, как будто у Дуайта одновременно выбивало все предохранители и он перегорал изнутри. Во время припадков он еще и бредил – выпаливал что-то короткими очередями, почти лаял, словно бы пытался произнести целое предложение разом. Эпилептики не разговаривают, когда у них приступ, верно?

Д.: Не знаю. Эпилепсию в наше время научились так хорошо контролировать, что мы о ней почти не слышим. Доктора выявляют предрасположенность к судорожным приступам и заблаговременно их предотвращают. Будь Роджерс эпилептиком…

Х.: Да-да, его ни за что не взяли бы в программу. Боже, он провел в космосе шесть месяцев.

Д.: А ты – шесть дней?

Х.: Как и ты. Одна-единственная высадка на Луну.

Д.: Значит, дело не в этом. Может…

Х.: Что?

Д.: Может, вирус какой?

Х.: Космическая чума? Марсианская лихорадка? Астронавтов сводят с ума загадочные древние споры?

Д: Ладно, согласен, чушь. Но смотри, комната ведь была герметично запечатана. И получается, вы все…

Х.: У Дуайта взорвался мозг, Джо впал в кататонию, я вижу непонятно что. Связь?

Д.: Нервная система.

Х.: Тогда почему у нас разные симптомы?

Д.: Ну, наркотики действуют на людей по-разному…

Х.: Думаешь, мы насобирали чертовых психоактивных грибов? Там ничего нет, мертвая пустыня, как и на всем остальном Марсе. Сам знаешь, ты ведь был там! Ни микробов, мать их, ни вирусов, никаких форм жизни – совсем никаких!

Д.: Возможно, когда-то были…

Х.: С чего ты взял?

Д.: Комната, которую вы нашли. Город, который нашли мы.

Х.: Город! Барни, я тебя умоляю. Ты говоришь, как какой-то журналюга из желтой газетенки! Тебе прекрасно известно, что наша находка – всего-навсего нагромождение глиняных глыб. И никаких намеков, почему и зачем они там появились. Эта штука слишком древняя, условия слишком отличаются от земных, нам не от чего отталкиваться. Мы не понимаем, да и не можем понять ее сути; это за пределами человеческого разума. Города, комнаты – мы лишь проводим аналогии, пытаемся найти смысл. Но эти вещи нельзя объяснить в наших, человеческих понятиях. В них нет смысла, теперь я вижу. Только это я и вижу!

Д.: Видишь что, Герри?

Х.: То, что вижу, когда открываю глаза!

Д.: Что именно?

Х.: То, чего нет, то, что необъяснимо. Я…

Д.: Тише, тише, не надо волноваться. Все будет хорошо, Герри, ты поправишься.

Х. (бормочет под нос): Свет и… (неразборчиво) Хочу разглядеть, к чему прикасаюсь, и не могу. Не понимаю и не могу… (неразборчиво)

Д.: Держись, старина. Я рядом. Все наладится.

Хьюза включили в космическую программу как прекрасного, даже блестящего астрофизика. Этот факт беспокоил его военное начальство, для которого высокий уровень интеллекта автоматически свидетельствовал о неуравновешенности и склонности к неповиновению. В работе Хьюз проявлял исполнительность и отличался безупречным поведением, однако теперь, говоря о нем, все чаще припоминали, что он «из этих» – высоколобых интеллигентов.

Случай с Темски объяснить было сложнее. Летчик-испытатель, капитан ВВС и страстный поклонник бейсбола теперь вел себя еще более странно, чем Хьюз.

Он просто сидел, и все. Способность обслуживать себя Темски не утратил: проголодавшись, он ел принесенную ему пищу руками; при необходимости облегчиться справлял нужду, отойдя в угол; если он хотел спать, то ложился на пол и засыпал. Все остальное время он сидел. Темски находился в хорошей физической форме и выглядел совершенно спокойным. Он не реагировал на слова и не проявлял ни малейшего интереса к происходящему вокруг. В надежде на эмоциональный отклик к нему впустили жену, однако через пять минут рыдающую женщину пришлось увести.

Поскольку добиться объяснений от Темски не удавалось, а от Роджерса, по причине смерти, было уже невозможно, все внимание, естественно, переключили на Хьюза, сочтя его до некоторой степени ответственным за случившееся.

Не считая расстройства зрения, более всего похожего на истерическую слепоту, Хьюз был вполне здоров, а потому руководство рассчитывало, что он разумно и внятно сумеет рассказать, что же все-таки произошло. Но как раз этого Хьюз сделать то ли не мог, то ли не желал.

Пригласили психиатра, известного нью-йоркского врача по фамилии Шапир, – поработать и с Темски, и с Хьюзом. Ясное дело, никто и ни за что не признал бы, что миссия закончилась провалом (слово «катастрофа» даже не упоминалось), однако, несмотря на предпринятые меры, в прессу все же просочились слухи. Настырные репортеры, упирая на «право американского народа знать правду», требовали объяснить, почему экипаж «Психеи XIV» держат взаперти. Пришлось выступить с заявлением: астронавты, проведшие более пятнадцати дней в космосе, проходят дополнительное медицинское обследование из-за неожиданной и трагической смерти старпома Роджерса от сердечного приступа. Одновременно, для поддержания положительного отношения у публики, была заказана целая серия газетных статей, в которых описывались планы по созданию на Марсе «Маленькой Америки» – города под куполом. Посвященные, конечно, знали, что будущее всей программы «Психея» под угрозой, в связи с чем доктору Шапиру было велено как можно быстрее выявить и излечить недуг, поразивший астронавтов.

Шапир в течение получаса беседовал с Хьюзом о больничной еде, Калифорнийском технологическом институте и недавнем отчете китайцев о запуске космического зонда к альфе Центавра – в общем, непринужденно болтал ни о чем, а потом вдруг поинтересовался:

– Что вы видите, когда открываете глаза?

Хьюз, умытый и одетый, некоторое время сидел молча. Светонепроницаемые очки полностью закрывали его глаза, придавая ему надменный вид человека, который из-под темных стекол бесцеремонно разглядывает собеседника.

– Об этом меня еще никто не спрашивал, – наконец произнес он.

– Даже офтальмологи?

– Да, кажется, Крей спросил в самом начале. Прежде чем они решили, что я чокнутый.

– И что вы им сказали?

– Это трудно описать. Точнее, невозможно. Сперва все словно расплывается, становится прозрачным, исчезает. Потом обрушивается свет, яркий, слепящий. Как на засвеченной пленке, когда в белизне ничего не разглядеть. И одновременно все вращается. Предметы меняют положение в пространстве и относительно друг друга, меняется перспектива – все меняется, причем без остановки. У меня от этого голова кругом. Думаю, мое зрение шлет информацию внутреннему уху. Знаете, как при той болезни внутреннего уха, только наоборот. Когда нарушается пространственная ориентация.

– Да, это называется синдромом Меньера. Особенно трудно бывает на лестницах и наклонных поверхностях.

– Я как будто смотрю вниз с большой высоты… или вверх, в высоту.

– Высота когда-нибудь вызывала у вас дискомфорт?

– С какой бы стати? Плевать мне на высоту. Что такое верх и низ в космосе? Видите, я не могу дать вам представление. Картинки как таковой не существует. Я пробовал всматриваться внимательнее, пытался… научиться видеть, но все без толку.

– Это требует немалого мужества, – после паузы заметил Шапир.

– В смысле? – резко переспросил Хьюз.

– Ну… когда самый важный для человеческого разума орган чувств – зрение – посылает информацию о несуществующих и непонятных объектах, жестко противореча сигналам от всех остальных систем – осязания, слуха, чувства равновесия и так далее, терпеть это на протяжении долгого времени, при каждой попытке открыть глаза, и не только терпеть, но и пытаться анализировать… Это весьма нелегко, скажу я вам.

– Поэтому я почти все время сижу, зажмурившись, – мрачно подытожил Хьюз. – Как та треклятая мартышка, что закрывает глаза лапами, дескать, «ничего не вижу».

– А когда вы все же открываете глаза и смотрите на какой-то предмет, про который точно знаете, что он есть – например, на свою руку, – что вы видите в этом случае?

– «Цветущий жужжащий беспорядок».

– Прямо по Уильяму Джеймсу[36], – удовлетворенно произнес Шапир. – О чем там он говорил… о восприятии мира младенцем, кажется? – У психиатра был приятный голос, мягкий и гладкий, словно подбитый шелком; невозможно было представить, что он на кого-то кричит или ругается. Шапир закивал, обдумывая слова Хьюза. – Вы сказали, что пытаетесь научиться видеть. Именно научиться?

Хьюз поколебался, потом с неожиданным доверием в голосе проговорил:

– Ну да. А что мне еще остается? Скорее всего, обычное зрение, такое, как у других людей, ко мне уже не вернется. Но я все-таки вижу, просто не понимаю, что именно. Какие-то бессмысленные образы. Я не различаю контуров, не различаю границ, даже между далеким и близким. Перед глазами что-то есть, но я не могу это описать, потому что это не предметы. У них нет форм. Вместо форм я вижу постоянные трансформации, метаморфозы. Я понятно выражаюсь?

– Да, вполне, – ответил Шапир, – только эти ощущения крайне трудно описать словами. А учитывая, что ваш опыт совершенно новый, уникальный и столь ошеломительный…

– И абсолютно иррациональный. Да-да, – с неподдельной благодарностью подхватил Хьюз. – Если бы я только мог вам показать, – печально добавил он.

Обоих астронавтов держали на десятом этаже большого военного госпиталя в Мэриленде. Покидать этаж им не разрешалось, а любого, кто их навещал, по-прежнему отправляли на десятидневный карантин, прежде чем выпустить обратно во внешний мир: в качестве объяснения до сих пор преобладала версия загадочной марсианской болезни. По настоянию доктора Шапира Хьюзу позволили подняться в сад, разбитый на крыше госпиталя (после чего лифт огородили лентой и в течение трех дней тщательно дезинфицировали).

Медики велели Хьюзу прикрыть рот и нос хирургической маской, а Шапир попросил его снять очки. Хьюз смиренно вошел в лифт с марлевой повязкой на лице и без очков, но крепко зажмурившись.

Насколько мог судить Шапир, выход из полутемного лифта на разогретую крышу, залитую дымчатым июльским солнцем, никак не повлиял на зрение Хьюза. Когда в глаза астронавту хлынул свет, тот не зажмурился еще сильнее, но приподнял подбородок, подставляя лицо приятному теплу, и жадно потянул ноздрями через марлю.

– С марта не вдыхал свежего воздуха, – посетовал он.

Разумеется, так оно и было. Все это время Хьюз дышал баллонным или кондиционированным воздухом – сперва в скафандре, потом в больничной палате.

– Скажите, вы сейчас ориентируетесь в пространстве? – спросил Шапир.

– Ни в малейшей степени. Здесь, снаружи, я чувствую себя еще более слепым. Боюсь сорваться вниз.

В коридоре и лифте Хьюз отказался от помощи, довольно споро нащупывая дорогу руками, и теперь, вопреки мрачной шутке насчет падения с края, принялся исследовать разбитый на крыше сад. Им овладел энтузиазм активного человека, выпущенного на волю после долгого заточения. Шапир задумчиво наблюдал за своим пациентом. Поначалу он опасался, что Хьюз налетит на низкую скамейку или столик, однако тот моментально научился обходить препятствия, продемонстрировав необычайную остроту тактильного восприятия; хоть он и пробирался вслепую, в его движениях сквозила грация.

– Не хотите открыть глаза? – предложил Шапир своим мягким, шелковистым голосом.

Хьюз остановился.

– Ладно, – сказал он и повернулся к доктору, неуверенно протягивая правую руку.

Шапир подошел ближе и позволил Хьюзу взяться за его предплечье.

Стиснув пальцы на руке Шапира, Хьюз открыл глаза. Потом разжал хватку и отступил назад, вытянув руки в стороны. Из его груди вырвался сдавленный крик. Запрокинув голову, он подался вперед; широко распахнутые глаза уставились в пустое небо.

– О боже, – прошептал он и рухнул как подкошенный.

Восемнадцатое июля. Запись беседы психиатра С. Шапира с Герайнтом Хьюзом.

Ш.: Здравствуйте. Это я, Сидни. Я ненадолго. Признаюсь, не лучшая была идея – насчет крыши. Простите. Я не представлял, что все так… Но и права не имел подвергать вас риску. Хотите, чтобы я ушел?

Х.: Нет.

Ш.: Хорошо… Мне и самому уже тошно в четырех стенах. Сейчас бы пройтись… Я вообще много хожу пешком. Каждый день почти по две мили до работы и столько же обратно. Вдобавок я люблю менять маршруты. Что бы там ни говорили, а Нью-Йорк – красивейший город для прогулок. Если знаете, куда идти. Послушайте, тут вот какая непонятная история с Джо Темски, точнее, не история, а просто странный факт. Вы в курсе, что ему диагностировали «функциональную глухоту»?

Х.: Глухоту?

Ш.: Да. Меня это заинтересовало. Короче, я прихожу к Джо, разговариваю с ним, тереблю за рукав, заглядываю в глаза, пытаюсь хоть как-то до него достучаться. Все безрезультатно. Знаете, некоторые пациенты тем или иным образом дают понять, что меня не слышат, а иногда так и говорят. В образном смысле. Но что, если это не метафора? Такое иногда встречается у маленьких детей: им ставят задержку развития, а на деле оказывается, что у них тридцати-, шестидесяти- или восьмидесятипроцентная тугоухость. Я предположил: вдруг Джо действительно меня не слышит? Так же, как вы не видите.

Х. (после паузы в сорок секунд): Хотите сказать, он слышит что-то другое? Его слух постоянно занят?

Ш.: Не исключено.

Х. (после паузы в двадцать секунд): Если глаза можно зажмурить, то от звуков так просто не избавишься.

Ш.: Вот именно. И ощущения, наверное, не самые приятные. Я и подумал: а что, если заткнуть ему уши? Вставить затычки.

Х.: Вас он все равно не услышит.

Ш.: Не услышит, но его уже ничто не будет отвлекать. Если бы вы наблюдали это ваше световое шоу постоянно, то вряд ли обращали бы внимание на меня и все прочее, верно? Может быть, та же ситуация и с Джо. Видимо, шум в его ушах забивает все остальное.

Х. (после двадцатисекундной паузы): Тогда это не просто шум.

Ш.: Вы, наверное, не захотите говорить о том, что случилось… на крыше. Нет-нет, я понимаю.

Х.: Вам интересно, что я увидел?

Ш.: Конечно. Но не торопитесь – поговорим, когда будете готовы.

Х.: Ну да, у меня же масса других дел, помимо разговоров с вами. Столько книг нужно прочитать, столькими женщинами полюбоваться. Вам прекрасно известно, что в конце концов я все вам расскажу, потому что больше мне общаться не с кем!

Ш.: Ох, черт. Герайнт… (Десятисекундная пауза.)

Х.: Прошу прощения, Сидни. Если бы не беседы с вами, я бы окончательно свихнулся, сам знаю. Вы очень терпеливы.

Ш.: Что бы вы там, наверху, ни увидели, это не дает вам покоя – вот первая причина моих расспросов. Но, в конце концов, если вы способны справиться с проблемой самостоятельно, я не стану вмешиваться, ей-богу! Пускай мое любопытство вас не тревожит. Послушайте, отставим разговоры. Давайте я прочту вам статью из журнала «Сайенс». Ее всучил мне ваш полковник Вуд – сказал, вы заинтересуетесь. Я вот заинтересовался. Тут рассказывают о находках внутри аргентинского метеорита. Авторы предлагают прочесать пояс астероидов на предмет останков кораблей межзвездного флота, потерпевших катастрофу в Солнечной системе шестьсот миллионов лет назад. Разумеется, эти ребята сперва высадились бы на Марсе. Черт-те что пишут, верно?

Х.: Не знаю. Читайте.

Темски крепко спал, поэтому Шапиру не составило труда вставить ему в уши обычные восковые затычки, какие используют люди, страдающие бессонницей. Проснувшись, Темски поначалу вел себя вполне естественно: сел, зевнул, потянулся, поскреб подбородок, лениво огляделся в поисках чего-нибудь съедобного – и все это с безмятежностью, совершенно нехарактерной, как втайне был убежден Шапир, для психопатического поведения, да и вообще для любого типа поведения, которое ему доводилось наблюдать. Темски напоминал ему здоровое, сытое, спокойное и неагрессивное животное, не такое энергичное, как шимпанзе, а более медлительное и, что ли, задумчивое – скажем, орангутана. Но затем «орангутан» начал проявлять беспокойство.

Темски с тревогой посмотрел налево, потом направо. Вероятно, он не искал что-то взглядом, а просто крутил головой, пытаясь вернуть пропавшие звуки. Как будто струна лопнула, подумал Шапир. Темски нервничал все сильнее. Он встал, все так же растерянно крутя головой, обернулся и впервые за семнадцать дней ежедневных встреч заметил Шапира. Красивое лицо капитана исказилось то ли страхом, то ли недоумением.

– Где… – промолвил он, – где…

Темски ощупал уши, стремясь выяснить причину тишины, нашарил затычки и вытащил одну из них. Этого оказалось достаточно.

– А-а, – выдохнул он и замер. Его глаза по-прежнему смотрели на Шапира, однако уже ничего не видели. Мышцы лица расслабились.

Дальше дело пошло на лад. Темски, искусственно оглушенный затычками, недолго пребывал в растерянности и вскоре уже охотно шел на контакт с Шапиром, который пробовал общаться с пациентом посредством прикосновений, жестов и, наконец, записок. К концу пятой встречи Темски согласился на более продолжительные сеансы терапии с использованием препарата, подавляющего чувствительность окончаний слухового нерва почти на пять часов.

На втором из таких долгих сеансов Темски попросил встречи с Хьюзом. Шапира проинструктировали: по возможности дать астронавтам пообщаться наедине. Предполагалось, что из их общения можно будет извлечь дополнительную информацию. Поскольку из-за восковых затычек Темски ничего не слышал, Хьюза предупредили о необходимости писать. Благодаря владению методом «слепой печати», тот набирал свою часть диалога на портативной пишущей машинке. Тем не менее далеко не все материалы, выуженные из мусорной корзины, удалось сопоставить с аудиозаписью устной речи Темски. Собеседники в основном обсуждали обратный полет, а также смерть старпома Роджерса, которой Темски не помнил; Хьюз заново пересказал все это без каких-либо новых подробностей. Ни о «комнате» («участке Д»), ни об их теперешнем состоянии разговор практически не заходил, за исключением следующего диалога:

Т.: Эти звуки – они ведь не в моей голове?

Х.: Тогда в затычках ты слышал бы лучше.

Т.: Значит, это по-настоящему…

Х.: Еще как.

Т.: Знаешь, когда мне только заткнули уши этими затычками и я проснулся в тишине, мне стало дико страшно. Понадобилась куча времени, чтобы вернуться оттуда, где я был. Да и возвращаться особо не хотелось. А когда Шапир рассказал, сколько времени утекло, и до меня дошло, что это уже Земля, тогда я вообще в ужас пришел: а вдруг это все какая-то галлюцинация? Ну, ты понимаешь. Господи Исусе, думаю, неужели я умом тронулся? В общем, жутко. Как будто я – не я, а два разных человека. Но потом все как-то стало вырисовываться, и я начал сознавать, что не разделился, а…

Х.: Изменился.

Т.: Точно! Эта штука меня изменила. Давно изменила. Это все по-настоящему. Именно это я слышу, когда вынимаю затычки из ушей. А ты видишь, когда открываешь глаза. Иными словами, это реальность. Чтобы мы ее не видели и не слышали, нас приходится искусственно оглушать и ослеплять. В этом все дело, верно?

(Распечатку последующих реплик Хьюза восстановить из материалов, найденных в мусорной корзине, не удалось.)

Х.:…

Т.: Нет-нет, красиво. Мне понадобилось много времени – во всяком случае, мне кажется, что прошло много времени, – чтобы начать что-то понимать. Поначалу ведь это казалось полной бессмыслицей. И страшно было до чертиков! Ты или Дуайт что-нибудь скажете, а вокруг ваших голосов как будто аккорды звучат, расходятся, словно лучи радуги вокруг призмы, так что и самой призмы не видно, да? Так ты это видишь? У меня то же самое, только со слухом: все как будто бы превращается в музыку, только это не музыка, а… Говорю же, сперва я не понимал, как нужно слушать. Думал, у меня в скафандре рация сломалась! Боже! (Смеется.) Я не улавливал построения звуков, всех этих переливов и модуляций. Было так непривычно… Но постепенно ты учишься. Чем больше слушаешь, тем больше разбираешься. Жаль, ты не слышишь. Вот ты говоришь мне, что мы улетели с Марса два месяца назад, и так далее, и, блин, я тебе верю, но мне уже нет до этого дела. Это больше не имеет значения, правда же, Герри?

Х.:…

Т.: Эх, если бы я тоже мог видеть, как ты. Зрелище, наверное, изумительное. Но знаешь что? Я рад, что меня каждый день на время избавляют от этих звуков. Да, так правильнее. Они… как бы это сказать… захлестывают меня с головой. Мне сложно переваривать этот поток. Мы не созданы для него, наших физических и умственных возможностей недостаточно – во всяком случае, поначалу. Объять и осмыслить все сразу не получается. Что бы мне хотелось попробовать сделать, пока я «выключен», так это перенести свои ощущения на бумагу.

Х.:…

Т.: Нет, не обучен. Но ведь это и не музыка в нашем понимании. Я просто говорю о музыке, потому что это невероятно красиво. Думаю, мне стоило бы попытаться облечь свои впечатления в слова. Может, так скорее получится объяснить, что это вообще такое.

Х.:…

Т.: Боишься – чего?

Раз в два-три дня Хьюзу звонила жена и Бернард Деселис, хотя из-за карантина их к нему не пускали. Двадцать седьмого июля между Деселисом и Хьюзом состоялся важный разговор о так называемой комнате (она же участок Д), обнаруженной в ходе экспедиции «Психеи XIV».

– Если я не попаду в состав шестнадцатой и собственными глазами не увижу это клятое место, я просто съеду с катушек.

– Да уж, лучше один раз увидеть, – заметил Хьюз. Он больше не казался возбужденным, в его манере сквозила холодная ожесточенность.

– Послушай, Герри, вы находили в тех ячейках что-нибудь, что напоминало бы технические объекты?

– Нет.

– Ха! Вот это уже определенный ответ. Я думал, ты и дальше будешь твердить насчет непостижимости участка Д для человеческого разума. Смягчаешься?

– Нет, просто учусь.

– Чему?

– Видеть.

Помолчав, Деселис осторожно поинтересовался:

– Видеть что?

– Участок Д. Раз уже ничего другого я не вижу.

– То есть с открытыми глазами ты видишь…

– Нет. – Голос Хьюза звучал устало и раздраженно. – Все не так просто. Конкретно сектор Д я не вижу. Я вижу… мир в свете, излучаемом участком Д. В ином, новом свете. Поговори с Джо Темски. Или вот что… Послушай, ты пропускал голограммы ячеек через эту вашу математическую прогу?

– У меня возникла проблема с настройками.

– Ну еще бы, – фыркнул Хьюз. – Неси программу сюда, я все настрою. Вслепую.

В комнату Хьюза, сияя, ввалился Темски.

– Герри, у меня получилось!

– Что?

– Услышать тебя. Нет, я не читал по губам. Отвернись и скажи что-нибудь, ну же!

– Отравление трупным ядом.

– «Отравление трупным ядом» – верно? Я тебя слышу! Но и музыка никуда не делась. Теперь я слышу и то и другое!

Голубоглазый блондин, Темски всегда был привлекателен, но сейчас выглядел поистине красавцем. Хьюз не мог его видеть (в отличие от скрытой камеры, установленной за вентиляционной решеткой), но уловил радостно-возбужденную интонацию и был одновременно тронут и напуган.

– Сними наглазники, Герри, – мягко, но убедительно проговорил Темски.

Хьюз помотал головой.

– Нельзя вечно сидеть во мраке собственной тюрьмы. Выходи. Герри, ты же не предпочтешь слепоту.

– Почему?

– Потому что ты уже видел свет.

– Свет?

– Свет, слово, истину – то, что мы учимся постигать, – пояснил Темски кротко, как человек, абсолютно уверенный в своей правоте. Теплота в его голосе напоминала ласковое осеннее солнце.

– Уходи, – отрезал Хьюз. – Темски, убирайся отсюда!

С приводнения «Психеи XIV» прошло три месяца. Ни у одного из тех, кто работал с вернувшимися астронавтами, не выявили симптомов серьезнее скуки. Хьюзу не становилось хуже, а Темски полностью выздоровел. Можно было с уверенностью утверждать: экипаж «Психеи XIV» пострадал не от инфекции – вирусной, бактериальной, грибковой или еще какой. Гипотеза, на которой осторожно, с массой оговорок, сошлось большинство врачей, включая доктора Шапира, заключалась в следующем: что-то в структуре «комнаты», или участка Д, повлияло на электрическую активность нейронов коры головного мозга у всех троих членов экипажа, близко и длительно изучавших данный участок, что и привело к нарушению мозговых функций; нечто подобное происходит, когда свет, мигающий с определенной частотой, провоцирует эпилептические приступы. Какие именно структурные элементы «комнаты» вызвали этот эффект, пока было неизвестно, хотя доставленные с Марса голограммы продолжали всесторонне изучать. Экипажу «Психеи XV» предстояло исследовать участок еще тщательнее, приняв все необходимые меры для сохранения здоровья астронавтов и наблюдения за их состоянием.

«Подозрительных» элементов участка Д оказалось так много, а взаимосвязь между ними была такой запутанной, что классифицировать или упорядочить их в одиночку едва ли представлялось возможным. Некоторые марсоведы утверждали, будто бы необычные свойства «комнаты» – лишь геологическая случайность и все, что «комната» хочет нам сообщить, – это информация того же типа, что красиво и емко зашифрована в пластах горных пород, древесных кольцах и линиях спектра. Другие эксперты столь же твердо верили, что Город построили разумные существа и что, исследуя его, можно собрать данные о них самих и об устройстве их сознания – непостижимого разума, функционировавшего шестьсот миллионов лет назад (ибо метод радиоуглеродного датирования позволил определить возраст Города абсолютно точно). Задача тем не менее казалась трудновыполнимой. Т. А. Ньюман из Смитсоновского института[37] весьма точно выразил эту мысль: «Археологи привыкли получать максимум информации из самых простых вещей – глиняных черепков, обломков кремня, какой-нибудь стены или могилы. Но представьте, что от древней цивилизации у нас есть лишь один, чрезвычайно сложный для понимания предмет, причем сложный не только с технической точки зрения, – к примеру, экземпляр шекспировского „Гамлета“. Допустим, что археологи, обнаружившие этот экземпляр, не относятся к гуманоидам, у них нет книг, театров, отсутствует речь, устная и письменная, и мышление, подобное нашему. Какую информацию они извлекут из этого крохотного материального объекта, как оценят его многогранность и назначение, повторяемость одних элементов и отсутствие повтора других, неодинаковую длину строк и так далее? Сумеют ли они прочесть „Гамлета“?»

Сторонники «теории Гамлета», разумеется, первым делом предложили использовать компьютеры, и десятки машин принялись анализировать все многообразие элементов участка Д: размеры, расположение, глубину, форму и пропорции ячеек, строение трех сообщающихся между собой помещений, из которых участок Д состоит, необычные акустические свойства «комнаты» в целом и т. п. В итоге ни одна компьютерная программа не смогла убедительно доказать наличие сознательной деятельности или рациональных моделей, то есть ни одна, кроме той, которую Деселис и Хьюз прогнали на «Алгебраике V», новейшем компьютере НАСА: тут результаты были налицо, хотя объяснению и не поддавались. Изучив их, высшие чины НАСА изрядно напряглись, а те немногие специалисты, которым Деселис успел показать распечатку (прежде чем ее засекретили, признав если не подделкой, то откровенным позором), лишь посмеялись. Выглядело это следующим образом:

ПУСК

ЯЧЕЙКИ УЧАСТОК Д МАРС СЕКТОР ДЕВЯТЬ

ДЕСЕЛИС ХЬЮЗ

БОГ

БОГ БОГ БОГ БОЖЕСТВЕННО ТЫ БОГ

СБРОС НАСТРОЕК

СБРОС СУММА МНОЖЕСТВ ВОСПРИЯТИЕ НОНСЕНС

ВОСПРИЯТИЕ НОНСЕНС РЕАЛЬНОСТЬ БОЖЕСТВЕННО БОГ

ВОСПРИЯТИЕ ПРИЕМ УСТАНОВКА ОСТАНОВ

ДАЛЕЕ СВЕДЕНИЯ НЕСВЕДУЩИМ

БОЖЕ БОГ БОГ БОГ БОГ

КОНЕЦ ПРОГРАММЫ

Когда Шапир вошел, Хьюз лежал на кровати в темных очках – теперь большую часть времени астронавт проводил именно так. Он был бледен и выглядел скверно.

– По-моему, вы перестарались, – заметил Шапир.

Хьюз не ответил. Психиатр сел на стул.

– Меня отправляют обратно в Нью-Йорк, – без долгих вступлений сообщил он.

Хьюз молчал.

– А Темски выписали, вы в курсе? Он с женой уже на пути во Флориду. Какие планы насчет вас, выяснить не удалось. Я просил… – Шапир умолк, но после долгой паузы закончил фразу: – Я просил дать мне поработать с вами еще две недели. Увы.

– Не расстраивайтесь, – промолвил Хьюз.

– Герайнт, я хотел бы оставаться на связи с вами. Конечно, обмениваться письмами мы не можем, но есть телефон. И пленки. Я оставлю вам кассетный магнитофон. Захотите поговорить – звоните; если не дозвонитесь, записывайте сообщение на пленку. Это не одно и то же, но…

– Вы очень хороший человек, Сидни, – негромко произнес Хьюз. – Жаль, что…

Через минуту он сел в кровати и потянулся к очкам. Чтобы снять их, потребовалось усилие – так плотно они прилегали к коже. Хьюз опустил руки и устремил взгляд на Шапира. Его зрачки, расширившиеся за долгое время, проведенное без света, казались почти такими же черными, как стекла очков.

– А я вас нашел, – сказал он. – Такая игра в прятки. Теперь вам водить. Хотите знать, что я вижу?

– Да, – просто ответил Шапир.

– Пятно. Тень. Несовершенство, недоразвитость, препятствие. Нечто, не имеющее значения. Понимаете? Бессмысленно быть хорошим человеком, даже…

– А когда смотрите на себя?

– То же самое. Абсолютно. Помеху, бессмысленность. Пятно в поле зрения.

– В поле зрения? Что это такое?

– А как по-вашему? – тихо, устало спросил Хьюз. – Что видит истинное зрение? Реальность, конечно. Меня перепрограммировали, теперь я вижу реальность, вижу истину. Бога. – Он уронил лицо в ладони, защищая глаза. – Я был мыслящим человеком. Старался мыслить здраво. Но к чему здравомыслие, когда ты способен узреть истину? Увидеть – значит поверить… – Хьюз снова обратил на Шапира взгляд темных глаз, пронзительный и невидящий одновременно. – Хотите, чтобы вам все растолковали как следует, – обратитесь к Джо Темски. Он пока молчит, ждет своего часа, но Джо – тот, кто действительно может все объяснить. И он сделает это, когда придет время. Он научился расшифровывать то, что слышит, облекать это в слова. Визуальное восприятие интерпретировать сложнее. Мистикам всегда было трудно объяснить, что они видят, за исключением тех, что познали Слово, услышали Глас. Эти, как правило, действовали не мешкая, верно? Темски тоже будет действовать. Я – нет. Я отказываюсь нести слово и миссионером быть не хочу.

– Миссионером?

– А до вас еще не дошло? Вы еще не поняли, что представляет собой «комната»? Это учебный центр, помещение для инструктажа…

– Церковь? Религиозный центр?

– В некотором смысле. Место, где учат видеть, слышать и познавать Бога. И любить. Своего рода центр обращения. Место, где тебя обращают! После чего ты стремишься нести слово о Боге в мир – просвещать язычников, ибо теперь вы знаете, как они слепы и как это просто – научиться видеть. Нет, это больше, чем церковь, это цель, предназначение, миссия. Великая миссия. Осознавший свою Миссию выходит с ней в мир. Пришельцы с дальних звезд не были исследователями, они были миссионерами, проводниками, которые несли свет истины другим расам настоящего и будущего, сонму несчастных язычников, живущих в кромешной тьме. Они знали ответ и хотели передать его нам. Для того, кто узнал ответ, все прочее теряет смысл. Не важно, хороший ты человек или плохой, мудрец или дурак. Важно лишь то, что мы – примитивные сосуды, вместилища великой истины. Земля, звезды, смерть – все это не имеет значения. Ничто не важно, кроме Бога.

– Какой-то бог пришельцев?

– Не какой-то, а один, истинный Бог, извечный и сущий. Везде, навсегда. Я научился видеть Бога. Стоит мне открыть глаза, и я вижу Лик Божий… Я отдал бы целую жизнь, лишь бы еще раз увидеть человеческое лицо, дерево – просто дерево, стул – самый обыкновенный, деревянный. Пускай у них будет свой Бог, свой Свет, но я хочу вернуть назад мой мир. Мне нужны вопросы, а не ответ. Я хочу обратно мою, мою собственную жизнь и мою смерть!

По рекомендации армейского психиатра, который наблюдал Герайнта Хьюза после отстранения Шапира, астронавта перевели в военный госпиталь для душевнобольных. Поскольку он считался спокойным и покладистым пациентом, под строгим надзором его не держали, и, к несчастью, через одиннадцать месяцев он свел счеты с жизнью, перерезав вены на запястьях при помощи ложки, украденной в столовой и заточенной о металлический каркас кровати. По интересному совпадению самоубийство Хьюз совершил в тот самый день, когда в обратный полет с Марса отправилась «Психея XV», доставившая на Землю документы и записи, которые позже были расшифрованы Первым Апостолом и ныне составляют первые главы Откровения Древних, заветные тексты Святой Вселенской церкви Господней, светоча, озаряющего путь язычникам, единственного сосуда Нераздельной Вечной Истины.

Лишь тем (я молвил), кто лишен ума,

Желанней света – тьма!

<…>

Когда ж безумцев поносить я стал,

Мне кто-то прошептал:

«Кольцо Жених возлюбленной своей

Отдаст – и только ей!..»[38]

Те, кто покидают Омелас

(Вариация на тему Уильяма Джеймса)

Центральная идея публикуемого ниже психомифа – тема козла отпущения – отсылает нас прямиком к «Братьям Карамазовым» Достоевского, и несколько человек уже спрашивали меня с легким подозрением, как бы ожидая подвоха, почему я одалживаюсь именно у Уильяма Джеймса. Ответ весьма банален: с тех самых пор, как мне минуло двадцать пять лет, я была совершенно не в силах перечитывать любимого некогда классика и попросту запамятовала о бесспорном его приоритете. Лишь наткнувшись на подобный же пассаж в «Нравственном философе и нравственной жизни» Джеймса, я пережила подлинный шок узнавания. Вот как это звучит:

«Если допустить гипотетически, что нам предложено существовать в мире утопий досточтимых Фурье, Беллами и Морриса, и даже еще краше, но где благополучие и счастье миллионов зиждутся единственно на том простейшем условии, что некая пропащая душа где-то на самом краю мироздания должна влачить одинокое существование в ужасных мучениях, что, кроме некой конкретной и независимой эмоции, заставит нас тут же ощутить: как бы ни силен был импульс принять предложенную утопию, все наше блаженство обернется к нам звериным оскалом, если явится результатом осознанного приятия подобной сделки?»

Вряд ли вообще возможно лучше сформулировать дилемму американского самосознания. Достоевский был величайшим из художников и к тому же проповедником самых радикальных взглядов, но его преждевременный социальный порыв обернулся против него же самого, ввергнув в пучину реакционного насилия. Тогда как типичный американский джентльмен Джеймс, кажущийся сегодня столь мягким, столь наивно интеллигентным, – взгляните, как часто употребляет он местоимение «мы» («нас», «наше»), как бы скромно предполагая несомненное равенство с собой, в плане порядочности, любого из своих читателей, – был, есть и навсегда останется носителем истинного философского радикализма. Сразу же вслед за пассажем о «пропащей душе» Джеймс продолжает:

«Все высочайшие, все самые пронзительные идеалы – насквозь революционны. Они редко предстают в обличье прошлого опыта, а чаще в качестве поводов для будущего опыта, тех факторов, к которым должен научиться подлаживаться окружающий мир со всеми своими уже преподнесенными нам уроками».

Связь двух приведенных сентенций с публикуемым здесь рассказом, с фантастикой вообще, со всеми размышлениями о будущем – самая что ни на есть непосредственная. Идеалы как «поводы для будущего опыта» – до чего же деликатное и в то же время весьма отрезвляющее замечание!

Естественно, я отнюдь не сидела перед открытым томиком Джеймса, когда у меня родилось намерение изложить историю об этой самой «пропащей душе». Прямые замыкания в жизни сочинителя – крайняя редкость. Я уселась писать, потому что мне так захотелось, и не имела в голове ничего, кроме одного лишь слова «Омелас», которое позаимствовала с обычного дорожного указателя «Салем (Орегон)» – справа налево. А вам не доводилось разве читать таким образом дорожные указатели? ПОТС. ИТЕД, ОНЖОРОТСО. ОКСИЦНАРФ-НАС… Салем – это шалом, это солям, это мир. Мелас. О мелас. Омелас. Нотmе hélas[39]. «Как вы находите свои сюжеты, миссис Ле Гуин?» Забываю Достоевского да читаю задом наперед дорожные указатели, разумеется. Как же еще?

С перезвоном колоколов, от которого встревоженно взмыли в воздух ласточки, Летний Праздник пришел в город Омелас. Город с сияющими башнями у моря. Корабли в гавани украшены яркими флагами. По улицам мимо домов с красными крышами и разноцветными стенами, среди старинных садов, где земля поросла мхом, по аллеям, укрытым кронами деревьев, движутся праздничные процессии. Кое-где это настоящие торжественные шествия: старики в длинных тяжелых мантиях розового, лилового и серого цветов, мастера с серьезными лицами, нешумные, но веселые, переговаривающиеся на ходу женщины с маленькими детьми на руках. На других же улицах, где звучит быстрая музыка гонгов и тамбуринов, люди пускаются в пляс, и сами процессии превращаются в одну большую пляску. Радостно носятся туда-сюда дети, их крики поднимаются над звуками музыки и пения, словно стремительные росчерки полета ласточек. Все процессии сходятся к северной части города, где на огромном заливном лугу, что называется Зеленое Поле, под ярким утренним небом выводят норовистых лошадей для соревнования обнаженные юноши и девушки с длинными гибкими руками и перепачканными землей ногами. Никакой упряжи на лошадях нет – только короткие поводья без удил. Зато в гривы их вплетены серебряные, золотые и зеленые ленты. Лошади раздувают ноздри и встают на дыбы, они возбуждены; наверное, потому, что лошадь – это единственное животное, которое принимает наши церемонии как свои. Далеко к северу и к западу вздымаются горы, наполовину окружающие стоящий в заливе Омелас. Утренний воздух столь чист, что под глубоким голубым небом на многие мили видны горящие белым золотом все еще заснеженные вершины Восемнадцати Пиков. Ветер задувает ровно настолько, чтобы время от времени трепетали и хлопали флаги, отмечающие маршрут гонки. В тишине огромной зеленой долины слышны отголоски музыки, гуляющей по городским улицам, то дальше, то ближе, но они становятся все сильнее. В воздухе стоит пьянящая, чуть заметная сладость, которая иногда вдруг вздрагивает, собирается вместе и прорывается в мощном радостном перезвоне колоколов.

Радость! Как можно рассказать о радости? Как описать вам жителей Омеласа?

Видите ли, они отнюдь не просты, хотя и счастливы. Мы не так уж часто произносим теперь слова одобрения. И улыбки уходят в прошлое. А увидев подобное описание, люди обычно делают вполне определенные выводы. Люди ждут, что сейчас им расскажут про короля в окружении его благородных рыцарей, восседающего на великолепном коне или в золоченом паланкине на плечах мускулистых рабов. Но у жителей Омеласа нет короля. Там не пользуются мечами и не держат рабов. Они не варвары. Я не знаю правил и законов их общества, но подозреваю, что их удивительно мало. Так же как жители города обошлись без монархии и рабовладения, они обходятся без фондовой биржи, рекламы, тайной полиции и атомной бомбы. Но, я повторяю, простота здесь ни при чем, они не безмятежные пастухи, не благородные дикари и не тихие утописты. Они не менее сложны, чем мы с вами. Просто мы имеем дурную привычку (подкармливаемую педантами и людьми якобы утонченными и искушенными) считать, будто счастье – это нечто довольно глупое. Мол, только боль возвышенна, только это интересно. А между тем отказ признать, что зло банально, а боль ужасно скучна, это предательство, совершаемое художником. Не можешь победить – присоединяйся. Если больно – повтори. Но превозносить отчаяние – значит осуждать наслаждение, а признавать жестокость – значит терять все остальное. И мы почти потеряли: мы разучились описывать счастливого человека, разучились чествовать радость. Как я могу рассказать вам о людях Омеласа? Они не наивные и счастливые дети, хотя их дети на самом деле счастливы. Они зрелые, интеллигентные, страстные взрослые люди, чья жизнь идет хорошо. Чудо! Но как бы мне хотелось описать эту жизнь еще лучше. Заставить вас поверить. В моем описании Омелас выглядит как сказочный город: давным-давно и далеко-далеко жили-были… Может, будет лучше, если вы попытаетесь представить его себе на свой вкус, если, разумеется, его образ вас устроит, так как я наверняка не смогу удовлетворить всех. Как, например, насчет техники? Я думаю, в Омеласе нет машин на улицах и вертолетов над ними: это следует из того, что в городе живут счастливые люди. Счастье базируется на справедливом разграничении того, что необходимо, того, что излишне, но неопасно, и того, что опасно. Из средней категории, то есть из того, что излишне, но неопасно, что является удобством, баловством, роскошью и так далее, у них, возможно, есть центральное отопление, метро, посудомоечные агрегаты и множество других замечательных вещей, которые еще не изобретены у нас: парящие в воздухе источники света, бестопливная энергетика, безотказное лекарство от насморка. А может быть, ничего этого у них нет. Не важно. Впрочем, на ваше усмотрение. Лично я думаю, что жители соседних городов, расположенных вдоль побережья, прибывали в Омелас перед Праздником на очень быстрых поездах и двухэтажных трамваях и что вокзал в Омеласе – это самое красивое здание в городе, хотя выглядит он и попроще, чем великолепный Фермерский Рынок. Но даже если допустить наличие поездов, Омелас, я боюсь, все равно покажется кое-кому из вас слишком уж благополучным и ханжеским: улыбки, колокола, парады, лошади и тому подобное. Если так, добавьте оргию. Если это поможет, пожалуйста, не стесняйтесь. Только давайте обойдемся без храмов, из которых появляются прекрасные обнаженные жрецы и жрицы, уже охваченные экстазом и готовые совокупляться с любым мужчиной и любой женщиной, близкими или незнакомыми, со всяким, кто пожелает единения с божеством. Это первое, что пришло мне в голову, однако пусть в Омеласе не будет никаких храмов. По крайней мере, храмов со жрецами. Религия – ладно, духовенство – нет. Прекрасные обнаженные молодые люди могут с таким же успехом просто бродить по улицам, предлагая себя, словно божественное суфле, и для утоления голода страждущего, и для праздничного буйства плоти. Пусть они присоединяются к шествию. Пусть бьют над парами тамбурины и гонги возвещают торжество желания и пусть (немаловажная деталь) детей – результат этих восхитительных ритуалов – любят все и все заботятся о них. Я уверена, Омелас не знает греха. Однако что еще там должно быть? Я думала, там не будет дурманящих средств, но это, пожалуй, пуританство. Для тех, кому нравится, пусть улицы города наполняет чуть заметный, но устойчивый аромат друза, который вначале дает разуму и телу необычайную легкость и яркость ощущений, затем, через несколько часов, мечтательную задумчивость и, наконец, восхитительные видения наиболее глубоких и скрытых тайн вселенной, не говоря уже о невероятной силе наслаждения любовными играми. И он не вызывает патологического пристрастия. Для более скромного вкуса, я думаю, в Омеласе должно быть пиво. Что еще? Чему еще положено быть в городе радости? Ощущению победы, конечно, и празднику храбрости. Но, как мы обошлись без духовенства, давайте обойдемся и без солдат. Радость, вызванная успешной резней, это не та радость. Здесь она не подойдет: это страшно и тривиально. Здесь будет скорее безграничное и щедрое согласие, триумф великодушия – не против какого-то внешнего врага, но в единении с самым прекрасным и справедливым в душах всех-всех людей – триумф великодушия и великолепия лета, пришедшего в мир. Вот от чего возносятся сердца жителей Омеласа, и победа, которую они празднуют, это победа жизни. Я не думаю, что многим из них нужен друз.

Почти все процессии уже достигли Зеленого Поля. Восхитительные запахи пищи разносятся ветром от красно-голубых шатров торговцев. Сластями перепачканы очаровательные лица малышей, и даже в мягкой седой бороде старика запутались крошки печенья. Юноши и девушки верхом на лошадях собираются у линии старта. Маленькая полная смеющаяся старушка раздает цветы из корзины, и высокие молодые люди вплетают эти цветы в волосы, блестящие на солнце. Мальчишка лет девяти-десяти, один, сидит немного в стороне от толпы и играет на деревянной флейте. Люди останавливаются послушать, улыбаются, но не заговаривают с ним, поскольку он ни на секунду не прекращает играть и даже не замечает их, он целиком захвачен сладким волшебством тонкой мелодии.

Но вот он заканчивает играть, медленно опуская руки, обнимающие деревянную флейту.

И словно наступившая пауза послужила сигналом, из палатки у линии старта звучит труба – повелевающе, пронзительно и немного грустно. Лошади встают на дыбы и откликаются ржанием. Молодые наездники с внимательными лицами гладят лошадиные шеи и успокаивают скакунов, приговаривая: «Тихо, тихо, красавица моя, надежда…» Рядами выстраиваются они у линии старта. Толпы вдоль трассы соревнования выглядят словно поле травы и цветов на ветру. Летний Праздник начался.

Вы поверили? Вы приняли праздник, город, радость? Нет? Тогда позвольте, я расскажу вам кое-что еще.

В подвале одного из красивых общественных зданий Омеласа или, может быть, в погребе какого-то просторного частного дома есть комната. Комната без окон, за запертой дверью. Совсем немного пыльного света просачивается туда сквозь щели в дверных досках откуда-то из затянутого паутиной окна в другом конце погреба. В углу рядом со ржавым ведром стоят две швабры с жесткими, забитыми грязью, вонючими щетками. Земляной пол, чуть влажный на ощупь, как обычно и бывают полы в погребах. Комната имеет три шага в длину и два в ширину: это скорее даже забытая кладовка для инструмента или шкаф для швабр. В комнате сидит ребенок, может быть мальчик, может быть девочка. Выглядит он лет на шесть, но на самом деле ему почти десять. Слабоумный ребенок. Возможно, он родился дефективным или стал таким от страха, неправильного питания и отсутствия ласки. Сидя в углу, подальше от ведра и швабр, он иногда ковыряет в носу или трогает себя за пальцы ног и гениталии. Швабр он боится. Они кажутся ему просто жуткими. Он закрывает глаза, но все равно знает, что они там, и дверь заперта, и никто не придет. Дверь заперта всегда, и никто действительно не приходит, разве что иногда – ребенок не имеет понятия ни о времени, ни о его ходе – дверь с лязгом и грохотом распахивается, а за ней оказывается когда один, когда несколько человек. Кто-то из них может подойти и пинком заставить ребенка встать. Остальные никогда не подходят близко, лишь смотрят на ребенка с испугом и неприязнью в глазах. Торопливо наполняется едой миска, кувшин для воды, дверь снова запирается, и глаза исчезают. Люди, останавливающиеся у входа, неизменно молчат, но ребенок, который не всегда жил в кладовке, который еще помнит солнечный свет и голос матери, иногда заговаривает. «Я буду хороший, – говорит он. – Пожалуйста, выпустите меня. Я буду хороший!» Люди никогда не отвечают. Раньше ребенок звал по ночам на помощь и часто плакал, но теперь лишь подвывает, а заговаривает все реже и реже. Он настолько худ, что икры на ногах почти не выделяются; живот его раздуло от голода; в день ребенок получает полмиски кукурузной баланды с жиром. Он всегда гол. Ягодицы его и ноги вечно покрыты гноящимися болячками, потому что он постоянно сидит в своих собственных экскрементах.

Они все знают, что он тут, все жители Омеласа. Некоторые из них приходят посмотреть на него, другим достаточно просто знать. Они знают, что он должен оставаться там. Почему это так, понимают не все. Но все понимают, что их счастье, красота их города, нежность их дружбы, здоровье детей, мудрость ученых, мастерство ремесленников, изобилие на полях и даже благоприятная погода целиком зависят от ужасных страданий этого ребенка.

Детям обычно объясняют это между восемью и двенадцатью годами, когда, по разумению взрослых, они уже могут понять, и посмотреть на ребенка приходят в основном молодые люди, хотя нередко приходят, вернее, возвращаются взрослые. Независимо от того, как хороши были объяснения, зрелище неизменно шокирует молодых людей, выворачивает душу. Они чувствуют отвращение, хотя полагали, что выше этого. Они испытывают злость, возмущение и бессилие, несмотря на все объяснения. Им хочется сделать что-нибудь для ребенка. Но сделать ничего нельзя. Если вывести ребенка из того отвратительного подвала на солнечный свет, если отмыть его, накормить и приласкать, это будет, разумеется, доброе дело, но, если так случится, в тот же день и час иссякнет, исчезнет и все процветание Омеласа, и красота, и вся радость. Таковы условия. Все без остатка благополучие и изящество каждой жизни в Омеласе нужно отдать в обмен на это одно маленькое улучшение. Все счастье тысяч людей за шанс на счастье для одного. Расплачиваться должен весь город.

Условия строги и непререкаемы; к ребенку даже нельзя обратиться с добрым словом.

Увидев ребенка и столкнувшись с этим ужасным парадоксом, молодые люди часто уходят домой в слезах. Или же без слез, но в ярости. Размышления об увиденном не оставляют их порой неделями, а порой и годами. Но время идет, и они начинают понимать, что, даже если ребенка выпустить, не так уж много прока будет ему от его свободы: конечно, он ощутит смутное неглубокое удовольствие от тепла и сытости, но едва ли что-то большее. Он слабоумен и слишком неразвит, чтобы познать истинную радость. Он боялся слишком долго и никогда уже не освободится от страха. Привычки его слишком просты, чтобы он мог участвовать в нормальном человеческом общении. Он столько времени провел в своем подвале, что ему будет даже недоставать защищавших его стен, привычной для глаз темноты и экскрементов вокруг. Когда молодые люди начинают понимать и принимать эту жуткую правду реальности, слезы, вызванные ощущением горькой несправедливости, высыхают. Но, видимо, именно их слезы и злость, испытание их щедрости и принятие собственной беспомощности являются истинными источниками великолепия жизни в Омеласе. Их счастье отнюдь не беспечно и не бессодержательно. Жители Омеласа понимают, что они, как и ребенок, не свободны. Они знают сострадание. Именно существование ребенка и их знание о его существовании придают благородство их архитектуре, остроту их музыке, глубину понимания их науке. Именно из-за ребенка они так добры к детям. Они знают: не будь этого несчастного, хнычущего в темноте ребенка, тот, другой, что играл на флейте, не смог бы играть веселую музыку, пока молодые наездники во всей своей красе готовятся к соревнованию под яркими лучами солнца в первое утро лета.

Теперь вы поверили в них? Разве они не выглядят теперь правдоподобнее? Но есть еще кое-что, о чем я хотела рассказать, вот это уже действительно неправдоподобно.

Время от времени юноши и девушки, ходившие посмотреть на ребенка, не возвращаются домой в слезах или в ярости, они, строго говоря, вообще не возвращаются домой. Иногда мужчины или женщины более зрелых лет вдруг впадают на день-два в задумчивость, а затем уходят из дома. Эти люди выходят на улицу и идут в одиночестве по дороге. Они продолжают двигаться и уходят из Омеласа через прекрасные городские ворота. Они идут дальше мимо ферм и полей Омеласа. Каждый из них идет один, будь то юноша или девушка, мужчина или женщина. Опускается ночь, но путешественники продолжают идти по улицам поселков, мимо домов со светящимися желтыми окнами, дальше в черноту полей. Поодиночке, на север или на запад, они идут к горам. Идут и идут. Они покидают Омелас, уходят во тьму и никогда больше не возвращаются. То место, куда они идут, большинству из нас представить еще труднее, чем город счастья. Я даже не могу его описать. Возможно, такого места просто не существует. Но они, похоже, знают, куда идут. Те, кто покидают Омелас.

«Автор «Семян акации»» и другие выдержки из «Журнала Ассоциации теролингвистики»

Рукопись, найденная в муравейнике

Тексты, написанные выделениями желез органов осязания на дегерменизированных семенах акации, уложенных рядами в конце узкого изломанного туннеля, были обнаружены на одном из самых глубоких уровней колонии. Именно упорядоченное расположение семян и заинтересовало исследователей в первую очередь.

Содержание их отрывочно, перевод приблизителен и допускает различные толкования, однако тексты, безусловно, заслуживают внимания хотя бы из-за их поразительного отличия от любых других известных нам муравьиных текстов.

Семена № 1–13:

«(Я) не коснусь никого усиками. (Я) никого не поглажу. (Я) изолью сладость души на высохшие семена. Их, возможно, найдут, когда (я) умру. Коснись этого сухого дерева! (Я) призываю! (Я) здесь!»

Этот фрагмент может быть прочитан и таким образом:

«Не касайся никого усиками. Никого не гладь. Излей сладость души на высохшие семена. (Другие), возможно, найдут их, когда (ты) умрешь. Коснись этого сухого дерева! Призыв: (я) здесь!»

Ни в одном из известных нам муравьиных диалектов не используются никакие другие местоимения, кроме местоимений третьего лица единственного или множественного числа и первого лица множественного числа. В этом же тексте присутствуют только корневые формы глаголов, вследствие чего невозможно определить, является текст автобиографией или манифестом.

Семена № 14–22:

«Длинны туннели. Еще длиннее там, где нет туннелей.

Ни один туннель не достигает пределов не пройденного туннелями. Непройденное простирается дальше, чем мы можем пройти за десять дней. (Т. е. за вечность.) Хвала!»

Знак, переведенный как «Хвала!», является половиной традиционного выражения «Хвала Муравьиной Матке!», или «Долгой жизни Муравьиной Матке!», или «Ура Муравьиной Матке!», но в данном случае символ, обозначающий муравьиную матку, отсутствует.

Семена № 23–29:

«Как погибает муравей среди чужих муравьев-врагов, так умирает муравей без муравьев. Но все же жизнь без муравьев сладка, как нектар».

Муравья, попадающего в чужую колонию, обычно убивают. В изоляции же от других муравьев он неизменно умирает через несколько дней. Определенную трудность в этом фрагменте представляет слово/символ «без муравьев», что мы можем перевести как «в одиночестве» – концепция, для которой в муравьином языке слова/символа не существует.

Семена № 30–31:

«Пожирайте яйца! Превознесем Муравьиную Матку!»

Перевод фразы на семени № 31 уже вызвал довольно значительные разногласия среди специалистов, ибо полностью смысл предыдущих семян может быть понят только в свете этого последнего восклицания. Доктор Росбоун, например, высказал оригинальное предположение, что автор, бескрылая самка из касты муравьев-рабочих, выражает свое безнадежное стремление стать крылатым самцом и основать новую колонию, отправившись наверх в брачный полет с новой муравьиной маткой. Хотя текст, конечно, допускает подобное толкование, мы убеждены, однако, что нигде в других фрагментах текста оно не подтверждается, и меньше всего на предпоследнем семени, № 30: «Пожирайте яйца!» Эта фраза, безусловно, шокирует, но смысл ее никаких сомнений не вызывает.

Мы осмелимся предположить, что споры вокруг семени № 31 вызваны, возможно, этноцентрической интерпретацией понятия «верх». Для нас «верх» – это «хорошее» направление. Однако для муравьев это не так или, по крайней мере, не всегда так. «Верх» – это место, откуда поступает пища, без сомнений. Но «низ» – это безопасность, покой, дом. «Верх» – это палящее солнце, холодные ночи, отсутствие родных туннелей, изгнание, смерть. Поэтому мы предполагаем, что автор этого странного произведения в одиночестве опустевшего туннеля пытался доступными ему средствами выразить свое отчаяние в предельной, почти немыслимой для муравья форме отступничества, и правильным для человека прочтением семян № 30–31 будет следующее:

«Пожирайте яйца! Низвергнем Муравьиную Матку!»

Рядом с семенем № 31 найденного манускрипта исследователи обнаружили высохшее тело маленького муравья-рабочего. Голова его была отделена от туловища, возможно, челюстями муравья-воина из той же колонии. Однако семена, аккуратно уложенные рисунком, напоминающим фрагмент нотной записи, остались нетронутыми. (Муравьи из касты воинов неграмотны, и, очевидно, этого солдата не заинтересовал набор семян, из которых уже извлекли съедобные зародыши.) В результате войны с соседним муравейником, начавшейся спустя некоторое время после смерти автора «Семян акации», колония была разрушена, и ни одного живого муравья в ней не осталось.

Г. Д’Арбэй, Т. Р. Бардол

Сообщение об экспедиции

Сложнейшие проблемы, возникающие при чтении текстов на пингвиньем языке, в значительной степени облегчаются использованием подводной киносъемочной аппаратуры, поскольку, отсняв беглые пассажи текста на пленку, их можно замедлять и повторять до тех пор, пока постоянные повторы и усердное изучение материала не позволят исследователю понять многие элементы в высшей степени элегантной и живой литературы пингвинов, хотя определенные нюансы и, может быть, сама суть навсегда останутся не понятыми нами.

Благодаря профессору Дьюби, указавшему на отдаленное сходство пингвиньих текстов с поздними диалектами диких гусей, появилась наконец возможность составить первый ориентировочный глоссарий языка пингвинов. Аналогии с дельфиньим языком, использовавшиеся до этого, не принесли ощутимой пользы, а очень часто просто уводили исследователей в сторону.

Действительно, могло показаться странным, что тексты, написанные в воздухе почти исключительно крыльями и шеей, окажутся ключом к пониманию поэзии водных писателей с короткими шеями и рудиментарными крыльями, напоминающими скорее плавники. Однако мы бы не сочли это столь странным, если бы не забывали, что пингвины, несмотря на многочисленные другие соображения, все-таки птицы.

Хотя их письмена напоминают творения дельфинов по форме, нам ни в коем случае не следовало предполагать, что они будут соответствовать им и по содержанию. Разумеется, здесь нет никакого соответствия. В них чувствуется, конечно, тот же самый неординарный ум, вспышки безудержного юмора, изобретательность и неподражаемое изящество. Среди тысяч разновидностей рыбьих литератур лишь в немногих можно обнаружить хотя бы какой-то юмор, обычно довольно простой и примитивный; возвышенное же величие языка акул и тарпонов чрезвычайно далеко от радостного ощущения жизненной силы, присущего текстам китообразных. Радость, сила и юмор – всеми этими качествами наделены авторы-пингвины, равно как и многие творцы утонченных произведений среди тюленей. Связующим звеном здесь служит температура крови. Но устройство мозга и матки ставит барьер! Дельфины не откладывают яиц. И в этом простом факте заключена огромная разница.

Только после того, как профессор Дьюби напомнил нам, что пингвины все-таки птицы и что они не плавают в воде, а летают, у теролингвистов появилась возможность постичь морскую литературу пингвинов. Только тогда были вновь исследованы и наконец оценены многие мили записей на пленке.

Но трудности перевода все еще остаются.

Весьма успешно продвигается изучение языка пингвинов Адели. Сделать запись группового кинетического представления в густом от планктона, штормящем океане при температуре 31 градус по Фаренгейту[40] нелегко, но упорство членов Литературного кружка ледника Росса было вознаграждено такими, например, главами из «Осенней песни», как «Под айсбергом» – произведение, получившее всемирную известность в исполнении солистки Ленинградского балета Анны Серебряковой. Никакое словесное изложение не может сравниться с точностью и яркостью интерпретации мисс Серебряковой. Хотя бы потому, что словами невозможно передать богатство оригинала, столь прекрасно переложенного на язык танца труппой Ленинградского балета.

Разумеется, то, что мы называем переводом с языка пингвинов Адели или с любого другого группового кинетического языка, на самом деле всего лишь заметки, либретто без оперы. Балетная же версия – это истинный перевод, ибо с помощью слов добиться подобной полноты невозможно.

Хотелось бы, однако, заметить (хотя предвижу, что это мое высказывание будет встречено раздражением и насмешками), что для теролингвиста (в отличие от артиста балета или, скажем, просто любителя) кинетические письмена пингвинов являются, на мой взгляд, наименее обещающей областью исследований. А сам язык пингвинов Адели, несмотря на его очарование и относительную простоту, менее перспективен для изучения, чем язык императорских пингвинов.

Я уже слышу удивленные возгласы своих коллег. Императорский язык! Самый трудный, самый недоступный из всех диалектов пингвиньего! Язык, о котором даже профессор Дьюби заметил: «Литература императорских пингвинов столь же труднодоступна, как само замерзшее сердце Антарктики. Возможно, ей присуща неземная красота, но мы ее оценить не сможем».

Возможно. Я не хочу недооценивать трудности, одной из которых, и немалой, является темперамент императорских пингвинов: они сдержаннее других видов и менее общительны. Это может показаться странным, но именно на их сдержанность я возлагаю свои надежды. Императорские пингвины ведут групповой образ жизни, в брачный сезон они, как и Адели, собираются в колонии, но у императорских пингвинов эти колонии значительно меньше и спокойнее. Отношения между членами колонии императорских пингвинов строятся скорее на личностной основе, нежели на социальной. Императорский пингвин – индивидуалист. И я думаю, можно с большой уверенностью сказать, что литературные произведения императорских пингвинов создаются отдельными авторами, а не группами. Следовательно, их можно перевести на человеческие языки. Разумеется, это кинетическая литература, но сколь отлична она от растянутых в пространстве, быстрых, многосложных хоралов морской письменности! Наконец-то появится возможность тщательного анализа и настоящего перевода.

«Что? – воскликнут мои критики. – Мы должны собраться и отправиться куда-нибудь на мыс Крозье, во мрак, в снежные бури, в мороз под минус 60 градусов[41] лишь только для того, чтобы попытаться записать сомнительные поэтические творения нескольких странных птиц, которые сидят там на вечных льдах с яйцом между ног во мраке полярной зимы и снежных бурь при температурах минус 60 градусов?»

Да. Таков будет мой ответ. Подобно профессору Дьюби, я инстинктивно чувствую: красоты этих поэтических творений возвышенны более всего остального, что мы сможем найти на Земле!

И обращаюсь к тем моим коллегам, в ком силен дух научной любознательности и эстетической открытости. Вообразите: лед, вьющаяся поземка, темнота, непрекращающийся вой и стон ветра. И в этой темной пустыне одиночества – маленькая группка поэтов. Они голодны, они не будут есть еще несколько недель. На лапах у каждого из них под перьями на складке теплого живота лежит одно большое яйцо, оберегаемое таким способом от смертельного прикосновения льда. Поэты не слышат друг друга, не видят друг друга. Они лишь чувствуют тепло друг друга. Это их искусство, их поэзия. Как вся кинетическая литература, она творится в молчании, но в отличие от других кинетических литератур эта почти неподвижна и невыразимо тонка. Дрожь пера, крохотное движение крыла, прикосновение, нежное, легкое, теплое прикосновение стоящего рядом. В невыразимо печальном черном одиночестве – утверждение. В отсутствии – присутствие. В смерти – жизнь.

Я получил значительных размеров дотацию от ЮНЕСКО и подготовил экспедицию. Имеются еще четыре вакансии. В Антарктику мы отбываем в четверг. Желающие отправиться с нами – добро пожаловать!

Д. Петри

Редакционная статья президента Ассоциации теролингвистики

Что такое язык?

Ответ на этот вопрос, центральный вопрос теролингвистической науки, был дан, можно сказать, эвристически самим существованием теролингвистики. Язык есть общение. Это аксиома, на которой базируются все наши теории и исследования, аксиома, из которой проистекают все наши открытия. О справедливости ее свидетельствуют успехи науки. Однако на другой вопрос, связанный, но не идентичный, вопрос «Что такое искусство?», мы пока не смогли дать удовлетворительного ответа.

Толстой в своей работе, названием которой служит этот самый вопрос, ответил ясно и убедительно: искусство тоже есть общение. Теролингвисты приняли подобный ответ без сомнений и перепроверок. Вот пример.

Почему теролингвисты изучают только животных?

Потому что растениям несвойственно общение.

Растениям несвойственно общение. Это факт. Следовательно, у растений нет языка. Очень хорошо, это следует из нашей базовой аксиомы. Но тогда у растений также нет и искусства. Однако погодите! Это уже следует не из базовой аксиомы, а из непроверенного вывода Толстого.

А что, если искусство не обязательно коммуникационно?

Что, если искусство может быть и коммуникационным, и некоммуникационным?

Мы сами – животные, активные, хищные; мы (что вполне понятно) ищем активное, свойственное хищникам, коммуникационное искусство и, находя, распознаем его. Развитие этой способности распознавать и умения ценить – наше недавнее, но славное достижение.

Однако необходимо признать, что, несмотря на огромные успехи, достигнутые теролингвистикой за последние десятилетия, мы только вступили в наш век открытий. И мы не должны становиться рабами аксиом. Нам еще предстоит вглядеться в раскинувшиеся перед нами более широкие горизонты. Мы еще не сталкивались лицом к лицу с потрясающим воображение вызовом, который бросает нам Растение.

Если некоммуникационное вегетативное искусство существует, нам следует переосмыслить самые основы нашей науки и изучить совершенно иную технику исследований.

Постичь искусство, например, красного дерева или кабачка посредством оценочных методов и технических средств, пригодных для понимания детективных сюжетов горностаев, эротических повествований бесхвостых амфибий или туннельных сказаний земляных червей, просто невозможно.

Весьма убедительно это доказали неудавшиеся попытки доктора Шриваса из Калькутты выявить лексикон подсолнечника при помощи фотографирования растения на кинопленку через определенные интервалы времени и совмещения изображений (таймлапс-фотография). Смелые, благородные попытки, но они были заранее обречены на провал, потому что доктор Шривас использовал кинетический подход – метод, пригодный для изучения коммуникационного искусства черепахи, устрицы или ленивца. Он считал чрезвычайно медленную кинетику растений, и только ее, единственной проблемой, требующей решения.

На самом же деле задача гораздо сложнее. Искусство, которое он искал – если оно существует, – будет некоммуникационным искусством и, вероятно, некинетическим. Возможно, что Время, столь важный элемент, матрица и мера всего известного нам искусства животных, никак не входит в искусство растений. Растения, возможно, пользуются такой мерой, как вечность. Кто знает?

Кто знает? Мы можем говорить лишь о том, что Искусство Растения, если таковое существует, совершенно отлично от Искусства Животного. В чем его суть, мы сказать не можем. Этого мы еще не знаем. И все же я с определенной долей уверенности предсказываю, что оно существует, что, когда мы его обнаружим, оно окажется не действием, а реакцией, не активным общением, а восприятием. Это будет форма искусства, прямо противоположная той, что мы знаем и признаем: впервые мы познакомимся с пассивным искусством.

Сможем ли мы познать его? Сможем ли когда-нибудь его понять?

Ясно одно: это будет невероятно трудно. Но мы не должны отчаиваться. Помните, что еще в середине двадцатого века большинство ученых и многие другие люди искусства не верили, что даже язык дельфинов будет когда-либо понят человечеством; более того, многие не верили, что в этом есть смысл. Однако минет век, и мы, возможно, покажемся будущим поколениям столь же достойными насмешек. «Представляете себе, – скажет какой-нибудь фитолингвист ценителю искусства, – они не умели читать даже на языке баклажанов!» И эти люди улыбнутся нашему невежеству, потом поднимут с земли рюкзаки и отправятся читать только что расшифрованные лирические стихи лишайника на северном склоне пика Пайка.

А вместе с ними или вслед за ними пойдет, может быть, еще более дерзновенный искатель прекрасного – первый геолингвист. Не замечая утонченной, но скоротечной лирики лишайника, он станет вчитываться в то, что кроется под ней: в еще менее коммуникационную, еще более пассивную, полностью лежащую вне времени, холодную, вулканическую поэзию камней, каждый из которых – слово, произнесенное давным-давно самой Землей. Слово, вымолвленное в безграничном одиночестве еще более безграничного Космоса.

Выше звезд

Большинство при словах «научная фантастика» представляет себе сюжет, который крутится вокруг какой-нибудь возможной или невозможной технологической штуковины – «зеленого сойлента»[42], машины времени, подводной лодки. Это, конечно, тоже научная фантастика, но ограничиваться в определении жанра такими рассказами – все равно что оставить от Соединенных Штатов один Канзас.

Когда я писала «Выше звезд», я думала, будто знаю, что делаю. Как и в раннем рассказе «Мастера», я вела речь не о приспособлении, машине или гипотезе, а о самой науке – о концепции науки. И о том, что происходит, когда концепция науки сталкивается с не менее могучими и совершенно противоположными ей идеями, воплощенными в правительстве: так бывало, когда астрономия XVII века столкнулась с папством или генетика в 1930-х – со Сталиным. Но я облекла рассказ в форму психомифа, истории вне реального времени, ни в прошлом, ни в будущем, отчасти чтобы сделать ее обобщением, отчасти потому, что наука у меня служит синонимом искусства. Что случится, если загнать творческий ум в подполье?

Вот такой вопрос я задала себе, и мне казалось, что я знаю ответ. Рассказ виделся мне простой аллегорией. Но подземелья исследовать не так легко. Символы, которые казались простыми значками, оживают, обретают значения, о которых писатель не думал и объяснить их не может. Много позднее я наткнулась у Юнга в его «О природе психе» на следующие строки: «Мы не погрешим против истины, если будем представлять себе эго-сознание как образование, окруженное множеством точек свечения. <…> Такие видения следует понимать как интроспективные интуиции, которые каким-то образом врываются в сферу бессознательного… этот мотив имеет тот же смысл и в современных снах и фантазиях, где он появляется то в виде звездного неба, то в виде звезд, отражающихся в темной воде, то в виде самородков золота или золотого песка, рассыпанного по черной земле»[43]. И он цитирует алхимика: «Seminatе аurum in terram аlbam foliatam» – «Ищи золото в белой земле, покрытой листьями».

Быть может, это рассказ не о науке и не об искусстве, а о разуме, моем или чьем угодно, когда он оборачивается внутрь себя.

Деревянный дом и надворные постройки занялись сразу и в несколько минут сгорели дотла, а вот купол обсерватории огню поддаваться не желал: покрытый толстым слоем штукатурки, с кирпичной обводкой, он покоился на мощном фундаменте. В конце концов они сложили разбитые телескопы, инструменты, книги, таблицы, чертежи в кучу посреди обсерватории, облили все это маслом и подожгли. Загорелась деревянная подставка большого телескопа, чуть погодя – его часовые механизмы. Крестьяне, собравшиеся у подножия холма, видели, как купол, белевший на фоне зеленоватого вечернего неба, вздрогнул и повернулся сначала в одну сторону, потом в другую, а из прорезавшей купол щели повалил желтовато-черный дым и снопы искр – жутко смотреть.

Темнело. На востоке появились первые звезды. Громко прозвучали команды, и солдаты, угрюмые, в темных мундирах, цепочкой спустились на дорогу и в полном молчании ушли.

А крестьяне еще долго стояли у подножия холма. В их монотонной, убогой жизни пожар – великое событие, чуть ли не праздник. Наверх, правда, крестьяне подниматься не стали и, поскольку становилось все темнее, ближе и ближе жались друг к другу. Через некоторое время они начали расходиться по своим деревням. Некоторые оглядывались – на холме все было недвижимо. За куполом, похожим на улей, неторопливо кружились звезды, но купол не спешил привычно повернуться за ними вслед.

Примерно за час до рассвета по извилистой дороге, ведущей на вершину холма, проехал всадник. Возле руин, в которые превратились мастерские, он спрыгнул с коня и приблизился к куполу. Дверь обсерватории была выломана. В проломе виднелся едва заметный красноватый огонек – это тлела мощная опорная балка, рухнувшая на землю и выгоревшая до самой сердцевины. В обсерватории было трудно дышать от кислого дыма. В дымной полутьме двигалась, отбрасывая перед собой тень, какая-то фигура. Иногда человек останавливался, наклонялся, потом неуверенно брел дальше.

Вошедший окликнул:

– Гуннар! Мастер Гуннар!

Странный человек застыл, глядя в сторону входа.

Потом быстро выхватил что-то из кучи мусора и полуобгоревших обломков и механическим движением сунул находку в карман, глаз не сводя с двери. Затем подошел поближе. Покрасневшие глаза человека почти скрывались меж распухшими веками, он дышал с трудом, судорожно хватая воздух; волосы и одежда его местами обгорели и были перепачканы пеплом.

– Где вы были?

Человек как-то неопределенно показал себе под ноги.

– Там есть подвал? Значит, там вы и спасались от огня? Ах ты господи, под землей скрылись! Надо же! А я знал, я знал, что отыщу вас здесь. – Борд засмеялся полубезумным смехом и взял Гуннара за руку. – Пойдемте. Ради бога, пойдемте отсюда. Уже светает.

Астроном неохотно пошел за ним, глядя не на светлеющую полоску на востоке, а в щель купола, где все еще виднелось несколько ярких звезд. Борд буквально вытащил его из обсерватории, заставил сесть в седло, а потом, взяв коня под уздцы, быстро зашагал вниз по склону холма.

Одной рукой астроном держался за луку седла. Другую руку – ладонь и пальцы ее были сожжены раскаленным докрасна обломком металла, за который он нечаянно схватился, роясь в куче мусора, – он прижимал к бедру. Прижимал бессознательно, потому что этой боли практически не ощущал. Порой, правда, органы чувств кое-что сообщали ему, например: «Я сижу на лошади. Становится светлее». Но эти обрывки никак не складывались в целостную картину. Он задрожал от холода, когда утренний ветер поднялся и зашумел в темных деревьях, меж которыми вела их узкая тропинка, тонувшая в зарослях ворсянки и вереска; но и деревья, и ветер, и светлеющее небо, и даже холод – все это было для него чем-то посторонним, несущественным, потому что сейчас он способен был видеть только одно – ночь, с треском разрываемую пламенем пожара.

Борд помог ему спуститься с коня. Теперь все вокруг было залито солнечным светом, солнечные блики играли на скалах, вздымавшихся над рекой. У подножия скал виднелась какая-то черная дыра, и Борд чуть ли не силой поволок его туда, в эту черноту. Там не было ни жары, ни духоты, наоборот – прохладно и тихо.

Как только Борд позволил ему остановиться, он кулем повалился на землю – ноги уже не держали его; и, опершись своими дрожащими обожженными ладонями о землю, он почувствовал холод камня.

– Вот уж действительно – под землей скрылись, клянусь Господом! – сказал Борд, разглядывая израненные рудокопами стены шахты, на которых плясал огонек его свечи. – Я вернусь. Ночью, скорее всего. Не выходите наружу. И далеко вглубь тоже не забирайтесь. Это старая штольня, в этой стороне работы уже несколько лет не ведутся. А в старых штольнях всякое может быть – ямы, обвалы… Наружу – ни ногой! Затаитесь. Как только отзовут ищеек, мы переправим вас через границу.

Борд повернулся и в темноте стал пробираться к выходу. Давно уже стих звук его шагов, когда астроном наконец поднял голову и оглядел мрачные стены вокруг, освещенные лишь крошечной свечой. Чуть помедлив, он погасил ее. И тогда его со всех сторон обступила пахнущая землей тьма, непроницаемая и безмолвная. Перед глазами поплыли какие-то зеленые силуэты, золотистые пятна, медленно растворяющиеся во тьме. Эта плотная и прохладная темнота казалась целительной для воспаленных глаз и истерзанного мозга.

Если он и думал о чем-то, сидя там, во мраке, то мысли эти нельзя было облечь в словесную оболочку. Его знобило от чудовищного переутомления, оттого, что он чуть не задохнулся в дыму и несколько раз сильно обжегся, и рассудок его, похоже, слегка помутился. Может быть, впрочем, голова его всегда работала не совсем так, как надо, хотя идеи порождала обычно ясные и светлые. Но разве нормально, например, чтобы человек двадцать лет убил на то, чтобы шлифовать линзы, строить телескопы, пялиться на звезды и что-то там считать, составляя таблицы и списки, да еще рисовать карты таких миров, о которых никто и понятия не имеет, до которых никому дела нет, до которых вообще нельзя добраться, которые ни увидеть, ни потрогать нельзя. А теперь все это – плоды всей его жизни – погибло и в огне сожжено. Ну а то, что осталось от его собственной бренной оболочки, только для могилы и годится. Да он, собственно, уже и так похоронен.

Однако мысль о том, что он уже в могиле, под землей, отчетливой не была. Гораздо сильнее ощущал он почти непосильное бремя гнева и горечи, оно разрушало мозг, подавляло рассудок. А вот темнота подземелья, казалось, даже облегчала эту тяжесть. К темноте он привык, ночью-то и начиналась для него настоящая жизнь. Сейчас вокруг были тяжелые глыбы, низкие своды глубокой шахты, но ненависть давит сильнее, чем толща гранита, а жестокость куда холоднее глины. Здесь же его окружала, обнимала чернота девственных глубин земных. Он, дрожа от боли, лег и отдался этим объятьям, потом боль отпустила, и он уснул.

Разбудил его свет. Это граф Борд зажег огнивом свечу. Лицо графа светилось оживлением: румяные щеки, веселые голубые глаза меткого стрелка и охотника, яркий рот, чувственный и упрямый.

– Они идут по следу, – сказал граф. – Они знают, что вам удалось спастись.

– Зачем?.. – сказал астроном. Голос его звучал глухо; горло и глаза все еще были сильно воспалены после пожара. – Зачем они преследуют меня?

– Зачем? Неужели вам нужны еще какие-то объяснения? Чтобы отправить вас на костер, разумеется! За ересь! – Голубые глаза Борда сверкали в полумраке, отражая свет свечи.

– Но ведь все и так разрушено, все, что я сделал, сгорело.

– О да, земля наконец остановлена! Но лису-то они упустили, а им непременно нужна добыча! Хотя черта с два я вас им отдам!

Глаза астронома, светлые и широко поставленные, уперлись в глаза графа.

– А почему?

– Вы меня, наверно, глупцом считаете, – сказал Борд с усмешкой, похожей скорее на волчий оскал – оскал волка, загнанного и готового защищаться. – Да я и впрямь веду себя глупо. Глупость сделал, что предупредил вас. Вы же все равно не послушались, как всегда. И глупо, что сам я вас слушал. Но мне так нравилось вас слушать. Мне нравились ваши рассказы о звездах, о путях планет и концах времен. А ведь другие говорили со мной только о семенном зерне или приплоде скота и ни о чем другом, понимаете? И вообще – я не люблю солдат и этих чужеземцев, я не люблю, когда людей допрашивают и сжигают на кострах. Вот вроде есть ваша правда, есть их правда, а что знаю о правде я? Разве я ученый, чтобы знать, где подлинная правда? Разве известны мне пути звезд? Может, правы вы. Может, они. Зато я точно знаю, что было такое время, когда вы сидели за моим столом и говорили со мной. Что же, прикажете мне теперь спокойно смотреть, как вас поведут на костер? Они говорят, что это святой огонь, он очищает, а вы называли огнями божьими звезды. Что же вы спрашиваете: «Почему?» Зачем задавать глупые вопросы глупцу?

– Простите, – сказал астроном.

– Что знаете вы о других людях? – продолжал граф. – Вы думали, они оставят вас в покое. И вы думали, что я допущу, чтобы вас сожгли. – Он смотрел на Гуннара, освещенный пламенем свечи, и ухмылялся, скаля зубы, как загнанный волк, но в голубых его глазах светилось веселье. – Ведь мы живем внизу, на земле, понимаете, а не там, среди звезд…

Борд принес трутницу, три сальные свечи, бутыль с водой, кусок горохового пудинга и холщовый мешок с хлебом. Он пробыл недолго и перед уходом снова предупредил астронома: ни в коем случае не выходить из шахты.

Очнувшись ото сна, Гуннар вновь ощутил какую-то странную тревогу, почти страдание. Но в отличие от других он страдал не оттого, что вынужден прятаться в норе, под землей, спасая собственную шкуру. Страдания его были куда сильнее: он не мог определить времени.

Он тосковал вовсе не о настенных часах и не о сладостном перезвоне церковных колоколов в деревнях, сзывающих на утреннюю или вечернюю молитву, и не о точных и капризных часовых механизмах из его лаборатории, от которых в значительной степени зависели сделанные им открытия; нет, тосковал он не об обычных часах, а о небесных.

Не видя неба, не определишь и вращения Земли. Все явления времени – яркий круг Солнца, фазы Луны, кружение созвездий вокруг Полярной звезды, замедленный хоровод групп созвездий – все это теперь утрачено для него, порвана основа, на которую ложились нити его жизни.

Здесь времени не было.

– Господи, – молился астроном Гуннар во тьме своего подземелья, – как хвала моя могла оскорбить тебя? Все, что когда-либо видел я в телескоп, – это лишь мимолетный отблеск твоего величия, мельчайший элемент созданного тобой Порядка. Не мог же ты взревновать к слабым моим знаниям, Господи. Да и верившие моему слову были поистине малочисленны. Может, напрасно дерзнул я описать, сколь велики деяния твои? Но как мог я удержаться, Господи, когда ты позволил мне увидеть бескрайние звездные поля свои? Мог ли я молчать, увидев такое? Господи, не карай меня снова, позволь мне восстановить хоть самый маленький телескоп. Я никому ничего не скажу, никогда больше не обнародую свои труды, раз они оскорбляют твою Святую Церковь. Я ни слова не произнесу об орбитах планет или природе звезд. Я буду нем, Господи, дай мне лишь видеть их!

– Какого черта! Потише, мастер Гуннар. Я вас еще на полпути услыхал, – раздался вдруг голос Борда, и астроном, открыв глаза, увидел свет его фонаря. – На вас устроили настоящую охоту. Теперь вы у нас колдун! Они клянутся, что видели вас спящим в собственном доме, когда запирали двери снаружи, но на пепелище костей ваших так и не нашли.

– Я действительно спал, – сказал Гуннар, прикрывая глаза. – Пришли они, эти солдаты… Мне давно уже следовало послушаться вас. Я спустился в подземный ход, ведущий в обсерваторию. Я его сделал для того, чтобы холодными ночами быстрее можно было добраться до камина и отогреть пальцы – они становились совершенно непослушными. – Он вытянул свои почерневшие, покрытые волдырями пальцы и рассеянно посмотрел на них. – Потом их топот послышался у меня над головой…

– Вот вам еще кое-какая еда. Что за черт! Вы что, так ничего и не ели?

– А разве уже много времени прошло?

– Ночь и день. Сейчас снова ночь. Дождь идет. Послушайте, мастер Гуннар, в моем доме сейчас живут двое – из этих черных ищеек. Слуги Церкви, черт бы их побрал, и я еще должен оказывать им гостеприимство. Ведь это мое поместье, они здесь у меня в гостях. Мне сейчас трудно к вам приходить. А никого из своих людей я сюда посылать не хочу. Что, если эти святые отцы спросят их: «Знаете, где колдун? Поклянетесь ли перед Господом, что не знаете, где он?» Так вот пусть лучше и не знают. Я приду, когда смогу. Как вам здесь, ничего? Еще немного потерпите? А там я вас мигом отсюда вытащу и за границу переправлю – пусть только эти двое из моего дома уберутся. И пожалуйста, не говорите больше так громко, а то они настырные и вездесущие, как мухи. Вполне и в эти старые штольни заглянуть могут. Вам бы лучше подальше забраться. А я непременно вернусь. Ну что ж, с богом. Счастливо оставаться, мастер Гуннар.

– С богом, граф. Счастливого вам пути.

Еще раз сверкнули перед ним голубые глаза Борда, на неровных сводах шахты заплясали тени – это граф взял в руки фонарь и тронулся в путь. Потом все исчезло во мраке: Борд, дойдя до поворота, погасил фонарь; и Гуннар услышал, как он спотыкается и чертыхается, пробираясь к выходу.

Через несколько минут Гуннар зажег свечу и немного поел – сначала черствого хлеба, потом отщипнул корочку горохового пудинга, запивая еду водой из бутыли. На этот раз Борд принес еще три каравая хлеба, немного солонины, еще две свечи и бурдюк с водой да еще толстый шерстяной плащ. От холода Гуннар, в общем-то, не страдал. На нем была та самая куртка из овчины, в которой он всегда работал холодными ночами в обсерватории, а то и спал, когда, спотыкаясь, добирался на рассвете до постели и не было сил раздеться. Это была очень теплая куртка, правда немного обгоревшая на рукавах – это когда он рылся на пепелище – и вся перепачканная сажей, но по-прежнему родная, привычная, как собственная кожа. Он сидел, чувствуя ее тепло, ел и глядел за пределы хрупкого желтого круга света, образованного свечой, во тьму уходящего вдаль туннеля. В голове звучали слова Борда: «Вам бы лучше забраться подальше». Поев, он увязал продовольствие в плащ, взял узел в одну руку, в другую руку свечу и двинулся в путь, уходя по боковой штольне куда-то вниз, в глубь земли.

Пройдя несколько сотен метров, он вышел к главному поперечному штреку, от которого отходило множество боковых, коротких, ведущих в довольно просторные пещеры. Он повернул налево и вскоре оказался в обширном помещении, имевшем как бы три уровня. Верхний был расположен под самым сводом, до которого оставалось всего метра полтора. Свод был хорошо укреплен деревянными столбами и балками. В самом дальнем углу, за мощным столбом кварцевой породы, оставленным рудокопами в качестве дополнительной подпорки, он устроил новое логово: вытащил из узла трутницу, свечи, продукты, воду и разложил все так, чтобы легко можно было найти в темноте, а плащ расстелил на полу, прямо на осколках выработанной породы. Потом потушил свечу, которая уже на четверть стала короче, и лег в полной темноте.

Он уже три раза побывал в том, первом туннеле, но никаких следов Борда там не обнаружил; тогда, вернувшись в свой лагерь, Гуннар стал исследовать припасы. Имелось в наличии: два каравая хлеба, полбурдюка воды и солонина, к которой он и не притрагивался, и еще четыре свечи. Он предполагал, что последний раз Борд приходил дней шесть назад, впрочем с тем же успехом могло пройти и три дня, и восемь… Его томила жажда, но он не осмеливался напиться вдоволь, поскольку воды оставалось мало, а источника рядом не было.

И он решил искать воду.

Сначала он считал шаги. Через сто двадцать шагов, обнаружив, что крепления сильно обветшали и почти не держат породу, кусками которой проход наполовину засыпан, он вышел к вертикальному стволу шахты, где еще сохранилась ветхая деревянная лестница. Однако, спустившись на следующий горизонтальный уровень, он забыл про счет и пошел так. Здесь он сначала нашел рукоять сломанной кирки, потом брошенную шахтерскую каску, за обручем которой все еще торчал огарок свечи. Он сунул огарок в карман и пошел дальше.

Он все шел и шел вперед как заведенный, одурев от монотонного движения по одинаковым с виду туннелям с деревянными креплениями. За ним по пятам следовала тьма, обгоняла его, уходила вперед.

Свеча почти догорела, на пальцы, обжигая их, потек горячий свечной жир. Гуннар выронил огарок, и тот потух.

Опустившись на четвереньки, он стал шарить во внезапно обступившей его тьме, задыхаясь от вонючего свечного дыма, и, когда на минутку поднял голову, чтобы вдохнуть свежего воздуха, прямо перед собой впереди увидел далекие звезды.

Яркие крошечные точки, словно заглянувшие сюда сквозь какое-то отверстие, напомнившее ему крышу обсерватории с длинной черной щелью, заполненной звездами.

Он встал и, совсем забыв про потухшую свечку, бросился к звездам.

Они двигались, плясали, расплывались, как в трубке телескопа, когда что-то мешало настройке часового механизма или у самого Гуннара начинали от усталости слезиться глаза. Танцуя, звезды вспыхивали ярким светом.

Наконец он оказался прямо среди них, и они с ним заговорили.

Пламя свечей отбрасывало причудливые тени на их лица, почерневшие от пыли и копоти, в живых, любопытных глазах зажигались огоньки.

– Ага, вот он! Кто это, Ганно?

– Эй, приятель, что тебе-то тут понадобилось, в этой старой шахте, а?

– Уй, а это еще кто?

– Какого черта… остановите его…

– Эй, приятель, осторожней!

Ничего не видя перед собой, он бросился обратно, во тьму, туда, откуда пришел. Огни преследовали его, а перед ним вниз по туннелю бежала его собственная неясная огромная тень. И когда прежняя темнота проглотила тень и вновь стало тихо, он все еще продолжал неловко бежать, спотыкаясь и падая, порой двигаясь вперед на четвереньках или согнувшись и помогая себе одной рукой. В конце концов он бесформенной кучей рухнул у стены. В груди горело огнем.

Тишина, темнота…

Он отыскал в трутнице, которую носил в кармане, огарок свечи, зажег его огнивом и тут обнаружил, что находится не более чем в пятнадцати метрах от вертикального ствола шахты. Он побрел обратно в свое логово. Там поспал, потом, проснувшись, поел и выпил всю оставшуюся воду – это означало, что необходимо будет встать и отправиться на поиски воды; потом, наверное, снова заснул или задремал, и во сне ему почудился голос, который разговаривал с ним.

– Вот ты где, оказывается. Ну хорошо, не бойся. Я тебе зла не причиню. Говорил ведь я, что никакой это не горный эльф. Разве видал кто горного эльфа ростом с человека? Да и кто их вообще видал-то? Нет, парни, видеть-то их как раз и невозможно, сказал я им. А это мы человека видели, точно вам говорю. «Так чего ему в шахте-то надо, – спросили они, – а вдруг это привидение, а может, один из тех, что утонули, когда в южной штольне прорвалась плотина, тут бродит?» Ну ладно, сказал я тогда, пойду и сам все разузнаю. Я еще ни разу в жизни привидения не видел, правда слыхал о них. Вообще-то, меня не больно тянет глядеть на то, чего видеть нельзя, – на горный народец, например, – но разве плохо еще разок Тимона повидать или старого Трипа, все равно во сне-то я их частенько вижу, а это почти что одно и то же; глядишь, работают себе в забое, а лица от пота так и блестят – как в жизни. Чего ж не посмотреть на них? Я и пошел. Но ты вроде и не привидение, и не шахтер. Может, ты дезертир или вор? А может, сумасшедший? Эх ты, бедняга. Не бойсь. Прячься себе, коли нравится. Мне-то что. Тут нам с тобой места хватит. Но почему ты от солнышка-то прячешься?

– Солдаты…

– Вон оно что. Так я и думал.

Старик понимающе закивал, и пламя свечи, укрепленной у него надо лбом, запрыгало по сводам шахты.

Он сидел на корточках, метрах в трех от Гуннара, свесив руки между коленями. С пояса свисали пучок свечей и кирка с короткой рукоятью – отлично сработанный инструмент. Лицо его и вся фигура в беспокойном свете свечи казались сотканными из резких теней и были того же цвета, что и стены шахты.

– Позвольте мне остаться здесь.

– Да ради бога, оставайся! Разве эта шахта моя? Ты вошел-то где, небось в старой штольне над рекой? Повезло тебе, ничего не скажешь, твое счастье, что повернул в эту сторону, а не на восток. На востоке – пещеры! Большие пещеры, слыхал? Да никто о них и не знает, кроме шахтеров. Пещеры эти нашли еще до того, как я родился, старую жилу разрабатывали, которая шла точнехонько по солнцу. Я эти пещеры один раз видел: отец меня с собой брал, говорил, надо и тебе разок посмотреть. Надо, говорил, поглядеть на чудо это – еще один мир под нашим миром. А громадные они – сил нет! До дна, как до неба, не достанешь, и черная река водопадом вниз все падает и падает, и сколько свечой ни свети, не увидишь куда. И звук от этого водопада из темноты наверх выходит тихий, как шепот, и бесконечный. А за одной пещерой другая, третья и множество их – вверх и вниз, кто его знает, где они кончаются. Пещера над пещерой, а кругом все сверкает – сплошной кварц. Правда, одна пустая порода. А здесь кругом все выработано давным-давно. Так что, парень, ты тут надежно спрятался, да вот на нас наткнулся. Ты чего искал-то? Поесть? А может, человеческое лицо увидеть захотелось?

– Воду.

– Да ее тут полно. Пойдем покажу. В нижней штольне сколько хочешь ключей. Ты просто не туда свернул. Когда-то я тут в ледяной воде по колено вдоволь настоялся, пока жила не иссякла. Давно это было. Ну пошли.

Старый рудокоп, показав источник, проводил Гуннара обратно и предупредил, что дальше по течению ручья идти опасно, потому что крепления наверняка сгнили и могут рухнуть даже от звука шагов, тогда жди обвала. Все деревянные столбы на берегу источника обросли сверкающими белыми кристаллами, мохнатыми, словно шерсть, – может, селитра, а может, какая-то разновидность плесени. Над маслянистой поверхностью черной воды выглядело это довольно жутко. Вновь оставшись в одиночестве, Гуннар подумал, что ему, должно быть, приснился этот странный белый туннель, заполненный черной водой, а также и рудокоп, приходивший сюда. Увидев далеко внизу в туннеле мелькнувший огонек, он скрючился за кварцевым выступом, зажав в руке увесистый кусок гранита: внезапно страх, гнев, горечь слились здесь, в этой темноте, воедино, породив четкое решение – он никому больше не позволит поднять на него руку. Решимость эта была слепой, тяжелой и мрачной, как камень, зажатый в его руке, и давила на душу.

Но это оказался всего-навсего старый рудокоп, и он принес Гуннару толстый кусок сухого сыра.

Они сидели рядом и разговаривали. Гуннар с аппетитом ел сыр, потому что еды у него уже совсем не осталось, и слушал старика. И чувствовал, что от этого на душе становится чуточку легче и даже будто бы легче становится видеть в темноте.

– А ведь сам-то ты не из солдат, – сказал старик, и Гуннар ответил, что когда-то был студентом, но больше объяснять ничего не стал, не смея сказать, кто он на самом деле.

Старик знал все, что происходит в округе; он рассказывал и о том, как сожгли Круглый Дом на холме, и о графе Борде.

– Эти, в черных рясах, увезли его в город, говорят, там он предстанет перед советом Святой Церкви и его будут судить и пытать. А за что пытать-то? Что он такого сделал? Охотился себе на кабанов, оленей да лисиц. Тогда уж пусть его лисицы и судят. И вообще, кругом что-то непотребное делается: черные эти всюду вынюхивают, солдат понагнали, жгут дома, людей пытают… Оставили бы честных людей в покое. Граф этот тоже хороший был человек, очень даже. Хоть и богатый. Справедливый господин, ничего не скажешь. Вот только верить-то никому нельзя, никому. Это только в шахте людям верить можно, тем, кто каждый день под землю спускается. На что человеку тут надеяться – разве что на собственные руки да руки товарищей. Чем тут от смерти спасешься, если обвал случится, крепеж не выдержит, если засыпет тебя, только товарищи и помогут, их кирки да воля железная. Там, наверху, под солнцем, никакого серебра и в помине бы не было, если бы здесь, внизу, в темноте не было между нами доверия. Здесь у тебя друзья надежные. Да сюда только такие и спускаются, других тут нет. Виданное ли дело, чтобы владелец рудника в своих кружевных манжетах полез по лестнице в шахту или те же солдаты – все вниз да вниз, в темноту как в колодец? Ну уж нет! Эти не полезут! По траве-то они все бегать горазды, а что толку от их мечей да крика здесь, в темноте? Поглядел бы я, как они тут побегают…

В следующий раз старик привел с собой еще одного человека, и они принесли Гуннару масляную лампу и глиняный кувшин с маслом, а еще – сыру, хлеба и несколько яблок.

– Это Ганно в голову пришло – лампу-то захватить, – сказал старик. – Фитиль у нее из пеньки; ежели гаснуть начнет, дунь как следует, она и разгорится. Вот тут еще дюжина свечей. Пер-младший постарался, порядком натаскал их из раздаточной.

– И все они знают, что я здесь?

– Мы знаем, – коротко ответил старик, – мы, а не они.

Несколько дней спустя Гуннар вновь прошел по нижнему коридору шахты на запад, до того места, где впервые встретил шахтеров с пляшущими, как звезды, огоньками свечей на касках, и подошел к ним. Рудокопы пригласили его разделить с ними нехитрую трапезу; провели по туннелям, показали насосы и основной ствол с лесенками и корзинами, висящими на подъемных блоках. Ветер, проникавший в ствол шахты, пахнул, как ему показалось, дымом пожарища, и он отшатнулся. Они вместе вернулись в штольню. Рудокопы позволили ему поработать вместе с ними и обращались с ним как с гостем или с ребенком. Он стал их приемышем, их тайной.

Что ж хорошего – по двенадцать часов в день копаться в черной норе под землей и знать, что ничего своего у тебя там нет: ни тайны, ни клада, ничего.

Разумеется, они добывали под землей серебро. Но жила истощилась, и там, где когда-то трудилось одновременно десять команд по пятнадцать человек в каждой и не смолкал грохот, скрип и стук нагруженных корзин, влекомых вверх скрипучей лебедкой, и шлепки падающих вниз пустых, теперь работали всего восемь рудокопов. Всем за сорок – считай, пожилые. Это были те, кто не знал другого ремесла, кроме шахтерского. Здесь, в твердых гранитах материнской породы, в разбегающихся тоненьких жилочках оставалось еще немного серебра. Иногда за две недели работы им удавалось продвинуться вперед едва ли на фут.

– Большой был рудник! – говорили они с гордостью.

Они показали астроному, как прилаживать клин и наносить удар молотом, как потом продвигаться с помощью прекрасно сбалансированной и острой кирки вдоль жилы, проходящей в граните, как выбирать и дробить руду, что в ней искать, как найти редкие светлые жилочки чистого серебра, хрупкого драгоценного металла. Теперь он помогал им каждый день. Он уже с утра поджидал их в забое и потом был на подхвате – то у одного, то у другого копал, точил инструмент, таскал тележки с рудой вниз к главному стволу или работал в забое. Но в забой они не очень-то его пускали – не позволяли гордость и многолетняя привычка. «Эй, а ну кончай стучать тут, как дровосек! Смотри, вот как надо, понял?» Но в тот же миг кто-то другой подзывал его: «Браток, вдарь-ка вот здесь, по клину, ага, в самый раз будет».

Они кормили его той же грубой, непритязательной пищей, что ели сами.

Ночью, когда все остальные поднимались по длиннющим лестницам наверх, «на травку», как они это называли, он оставался в пустых штольнях один, лежал и думал о них, вспоминал их лица, голоса, их тяжелые, покрытые шрамами, пахнущие землей руки – руки стариков с толстыми ногтями, почерневшими от гранитной пыли и железа; он вспоминал эти руки, умные и чуткие, что сумели открыть земные недра и извлечь светоносное серебро из несокрушимой каменной породы. То самое серебро, которого потом и в руках не держали и уж тем более никогда не тратили на самих себя. То самое серебро, которое им не принадлежало.

– А если вы обнаружите новую жилу, что делать станете?

– Вскроем да хозяевам скажем.

– А зачем им говорить?

– Ну, парень! Нам платят-то ведь за то, что мы выдаем на-гора! Ты что, думаешь, мы этой треклятой работенкой занимаемся, потому что она нам так уж нравится?

– Да.

Они смеялись над его словами громко, беззлобно, как дети. На перепачканных грязью и потом лицах светились живые глаза.

– Да, вот бы нам с новой жилой подвезло! Жена моя тогда б снова поросенка завела, мы уж как-то держали одного. А я, клянусь Господом, в пиве бы купался! Но если здесь когда и было серебро, то его все уже давно выбрали; они потому так далеко к востоку и продвинулись. Но там одна только пустая порода, да и здесь уж куда как не густо.

Время расстилалось вокруг него, подобно бесконечным темным туннелям шахты, которые порой, когда он останавливался на каком-то их перекрестке с крошечным огарком свечи в руках, вдруг становились видны все сразу. Теперь, оставаясь один, астроном часто бродил по старым штольням и штрекам, хорошо зная все их опасные места – заполненные водой нижние коридоры, шаткие лестницы, тесные проходы. Он бродил и любовался игрой света на стенах и выступах, блеском слюдяных вкраплений, которые казались огоньками, мерцающими в толще каменных глыб. Почему иногда свет свечи отражается так странно, спрашивал он себя, будто находит там, в глубине, какой-то дополнительный источник отражения, там, за неровной блестящей слюдяной поверхностью, где что-то словно светится, подмигивает и тут же снова прячется, нечаянно выскользнув, как из-за облака, из-за невидимого ядра планеты?..

«Под землей есть звезды, – думал он. – Нужно только суметь их разглядеть».

Неловкий при работе киркой, он прекрасно разбирался во всяких механизмах; рудокопы преклонялись перед его мастерством и тащили ему разные детали и инструменты. Он починил насосы и лебедки, подвесил на цепи специальную лампу с отражателем – для Пера-младшего, работавшего в длинном и узком штреке. Отражатель он изготовил из старого обруча для свечи, который сперва старательно расплющил, потом соответствующим образом согнул и до блеска отполировал клочком овечьей шерсти, выдранной все из той же куртки.

– Чудо какое! – говорил Пер. – Светло прямо-таки как днем, одно нехорошо: лампа-то позади меня светит, у выхода, и не гаснет, когда воздух в забое совсем уж никуда не годится и пора мне вылезти и отдышаться.

Дело в том, что свеча обычно гаснет от недостатка кислорода в узком забое раньше, чем человек почувствует удушье.

– Вам бы здесь надо воздуходувные мехи установить.

– Это как в кузне, что ли?

– Примерно. А почему бы и нет?..

– Ну а ночью, ночью неужели ты никогда так и не поднимаешься наверх, на травку? – спросил как-то Ганно, грустно глядя на Гуннара. Ганно был несколько меланхоличным, задумчивым и добрым парнем. – Ну просто поглядеть, а?

Гуннар не ответил. Пошел помогать Брану с крепежом; теперь артели самой приходилось делать все, что раньше для нее делали крепежники, откатчики, сортировщики и многие другие.

– Он до смерти боится выйти из шахты, – сказал Пер, понизив голос.

– Ну просто чтобы на звезды посмотреть да на ветру постоять, – сказал Ганно, будто по-прежнему обращаясь к Гуннару.

Однажды ночью астроном вытащил и разложил перед собой все, что хранилось в его карманах с той ночи, когда сожгли обсерваторию; все это он подобрал за те часы, когда, спотыкаясь, бродил по пепелищу и искал… искал утраченное… О самой утрате он с тех пор не думал. На этом месте в его памяти образовался толстый, словно после глубокого ожога, шрам. В течение долгого времени шрам этот мешал ему понять, что за предметы лежат теперь перед ним в рядок на пыльном каменном полу шахты: пачка сильно обгоревших с одного края листов бумаги, круглая пластинка из стекла или прозрачного камня, металлическая трубка, искусно выточенное из дерева зубчатое колесо, кусок какой-то почерневшей и погнутой медной пластины с тонким рисунком и так далее и тому подобное – куски, обрывки, обломки… Он сунул бумаги обратно в карман, так и не попытавшись разобрать полуобгоревшие хрупкие листки и прочитать написанное на них изящным почерком. Он продолжал смотреть на остальные предметы и время от времени брал какой-нибудь в руки и изучал его, особенно часто – стеклянную пластинку.

Он узнал окуляр от своего десятидюймового телескопа. Он сам отполировал для него линзу. Подняв окуляр с земли, астроном держал его бережно, за самые краешки, чтобы кислота с пальцев не попортила поверхности линзы. Потом стал полировать ее, доводя до блеска, кусочком все той же мягкой чудесной овечьей шерсти из куртки. Когда стекло стало почти невидимым, он поднял окуляр и стал смотреть на него и сквозь него под разными углами. Выражение лица его было спокойным и сосредоточенным; взгляд светлых широко поставленных глаз неподвижен.

Поворачиваемый его пальцами окуляр отразил свет лампы и собрал его в одно яркое крошечное пятнышко у самого своего края – словно линза когда-то, еще в те ночи, когда телескоп был обращен к небесам, поймала одну из звезд и удержала в плену.

Он осторожно завернул окуляр в клочок шерсти и спрятал рядом с трутницей в одной из каменных ниш в стене шахты. Потом стал брать и рассматривать один за другим остальные предметы, лежавшие перед ним.

В течение последующих недель шахтеры все реже видели таинственного своего знакомого. Он предпочитал одиночество; им говорил, что исследует заброшенные восточные туннели.

– Зачем это?

– Просто разведать хочу, – говорил он, и на губах его возникала короткая дрожащая улыбка, придававшая астроному несколько безумный вид.

– Эх, парень, ничего ты там путного не найдешь! Там одна пустая порода. Серебро все повыбрали; да там, на востоке, и жилы-то ни одной стоящей не было. Может, конечно, и попадется тебе немного руды или оловянный камень, да только копать там нечего.

– А как ты узнаешь, что у тебя под ногами, в толще камня, Пер?

– Приметы знаю, парень. Да и кому про это знать-то, как не мне?

– А если примет не находишь?

– Тогда и серебра не найду.

– И все-таки ты знаешь, что оно где-то здесь, раз чувствуешь, где копать, раз видишь вглубь, сквозь камень. А что там еще, в этой глубине? Ты находишь металл, потому что именно его ищешь и ради него долбишь камень. А разве нельзя в глубинах земных, куда больших, чем эта шахта, найти что-то еще? Если специально искать, если знать, где копать?

– Камень, – сказал Пер. – Камень, камень и еще раз камень.

– А дальше?

– Дальше? Адский огонь, наверно. Иначе почему же в штольнях, чем глубже они уходят вниз, становится все жарче и жарче? Во всяком случае, так говорят. Вроде как мы к аду ближе, чем другие.

– Нет, – сказал астроном громко и уверенно. – Нет. Там, под толщей камня, ада нет.

– Тогда что же там такое – под нами?

– Звезды.

– Ага… – смутился шахтер и почесал всклокоченную голову. Потом усмехнулся. – Ну и задачка!

Он уставился на Гуннара со странной смесью жалости и восхищения. Он знал, что Гуннар безумен, но не предполагал, что безумие это достигло такой силы, что невольно вызывает восхищение.

– Тогда, может, ты их отыщешь, звезды эти?

– Если сумею найти способ, – ответил Гуннар так спокойно, что Перу ничего не оставалось, как промолчать и снова взяться за заступ.

Однажды утром, спустившись вниз, рудокопы увидели, что Гуннар все еще спит, укутавшись в поношенный плащ, одолженный ему некогда графом Бордом, а рядом с астрономом лежит странный предмет – какая-то штуковина из серебристых трубочек, скрепленных проволочками и полосками жести, вырезанными из старых держалок для свечей с шахтерских касок; рамка выпилена из отломанной ручки кирки и тщательно отделана; а еще там было зубчатое колесико и кусочек мерцающего стеклышка. Штуковина казалась ужасно хрупкой, какой-то невзаправдашней, загадочной.

– Что это за чертовщина такая?

Они стояли вокруг спящего и смотрели то на штуковину, дружно освещая ее своими фонарями, то на Гуннара, и тогда желтый огонек чьей-то свечи перескакивал на его лицо.

– Это уж, конечно, он сделал.

– Да кто ж еще.

– Зачем только?

– Не трогай!

– И не собирался.

Разбуженный их голосами, астроном сел. Желтоватый свет свечей сосредоточился на его лице, белевшем на темном фоне стены. Он протер глаза и поздоровался с шахтерами.

– Что это за штука такая, парень?

Он казался взволнованным или смущенным – понял, чем вызвано их любопытство. Он прикрыл загадочный инструмент рукой, словно желая защитить, а сам смотрел на него так, словно никак не мог узнать. Потом с трудом, едва слышно сказал:

– Это телескоп.

– А что это такое?

– Это такое устройство, которое позволяет ясно видеть далекие предметы.

– А как такое может быть? – озадаченно спросил один из рудокопов.

Астроном ответил уже более уверенно:

– Благодаря некоторым свойствам света и увеличительных стекол. Человеческий глаз – инструмент тоже тонкий, но по крайней мере половина Вселенной для него невидима, даже куда больше половины. Мы говорим, что ночью небо черное, ведь между звездами все кажется пустым и черным. Но направьте глаз телескопа на эту пустоту – и вот они, новые звезды! Далекие, светящиеся слишком слабо, чтобы невооруженный глаз мог разглядеть их, но бесчисленные, бесконечные созвездия, сказочное сияние – до самых недосягаемых границ Вселенной. Вопреки тому, что кажется вам, любая тьма всегда содержит в себе свет, великое торжество солнечных лучей. Я это видел. Я каждую ночь видел это, я составлял карты расположения звезд – маяков Господа нашего на берегах тьмы. И здесь тоже есть свет! Не существует уголка, вовсе лишенного света, сострадания и вечного сияния души Всевышнего. Нет на земле такого места, что было бы отвергнуто Богом, покинуто им, позабыто, оставлено во тьме кромешной. Куда обращались очи Господни – там всюду свет. Мы должны идти дальше, видеть глубже! И непременно найдем свет, если захотим. Искать же надо не только глазами, но и при помощи умелых рук, знаний наших и сердечной веры; можно невидимое сделать видимым, сокрытое – явным. И вся наша темная земля тоже наполнена светом, как уснувшая звезда.

Он говорил с той убежденностью, которая, как знали шахтеры, по праву принадлежит проповедникам, чьи слова обычно звучат под гулкими сводами соборов. Речи его как бы не имели отношения к той мерзкой дыре, где рудокопы добывали свой хлеб насущный: иная жизнь виделась в словах скрывающегося от мира безумца.

Позже, обсуждая это друг с другом, они лишь горестно качали головами.

– Безумие его растет, – сказал Пер, а Ганно промолвил:

– Добрая у него, бедняги, душа!

И все же не нашлось среди них ни одного, кто хотя бы отчасти не поверил словам астронома.

– Покажи, как оно работает, – попросил как-то старый Бран, застав Гуннара в глубокой восточной штольне наедине со своим загадочным инструментом.

Именно Бран тогда, в первый раз, пошел за Гуннаром, принес ему еды и отвел к остальным.

Астроном охотно подвинулся и показал Брану, как держать инструмент, нацеленный куда-то вниз, в пол шахты, и научил искать объект и настраивать фокус, и попытался объяснить принципы действия прибора, и рассказать, что Бран может увидеть; все это он делал неуверенно, так как не привык объяснять столь сложные вещи неграмотному человеку, но достаточно терпеливо, даже если Бран понимал не сразу.

Старик долго и торжественно разглядывал пол шахты и наконец сказал:

– Ничего не вижу, одна земля, да пыль, да камушки.

– Может, лампа тебя слепит? – смиренно спросил астроном. – Лучше смотреть в полной темноте. Я-то и так могу, уже наловчился. В конце концов, и здесь все дело в привычке и умении. Вот у вас все в забое с одного раза получается, а у меня никогда.

– Да, пожалуй… Скажи, а что видишь ты?..

Бран колебался. До него только недавно дошло, кто Гуннар на самом деле. Ему было все равно, еретик он или нет, но то, что Гуннар – человек образованный, мешало Брану называть его «приятель» или «парень». И все же здесь, в шахте, да еще после всего, что вместе пережито, «господином» он назвать его не мог. Да и астронома это испугало бы.

Гуннар положил руку на рамку своего устройства и тихим голосом ответил:

– Там… там созвездия.

– А что такое «созвездия»?

Астроном посмотрел на Брана словно откуда-то из далекого далека и, помолчав, сказал:

– Большая Медведица, Скорпион, серп Млечного Пути летом – вот, например, созвездия. Это группы звезд, их соединения, звездные семьи, где одна звезда подобна другой…

– И ты их видишь? Отсюда? При помощи этой штуки?

Все еще смотря на него задумчивым и ясным взглядом в неярком свете свечи, астроном кивнул, но ничего не ответил, только показал вниз, на те камни, что были у них под ногами, на вырубленный в скале коридор шахты.

– На что же они похожи? – Бран почему-то охрип.

– Я видел их лишь мгновение. Только миг один. Я еще не научился как следует, тут нужно иное мастерство… Но они там есть, Бран.

Теперь рудокопы часто не встречали его в забое, когда спускались туда по утрам, и даже поесть с ними он приходил не всегда, но они всегда оставляли ему его долю. Теперь он знал расположение штолен и штреков лучше любого из них, даже лучше Брана, причем не только «живую» часть шахты, но и «мертвую» ее зону – заброшенные выработки и пробные туннели, что вели на восток и дальше – к пещерам. Там он чаще всего и бывал теперь, но они за ним не ходили.

Когда же он вновь появлялся в их забое, то они разговаривали с ним как-то застенчиво и не смеялись.

Однажды вечером, когда рудокопы возвращались, таща последнюю вагонетку, к главному стволу, он внезапно выступил им навстречу откуда-то справа, из темноты пересекающихся туннелей. Как всегда, одет он был в свою затрепанную куртку из овчины, почерневшую от грязи и перепачканную глиной. Его светлые волосы тронула седина. Глаза были по-прежнему ясные.

– Бран, – сказал он, – пойдем, теперь я могу тебе показать.

– Что показать?

– Звезды. Звезды под нами, под скалами. На четвертом уровне старой шахты – огромное созвездие. Там, где белый гранит выступает полосой в черной породе.

– Знаю я это место.

– Вот там; прямо внизу, у той стены, где белый камень. Созвездие большое, яркое, его свет пробивается сквозь тьму. А звездочки – как сказочные феи, как ангельские очи. Пойдем посмотрим на них, Бран!

Пер и Ганно стояли рядом, упершись спинами в вагонетку, чтоб не катилась: задумчивые мужчины с усталыми, грязными лицами и большими руками, скрюченными и огрубевшими от заступа, кирки и салазок.

Они были растеряны и одновременно полны сострадания и беспокойства.

– Да мы тут домой собрались. Ужинать. Лучше завтра сходим, – сказал Бран.

Астроном перевел взгляд с одного лица на другое и ничего не ответил.

Мягкий хрипловатый голос Ганно произнес:

– Поднимайся-ка с нами, парень. Хотя бы сегодня. На улице темным-темно и, похоже, идет дождь. Ноябрь ведь. Сейчас тебя там ни одна живая душа не заметит, вот и пойдем ко мне, посидим у очага в кои-то веки вместе, горяченького поедим, потом под крышей выспишься, а не под землей…

Гуннар отшатнулся. Лицо его словно вдруг погасло, скрылось в густой тени.

– Нет, – сказал он, – они выжгут мне глаза.

– Оставь его в покое, – сказал Пер и отпустил вагонетку; тяжело груженная вагонетка покатилась к выходу.

– Потом проверь, где я сказал, – повернулся Гуннар к Брану. – Шахта не мертва. Сам увидишь.

– Хорошо. Потом вместе сходим, посмотрим. Доброй ночи.

– Доброй ночи, – откликнулся астроном и свернул в боковой туннель, как только рудокопы тронулись в путь. У него с собой не было ни лампы, ни свечи, и через секунду его поглотила тьма.

Утром в забое его не оказалось. Не пришел.

Бран и Ганно пробовали его искать; сначала довольно лениво, потом как-то целый день. В конце концов они осмелились дойти даже до самых пещер и бродили там, время от времени окликая его. Впрочем, даже они, настоящие старые шахтеры, не осмеливались в этих бесконечных пещерах звать его по имени во весь голос – так ужасно было слышать в темноте гулкое несмолкающее эхо.

– Он ушел вниз, – сказал Бран, – еще дальше и вниз. Так он говорил: иди вперед, нужно идти вперед, чтобы найти свет.

– Нет здесь никакого света, – прошептал Ганно. – И никогда не было. С сотворения мира.

Но Бран был старик упрямый, с пытливым и доверчивым умом; и Пер его слушался. Однажды они вдвоем отправились к тому месту, о котором говорил астроном, туда, где крупная жила светлого твердого гранита пересекала более темный массив и была оставлена нетронутой лет пятьдесят назад как пустая порода. Они привели в порядок крепеж – в старой штольне несущие балки совершенно сгнили – и начали врубаться в гранит, но не прямо в белую жилу, а рядом и ниже, там, где астроном оставил знак – вычертил на каменном полу свечной копотью что-то вроде карты или схемы. На серебряную руду они наткнулись сантиметров через тридцать, под кварцевым слоем; а еще глубже – теперь здесь работали уже все восемь человек – кирки обнажили чистое серебро, бесчисленные жилы и прожилки, узлы и узелки, сверкающие в кварцевой породе подобно созвездиям, скоплениям звезд в беспредельности глубин, в бесконечности света.

Лабиринты

Я старался как мог не терять головы и сохранять мужество, но знаю, что я не в силах дольше выносить эти муки. Представление о времени у меня сбилось, однако вот уже, наверное, несколько дней, как я понял, что больше не способен удержать эмоции в эстетических рамках, а скоро наступит и окончательный физический распад. Я почти не могу двигаться. Не могу говорить. Все труднее дышать чуждым воздухом. Когда паралич дойдет до груди, я умру; возможно, это будет нынче ночью.

Изощренная жестокость чужака не поддается логическому объяснению. Если он с самого начала задумал уморить меня голодом, почему было просто не оставить меня без еды? Но нет, он дает мне еду в изобилии – горы зеленых листьев, только несвежих. Сорванных, мертвых, совершенно несъедобных. Тот элемент, который позволяет нам их переваривать, отсутствует. С таким же успехом можно было бы есть гравий. И все же они лежат передо мной, распространяя влекущий аромат зелени и пробуждая нестерпимый голод. Конечно, поначалу я говорил себе, что я не малый ребенок, чтобы есть сорванные листья, но желудок возобладал над разумом. В конце концов мне стало казаться, что лучше хоть что-нибудь жевать, лишь бы утишить боль алчущих внутренностей. И потому я ел. Ел и голодал. Теперь не могу есть от слабости, и это такое облегчение! И та же утонченная, извращенная жестокость во всех поступках чужака. А хуже всего то, чему я поначалу так обрадовался: лабиринт. Я был дезориентирован после поимки, когда меня держали в великаньих руках, а затем бросили в тюрьму; к тому же и пространство вокруг тюрьмы сбивает с толку, выводит из равновесия. Странные гладкие стены-потолок из неведомого вещества, бессмысленных очертаний. И вот когда среди всей этой чуждости меня подняли наверх и вновь опустили в такой родной и привычный лабиринт, я среди долгих страданий на миг ощутил прилив сил и надежды. Казалось очевидным, что меня поместили в лабиринт в виде своеобразной проверки – сделан первый шаг к общению. Я старался идти навстречу, как только мог. Но вскоре я убедился, что существо не стремится к взаимопониманию.

Тысячи признаков указывают на то, что существо разумно и обладает высокоразвитым интеллектом. Оба мы разумные, оба – строители лабиринтов; казалось бы, нам должно быть нетрудно понять друг друга! Если бы такова была цель чужака. Но это не так. Не знаю, какие лабиринты это существо строит для себя. Те, что оно изготовило для меня, не более чем орудия пытки.

Как я уже сказал, в целом лабиринты – привычного нам типа. Правда, стены из неведомого материала холоднее глинобитных и более гладкие. В одном конце каждого лабиринта чужак размещает кучу сорванных листьев. Не знаю зачем. Возможно, тут какой-то обряд или же суеверие. Первый лабиринт был младенчески краток и прост. С таким не создашь ничего выразительного или хотя бы интересного. Однако второй представлял собою упрощенный вариант Бескалиточного Утверждения – вполне достаточно, чтобы выразить приветливость и добрые намерения. И наконец, длиннейший лабиринт на семь переходов и девятнадцать развилок, замечательно подходящий для малувианского стиля, да и практически для всех неоэкспрессионистских техник. Пришлось внести кое-какие изменения, обусловленные чуждым для нас восприятием пространства, но именно эти изменения привнесли некий элемент творчества. Я всю ночь обдумывал задачу, переосмысливая объемы и взаимосвязи, обманные ходы и паузы, непривычное и в то же время чарующее течение Истинного Пробега. На следующий день, как только меня поместили в длинный лабиринт и чужак приступил к наблюдению, я исполнил Восьмой малувианский пробег полностью, от начала и до конца.

Выступление мое не блистало совершенством. Я волновался, и к тому же пространственно-временны́е параметры пришлось прикидывать на глазок. Но Восьмой малувианский способен выдержать даже самое примитивное исполнение в самом убогом лабиринте. Невозможно испортить красоту девятой связки, когда вновь возникает «облачная» тема, причудливо переплетаясь с древним мотивом восходящей спирали. Мне довелось видеть, как этот пробег выполнял старик. От дряхлости он мог лишь дать намек на движение, тень жеста, бледное отражение темы, и все же зрители были невыразимо растроганы. Нет более возвышенного способа выразить все наше существо. Я сам поддался очарованию движений, забыл, что я пленник, забыл, что за мной неотступно следят глаза чужака. Я поднялся над недостатками лабиринта и собственной слабостью. Я танцевал Восьмой малувианский, как никогда в жизни.

Когда я закончил, чужак взял меня в руки и посадил в самый первый лабиринт – тот, короткий, для маленьких детей, еще не умеющих говорить.

Намеренно ли он хотел меня унизить? Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что никогда не узнаю этого. Но трудно объяснить его поступок неведением.

В конце концов, он не слепой. У него определенно есть глаза, в достаточной мере похожие на наши, значит и видит он приблизительно так же. У него есть рот, четыре конечности – он способен передвигаться на двух, а двумя верхними совершать хватательные движения и так далее. Несмотря на странный облик и громадные размеры, он, судя по всему, физически отличается от нас не так сильно, как, допустим, рыба. Однако и рыбий косяк может танцевать и даже общаться, на своем тупоумном уровне!

Между тем чужак ни разу не попытался заговорить со мной. Он много дней наблюдал за мной, прикасался, держал в руках, но все его движения были сугубо функциональными, без малейшего намека на общение. Очевидно, это существо ведет одиночный образ жизни и абсолютно эгоцентрично.

Быть может, этим и объясняется его жестокость.

Я с самого начала заметил, что время от времени его необычное, горизонтально расположенное ротовое отверстие совершает повторяющиеся движения небольшой амплитуды – немного похоже на поглощение пищи. Сперва я подумал, что чужак насмехается надо мной. Потом – что он, возможно, приглашает меня есть несъедобный корм. И наконец я предположил, что он общается лабиально. Не самый удобный язык для существа, имеющего руки, ноги, гибкий позвоночник и прочее, но я подумал, что это вполне соответствует общей извращенности чужака. Я присмотрелся внимательнее к движениям его губ и попробовал подражать им. Чужак не ответил, только глянул на меня и ушел.

Собственно говоря, единственный раз, когда я смог добиться от него внятной реакции, реакция эта была на самом низком уровне межличностной эстетики. Он, как и неизменно раз в день, терзал меня выбором кнопки. Первые несколько дней я терпеливо сносил эту гротескную процедуру. Нажав одну кнопку, я испытывал крайне неприятное ощущение в ногах, нажав другую – получал мерзкую кучку засохшей еды, если нажать третью – вообще ничего не происходило. Очевидно, чтобы доказать, что я разумен, требовалось нажать третью кнопку. Но моя разумность, видимо, раздражала моего тюремщика, и на второй день он убрал нейтральную кнопку. Я не мог понять, что именно он хочет прояснить – разве лишь тот простой факт, что я у него в плену и намного уступаю ему размерами. Я пробовал уйти от кнопок – он возвращал меня к ним посредством физической силы. Я должен был сидеть и нажимать на кнопки, получая от одной наказание, а от другой – насмешку. Намеренная оскорбительность ситуации, нестерпимо тяжелый, спертый воздух, неотступное чувство, что за тобой все время наблюдают и никогда не понимают – все это, вместе взятое, довело меня до состояния, которое невозможно описать никакими средствами. Ближе всего, пожалуй, последняя интерлюдия Сна десяти калиток, когда все ложные выходы закрыты и танец сужается до предела с финальным страшным выбросом в вертикаль. Не могу выразить, что я чувствовал, но отчасти похоже на это. Если мне еще хоть раз обстрекают ноги или снова кинут в меня комком гниющей пищи, я уйду в вертикаль навеки… Я сорвал кнопки со стены (они отделялись при резком рывке, как бутоны цветка), разложил их на полу и справил на них большую нужду.

Чужак немедля забрал меня оттуда и вновь поместил в тюрьму. Он понял смысл моих действий и отреагировал. Но насколько же примитивным языком пришлось формулировать послание! А на следующий день он вернул меня в помещение с кнопками, и кнопки вновь были на месте, как новенькие, и я был обречен выбирать одно из двух наказаний на потеху чужаку… Прежде я уверял себя, что чуждое существо, естественно, трудно поддается пониманию и так же трудно ему понять нас. Быть может, оно и мыслит иначе и так далее. Но теперь я понял: пусть все это верно, однако чужак, кроме всего прочего, отличается невероятной жестокостью.

Вчера, когда он поместил меня в младенческий лабиринт, я не смог сдвинуться с места. Лишенный дара речи, я сидел неподвижно, молча (разумеется, все это я сейчас вытанцовываю мысленно – как говорит старая пословица, «наш разум – лучший лабиринт»). Подождав немного, чужак снова взял меня в руки – должен признать, довольно бережно. Наивысшая извращенность в его поведении – ни разу он не тронул меня грубо.

Он усадил меня в тюрьму, запер воротца и наполнил кормушку несъедобной пищей. Затем долго смотрел на меня, стоя на двух задних ногах.

Лицо у него очень подвижное, но, если он разговаривает посредством лицевых мышц, я не могу его понять – слишком чуждый язык. А тело чужака всегда скрыто сковывающей движения подстилкой, как у вдовца, принявшего Обет молчания. Мало-помалу я привык к его гигантским размерам и угловатому расположению конечностей. Поначалу мне казалось, что он постоянно произносит какие-то корявые, бессвязные фразы, ужасный бессмысленный танец идиота, но в конце концов я понял: он всего лишь производит исключительно функциональные движения. А сейчас я понял кое-что еще. В его жестах нет слов, но есть все же некая выразительность. Он смотрел на меня, и я различил оттенки гнева и печали – отчетливо, будто в Сембрийском танце. Та же безвольная неподвижность, согбенность, признание поражения. Ни единого слова – и все же он сумел показать, что исполнен горечи, жалости, нетерпения и безысходности. Он сказал мне, что устал меня мучить и просит ему помочь. Я уверен, что понял его! Я пытался ответить, сказать: «Чего ты хочешь от меня? Только скажи, что тебе нужно!» Но я был слаб, говорил невнятно, и он не понял. Он так и не понял меня.

И теперь я должен умереть. Несомненно, он придет посмотреть, как я умираю; но он не поймет мой смертный танец.

Новая Атлантида

Когда я ехала домой после недели отпуска, проведенной в Диком Краю, моим соседом в автобусе оказался какой-то странный тип. Довольно долго мы молчали; я штопала чулки, а он читал. Потом, не доехав несколько километров до Грешема, автобус сломался. Закипел котел. Вечная история, если водитель хочет выжать больше тридцати километров в час. Наше замечательное транспортное средство относилось к разновидности Сверхзвуковых Роскошных Паровиков Дальнего Следования и обеспечивало «поистине домашний комфорт», то есть там имелся туалет и сиденья были достаточно удобные, по крайней мере те, что еще не успели полностью расшататься, поэтому все пассажиры остались дожидаться в автобусе; к тому же шел дождь. Естественно, завязалась беседа – раз уж автобус сломался и теперь надо было ждать неизвестно сколько. Мой сосед поднял свою брошюрку и побарабанил по ней пальцами – с педантичностью школьного учителя, ожидающего ответа нерадивого ученика, – а затем изрек:

– Интересно. Я вот тут читал, что из морских глубин поднимается на поверхность какой-то новый материк.

Мои синие чулки были явно безнадежны. Все-таки, кроме дырок, надо иметь хоть что-то, чтобы нитку цеплять.

– А в каком океане?

– Ученые пока точно не знают. Но большинство считает, что в Атлантическом. Кроме того, есть признаки, что нечто аналогичное происходит и в Тихом океане.

– А перенаселенность океанам, случайно, не грозит? Как там с плотностью континентов? – съязвила я, в шутку, конечно. Я чуточку злилась, во-первых, из-за поломки автобуса, а во-вторых, из-за того, что изношенные вдрызг синие чулки когда-то были очень хорошими и теплыми.

Он снова побарабанил пальцами по своей брошюрке, покачал головой и с самым серьезным видом сказал:

– Нет, старые континенты опускаются на дно морское, уступая место новым. В этом легко можно убедиться.

Действительно, убедиться можно. Остров Манхэттен теперь даже при отливе ушел под воду больше чем на три метра, а на площади Жирарделли-Сквер в Сан-Франциско устроили устричные садки.

– Я думала, что уровень океана повышается просто потому, что льды на полюсе тают.

Он снова покачал головой:

– Это лишь один фактор из многих. Вообще-то, благодаря парниковому эффекту, вызванному загрязнением атмосферы, Антарктика действительно может сделаться обитаемой. Но одними лишь изменениями климата не объяснишь подъем новых – или, возможно, наоборот, древних – материков в Атлантическом и Тихом океанах.

Он что-то там еще объяснял о континентальном дрейфе, но меня увлекла мысль о заселении Антарктиды, и я совершенно размечталась, забыв о нем. Антарктида представлялась мне очень пустой, очень тихой, бело-голубой, и лишь на севере слабое золотистое свечение от никогда не восходящего Солнца, прямо за вздымающейся ввысь вершиной Эребуса[44]. Людей там было не много: все они тоже очень тихие, в белых галстуках и фраках; у некоторых в руках гобои и альты. На юге бело-голубая земля в безграничном молчании куполом поднималась к полюсу.

Словом, все это было прямой противоположностью увиденному мной в Диком Краю, в окрестностях Маунт-Худ[45]. Отпуск был скучный. Мои соседки по комнате сами-то по себе оказались еще ничего, но на завтрак вечно кормили макаронами, и было слишком много всяких идиотских спортивных мероприятий. Я еще до поездки предвкушала, как непременно доберусь до Государственного Лесного Заказника, самого большого из лесных массивов, еще сохранившихся в США, но деревья там оказались вовсе не такими, как на открытках или в рекламных проспектах Федерального Бюро Красоты. Все они были какие-то худосочные, и на каждом красовалась бирочка с названием того профсоюза, который это дерево посадил. Гораздо чаще, чем деревья, там попадались зеленые столы для пикников и бетонные туалеты с соответствующими надписями. Кроме того, лес был обнесен колючей проволокой, по которой был пропущен электрический ток, чтобы предотвратить попадание на территорию заповедника посторонних лиц. Главный лесничий все рассказывал нам о горных сойках, называя их «умными воришками», которые якобы «подбираются так близко, что выхватывают бутерброды прямо из рук», но я лично ни одной сойки не видела. Возможно, потому, что как раз был День Борьбы с Лишними Калориями – такие каждую неделю бывают, – обязательный для всех женщин, и никаких бутербродов у нас не было. Если бы мне попалась горная сойка с бутербродом в лапах, я бы, может, и сама его у нее выхватила. В общем, неделя выдалась страшно утомительной, и я по-настоящему пожалела, что не осталась дома, чтобы всласть поиграть на альте, даже если бы и потеряла при этом недельную зарплату: ведь сидение дома и игра на альте не считаются «запланированным отдыхом с осуществлением программы по восстановлению сил», как это определено Федеральным Советом Союзов.

Когда мои мысли вернулись из Антарктиды, я поняла, что все еще сижу в автобусе, а этот тип снова углубился в чтение. Я заглянула в его брошюру, и вот ведь что странно: брошюра называлась «Повышение эффективности преподавания в государственных бухгалтерских школах», и уже из того единственного абзаца, который мне удалось прочитать, я поняла, что там абсолютно ничего не говорится о новых материках, поднимающихся из морских глубин, – ни слова!

Потом нам все же пришлось вылезти из автобуса и идти в Грешем пешком: было решено, что лучше уж добираться домой при помощи Системы Скоростного Общественного Транспорта Большого Портленда (ССОТБП), поскольку автобусное экскурсионное бюро в связи с невероятным числом аварий вряд ли способно прислать дополнительный автобус, чтобы довезти нас до пункта назначения. Идти пешком было очень мокро и очень скучно, мы немного развлеклись, только проходя мимо Общины Холодной Горы. Территория общины была обнесена стеной – от посторонних, – и над входом светилась большая неоновая вывеска ОБЩИНА ХОЛОДНОЙ ГОРЫ; по обочине шоссе прохаживались люди в настоящих джинсах и пончо, продающие туристам плетенные из бечевки ремешки, подсвечники грубого литья и хлеб из соевой муки. Без двадцати пять я села в Грешеме на Сверхзвуковой Суперреактивный Паровик ССОТБП, доехала до Двести тридцатой улицы, потом пешком дошла до Двести семнадцатой, села на автобус, идущий до эстакады Гольдшмидта, и там пересела на маршрутку, но она тоже сломалась – тоже котел закипел! – а потому я не успела на пересадку в центре вовремя и попала туда только в десять минут девятого, а после восьми автобусы отходят оттуда раз в час, и последний ушел в восемь. Я съела гамбургер с фальшивой котлетой в закусочной Лонгхорна под названием «Бифштекс в два пальца толщиной», села на девятичасовой автобус и домой попала уже около десяти. Я вползла в свою квартирку и машинально скользнула пальцами по выключателю, но свет не зажегся. Электричества по-прежнему не было, его отключили еще недели три назад, причем во всем Вест-Портленде. В полной темноте я принялась искать свечи, и прошло не меньше минуты, прежде чем я заметила, что на моей постели кто-то лежит.

Я пришла в ужас и снова как дура попыталась включить свет.

Это был мужчина, который лежал в странной, какой-то изломанной позе, будто мертвый. Я уж подумала, что, пока меня не было, сюда забрался грабитель, лег на постель и умер. На всякий случай я отворила входную дверь, чтобы успеть быстренько выскочить из квартиры или, по крайней мере, заорать так, чтобы услышали соседи; потом мне удалось на несколько секунд взять себя в руки и перестать трястись от страха, и я сумела наконец зажечь спичку, а потом и свечу. И тогда я подошла к кровати чуть ближе.

Свет потревожил его. Он всхрапнул и отвернулся. Я видела, что мужчина мне незнаком, но вроде бы узнавала и брови, и большие глаза под закрытыми тяжелыми веками… и вдруг поняла: это мой муж.

Он проснулся, а я все стояла над ним со свечой в руке. Он засмеялся и пробормотал сонным голосом:

– Психея! Край твой был когда-то обетованною страной![46]

Взрыва восторгов не последовало ни с одной стороны. Он появился неожиданно, к тому же действительно для него естественнее было бы там быть, чем там не быть; да и слишком он устал для бурных эмоций. Мы лежали рядом в темноте, и он объяснял мне, что его выпустили досрочно, потому что он серьезно повредил спину в каменоломне и начальство Исправительного Лагеря забеспокоилось, что ему может стать еще хуже. Если бы он там умер, то за границей пресса тут же зашевелилась бы, потому что и так ходило достаточно гнусных слухов о болезнях и смертях в Исправительных Лагерях и больницах Федеральной Медицинской Ассоциации (ФМА); кроме того, зарубежные ученые достаточно наслышаны о Саймоне, поскольку кто-то опубликовал в Пекине его доказательство гипотезы Гольдбаха. Ну вот они и выпустили его досрочно, с теми самыми восемью долларами в кармане, которые имелись у него при аресте, то есть ему все вернули по справедливости. Домой от Кер-Д’Ален, штат Айдахо, он добирался то пешком, то на попутках; два дня провел в тюрьме в Уолла-Уолла[47] – арестовали за автостоп. Он совсем засыпал, рассказывая мне все это, а когда наконец рассказал, тут уж заснул по-настоящему. Ему бы надо было переодеться в чистое и вымыться, но мне не хотелось его будить. Кроме того, я тоже очень устала. Мы лежали рядышком, его голова у меня на плече. Не думаю, чтобы когда-нибудь еще я была так счастлива. Нет, пожалуй, это было не просто счастье. Это было нечто более широкое, непостижимое – как знания, как ночная тьма. Это был восторг.

* * *

Темно было долго, страшно долго. Мы будто полностью ослепли. И вокруг царил Холод, безграничный, непреклонный, тяжелый. Мы не могли пошевелиться, да и не двигались. И не говорили. Рты наши были закрыты, крепко-накрепко заперты холодом и давлением. И веки тоже были заперты крепко. А ноги словно перетянуты свивальником. Как и мысли. Сколько это продолжалось? Времени как бы не существовало – разве можно узнать, как долго длится смерть? И начинается ли смерть после жизни, или до своего рождения человек тоже мертв? Конечно, мы думали – если вообще способны были думать, – что мертвы; но если мы когда-либо и были живы, то успели об этом забыть.

Потом что-то изменилось. Должно быть, сперва чуточку изменилось давление, хотя мы об этом еще не знали. Подсказали наши веки, очень чувствительные к таким переменам. Они, наверное, устали быть все время закрытыми. И едва давление стало меньше, веки раскрылись. Но мы этого не заметили. Мы оцепенели от холода и не ощущали ничего. Да ничего и не было видно. Вокруг была тьма.

Но «потом» – поскольку первое событие как бы породило время, породило понятия «до» и «после», «близко» и «далеко», «сейчас» и «потом», – так вот «потом» возник свет. Один огонек. Один маленький, удивительный огонек, который медленно проплыл на расстоянии – каком? мы не могли сказать. Маленький, зеленовато-белый, мерцающий огонек. Светящаяся точка.

В этот миг, «потом», глаза наши, конечно же, были открыты, ведь мы увидели его. Мы увидели мгновение. Мгновение – как световую точку. Во тьме ли, в море ли огня одно мгновение – это такая малость. Крошечная, медленно проплывающая точка. Еще одно «потом», и точка исчезает.

Нам и в голову не приходило, что одно мгновение сменится другим. Не было оснований предполагать это. Одно – уже достаточное чудо: в этой бесконечной тьме, в мертвящей, тяжелой, непроницаемой черноте, безвременной, всепоглощающей, недвижной, единожды – случайно ли? – зародился крошечный, слабо мерцающий, движущийся огонек. Чтобы родилось время, нужен один лишь миг, думали мы.

Но мы ошибались. Противопоставление «один – много» – основа нашего мира и его суть. Собственно говоря, это противопоставление и есть сам мир.

Тот огонек вернулся.

Тот самый или другой? Как поймешь?

Но «на этот раз» мы уже начали размышлять: был ли этот огонек маленьким и близким или это большой огонь, видный издалека? И снова ответа не было; но в том, как огонек двигался, чувствовалась какая-то неуверенность, нерешительность, вроде бы совсем несвойственная предметам крупным и находящимся далеко. Например, звездам. Теперь мы начинали вспоминать звезды.

Звезды раньше всегда двигались уверенно.

Возможно, их благородная уверенность объяснялась просто эффектом больших расстояний. Возможно, некогда они неслись, сталкиваясь друг с другом, – огромные осколки разорвавшейся первородной бомбы, сброшенной в космическую тьму; но время и расстояние смягчили беспорядочность их движения. Если Вселенная, что весьма возможно, возникла благодаря акту разрушения, то те звезды, которые мы издавна привыкли видеть на небосклоне, ничего об этом не рассказывали. Они всегда лишь безмятежно сияли.

А вот планеты… Мы уже начали вспоминать о планетах. На планетах время явно отразилось: изменился их облик, изменились орбиты. Марс, например, в определенные моменты года как бы поворачивает назад, движется меж звездами вспять. Венера то сияет полным блеском, то утрачивает свою яркость и, проходя видимые нам фазы, то видна полностью, то исчезает. Меркурий вздрагивает, словно капля дождя, блеснувшая на небосклоне в лучах закатного Солнца. Вот и у огонька, который мы сейчас видели, было что-то от дождевой капли – дрожащей, неверной. Мы точно заметили, как огонек изменил свое первоначальное направление, двинулся вспять, потом стал меньше, слабее, мигнул – что-то его затмило? – и медленно исчез.

Медленно, но не так, как исчезают из поля зрения планеты.

Потом – уже третье «потом»! – явилось несомненное и абсолютное в полном смысле этого слова чудо, Чудо Света. Волшебный обман. Смотрите, теперь смотрите в оба, вы не поверите своим глазам, мама, мама, посмотри-ка, что я умею делать…

Семь огоньков в ряд молнией пронеслись слева направо. Потом, уже не так стремительно, проследовали справа налево за двумя менее яркими и более зелеными огнями. Два зеленых огня остановились, мигнули, вернулись назад и снова, колыхаясь, как язычки пламени, метнулись слева направо. Цепочка из семи огоньков, увеличив скорость, помчалась следом и догнала их. Два зеленых огня отчаянно вспыхнули, замигали, затрепетали и исчезли.

Семь огоньков некоторое время повисели спокойно, потом слились в единую светящуюся полоску, которая поплыла куда-то совсем в другом направлении, и мало-помалу растворились в бездонной тьме.

Но вот уже в темноте возникают иные огни, множество огней: живые светильники, светящиеся точки, ряды и скопленья огней – одни совсем рядом, другие далеко. Как звезды, да, как звезды, но вовсе не звезды. И наблюдаем мы теперь не великое Бытие, а всего лишь чьи-то маленькие жизни.

* * *

Утром Саймон кое-что рассказал мне о Лагере, но сперва заставил меня облазать всю квартиру в поисках подслушивающих устройств. Я уж решила, что ему давали модификаторы поведения и в результате у него развилась паранойя. Раньше нам никогда «жучков» не ставили, да и вообще я полтора года жила одна – вряд ли им было интересно слушать, как я разговариваю сама с собой. Но он сказал:

– Возможно, они поджидали, пока я сюда вернусь.

– Но они же тебя сами отпустили!

Он стал надо мной смеяться, лежал и смеялся, и мне пришлось сунуть нос буквально в каждую щелку, которая казалась нам подозрительной. «Жучков» я не нашла, хотя бумаги в ящиках письменного стола явно лежали как-то не так, словно кто-то в них рылся, пока я отдыхала в Диком Краю. Ну и пусть себе – все равно основные записи Саймона хранятся у Макса. Я вскипятила на примусе чайник и приготовила чай, а потом остатками горячей воды немножко помыла Саймона и побрила его – у него отросла густая бородища, и он мечтал от нее избавиться, потому что где-то в Лагере подцепил вшей. И пока мы всем этим занимались, он и рассказывал мне о Лагере. Вообще-то, не так уж много он мне и рассказал, но много и не требовалось.

Он похудел килограммов на восемь. А поскольку до ареста он весил всего пятьдесят шесть, то осталось, пожалуй, маловато для того, чтобы начинать новую жизнь. Его коленки и суставы на запястьях выпирали из-под кожи, как узловатые корни. Благодаря замечательной лагерной обуви ноги у него выглядели как изжеванные: ступни распухли, а пальцы были все в кровавых мозолях; последние три дня он вообще не решался снимать ботинки – боялся, что потом не наденет. Когда ему приходилось поворачиваться или садиться, чтобы я могла его обмыть, он от боли зажмуривался.

– Неужели я действительно здесь? – спрашивал он. – Неужели я здесь?

– Да, – говорила я. – Ты здесь. Но одного я понять не могу: как ты сумел сюда добраться.

– О, это было совсем не так страшно, пока я двигался. И вообще, главное – знать, куда идешь; знать, что тебе есть куда пойти. Понимаешь, у некоторых там, в Лагере, такого места не было. Даже когда их отпускали, им некуда было деться. А для меня главное было продолжать двигаться. Погляди, моя спина теперь, по-моему, почти в порядке.

Когда Саймону понадобилось встать и пойти в туалет, он двигался словно девяностолетний. Не мог выпрямиться и весь был какой-то искореженный, скрюченный. Еле ноги волочил. Я помогла ему надеть чистое белье. Когда он снова ложился в постель, с губ его сорвался хриплый стон – словно оберточную бумагу разорвали. Я бродила по комнате, убирая разбросанные вещи, а он попросил меня подойти и сесть рядом и сказал, что утонет в моих слезах, если я не перестану плакать. «Ты всю Северную Америку затопишь», – сказал он. Я не помню, что он еще говорил, но в конце концов заставил-таки меня рассмеяться. Очень трудно вспомнить, что именно говорит Саймон, но совершенно невозможно удержаться от смеха, когда он это говорит. Я так считаю вовсе не потому, что люблю его и восхищаюсь им. Просто он любого заставит смеяться. Я, правда, не уверена, что он к этому так уж стремится. У этих математиков вообще все не как у людей. Но Саймону приятно, когда ему кого-то удается рассмешить.

Было странно – тогда и сейчас – думать вот так о «нем», ведь это был тот самый человек, которого я знала уже десять лет, тот же самый, и вот теперь «он» лежал там, изменившись до неузнаваемости, словно превратившись в кого-то иного, в «него». По-моему, этого вполне достаточно, чтобы понять, почему в большинстве языков есть понятие «душа». У смерти несколько стадий, и время не щадит нас, заставляя пройти их все. И все же что-то в человеке остается неизменным – вот для этого и требуется слово «душа».

Я наконец сказала то, что была не в состоянии выговорить целых полтора года:

– Я боялась, что они устроят тебе промывку мозгов.

– Модификация поведения – вещь дорогая, – ответил он. – Даже одни только лекарства. Это они в основном для важных персон приберегают. Но боюсь, они в конце концов почуяли, что и я могу оказаться важной персоной. В последние два месяца меня без конца допрашивали. О моих «контактах за границей». – Он фыркнул. – Думаю, их интересовали опубликованные там мои работы. Вот я и намерен вести себя осторожно, чтобы быть уверенным, что в следующий раз попаду снова в лагерь, а не в Федеральную Больницу.

– Саймон, они были… это жестокие люди или просто блюстители закона?

Ответил он не сразу. Не хотел отвечать. Он знал, понял, о чем я спросила. Знал, на какой тонкой нити висит подобно дамоклову мечу над нашими головами Надежда.

– Некоторые – да… – запинаясь, выговорил он наконец.

Некоторые из них действительно были людьми жестокими. Некоторые из них наслаждались своей работой. Нельзя во всем винить общество.

– Заключенные тоже, не только охрана, – сказал он.

Нельзя во всем винить врага.

– Некоторые, Белль, – сказал он с нажимом и взял меня за руку, – только некоторые; там были такие люди… просто золотые люди…

Нить крепка; одним ударом ее не перервешь.

– Что ты в последнее время играла? – спросил он.

– Фореста[48], Шуберта.

– У вас по-прежнему квартет?

– Теперь трио. Дженет уехала с новым любовником в Окленд.

– Ах, бедняга Макс.

– Может, оно и к лучшему. Пианистка она так себе.

Невольно мне тоже удалось рассмешить Саймона. Мы болтали и болтали, пока я не начала опаздывать на работу. Моя смена, с тех пор как в прошлом году был принят Закон о Всеобщей и Полной Занятости, продолжалась с десяти до двух. Я контролер на фабрике, производящей бумажные пакеты из вторсырья. Пока что мне не удалось обнаружить ни одного негодного пакета: электронный контролер отлавливает их раньше меня. Такая работа нагоняет жуткое уныние. Но всего-то – четыре часа в день; куда больше времени требуется, чтобы тебя квалифицировали как безработную – стоять в куче очередей, проходить физическое и психическое обследование, заполнять разнообразные анкеты, каждую неделю беседовать с целой кучей советников и инспекторов из Охраны Общественного Благосостояния, а потом каждый день выстаивать за талонами на питание и пособием по безработице. Саймон решил, что мне все же следует, как обычно, пойти на работу. Я и попыталась это сделать, но не смогла. Он был такой горячий, когда я поцеловала его на прощание. Поэтому вместо работы я отправилась добывать подпольного врача. Одна девушка с нашей фабрики дала мне этот адрес на случай, если понадобится сделать аборт и не захочется после него целых два года глотать секс-депрессанты, которыми федеральные медики кормят тебя после того, как дадут разрешение на операцию. Эта докторша работала помощницей продавца в ювелирном магазине на Олдер-стрит, и моя знакомая с фабрики сказала, что это очень удобно: если не хватает денег, всегда можно оставить в залог у ювелира какую-нибудь драгоценность. Денег ведь вечно не хватает, а уж от кредитных карточек, разумеется, на черном рынке проку мало.

Докторша выразила желание немедленно посетить больного, и мы с ней вместе поехали на автобусе. Она очень скоро догадалась, что мы с Саймоном женаты, и было очень смешно видеть, как она рассматривает нас и по-кошачьи улыбается. Некоторым нравится любое нарушение закона – просто так, из любви к искусству. Чаще мужчинам, чем женщинам. Именно мужчины создают законы и внедряют их, они же их и нарушают, и думают, что все это вместе игра просто замечательная. Большинство женщин, пожалуй, предпочли бы не обращать на законы внимания. Похоже, что этой врачихе, как и мужчинам, действительно нравилось нарушать законы. Возможно, любовь к приключениям и жажда острых ощущений и заставили ее некогда заниматься делом незаконным. Но существовала, безусловно, и более веская причина: эта женщина еще и очень хотела быть врачом. А Федеральная Медицинская Ассоциация не допускает женщин в медицинские учебные заведения. По всей вероятности, свои знания и практику она получила подпольно, в качестве частной ученицы. Примерно тем же способом Саймон изучал математику – ведь в университетах теперь готовят только менеджеров, специалистов по рекламе и средствам массовой информации. Однако эта женщина на врача выучилась, и, похоже, дело свое она знала неплохо. Она сделала, и весьма искусно, что-то вроде передвижного кресла для Саймона и сообщила ему, что если в течение следующих двух месяцев он вздумает передвигаться самостоятельно, то на всю жизнь останется калекой, а если будет вести себя как следует, то будет всего лишь немного прихрамывать. Такие перспективы радости обычно не вызывают, но мы оба очень обрадовались и стали ее благодарить. Перед уходом она дала мне бутылочку с двумя сотнями простых белых таблеток. Этикетки не было.

– Аспирин, – сказала она. – У него еще месяца два будут сильные боли.

Я смотрела на бутылочку во все глаза. Никогда раньше я не видела аспирина, только Сверхнейтрализующий Болеутолитель, или Тройной Анальгетик, или еще Супер-Апансприн; во все эти лекарства входил некий «чудесный ингредиент», который настойчиво рекламировали врачи; они всегда прописывали именно эти средства, продающиеся в одобренных государством частных аптеках по низким ценам, установленным Администрацией по Контролю за Качеством Продовольствия и Лекарственных Средств для поощрения конкуренции в исследовательском секторе.

– Аспирин, – повторила докторша. – Тот самый «чудесный ингредиент», который славят все доктора.

Она снова улыбнулась как кошка. Думаю, мы нравились ей именно тем, что жили во грехе. Эта бутылочка аспирина с черного рынка стоила, наверное, гораздо дороже, чем старинный браслет индейцев навахо, который я всучила ей в качестве оплаты.

Я снова вышла из дому, чтобы зарегистрировать Саймона как временно проживающего на моей жилплощади и подать от его имени заявку на пищевые талоны – пособие для Временно Нетрудоспособных. Выписывают их только на две недели и приходить отмечаться нужно ежедневно; но чтобы зарегистрировать Саймона как Временно Нетрудоспособного, мне пришлось бы доставать подписи двух врачей из ФМА, а я решила, что лучше пока с ними не связываться. На транспорт, на стояние в очередях, на добычу формуляров, которые Саймон должен был заполнить собственноручно, а также на то, чтобы ответить на бесконечные вопросы различных «чинов» по поводу неявки самого Саймона, ушло три часа. Кое-что они, похоже, учуяли. Конечно, трудновато доказать, что два человека именно женаты, а не просто невинно сожительствуют, если они то и дело переезжают с места на место, а друзья помогают им, регистрируя то одного, то другого как временно проживающих. С другой стороны, безусловно, имеется полное досье на каждого из нас, и совершенно очевидно, что мы с Саймоном пребываем в неизбежной близости друг от друга подозрительно долго. Государство и впрямь само себя ставит в трудное положение. Было бы, наверное, куда проще восстановить законность брака, а адюльтер признать тем, что всегда влечет за собой неприятности. Тогда им стоило бы всего лишь однажды поймать вас за прелюбодеянием – и достаточно. Впрочем, я готова поклясться, что и тогда люди нарушали закон так же часто, как они это делают теперь, когда адюльтер – вещь вполне законная.

* * *

Светящиеся существа наконец приблизились настолько, что мы могли видеть не только исходящий от них свет, но и их тела. Красивыми эти существа назвать было трудно. Темного цвета, чаще всего темно-красного, они состояли практически из одного лишь рта. И проглатывали друг друга целиком. Один огонек поглощал другой, а потом оба они исчезали в огромной пасти тьмы. Светящиеся существа двигались медленно – ничто здесь, каким бы маленьким и голодным оно ни было, не могло двигаться быстрее при таком страшном давлении и леденящем холоде. Глаза существ, круглые, будто от страха, никогда не закрывались. Тела их были непропорционально маленькими и хрупкими по сравнению с зияющими отверстыми пастями. На губах и головах они носили какие-то странные и довольно безобразные украшения: бахромой свисающие челки; зазубренные мясистые сережки, похожие на птичьи; перьевидные листья каких-то растений; безвкусные побрякушки, браслеты и прочую завлекательную дребедень. Бедные маленькие агнцы с глубоководных пастбищ! Бедные разряженные в лохмотья карлики с кривыми челюстями, стиснутые до хруста костей тяжестью тьмы, до костей промерзшие в холодном мраке, крошечные чудовища с глазами, светящимися голодным блеском, – ведь это они вернули нас к жизни!

Временами в слабом неровном свечении то одного, то другого крошечного существа нам удавалось мельком разглядеть иные, крупные и неподвижные формы; мы предполагали, разумеется делая скидку на расстояние, что это не то стена, не то… нет, нечто не столь крепкое и надежное, как стена, но все же поверхность чего-то, какой-то угол… А может, нам все это только казалось?

Или вдруг где-то в стороне или далеко внизу слабо вспыхивал и затухал, мерцая, какой-то свет. Нечего было и пытаться определить, что это такое. Возможно, всего лишь крупицы осадочной породы, тина или блестки слюды, потревоженные борьбой вечно голодных светящихся существ; эти частички, сверкающие как алмазная пыль, то взлетали вверх, то медленно опускались в придонные глубины. Так или иначе, но двинуться с места, чтобы посмотреть, что же это такое, мы не могли. Мы еще не были столь же свободны, как светящиеся существа в их холодной стихии, в их примитивной жизни-борьбе. Мы были насильственно обездвижены, сдавлены со всех сторон – все еще тени среди полуугаданных теней-стен. Да и были ли мы там?

Светящиеся существа вроде бы вовсе нас не замечали. Они проплывали перед нами, между нами, может быть, даже сквозь нас – утверждать невозможно. Они не боялись, но и любопытства не проявляли.

Однажды нечто, чуть больше человеческой ладони, извиваясь, приблизилось к нам, и на какой-то миг в свете извивающегося существа, покрытого целым лесом перьев, усыпанных маленькими голубоватыми капельками огня, мы совершенно отчетливо увидели чистых очертаний угол здания в том месте, где стена его поднимается от мостовой. Мы увидели мостовую и всю стену целиком, встающую над мостовой, – пронзительной четкости линии, как бы противопоставленные всему окружающему, такому изменчивому, беспорядочному, лишенному границ и смысла. Мы увидели, как когти светящегося существа медленно распрямились, словно крошечные скрюченные пальчики, и тронули стену. Его оперение дрожащим световым шлейфом проплыло мимо и исчезло за углом здания.

Итак, мы узнали, что там есть стена; может быть, внешняя стена здания, его фасад, или боковая стена одной из городских башен.

Мы вспомнили эти башни. Мы вспомнили этот город. Мы давно уже забыли об этом. Давно уже забыли, кто мы такие. Но город теперь мы вспомнили.

* * *

Когда я наконец попала домой, агенты ФБР там уже, разумеется, побывали. Компьютер того полицейского участка, где я зарегистрировала Саймона, должно быть, сразу же передал информацию о нем компьютеру ФБР. Примерно в течение часа они расспрашивали Саймона в основном про то, чем он занимался те двенадцать дней, что добирался из Лагеря в Портленд. Они, наверное, думали, что он успел слетать в Пекин или еще куда-нибудь подальше. Поскольку у Саймона имелась справка из полиции в Уолла-Уолла по поводу ареста за автостоп, это помогло как-то доказать, что он говорит правду. Саймон сказал, что один из агентов заходил в ванную. Ну и, разумеется, я обнаружила «жучок» на верхней планке дверной рамы. Я его не тронула; мы решили, что лучше знать, где он стоит, и оставить его там, чем содрать и потом вечно гадать, не поставили ли нам другой, только неизвестно где. Саймон сказал, что, если нам так уж захочется сказать что-нибудь непатриотичное в ванной, всегда можно одновременно спустить в унитазе воду.

У меня был приемник на батарейках – в доме вечно что-нибудь не работает из-за отключенного электричества, а ведь случается, что по радио объявляют, что воду, например, можно употреблять только кипяченую или еще что-нибудь в этом роде, – так что действительно просто необходимо иметь радиоприемник, а то и об эпидемии тифа вовремя не узнаешь, так и помрешь. И вот Саймон включил приемник, а я тем временем готовила на примусе ужин. В шестичасовом выпуске последних известий диктор Всеамериканской Вещательной Компании (Эй-эй-би-си) сообщил, что в Уругвае вот-вот будет достигнут мир, раз первый помощник господина президента был замечен улыбающимся какой-то прохожей блондинке на 613-й день тайных переговоров, когда он покидал виллу в пригородах Катманду, где эти переговоры ведутся; война в Либерии успешно развивалась: согласно сообщениям противника, сбиты семнадцать американских самолетов, но Пентагон заявил, что мы сбили двадцать два их самолета, а столица Либерии – забыла, как она называется, но это не важно, так как в последние семь лет она необитаема, – вот-вот вновь будет захвачена силами борцов за свободу. Полицейский рейд в Аризоне также прошел успешно. Необерчистские[49] инсургенты в Финиксе не смогут продержаться слишком долго, уступая массированным ударам американской армии и ВВС, так как удалось пресечь подпольные поставки тактического ядерного оружия от «Синоптиков»[50] Лос-Анджелеса. Затем последовало объявление насчет федеральных кредитных карточек и спецреклама Верховного Суда: «Не заботьтесь о соблюдении закона сами, доверьте свои дела Девяти Мудрецам!» Потом рассказывали о том, почему тарифы вновь выросли; затем был репортаж с фондовой биржи, которая только что закрылась, поскольку индекс перевалил за две тысячи пунктов; затем последовала рекламная передача по заказу правительства США о преимуществах консервированной воды – дурацкая песенка с весьма прилипчивой мелодией:

Пиво пьешь – не огорчайся,

Ведь здоровья не вернешь.

Так что лучше постарайся

Пить бросающую в дрожь

Замечательную воду

Из жестянки с маркой ГОС

И поднимешь выше хвост!

И бодрый призыв: «Пейте самую свежую, самую холодную на свете консервированную воду, выпускаемую государственными предприятиями США!» Песенку исполняли три сопрано, которые довольно удачно слились на последних тактах. Потом, когда батарейка в приемнике уже начала садиться и голос диктора стал замирать где-то вдали, подобно слабому шепоту, объявили о том, что со дна океана поднимается новый континент.

– Что там такое?

– Я не расслышал, – сказал Саймон; он лежал с закрытыми глазами, бледный и весь в испарине.

Перед ужином я дала ему две таблетки аспирина. Он поел совсем мало и уснул, пока я мыла в ванной тарелки. Вообще-то, я намеревалась после ужина немного поиграть, но альт в однокомнатной квартире и мертвого разбудит. Поэтому я взамен решила почитать. Это был какой-то бестселлер, который перед отъездом дала мне Дженет. Она считала эту книгу очень хорошей, но о вкусах не спорят, ей и Ференц Лист тоже нравится. Я мало читаю с тех пор, как позакрывали библиотеки, – слишком трудно стало доставать книги, а купить можно только бестселлеры. Я даже не помню, как эта книжка называлась, там во всю обложку была надпись: «Тираж – 90 миллионов!» Речь шла о сексуальных похождениях жителей маленького городка в прошлом, двадцатом веке, в милые сердцу семидесятые, когда еще не существовало никаких проблем и жизнь была такой простой, что воспоминания о ней вызывали приступ ностальгии. Автор постарался на славу и выжал все самое отвратительное и завлекательное из того элементарного факта, что все главные герои его произведения состояли в браке. Я заглянула в конец и узнала, что женатые и замужние герои романа просто-напросто перестреляли друг друга после того, как их детишки один за другим превратились в шизоидных подонков и проституток. Исключение составила одна славная парочка, которая оформила развод, а потом нырнула в постель вместе с другой не менее славной парочкой ясноглазых государственных служащих-любовников, что сулило страниц восемь здорового группового секса и предвещало зарю светлого будущего. Захлопнув книжку, я тоже легла спать. Саймон был горячий, но спал спокойно. Его дыхание напоминало шум несильных морских волн, набегающих на далекий-далекий берег, и под этот аккомпанемент я погрузилась в темную пучину океана.

Когда я была ребенком, то, засыпая, часто погружалась в эту темную пучину. В своем теперешнем взбудораженном состоянии я как-то об этом совсем позабыла. А тогда мне было достаточно вытянуться в постели и подумать: «…море… темные глубины морские…», как я там и оказывалась – в темной пучине океана, на большой глубине, убаюканная погружением. Когда я выросла, однако, это случалось со мной все реже и реже и воспринималось как большой подарок. Познать бездну мрака и не бояться ее, доверить себя пучине и тому, что может подняться из ее глубин, – разве бывает подарок лучше?

* * *

Мы наблюдали, как появляются и кружат вокруг нас крошечные огоньки, и постепенно обретали чувство пространства и направления – по крайней мере, «близко» и «далеко», «выше» и «ниже». Благодаря этому мы теперь смогли ощутить различные течения. Пространство вокруг нас больше не было совершенно неподвижным, словно скованным собственным невероятным весом. Видно было очень плохо, но все же мы поняли, что холодная тьма движется, медленно и мягко сдавливая нас, а затем, отпуская, словно давая передышку, колышется широкими волнами. Сплошная тьма медленно обтекала наши неподвижные невидимые тела, уплывала куда-то мимо нас, а может, и сквозь нас – кто ее знает.

Откуда они брались, эти неясные, медлительные, широкие волны? Какой силы давление или притяжение взволновало столь мощные толщи воды, привело их в движение? Понять этого мы не могли; могли лишь ощущать прикосновение вод, но, напрягая все свои чувства, чтобы понять, где начало и конец этого движения, мы обнаружили нечто новое, нечто, сокрытое во тьме великих вод: звуки. Мы прислушались. И услышали.

Итак, наше ощущение пространства стало более четким, локализовалось, поскольку звук всегда имеет конкретную исходную точку в отличие от обозримого пространства. Границы звука определяет тишина, и звук не выходит за ее пределы до тех пор, пока его источник не приблизится к тебе во времени и в пространстве. Встань на то же самое место, где некогда стоял певец, но не услышишь, как он пел: годы унесли в своих потоках, утопили в своих глубинах звук его голоса. Звук столь же хрупок и недолговечен, как человеческая жизнь, – вспыхнет и угаснет. А разве нам слышно, о чем говорит увиденная на небе звезда? Даже если бы космическое пространство представляло собой некую атмосферу, «эфир», способный передавать звуковые волны, мы не смогли бы услышать звезды: слишком они от нас далеки. Самое большее, если хорошенько прислушаться, может, и услышишь наше Солнце – штормовой гул, могучий рев пожара, снедающего его, долетит до тебя как легкий, едва слышный человеческому уху шепот.

Волна морская лизнула твою ногу – где-то по ту сторону земного шара произошло извержение вулкана, породившее эту волну. Но ты стоишь здесь, на этом берегу, и не слышишь ничего.

На горизонте мечутся красные языки пламени: это отражение в небе горящего на далеком материке города. Но ты здесь и ничего не слышишь.

Лишь на склонах того вулкана, в пригородах того города начинаешь ты слышать глухой гул извержения и пронзительные крики застигнутых пожаром людей.

И вот когда мы поняли, что слышим, стало ясно и то, что источник слышимых нами звуков находится где-то рядом. И все же мы могли жестоко ошибаться. Потому что были в очень странном, таинственном месте, глубоко под водой. Звук здесь слышен дальше и распространяется быстрее, а вокруг абсолютная тишина, любой шумок слышен за сотню километров.

А это был не шорох и не шумок. Мелькающие вокруг огоньки были маленькие, а вот звуки – большие: негромкие, но какие-то беспредельно широкие. Часто эти шумы уходили за пределы человеческого восприятия и ощущались нами скорее как широкие колебания иной природы. Первый услышанный нами звук поднимался, как нам показалось, сквозь водную толщу откуда-то снизу: невероятно мощные стоны; вздохи, ощущаемые всем телом; грохот; далекий, затрудненный шепот.

Позже некоторые звуки пришли к нам сверху, а некоторые – из иных слоев этой бесконечной тьмы, и это было еще удивительнее, потому что теперь звучала музыка. Требовательные, влекущие, могучие звуки музыки доносились к нам из далеких далей, из тьмы, но не нас призывали они: «Где вы? Я здесь».

Это – не нам.

Это голоса великих душ, великих одиноких жизней, проведенных в скитаниях. И они звали. Но редко слышали ответ. «Где вы? Куда вы ушли?»

Не отвечали истлевшие мачты, побелевшие остовы мертвых кораблей на берегах Антарктики, на покрытых льдом островах.

Не могли ответить и мы. Но мы слышали, и слезы закипали в наших глазах, соленые слезы, не столь соленые, правда, как воды океанов, опоясывающих землю, бездонных, бескрайних – воды дорог морских, заброшенных ныне, по которым некогда прошли те великие жизни… Нет, слезы наши были не столь горьки и солоны – но они были теплее.

«Я здесь. Куда вы ушли?»

Ответа нет.

Лишь глухие, едва слышные раскаты грома откуда-то снизу.

Но мы знали теперь, хоть ответить и не могли, знали – потому что слышали, потому что чувствовали, потому что плакали, – что мы есть; и мы припомнили иные голоса.

* * *

Назавтра вечером явился Макс. Я прошла в ванную, уселась на крышку унитаза, предварительно закрыв поплотнее дверь, и принялась играть на альте. Типы из ФБР по ту сторону своего «жучка» сначала по крайней мере добрых полчаса слушали гаммы и аккорды, а потом – вполне приличное исполнение сонаты Хиндемита[51] для альта-соло. Ванная у нас очень маленькая, а стены кафельные, и никаких ковриков нет, так что шум получался в полном смысле слова потрясающий. Нельзя сказать, чтобы звучало хорошо – слишком сильное эхо, – зато какой был резонанс! И я играла все громче и громче. Сосед сверху даже постучал в потолок. Но если уж он каждое воскресенье с утра пораньше заставляет меня выслушивать от начала и до конца репортаж об очередных Всеамериканских олимпийских играх, включая свой телевизор на полную мощность, то пусть как-нибудь переживет небольшую порцию музыки Хиндемита, время от времени доносящейся из его туалета.

Утомившись, я укутала «жучок» целой пачкой ваты и вышла из ванной комнаты наполовину оглохшая. Саймон и Макс пребывали в страшном возбуждении, прямо-таки дымились и ничего вокруг не замечали. Саймон непрерывно царапал на бумажке какие-то формулы, а Макс энергично двигал взад-вперед руками, согнутыми в локте, как боксер на ринге, – это у него привычка такая – и гнусаво подвывал: «Эмиссия электронов… эмиссия электронов…», да еще и глаза закрыл – видно, в мыслях он уже унесся на много световых лет вперед, и язык за ним не поспевал, поэтому ему оставалось лишь время от времени прибарматывать про «эмиссию электронов» и двигать локтями.

Очень странное это зрелище, когда ученые работают головой. Как и когда музыканты играют. Я никогда не могла понять, как зрители в зале могут спокойно сидеть и смотреть на скрипача, который то закатывает глаза, то прикусывает высунутый язык; или на трубача, у которого все время скапливается слюна; или на пианиста, похожего на черную кошку, привязанную к электрическому стулу. Как будто то, что зрители видят, имеет какое-то отношение к музыке.

Я несколько притушила благородный пламень их творчества при помощи кварты пива, купленного на черном рынке, – в государственных магазинах пиво лучше, но у меня вечно не хватало талонов на питание, чтобы позволить себе покупать на них еще и пиво, а я не такая любительница выпивки, чтобы обходиться без еды. Благодаря пиву Саймон и Макс поостыли. И хотя Макс с удовольствием бы остался и проговорил бы всю ночь, я его выпроводила – вид у Саймона был усталый.

Я вставила в радиоприемник новую батарейку, включила его и оставила в ванной – пусть себе играет, – а сама задула свечу и прилегла рядом с Саймоном, чтобы немножко с ним поболтать; он был перевозбужден и все равно не смог бы уснуть. Он сказал, что Максу удалось решить задачи, которые мучили их до того, как Саймона отправили в Лагерь. Макс сумел привязать уравнения Саймона к «голым фактам» (так выразился Саймон), то есть они нашли способ «прямого превращения энергии». Десять или двенадцать человек работали над этой проблемой в разное время с тех пор, как Саймон опубликовал теоретическую часть своего исследования, – ему тогда было двадцать два. Физик Анна Джонс давно уже отметила, что наиболее простым практическим применением этой теории было бы создание «солнечной ловушки» – приспособления для сбора и хранения солнечной энергии вроде «Американского Солнцегрева», который некоторые богачи устанавливают на крышах своих домов, только гораздо дешевле и лучше. Осуществить эту идею было бы довольно просто, только они все время натыкались на одно препятствие. И вот теперь Максу удалось это препятствие обойти.

Я сказала, что Саймон опубликовал свою теорию, но это не совсем точно. Конечно, он никогда не мог опубликовать ни одной из своих работ официально, то есть в виде настоящей книги или брошюры: ведь он не является государственным служащим и не имеет разрешения от правительства на публикацию. Однако теория его получила широкое распространение благодаря так называемому самиздату, весьма популярному среди ученых и поэтов, которые попросту переписывают свои произведения от руки или размножают их на гектографе. Насчет этого есть один старый анекдот: дескать, ФБР арестует всякого, у кого пальцы красные, потому что либо они занимались размножением недозволенных материалов на гектографе, либо у них кожная сыпь, импетиго.

Но так или иначе, а в тот вечер Саймон чувствовал себя на верху блаженства. Чистая математика доставляет ему подлинную, ни с чем не сравнимую радость; но, с другой стороны, он вместе с Кларой, Максом и другими десять лет пытался претворить в жизнь свою теорию, а вкус собственной победы, хотя бы раз в жизни воплощенной в чем-то конкретном, вещь все же хорошая.

Я попросила его объяснить, что их «солнечная ловушка» значит для народных масс и, в частности, для меня как представителя этих масс. Он рассказал, что теперь можно ловить и использовать солнечную энергию при помощи одного устройства, которое сделать легче, чем самый примитивный конденсатор. Эффективность и емкость этой «ловушки» позволяют, например, за десять минут при солнечной погоде собрать столько энергии, что ее хватит для полного обслуживания такого многоквартирного дома, как наш, в течение суток, – на обогрев, освещение, лифты и тому подобное; и никакого тебе загрязнения окружающей среды – ни общего, ни термального, ни радиоактивного.

– А это не опасно, вот так эксплуатировать Солнце? – спросила я.

Он воспринял этот вопрос серьезно – в общем-то, глупый вопрос, хотя, с другой стороны, еще недавно люди считали, что эксплуатировать Землю тоже совсем не опасно, – и сказал: нет, не опасно, потому что мы не будем выкачивать энергию из Солнца специально, как мы поступали с Землей, когда добывали из ее недр уголь, рубили лес, расщепляли атомы, а просто используем ту энергию, которая и так идет от Солнца к нам, – как растения; деревья, трава, розовые кусты, они ведь всегда так и делали.

– Можешь назвать это Цветочной Энергией, – сказал он.

Он парил высоко, высоко в небесах, летел по воздуху, только что прыгнув с трамплина на залитой солнцем горе.

– Мы находимся во власти государства потому, – сказал он, – что наше корпоративное государство обладает монополией на источники энергии, а кругом осталось не так уж много этих источников. Но теперь любой сможет построить генератор у себя на крыше, и энергии от него будет достаточно, чтобы осветить целый город.

Я посмотрела на темный город за нашим окном.

– Мы могли бы полностью децентрализовать промышленность и сельское хозяйство. Техника могла бы служить жизни, а не капиталу. Каждый мог бы прожить свою жизнь по-настоящему. Энергия – это власть!.. А государство всего лишь машина. Теперь мы могли бы ее обесточить… Власть развращает; абсолютная власть развращает абсолютно. Но это справедливо только до тех пор, пока энергия в цене. Пока отдельные группы могут сохранять власть над энергией; пока они могут пользоваться своей властью над другими; пока они осуществляют духовное правление при помощи физической силы; пока прав тот, кто сильнее. Но если энергия станет бесплатной? Если все станут одинаково могущественными? Тогда каждый должен будет искать иной, лучший, чем сила, способ для доказательства своей правоты…

– Вот как раз об этом и думал господин Нобель, когда изобрел динамит, – сказала я. – О мире на земле.

Он слетел по залитому солнцем склону горы на несколько сотен метров вниз и остановился возле меня в облаке снежной пыли, улыбаясь.

– Почему это ты везде видишь знак смерти? – насмешливо сказал он. – Череп на пиру, надпись перстами на стене чертога царского[52]. Лежи спокойно! Смотри, разве ты не видишь, как Солнце освещает здание Пентагона, а крыш нет, Солнце наконец заглянуло в коридоры власти… И они съеживаются, исчезают, и Овальный кабинет тоже… Отключена «горячая линия» – за неуплату по счетам. Первым делом мы построим ограду вокруг той, что окружает Белый дом, и пропустим по ней электрический ток. Теперешняя ограда не дает посторонним лицам попадать внутрь Белого дома. А новая, внешняя, не позволит тем, которые «непосторонние», оттуда выйти…

Конечно, в его словах горечи хватало. Немногие после тюрьмы способны шутить весело.

Но как же это было жестоко: поманили тебя чудным видением и признались, что нет ни малейшей надежды эту мечту осуществить. Он, разумеется, все понял. Он всегда это знал. Даже когда в мечтах летел по залитому солнцем горному склону, знал, что под ногами у него пустота.

* * *

Крошечные живые огоньки один за другим погасли, утонули в темноте. Далекие одинокие голоса больше не звучали. Холодные медлительные водные струи безучастно текли мимо, лишь изредка меняя направление из-за каких-то колебаний в бездне.

Снова сгустился мрак, умолкли все звуки. Одна лишь тьма кругом – немая, холодная.

Потом взошло Солнце.

Это не было похоже на восходы, которые мы вспоминали, те давние, когда с первым светом начинались разнообразные, тончайшие изменения в утреннем воздухе, в аромате цветов, когда стояла та особая тишина, которая вместо того, чтобы продлить сон, напротив, пробуждает и заставляет цепенеть от восторга и чего-то ждать, и вот из сумрака выступают очертания предметов, сначала серые, нечеткие, совершенно на себя непохожие, словно все это только еще создается – далекие горы на фоне восточного края неба, твои собственные руки, седая от росы трава, полная неясных теней, штора на окне с таинственной темной складкой у самого пола – и за мгновенье до того, как ты уже вполне уверен, что снова по-настоящему видишь все вокруг, видишь, что вернулся свет, что начинается день, раздается первая короткая и нежная, пока не завершенная трель просыпающейся птицы. А потом! Голоса птиц сливаются в единый мощный хор: «Это мое гнездо, это мое дерево, это мое яйцо, это мой день, это моя жизнь, вот и я, вот и я, да здравствую я! Я здесь!» Нет, восход, что мы видели сейчас, был вовсе не похож на те, что вспоминались нам. Он был абсолютно безмолвен, и он был голубым.

Во время тех восходов, давних, что вспоминались нам, появление самого света как-то не ощущалось – ты замечал лишь отдельные предметы, которых этот свет коснулся и сделал видимыми, те, что рядом с тобой. Они становились видимыми вновь, словно способность быть видимыми принадлежала им самим, а вовсе не была даром восходящего солнца.

Но восход, который мы наблюдали теперь, был воплощением одного лишь света, свет был его сутью. Собственно, даже и не свет, а скорее цвет: голубой.

Местонахождение источника этого света нельзя было определить по компасу. Он не казался светлее на востоке – не было там ни востока, ни запада. Был только верх и низ, пространство над тобой и под тобой. Внизу была тьма. Голубой свет исходил сверху. Яркость его постепенно уменьшалась. В самом низу, там, где стихали раскаты сотрясающей бездну бури, свет угасал совсем, постепенно превращаясь из синего в фиолетовый, а потом – в непроницаемую тьму.

Мы поднимались наверх, а навстречу нам, подобно струям водопада, падали лучи света.

Восход этот скорее напоминал какой-то волшебный, неземной снегопад. Свет, казалось, распадался на отдельные частицы, бесконечно малые пылинки, опускающиеся очень медленно, невесомые, гораздо легче сухих снежинок темной морозной ночью и гораздо меньше. И пылинки эти были голубые. Того мягкого, ласкающего взор голубого цвета, который чуть отливает сиреневым. Такого цвета бывают тени на айсбергах или полоска неба, проглянувшая между свинцовыми снеговыми тучами зимним днем. Голубизна эта была неяркого, но очень живого оттенка – цвет далека, цвет холода, самый несхожий в спектре с цветом Солнца.

* * *

В субботу вечером они устроили у нас в квартире целую научную конференцию. Разумеется, пришли Клара и Макс, а еще инженер Фил Драм и трое других, что работали над «солнечной ловушкой». Фил Драм был очень собой доволен, потому что как раз успел собрать одну из этих штуковин – солнечную батарейку – и прихватил ее с собой. Я думаю, что Максу или Саймону сделать такое и в голову бы не пришло. Как только они осознавали, что сделать что-либо возможно в принципе, результат этот их и удовлетворял, и они тут же начинали заниматься новой проблемой. А Фил распеленал свое детище широким театральным жестом, и посыпались шутки: «Мистер Уотсон, можно вас на минуточку?», или «Эй, Уилбер, что это ты все в облаках витаешь!», или «Алекс, да у тебя тут все плесенью заросло, прибраться не пора?»[53], и еще дикий вопль «Уй-уй, жжется, жжется, ай-яй-яй!» (последнее – от Макса, который и вправду здорово смахивал на доисторического человека). А Фил в это время объяснял, что уже экспериментировал со своей батарейкой, – она в течение минуты собирала солнечную энергию в городском парке. Это было в четыре часа дня, и шел легкий дождик. Поскольку с четверга в западной части города электричество не отключали, то мы могли испытать батарейку, не вызывая подозрений.

Фил подсоединил шнур от настольной лампы к своей батарейке, и мы выключили свет. Лампочка горела по крайней мере вдвое ярче прежнего, на полные свои сорок ватт – городская электросеть, разумеется, никогда не обеспечивала полного накала. Мы смотрели во все глаза. Это была настольная лампа, купленная в дешевеньком магазине, с пластитканевым белым абажуром на подставке с золотистым напылением.

– Ярче тысячи солнц[54], – прошептал со своей постели Саймон.

– Неужели, – сказала Клара Эдмондс, – мы, физики, познали грех и очистились?

– Да уж, это-то никак не используешь для изготовления бомб, – мечтательно произнес Макс.

– Бомбы! – презрительно воскликнул Фил Драм. – Бомбы – это старо. Ясно ведь, что с такой энергией в руках мы горы можем сдвинуть! Вот возьмем Маунт-Худ, перенесем на другое место и снова аккуратненько на землю опустим. Да мы можем антарктические льды растопить, можем реку Конго заморозить. Или утопить материк. Дайте мне точку опоры, и я переверну шар земной! Что ж, Архимед, вот ты и получил свою точку опоры. Солнце.

– О господи, – простонал Саймон, – Белль, радио!

Дверь в ванную была закрыта, и я заранее обернула «жучок» ватой, но Саймон был прав: если его друзья и дальше собираются продолжать в том же духе, то, чтобы их заглушить, лишний источник шума не помешает. И хотя мне очень приятно было смотреть на них в ярком свете настольной лампы – у них у всех были очень хорошие, интересные, отмеченные страданием лица, чем-то похожие на отполированные временем деревянные поручни или камни в стремительном горном ручье, – мне не слишком хотелось слушать в эту ночь, как они говорят. И вовсе не потому, что сама я к их науке никакого отношения не имею, вовсе не потому, что мне что-то не нравилось в их теориях, или я не была с чем-то согласна, или не верила их планам. Нет! Просто их замечательные, их прекрасные речи причиняли мне боль. Потому что эти люди не имели права даже радоваться вслух сделанной ими работе, своему удивительному открытию – наоборот, они должны были прятаться и говорить об этом шепотом. Даже на улицу, к Солнцу, они со своим открытием не могли выйти!

Я взяла альт, пошла в ванную, села на крышку унитаза и довольно долго играла этюды. Потом попыталась немного поразучивать свою партию из трио Фореста, но эта музыка показалась мне какой-то слишком жизнеутверждающей. Я сыграла соло для альта из «Гарольда в Италии»[55], эта музыка прекрасна, но настроение было все же не то. Они там, в комнате, продолжали шуметь. И я начала импровизировать.

Поиграв несколько минут вариации в ми миноре, я заметила, что лампочка над зеркалом начала слабеть, тускнеть, потом совсем потухла. Значит, снова отключили электричество. Но настольная лампа в комнате не погасла – она ведь была подсоединена к Солнцу, а не к тем двадцати трем атомным электростанциям, которые снабжали электроэнергией Большой Портленд – и если бы через две секунды кто-то ее не выключил, мы остались бы единственным светящимся окном в целом районе Вест-Хиллз. Я слышала, как они там возились в поисках свечей и чиркали спичками, а сама продолжала импровизировать в темноте. В темноте, когда не видно всех этих холодных и блестящих кафельных поверхностей, звук кажется мягче, а эхо не таким гулким. Я продолжала играть, и даже что-то стало получаться целостное. Все законы гармонии, казалось, объединились вдруг и запели под ударами смычка. Струны альта словно были моими собственными голосовыми связками, напряженными от горя, настроенными на предельную радость. Мелодия создавалась сама – из воздуха, из энергии солнечных лучей, она взмывала над долинами, и с этой высоты маленькими казались горы и холмы, от этой музыки распрямлялись спины калек, сами исчезали нагромождения валунов с полей. А музыка летела дальше, и вот она запела над морским простором и в глубине вод над бездной.

Когда я вышла из ванной в комнату, все они сидели смирно и никто не разговаривал. Макс явно плакал. Я видела, как отражается пламя свечи в каплях слез у него на щеках. Саймон лежал в затененном углу на своей постели, и глаза его были закрыты. Фил Драм сидел, сгорбившись и держа в руках свою солнечную батарейку.

Я немного ослабила струны, положила альт и смычок в футляр и откашлялась. Я страшно растерялась и не находила слов. В конце концов я пробормотала что-то вроде «извините».

Тогда раздался голос одной из женщин: эта была Роза Абрамски, подпольная ученица Саймона, крупная застенчивая женщина, застенчивая настолько, что вообще почти всегда молчала или выражала свои мысли при помощи математических формул.

– Я видела это, – сказала она. – Я видела его. Я видела белые башни и воду, струящуюся по их стенам, омывающую их и возвращающуюся в море. И солнечным светом залитые улицы – после десяти тысяч лет тьмы.

– Я слышал их, – прошептал в своем углу Саймон, – я слышал их голоса.

– О господи! Прекратите! – выкрикнул Макс, вскочил и, спотыкаясь, ринулся в неосвещенный коридор, забыв надеть пальто. Мы слышали, как он прогрохотал по лестнице.

– Фил, – спросил Саймон, – а мы могли бы поднять эти белые башни вновь – с нашим рычагом и с нашей точкой опоры?

Фил Драм долго не отвечал, потом сказал:

– Да, сила для этого у нас есть.

– Тогда что же нам нужно еще? – сказал Саймон. – Неужели этого мало?

Ему никто не ответил.

* * *

Голубой цвет изменился. Он стал ярче, светлее, и в то же время в него словно чего-то добавили. Неземное голубовато-сиреневое свечение сгустилось и превратилось в некую яркую бирюзовую оболочку. И все же нельзя было сказать, что внутри ее все окрашено одинаково, хотя бы потому, что вокруг нас по-прежнему не было ничего. Ничего, кроме этого бирюзового цвета.

Цвет продолжал меняться. На бирюзе, окружавшей нас, появились какие-то прожилки, она становилась все более хрупкой, прозрачной, почти совсем исчезла, и возникло ощущение, что мы заключены внутри священного нефрита или иного драгоценного камня – сверкающего сапфира или изумруда.

Здесь все было недвижимо, как это и должно быть внутри кристалла. Зато стало кое-что видно: мы как бы разглядывали застывшую структуру молекулы драгоценного камня. В ровном и ярком сине-зеленом свете отчетливо проступали плоскости и углы, не отбрасывающие тени.

Это были стены и башни города, его улицы, окна домов, ворота.

Они явно были нам знакомы, но мы никак не могли их узнать. Не осмеливались. Ведь это было так давно, столько прошло времени… И это было так странно… Мы часто предавались мечтам, когда жили в этом городе. Ложились спать у окна, засыпали, и ночи напролет нам снились сны. И всем нам тогда снилось одно и то же: океан, глубины морские. А может, и теперь это был всего лишь сон?

Иногда далеко, глубоко-глубоко под нами вновь прокатывался с рокотом гром, но теперь он звучал тише, глуше; так же тихо и глухо ворочались в нас воспоминания о страшной грозе, о том, как содрогалась земля, сверкал огонь, рушились башни – тогда, давно. Но ни далекий рокот, ни эти воспоминания сейчас в нас страха не вызывали. Они были нам знакомы.

Сапфировый свет над головой посветлел и превратился в зеленый, точнее, в зеленовато-золотистый. Мы глянули вверх. Вершины самых высоких башен слепили глаза, сверкая в сиянии света. Улицы и дверные проемы были темнее, более четко очерчены и спокойнее воспринимались глазом.

По одной из этих, словно сделанных из темного прозрачного камня улиц двигалось нечто, состоящее не из геометрически правильных прямых и углов, а, наоборот, из сплошных кривых. Мы дружно повернулись – медленно, медленно – и стали смотреть на это нечто, подивившись, с какой медлительной и плавной легкостью и с какой свободой совершаем теперь свои движения. Красивыми волнообразными толчками, то собираясь в комок, то вытягиваясь изящной дугой, нечто вполне целенаправленно и значительно быстрее, чем раньше, проплыло через улицу от глухой садовой стены к нише одного из дверных проемов. Там в темно-голубой тени его некоторое время было трудно разглядеть. Мы смотрели и ждали. Вот одна бледно-голубая дужка появилась на верхней планке двери. Потом вторая и третья. Нечто прилепилось или повисло прямо над дверью и было похоже на спутанные в узел серебристые нити или на странно гибкую, словно без костей, кисть руки, один дугообразный палец которой показывал небрежно куда-то вверх. Там на стене было что-то очень похожее на это существо, только неподвижное. Резьба! Резное изображение на стене, залитой нефритовым светом. Барельеф из камня.

Нежно и легко длинный извивающийся щупалец следовал изгибам резьбы: восемь ножек-лепестков, круглые глаза. Узнавало ли существо собственное изображение?

Вдруг морское существо оторвалось от своего резного двойника, собралось в мягкий узелок и метнулось вдоль по улице, прочь от дома, быстрыми волнообразными толчками. Позади него осталось неплотное облачко более темного голубого цвета, повисело минутку и растаяло, и вновь стала видна резная фигурка над дверным проемом: морской цветок, каракатица, быстрая, большеглазая, изящная, неуловимая, – любимый символ, вырезанный на тысячах стен, изображенный на карнизах, тротуарах, разнообразных ручках и рукоятках, запечатленный на крышках ларцов с драгоценностями, на пологах в спальнях, на гобеленах, на столешницах, на воротах…

Вдоль по другой улице, примерно на уровне окон второго этажа, двигалось переливающееся облачко, состоящее из сотен серебряных пылинок. Единым движением все они повернули к перекрестку и, поблескивая, исчезли в темно-голубой тени.

И тени там теперь уже были.

Мы посмотрели вверх и стали подниматься – над перекрестком, где исчезли крошечные серебристые рыбки, над улицами, где текли нефритово-зеленые воды и лежали синие тени. Мы всплывали, подняв лица, изо всех сил стремясь к вершинам башен нашего города. Они стояли во весь рост, эти рухнувшие некогда башни. Они сверкали все сильнее в разливающемся сиянии – здесь, наверху, уже не голубом и не сине-зеленом, а золотом. Высоко над ними, над гладью моря обширным легким куполом вздымался восход.

Мы здесь. Когда мы вырвемся за пределы сверкающего круга в реальную жизнь, воды отхлынут назад и устремятся белыми потоками вниз по белым стенам башен, сбегут по крутым улочкам и вернутся в море. Капли воды будут сверкать на темных волосах, на веках и ресницах, прикрывающих темные глаза, а потом высохнут, оставив после себя тоненькую пленку соли.

Мы здесь.

Чей это голос? Кто звал нас?

* * *

Он был со мной двенадцать дней. Двадцать восьмого января чины из Бюро Здравоохранения, Образования и Благосостояния явились к нам и сказали, что поскольку Саймон получает Пособие по Нетрудоустроенности, а сам страдает от серьезного заболевания и не лечится, то о нем вынуждено позаботиться правительство; правительство обязано вернуть ему здоровье, так как здоровье – это неотъемлемое право всех граждан демократического государства. Саймон отказался дать письменное согласие, поэтому все бумаги подписал за него начальник Отдела Здравоохранения. Встать Саймон тоже отказался, тогда двое полицейских подняли его с постели силой. Он попытался было сопротивляться, но начальник Отдела Здравоохранения прицелился в него из пистолета и заявил, что если он будет упорствовать, то его просто пристрелят, поскольку он противится улучшению своего благосостояния. А меня арестуют за укрывательство и обман правительства. Тот тип, что скрутил мне руки за спиной, прибавил, что арестовать меня ничего не стоит в любую минуту – по обвинению в необъявленной беременности и в намерении создать семейную ячейку. Услышав это, Саймон прекратил всякое сопротивление. Собственно говоря, он всего лишь упорно пытался высвободить свои руки из их лап. Он посмотрел на меня, и его тут же увели.

Сейчас он в Федеральной Больнице в Сейлеме. Я так и не смогла узнать, обычная это больница или психушка.

Вчера снова передавали по радио, что в южной части Атлантического океана и на западе Тихого со дна поднимаются огромные участки суши. Еще как-то раз у Макса я смотрела специальный телекомментарий по поводу геофизических возмущений, всяких там сдвигов и разломов. Геодезическое Управление США понавешало по всему городу разных плакатов, чаще всего встречается огромная доска с надписью: ЭТО НЕ НАША ВИНА! – и портретом бобра, который лапкой указывает на карту-схему материка и говорит, что даже если в Орегоне и случится более сильное землетрясение, чем в прошлом месяце в Калифорнии, то Портленда оно не коснется, самое большее – затронет лишь его западные пригороды. В передаче новостей также сообщалось, что цунами во Флориде собираются останавливать при помощи ядерных бомб, сбрасывая их примерно там, где раньше находился Майами. Позднее Флориду намерены воссоединить с материком при помощи намывного перешейка. На территории будущего намыва уже рекламируют участки под недвижимость. Президент пока находится в Скалистых горах, где для него построен новый Высотный Белый дом. Это в Аспене, штат Колорадо. Не думаю, чтобы это убежище ему здорово помогло. Плавучие дома и лодки, приспособленные для жилья, продаются на реке Уилламетт по полмиллиона долларов. Поезда и автобусы в южном направлении из Портленда уже не ходят, потому что железные дороги и шоссе сильно повреждены подземными толчками и оползнями еще на прошлой неделе. Придется готовиться к пешему походу в Сейлем. У меня сохранился рюкзак, который я купила тогда для отпуска в Диком Краю. Мне удалось достать некоторое количество сушеных бобов и изюма – пришлось отдать всю книжку талонов на питание за февраль в Федеральный Распределитель Продуктов; а еще Фил Драм сделал для меня маленькую походную плитку, работающую от его солнечной батарейки. Примус тащить с собой было уж очень не с руки, слишком здоровый, а мне так хотелось прихватить свой альт. Макс дал мне полпинты бренди. Когда бренди кончится, я, наверно, засуну эти записки в бутылку, закупорю ее покрепче и оставлю где-нибудь на склоне горы между Портлендом и Сейлемом. Мне нравится представлять, как она потихоньку поднимется вместе с водой, а потом, кружась, уплывет в темную морскую пучину.

Где вы?

Мы здесь. А куда ушли вы?

Дневник Розы

30 августа

Доктор Нейдс посоветовала мне вести рабочий дневник. Она говорит, если делать это тщательно, то потом, перечитывая записи, можно вспомнить предыдущие наблюдения, увидеть ошибки и извлечь из них урок, а также отследить прогресс в развитии позитивного мышления или возможные отклонения от него и таким образом постоянно корректировать собственную работу, опираясь на обратную связь.

Обещаю писать сюда каждый вечер, а в конце недели перечитывать записи. Жаль, что я не завела такой дневник во время работы ассистентом, но теперь, когда у меня появились свои пациенты, это еще важнее.

На сегодняшний день у меня шесть пациентов, полная нагрузка для психоскописта, но четверо из них – дети-аутисты: я работала с ними весь год, собирая материал к исследованию доктора Нейдс, которое она проводит для Нацпсихбюро (мои наблюдения об этих детях собраны в клинич. историях болезни). Еще двое – новенькие:

Ана Джест, 46 лет, фасовщица, замужем, бездетна, диагноз – депрессия, поступила по направл. полиции (попытка самоубийства);

Флорес Сорде, 36 лет, инженер, холост, диагноз не установл., поступил по направл. ТРТУ (психопатия – буйное поведение).

Доктор Нейдс особо подчеркивает: я должна заносить в дневник все, что произошло в течение рабочего дня, ведь в самоанализе (как и в аутопсихоскопии) наиболее информативна спонтанность. И лучше писать, а не надиктовывать на пленку, а еще никому нельзя показывать записи, чтобы не думать, как они будут восприняты. Это нелегко. Я никогда раньше не вела личного дневника. Не могу отделаться от чувства, что пишу специально для доктора Нейдс! Возможно, если дневник действительно окажется полезным, позже я все-таки покажу ей некоторые записи и спрошу совета.

Предполагаю, что Ана Джест страдает от менопаузальной депрессии, и для лечения достаточно назначить гормональную терапию. Итак, посмотрим, насколько я хороший прогнозист.

Завтра проведу скопирование обоих пациентов. Собственные пациенты – это так здорово! Мне не терпится заняться ими. Хотя, конечно, поработать в команде тоже было очень полезно.

31 августа

Первое психоскопирование Аны, тридцатиминутный сеанс, начало в 8:00. С 11:00 до 17:00 исследовала полученный материал. N. В.: На следующем сеансе подстроить датчик правого полушария! Пациентка классифицирована как слабый конкретист визуального типа. Акустическое восприятие почти отсутствует, сенсорное на низком уровне, телесный образ хаотичен. Результаты лабораторного исследования гормонального фона будут готовы завтра.

Поразительно, насколько заурядно мыслит большинство людей. Разумеется, бедная женщина находится в глубокой депрессии. Образы в сфере сознательного крайне мутные и бессвязные, сфера бессознательного открыта, хоть и затемнена. Однако все, что проявляется из темноты, так тривиально! Пара старых туфель и слово «география». Туфли также видны смутно, схематично – то ли мужские, то ли женские, то ли темно-синие, то ли коричневые. Ана определенно относится к визуалам, и все же ее образы очень нечеткие. Мало кто способен на четкую визуализацию. Это вгоняет в депрессию. Студенткой-первокурсницей я думала о том, как, должно быть, прекрасно сознание других людей и как это чудесно – иметь возможность увидеть многообразие чужих миров, разноцветие страстей и помыслов. До чего же наивной я была!

Впервые я поняла, что ошибалась, на занятии доктора Рамии: мы изучали пленку одного известного и успешного человека, и я заметила, что испытуемый никогда не обращал внимания на деревья, никогда не прикасался к ним, не мог отличить дуб от тополя и даже маргаритку от розы. Все это он считал просто «деревьями» или «цветами» и воспринимал схематично. Так же обстояло дело и с лицами, хотя тут у него были свои приемы, позволявшие их различать: в основном этот человек мысленно видел имя, а не лицо, имя в виде ярлыка. Конечно же, это пример абстрактного типа восприятия, но сложнее всего с конкретистами, чье чувственное восприятие представляет собой сплошное месиво – этакую бобовую похлебку с плавающей в ней парой туфель.

Но я, кажется, ассимилирую! Целый день я изучала мысли пациентки в депрессии и сама заразилась депрессивным настроем. Даже написала выше: «Это вгоняет в депрессию». Теперь я понимаю ценность дневника. Я чересчур впечатлительна.

С другой стороны, именно поэтому я хороший психоскопист, хотя тут кроется опасность.

Сеанс с Ф. Сорде сегодня не проводила, поскольку действие седативных препаратов не закончилось. Пациенты, поступающие из ТРТУ, зачастую так сильно накачаны транквилизаторами, что приходится ждать несколько дней, прежде чем приступать к скопированию.

Завтра в 4:00 скопирование Аны Дж. в быстрой фазе сна. Пора и мне ложиться!

1 сентября

Прочитав мою вчерашнюю запись, доктор Нейдс сказала, что так все и должно выглядеть и что я могу показывать ей дневник в любое время, когда у меня возникнут сомнения. В дневнике нужно выплескивать спонтанные мысли, а не копировать рабочие данные, которые и так заносятся в документацию. Нельзя что-либо вымарывать. Главное – писать честно и откровенно.

Сон Аны был интересным, но вызвал у меня жалость. Ей снился волк, который превратился в оладью! Отвратительную серую волосатую оладью. Во сне ее мысленные образы ярче, однако эмоциональный тон остается пониженным (помни: твое собственное восприятие влияет на спектр эмоций, учитывай это). Сегодня начали курс гормональной терапии.

Ф. Сорде проснулся, но из-за сильного смятения не смог идти в кабинет скопирования. Он был напуган, отказывался от пищи, жаловался на боль в боку. Я решила, что он не понимает, в какой клинике находится, и сказала ему, что физически он вполне здоров. В ответ он огрызнулся: «А вам-то, черт подери, откуда знать?» – что, кстати, прозвучало вполне логично, так как из-за буквы «Б» в медицинской карте на него надели смирительную рубашку. Осмотрев его, я обнаружила синяки и ушибы, а рентген показал трещины двух ребер. Я объяснила пациенту, что его состояние требовало принудительной фиксации, чтобы он не нанес себе вреда. На это он сказал: «Как только один из них задавал вопрос, другой меня бил». Он повторил это несколько раз, со злостью и недоумением. Параноидальное расстройство? Если симптомы не уменьшатся с прекращением действия лекарств, буду исходить из этого диагноза. Пациент реагирует на меня хорошо; когда я пришла к нему с рентгеновским снимком, спросил, как меня зовут, и согласился поесть. Мне пришлось перед ним извиниться – не лучшее начало общения с параноиком. Организация, которая его сюда направила, или принимающий врач обязаны были указать в медицинской карте факт повреждения ребер. Подобная халатность удручает.

Но есть и хорошие новости. Рина (исследование аутизма, участник № 4) сегодня увидела фразу, построенную от первого лица. Жирно выведенное черной грунтовкой предложение возникло на переднем плане сферы сознательного: «Я хочу спать в большой комнате». (Она спит отдельно из-за недержания кала.) Фраза была четко видна более пяти секунд. Пациентка читала ее в своем сознании так же, как я – на голографическом экране. Присутствовала слабая субвербализация при полном отсутствии субвокализации, то есть никакого мысленного проговаривания[56]. Пациентка пока не говорит о себе (даже мысленно) в первом лице. Я сразу же поделилась результатами с Тио, и после сеанса он спросил: «Рина, где ты хочешь спать?» «Рина спать в большой комнате», – ответила она. В ее высказывании ни местоимения, ни выражения модальности. Однако не сегодня завтра она произнесет вслух: «Я хочу». И возможно, наконец выстроит собственную личность. На этой самой основе: я хочу, следовательно я существую.

Сколько страха… Откуда вокруг так много страха?

4 сентября

На выходных ездила в город. Гостила у Б. в ее новой квартире на северном берегу. Она живет одна в трех комнатах! На самом деле мне не нравятся эти старые дома, кишащие крысами и тараканами. В них царит странный дух дряхлости и запустения, как будто голодные годы затаились в углу и ждут своего часа. Я была счастлива вернуться домой, в свою небольшую комнатку – здесь никто не нарушает моего уединения, и в то же время друзья и коллеги совсем рядом, на одном этаже со мной. Мне не терпелось сделать следующую запись в дневнике. Привычки формируются у меня быстро. Кажется, есть тенденция к компульсивному поведению.

Ана выглядела гораздо лучше: приоделась, причесала волосы, взяла с собой вязанье. Сеанс тем не менее прошел уныло. Я попросила Ану подумать об оладьях, и всю ее сферу бессознательного моментально заполнил образ той самой ужасной волосатой и плоской оладьи-волка, тогда как сфера сознательного старательно пыталась визуализировать аппетитный блинчик с сыром. И не без успеха: цвета и контуры проявляются четче. Я по-прежнему рассчитываю на обычную гормональную терапию. Конечно, ЭКТ ей тоже порекомендуют, и тогда параллельно можно будет проанализировать материалы скопирования – начиная с образа волка-оладьи и т. д. Но есть ли в этом смысл? Ана двадцать четыре года проработала фасовщицей в пекарне, здоровье у нее не ахти. Она не в силах изменить свою жизнь. Во всяком случае, восстановленный гормональный фон поможет ей как-то справляться с обстоятельствами.

Ф. Сорде: возбуждение спало, но подозрительность все еще сохраняется. Когда я сказала, что пора провести первый сеанс, отреагировал сильным испугом. Чтобы успокоить его, я села рядом и принялась объяснять принцип работы психоскопа.

Он внимательно слушал, а потом спросил:

– Вы будете использовать только психоскоп?

Я ответила «да».

– И никакого электрошока? – спросил он.

Я сказала «нет».

– Обещаете? – спросил он.

Я объяснила, что по специальности психоскопист и не работаю с оборудованием ЭКТ, что этим занимаются в другом отделении. Еще я сказала, что в настоящее время моя работа с ним носит диагностический, а не терапевтический характер. Он опять слушал очень внимательно. Ф. С. – образованный человек и понимает разницу между терминами «диагностика» и «терапия». Интересно, что он пытался взять с меня обещание. Это не укладывается в картину параноидального расстройства: ты не просишь что-то пообещать того, кому не доверяешь. Он покорно последовал за мной в кабинет психоскопирования, но, увидев аппарат, замер и побледнел. Я привела шутку доктора Эйвен про зубоврачебное кресло, которую она всегда повторяет особо нервным пациентам. Ф. С. на это произнес: «Хорошо хоть не электрический стул!»

Я считаю, что в случае с интеллектуально развитыми пациентами гораздо полезнее не говорить загадками и не напускать на себя важный вид, тем самым вызывая у испытуемых ощущение беспомощности (см. Т. Р. Олма, «Техника психоскопии»). Я показала Ф. С. кресло, электродную шапочку и объяснила, как все устроено. Он что-то слышал о психоскопе, и в вопросах, которые он задавал, чувствовалась техническая подкованность. По моей просьбе он сел в кресло. Пока я надевала и закрепляла на нем электродную шапочку, он в страхе обливался потом и явно стеснялся запаха. Знал бы он, как пахнет Рина, когда рисует картинки дерьмом! Он зажмурил глаза и так крепко вцепился в подлокотники, что его руки побелели до самых запястий. Экраны тоже стали почти белыми. Через некоторое время я шутливо осведомилась:

– Совсем не больно, правда?

– Не знаю.

– А все-таки?

– Хотите сказать, ваш аппарат работает?

– Уже целых полторы минуты.

Он открыл глаза и огляделся по сторонам, насколько позволяли электроды-прищепки на шапочке.

– А где же экран? – спросил он.

Я пояснила, что испытуемые никогда не видят экран, так как объективизация образов может вызвать сильную тревогу.

– Вроде фонящего микрофона? – спросил он.

Именно это сравнение всегда приводит доктор Эйвен! Ф. С. безусловно умен. N. B.: умные параноики опасны!

Он поинтересовался: «Что вы видите?» – и я ответила: «Помолчите, пожалуйста, я не хочу видеть ваши слова, мне нужно видеть ваши мысли», а он тогда и говорит – мягко, будто в шутку: «Вообще-то, вас это не касается». Тем временем белизна, вызванная страхом, сменилась мощными темными волевыми вихрями, а через несколько секунд после того, как он умолк, всю сферу сознательного заняла роза: пышная, полностью распустившаяся розовая роза – устойчивый, цельный образ, четко визуализированный и ощущаемый на всех уровнях восприятия.

Ф. С. тут же спросил: «О чем я думаю, доктор Собель?» – а я ответила: «О медведях в зоопарке». Зачем я так сказала? Самозащита? От чего? Он коротко рассмеялся, и сфера бессознательного сделалась прозрачно-черной, роза потемнела и задрожала.

– Это шутка, – сказала я. – Можете вернуть розу?

Экран снова побелел – вернулся страх.

– Послушайте, – продолжала я, – это неправильно, что мы вот так с вами разговариваем на первом сеансе. Вы должны многому научиться, прежде чем участвовать в совместном анализе, а мне нужно подробнее изучить вас, поэтому давайте закончим с шутками, ладно? Просто расслабьтесь и думайте о чем угодно.

В сфере сознательного заметались полосы-помехи, элементы субвербализации; сфера сознательного поблекла до серого цвета, отражая подавленность. Несколько раз слабо вспыхивали очертания розы. Ф. С. пытался сосредоточиться на ней, но не мог. Промелькнули четкие образы: я, моя медицинская форма, форма сотрудников ТРТУ, серый автомобиль, кухня, палата для буйных (последнее сопровождалось звуковыми образами громких криков), стол, на столе бумаги. Он сосредоточился на этих бумагах – чертежах какого-то агрегата – и начал визуализировать их тщательнее. Он сознательно пытался подавить другие образы, и это ему вполне удалось. Наконец я спросила: «Что это за агрегат?» Он заговорил вслух, но потом умолк, и в моем наушнике прозвучал его мысленный ответ: «Это чертежи роторного двигателя для создания тяги». Точные слова я не запомнила, но они, конечно же, записаны на пленке. Я повторила фразу вслух и уточнила: «Это ведь не секретные чертежи?» Он произнес: «Нет», – и прибавил: «Я не знаю никаких секретов». Его реакция на вопросы – острая, сложная; каждое предложение – как горсть камушков, брошенных в пруд: круги расходятся быстро и широко, пересекаясь в сферах сознательного и бессознательного, отклик возникает на каждом уровне. Буквально через несколько секунд картину заслонила большая табличка, которая заняла весь передний план сферы сознательного. Подобно розе и чертежам, это была намеренная визуализация, подкрепленная звуковыми образами: «Не входить! Не входить! Не входить!» – раз за разом повторял Ф. С.

Потом надпись начала мерцать и расплываться, пошли соматические сигналы, он проговорил вслух: «Я устал» – и я завершила сеанс (общей длительностью 12,5 мин.).

Я сняла с него электроды и шапочку, после чего сходила в коридор, на стойку для персонала, и принесла чашку чая. Когда я предложила Ф. С. чай, он посмотрел на меня с изумлением, а потом у него в глазах заблестели слезы. Пальцы, сжимавшие подлокотники, так свело, что он с трудом взял чашку. Я сказала, чтобы он перестал нервничать и бояться – мы пытаемся ему помочь, а не навредить.

Он посмотрел на меня. Человеческие глаза – все равно что экраны психоскопа, однако в них ничего не прочесть. Я пожалела, что на нем нет шапочки с электродами, но ведь никогда не угадаешь, в какой момент больше всего пригодился бы психоскоп.

– Доктор, – спросил он, – зачем меня положили в эту клинику?

– Для диагностики и лечения, – ответила я.

– Для диагностики и лечения чего?

Я сказала, что он вел себя странно, хотя, возможно, этого не помнит. Он спросил, когда и как именно, и я сказала, что все станет ясно, когда подействует терапия. Я бы ответила так же, даже если бы знала, в чем проявился его приступ психоза. Так полагалось. И все же я чувствовала себя неловко. Не будь отчет ТРТУ засекречен, я бы говорила, опираясь на факты, и была бы лучше готова к тому, что он сказал дальше:

– Меня разбудили в два часа ночи, бросили в камеру, допрашивали, избивали и чем-то накачали. Полагаю, из-за всего этого я действительно вел себя чуточку странно. А вы бы на моем месте – нет?

– Порой в состоянии стресса человек неверно истолковывает действия окружающих, – сказала я. – Пейте чай, а потом я отведу вас в палату. У вас температура.

– В палату, – повторил он и как будто съежился, а затем почти с отчаянием воскликнул: – Неужели вы действительно не знаете, почему я здесь?

Он как будто бы включал меня в свою систему ложных убеждений, считал, что я на его стороне. Надо почитать об этом у Рейнгельда. Предполагаю, тут мог иметь место перенос[57], хотя как-то рановато.

Всю вторую половину дня изучала голограммы Джест и Сорде. Я еще никогда не сталкивалась с таким ярким и четким психоскопическим отображением или даже лекарственной галлюцинацией, как эта роза. Тени лепестков, накладывающихся друг на друга, влажная, бархатистая текстура, розовый цвет, напитанный солнцем, желтая сердцевина – уверена, если бы в психоскопе был встроенный ольфакторный датчик, я бы почувствовала и аромат. Не мысленный образ, а прямо-таки настоящая живая роза с корнями, сильным стеблем и шипами.

Жутко устала, пора спать.

Только что перечитала эту запись. Правильно ли я веду дневник? Все написанное – это реальные события и слова. Считается ли это спонтанным изложением? Во всяком случае, для меня было важно записать все как есть.

5 сентября

За ланчем обсудили с доктором Нейдс проблему сознательного сопротивления. Я рассказала, что работала с бессознательной блокировкой (у детей и пациентов с депрессией, таких как Ана Дж.) и научилась с этим справляться, но еще ни разу не сталкивалась с сознательной блокировкой типа той таблички с надписью «Не входить!» в мозгу Ф. С. или метода, который он сегодня с успехом использовал на протяжении всего двадцатиминутного сеанса: внутренней концентрации на дыхании, физиологических ритмах, боли в ребрах и зрительной информации об окружающей обстановке в кабинете. Доктор Нейдс посоветовала на случай подобных уловок завязывать пациенту глаза и сосредоточивать внимание на сфере бессознательного, где он не может контролировать появление образов. Удивительно, однако, насколько велика в его случае область пересечения сфер сознательного и бессознательного и как одна влияет на другую. Предполагаю, что благодаря концентрации на частоте дыхания Ф. С. вошел в состояние некоего транса, хотя, конечно же, в большинстве случаев этот так называемый транс – всего-навсего оккультистский фокус, банальный трюк, не представляющий интереса для бихевиористики.

По моей просьбе Ана сегодня мысленно представляла типичный день своей жизни. До чего же тоскливое существование ведет эта бедняжка! Даже о еде она думает без удовольствия, хотя рацион ей положен минимальный. Единственным коротким, но ярким образом стало детское личико: ясные карие глаза, пухлые щечки, розовая вязаная шапочка. В беседе после сеанса Ана рассказала, что по пути на работу всегда проходит мимо детской площадки, потому что ей «нравится, как носятся и вопят малыши». Ее муж отображается на экране в виде огромного мешковатого рабочего комбинезона и сварливого, злобного брюзжания. Интересно, сознает ли она, что уже много лет не видит мужнина лица и не слышит ни единого его слова? Впрочем, нет смысла сообщать ей об этом. Может, и хорошо, что она не знает. А вяжет Ана, как я сегодня заметила, розовую шапочку.

Читаю книгу, рекомендованную доктором Нейдс: Де Камс, «Исследование феномена недовольства».

6 сентября

Посреди сеанса (он опять сосредоточился на дыхании) я громко произнесла:

– Флорес!

Обе сферы на экранах вспыхнули белым, однако визуализация соматики не изменилась. Через четыре секунды он отреагировал – вслух, заторможенно. Это не транс, это самогипноз. Я сказала:

– Ваше дыхание регистрируют приборы. Мне не нужно подтверждения, что вы все еще дышите. Это неинтересно.

– А мне нравится вести собственный контроль, доктор, – ответил он.

Я подошла к нему, сняла с его глаз повязку и посмотрела на него. Симпатичное лицо – такие часто встречаются у людей, работающих с техникой, – выразительное, но терпеливое, как у ослика. Вот глупость. Не буду это вычеркивать. В дневнике положено выплескивать мысли спонтанно. У осликов вообще очень красивые морды. Считается, что эти животные глупые и упрямые, но они выглядят невероятно умными и спокойными, словно много страдали, но ни на кого не держат зла, как будто знают, почему не стоит таить обиды. А белые пятна вокруг глаз придают им беззащитный вид.

– Чем больше вы сосредоточены на дыхании, тем меньше думаете, – сказала я. – Мне нужно ваше содействие. Я пытаюсь выяснить, чего вы боитесь.

– Я и сам знаю, чего боюсь, – проговорил он.

– А почему мне не сказали?

– Вы не спрашивали.

– Это крайне неразумно, – рассердилась я. Забавно, кстати: я сержусь на пациента с умственным расстройством за неразумное поведение. – Ну что ж, спрашиваю вас об этом теперь.

– Я боюсь электрошока, – признался он. – Боюсь, что он разрушит мое сознание. Что меня заточат здесь. Или выпустят только после того, как сотрут память. – Он судорожно вздохнул.

Я спросила:

– Ладно, почему бы вам тогда не подумать об этом, когда я смотрю на экраны?

– А с чего я должен это делать?

– Почему нет? Если вы говорите об этом, можете подумать о том же. Я хочу увидеть цвет ваших мыслей!

– Цвет моих мыслей вас не касается, – отрезал он, но я уже вернулась на свое место к экранам и увидела мозговую активность, которую он не успел подавить.

Разумеется, на сеансе велась запись, и весь вечер я изучала пленку. Это потрясающе. Помимо устной речи есть еще два субвербальных уровня. Все сенсорно-эмотивные реакции и их искажения – интенсивные и неоднозначные. Например, он «видит» меня как минимум в трех разных аспектах, а может, и больше чем в трех – проанализировать их практически невозможно! Взаимодействие сознательного и бессознательного чрезвычайно многообразно, следы памяти и актуальные впечатления моментально переплетаются, однако в целом представляют собой сложное единство. Его разум напоминает агрегат на тех чертежах, что он визуализировал, – мудреный, из множества частей, которые, будучи объединены, составляют математическую гармонию. Как лепестки розы.

Поняв, что я наблюдаю, он закричал:

– Вуайеристка! Чертова вуайеристка! Оставь меня в покое! Убирайся! – а потом уронил лицо в ладони и разрыдался.

Несколько секунд на экране горела четкая фантазия: вот он срывает электроды с рук и головы, вдребезги разбивает аппарат и выбегает из здания, а там, снаружи, большой пологий холм, заросший невысокой жесткой травой, и он стоит на этом холме под вечерним небом совсем один. В реальности же он сидел в кресле, опутанный электродами, и плакал.

Я прервала сеанс, сняла с него шапочку и предложила чаю. Он упрямо молчал. Я освободила его руки и принесла чай. Сегодня на стойке был сахар, целая коробка. Я сказала ему, что положила в чашку два кусочка.

Выпив немного чаю, он заговорил с напускной иронией, потому что стыдился своих слез:

– Вы знали, что я люблю сахар? Это ваш психоскоп вам сказал?

– Не говорите чепухи, – ответила я. – Все любят сахар, если он есть.

– Нет, маленький доктор, не все, – возразил он, после чего тем же тоном осведомился, сколько мне лет и есть ли у меня муж, и с ехидством прибавил: – Не хотите семьи? Замужем за работой? Возвращаете душевнобольных к созидательной жизни на благо страны?

– Я люблю свою работу, – сказала я, – потому что она трудная и интересная. Как и ваша. Вы ведь тоже любите свою работу, правда?

– Любил, – сказал он. – Теперь со всем этим можно попрощаться.

– Почему?

Он постучал по голове:

– З-з-з-з-з-з! И все стерто. Так?

– Отчего вы так уверены, что вас будут лечить электрошоком? Я вам еще даже диагноз не поставила.

– Диагноз? – переспросил он. – Послушайте, хватит разыгрывать спектакль. Диагноз мне уже поставили – ученые доктора из ТРТУ. Тяжелый случай недовольства. Прогноз: неблагоприятный! Лечение: запереть в палате вместе с толпой буйнопомешанных и порыться в его голове так же, как в бумагах, а потом выжечь… выжечь все напрочь. Верно, доктор? Зачем устраивать эту комедию с диагностикой, чаем?.. Давайте уже, делайте свое дело! Неужели обязательно перешерстить все, что составляет мою личность, прежде чем стереть ее?

– Флорес, – произнесла я очень спокойно, – вы себя слышите? Вы сейчас просите вас уничтожить. Психоскоп ничего не уничтожает. И я использую его не для того, чтобы собрать улики. Мы не в суде, вы не обвиняемый, а я не судья. Я врач.

– Если вы врач, – перебил он, – то должны видеть, что я не болен!

– Как я могу что-либо увидеть, если вы меня не впускаете и показываете свои дурацкие таблички? – заорала я. Да, я повысила голос. Мое спокойствие было притворным, и в тот момент я взорвалась. Тем не менее я видела, что наконец достучалась до него, и потому продолжила: – Вы выглядите больным, ведете себя как больной – два треснутых ребра, высокая температура, нет аппетита, приступы плаксивости – это, по-вашему, говорит о хорошем здоровье? Если вы не больны, докажите! Позвольте мне увидеть ваше внутреннее состояние, узнать, что у вас там, под оболочкой!

Он опустил взгляд в чашку, усмехнулся и пожал плечами.

– Я так и так в проигрыше, – сказал он. – Почему я вообще с вами разговариваю? Черт возьми, вы кажетесь такой честной!

Я вышла. Просто ужасно, какую боль может причинить пациент. Проблема в том, что я привыкла работать с детьми, чья негативная реакция мгновенна, как у животных, которые в страхе съеживаются, замирают или кусаются. А с этим человеком, умнее и старше меня, сперва установился контакт и доверие, а потом вдруг такой удар. Это ранит куда сильнее.

Мне больно писать об этом. В груди снова саднит. Хотя это полезно. Теперь я действительно гораздо лучше понимаю многое из того, что говорил Ф. С. Думаю, не стоит показывать мои записи доктору Нейдс, пока я не установлю точный диагноз. Если он говорит правду об аресте по подозрению в недовольстве (а он определенно несдержан на язык), доктор Нейдс может решить, что я слишком неопытна, и забрать дело Ф. С. себе. Будет очень жаль, если так выйдет. Мне нужен опыт работы с пациентами.

7 сентября

Идиотка! Вот почему она дала тебе книгу Де Камса. Конечно, она обо всем знает. Как у заведующей отделением, у нее есть доступ к досье ТРТУ на Ф. С. Она подсунула мне это дело намеренно.

Что ж, весьма поучительно.

Сегодняшний сеанс: Ф. С. по-прежнему был зол и угрюм. Нарочно представил постельную сцену. Это было воспоминание, но когда партнерша страстно задвигалась под ним, он вдруг налепил на ее лицо карикатурную картинку моего лица. Его таланты меня впечатлили. Сомневаюсь, что подобный фокус удался бы женщине – женские воспоминания о сексе, как правило, более сумрачны и размыты, женщина не рисует себя и партнера живыми куклами, которым можно приставлять чужие головы. Вскоре эта фантазия ему надоела (несмотря на всю яркость образов, тело на них практически не откликалось, даже эрекции не было), и его мысли начали блуждать. Впервые. На столе снова возник какой-то чертеж. Должно быть, Ф. С. по специальности конструктор, потому что он начал подправлять чертеж карандашом. Параллельно этому датчик аудио зафиксировал мелодию на уровне мыслепотока, а сфера бессознательного – в области наложения на сферу сознательного – выдала образ большой темной комнаты, обозреваемой глазами ребенка: высокие подоконники, за окном вечер, черные ветви деревьев, а в комнате звучит негромкий женский голос (возможно, женщина читает вслух книгу), порой переплетающийся с мелодией. В то же время образ распутницы в постели то вспыхивал усилиями воли Ф. С., то исчезал, каждый раз проявляясь все бледнее, пока наконец от нее не остался один сосок. Вот и весь материал, которым я занималась сегодня после обеда – первая последовательность образов длительностью более десяти секунд, доступная для полного и тщательного анализа.

По завершении сеанса он спросил этим своим язвительным тоном:

– Ну, что нового вы узнали?

Я насвистела короткий кусочек мелодии. Он побледнел от страха.

– Красивая мелодия, – сказала я. – Не слышала ее раньше. Если автор – вы, я не буду ее насвистывать за стенами этого кабинета.

– Это из какого-то квартета, – сказал он. Он вновь стал похож на ослика, беззащитного и покорного. – Люблю классическую музыку. Вы не…

– Я видела девушку, – сказала я, – с моим лицом. А знаете, что бы я хотела увидеть? – (Он покачал головой, виновато и мрачно.) – Ваше детство.

Мои слова его удивили. Помолчав, он произнес:

– Ладно, будет вам мое детство. Почему нет? Вы так или иначе выколупаете из меня все остальное. Вы же ведете запись, верно? Я тоже хочу посмотреть пленки. Увидеть то, что видите вы.

– Хорошо, – сказала я. – Только вряд ли вы сумеете интерпретировать увиденное. Я училась этому восемь лет. Начните с ваших же пленок. Я несколько месяцев пересматривала мои собственные, прежде чем начала что-то понимать.

Я усадила его на свое место, снабдила наушниками и дала посмотреть тридцатисекундный отрывок последней записи. После этого он впал в задумчивость, а потом с явным уважением спросил:

– А что за параметры бегают вверх-вниз по шкалам на – как это у вас называется? – заднем фоне?

– Это данные визуального сканирования – у вас были закрыты глаза – и подсознательные проприоцептивные импульсы. Сферы бессознательного и телесного постоянно и ощутимо взаимодействуют. Мы осуществляем раздельный ввод данных, так как полные совпадения во всех трех сферах случаются редко, разве что у младенцев. Мерцающий треугольник в левой части голограммы – это, по всей вероятности, боль у вас в ребрах.

– Но я не вижу ее в таком образе!

– Вы не видите эту боль вообще; вы не ощущали ее осознанно, даже тогда. Мы не можем транслировать боль в ребрах на голографический дисплей, поэтому обозначаем ее визуальным символом. То же самое со всеми чувствами, эмоциями, реакциями.

– Вы наблюдаете все это одновременно?

– Как я уже сказала, я училась этому восемь лет. Кроме того, вы ведь понимаете, что это лишь небольшой фрагмент? Вывести всю человеческую душу на четырехфутовый экран невозможно. Никто не знает, есть ли у души границы… кроме границ Вселенной.

После паузы он сказал:

– Знаете, доктор, может, вы и не дура. Может, вы просто слишком погружены в работу. Между прочим, это опасно – уходить в работу с головой.

– Я люблю свою работу и надеюсь, что делаю ее во благо, – возразила я, помня о симптомах недовольства.

– Зануда, – слабо улыбнувшись, печально сказал он.

Ана идет на поправку. Сложности с приемом пищи, правда, пока остаются. Записала ее в группу Джорджа на сеансы совместной терапии. В числе прочего Ане сейчас непременно нужно общение. В конце концов, зачем ей есть? Кому важно, жива она или нет? Порой то, что мы именуем психозом, на деле является реалистичным взглядом на вещи. Тем не менее на одном реализме долго не протянешь.

Модели поведения Ф. С. не укладываются ни в один из классических параноидных паттернов, описанных в учебнике психоскопии Рейнгельда.

Книга Де Камса идет у меня туго. Политические термины сильно отличаются от терминов в психологии. Все как будто перевернуто с ног на голову. Отныне на воскресных лекциях по позитивному мышлению нужно быть максимально внимательной. Я недостаточно прилежна. А вернее, как сказал Ф. С., слишком погружена в работу – и потому упускаю ее смысл, вот что он имел в виду. Не думаю, для чего занимаюсь всем этим.

10 сентября

В последние два дня так уставала к вечеру, что до дневника не доходили руки. Вся информация, разумеется, записана на пленку и отражена в аналитическом отчете. Я очень тщательно изучала материалы Ф. С. Это так интересно! У него действительно незаурядный ум. Не блестящий – уровень интеллекта, согласно тестам, выше среднего, но творческим гением его не назовешь, шизофренических «озарений» тоже нет, в общем, не знаю, как это сформулировать. Я горжусь тем, что по моей просьбе он поделился со мной воспоминаниями из детства. Да, он вспоминал боль и страх, смерть отца от рака, долгие месяцы отчаяния – Ф. С. тогда было двенадцать, и это ужасно, однако в итоге боли не осталось. Не то чтобы он забыл о ней или подавил, но все изменилось благодаря его любви к родителям, сестре и музыке, к форме, массе и назначению вещей. Память о давно минувших днях, солнечных и хмурых, как и тихая, но неустанная работа мысли, залечивает его раны, делает его целостной натурой.

О совместном анализе как таковом речь пока не идет, до этого еще далеко, и все же он помогает мне с таким пониманием дела, что сегодня я спросила, ощущает ли он присутствие в своих мыслях фигуры «темного брата», чей образ несколько раз всплывал в осознанных воспоминаниях в сфере бессознательного. Когда я упомянула спутанные лохмы, он вздрогнул и спросил:

– Вы про Доккея?

Это слово появлялось на субвербальном звуковом уровне, хотя я не связала его с фигурой.

Он пояснил, что в возрасте пяти-шести лет называл Доккеем медведя, которого часто видел во сне и представлял в воображении.

– Я катался на нем. Он был большим, я – маленьким. Он ломал стены, уничтожал все вокруг, то есть все плохое: хулиганов, шпионов, тех, кого боялась моя мать, тюрьмы, темные переулки, по которым я боялся ходить, полицейских с оружием, хозяина ломбарда. Просто крушил и растаптывал, а затем шагал по обломкам на вершину холма. А я ехал на его спине. Там, наверху, царила тишина. И были вечные сумерки, час, когда на небе вот-вот загорятся звезды. Странно вспоминать об этом. Тридцать лет прошло! Позже Доккей стал мне вроде как другом, превратился не то в мальчика, не то в мужчину с шапкой волос, похожих на медвежью шерсть. Он по-прежнему крушил все подряд, а я ходил вместе с ним. Весело было.

Я пишу эти строчки по памяти, так как запись на пленку не велась: сеанс был прерван из-за отключения электроэнергии. Досадно, что наша клиника занимает такое низкое место в списке приоритетов правительства.

Вечером была на лекции по позитивному мышлению, конспектировала. Д-р К. рассказывал об опасности и лживости либерализма.

11 сентября

Сегодня утром Ф. С. пробовал показать мне Доккея, но ничего не вышло. Он засмеялся и произнес вслух:

– Я его больше не вижу. Кажется, в какой-то момент я сам в него превратился.

– Покажите мне, когда это произошло, – попросила я, и он сказал:

– Хорошо, – и начал вспоминать эпизод из раннего отрочества.

К Доккею это отношения не имело. Он стал свидетелем ареста – якобы тот человек распространял запрещенные печатные материалы. Позже ему попала в руки одна из подобных брошюр, название сохранилось в памяти: «Существует ли равное правосудие?» Он прочел ее, но содержания не помнил или же сумел закрыть его от меня. Визуализация ареста была до жути яркой, с такими подробностями, как голубой цвет рубашки арестованного юноши, сухой кашель, звуки ударов, форма агентов ТРТУ, отъезжающий автомобиль – большое серое авто с пятнами крови на дверце. Образ машины, которая едет по улице, удаляясь, всплывал раз за разом. Инцидент стал для Ф. С. травмирующим и, предположительно, объясняет его гипертрофированный страх перед насилием со стороны органов государственного правосудия, обусловленным соображениями госбезопасности. Вероятно, этот страх и привел к неадекватному поведению Ф. С. во время дознания, истолкованному (ложно, я считаю) как проявление недовольства.

Докажу свою точку зрения. Когда визуализация эпизода завершилась, я попросила:

– Флорес, сейчас, пожалуйста, подумайте о демократии.

– Маленький доктор, – ответил он, – старого воробья на мякине не проведешь.

– Я не пытаюсь вас провести. Так можете подумать о демократии или нет?

– Я много о ней думаю, – сказал он и переключил мозговую активность на правое полушарие, отвечающее в том числе за музыку. Зазвучал хор из финальной части Девятой симфонии Бетховена – мы проходили ее на уроках искусства в старшей школе и даже пели на этот мотив какой-то патриотический текст.

– Не закрывайтесь! – рявкнула я, и он сказал:

– Не кричите, я вас прекрасно слышу. – Разумеется, в кабинете была полная тишина, но в наушниках гремело, как будто одновременно звучали тысячи голосов. Он так же, вслух, продолжал: – Я не закрываюсь, я думаю о демократии. Надежда, братство, никаких преград. Все стены разрушены. Вы, я, мы создаем Вселенную! Разве не слышите?

Снова возник образ вершины холма: короткая трава, ощущение высоты, ветер и огромное небо. Музыка и была небом.

Когда сеанс подошел к концу, я сняла с Ф. С. шапочку и сказала спасибо.

Не понимаю, почему доктор не может поблагодарить пациента за явленную красоту и глубокий смысл. Конечно, авторитет врача – вещь важная, но не обязательно доминирующая. В политике власть должна вести за собой народ, а в клинической психологии все немного иначе; врач не может исцелить пациента, пациент сам исцеляет себя с нашей помощью, и концепции позитивного мышления это нисколько не противоречит.

14 сентября

Я расстроена после сегодняшнего долгого разговора с Ф. С. Постараюсь прояснить мысли.

Поскольку травма ребер исключает лечение трудотерапией, он ведет себя беспокойно. Палата для буйных вызвала у него сильное душевное потрясение, так что три дня назад я, пользуясь полномочиями, удалила из медицинской карты Ф. С. метку с буквой «Б» и оформила перевод в обычную мужскую палату. Его положили рядом со стариком Арейей, и, когда я зашла за ним, чтобы отвести на сеанс, они сидели на койке Арейи и беседовали.

– Доктор Собель, вы знакомы с моим соседом, профессором Арейей с факультета искусств и литературы? – обратился ко мне Ф. С.

Само собой, я знаю старичка-профессора, он находится в клинике не первый год, гораздо дольше меня, однако Ф. С. произнес это с таким почтением в голосе, что я ответила:

– О да. Здравствуйте, профессор Арейя, – и пожала ему руку.

Тот вежливо поприветствовал меня, как будто видел впервые, – он часто не узнает тех, с кем общался вчера или еще раньше. По дороге в кабинет психоскопирования Ф. С. спросил меня:

– Вам известно, сколько сеансов электрошока перенес профессор? – И когда я сказала «нет», он промолвил: – Шестьдесят. Он сообщает это каждый день. С гордостью. А вы в курсе, что он был всемирно известным ученым? Профессор Арейя написал книгу «Понятие свободы» об идеях свободы в политике, искусстве и науке двадцатого века. Я прочитал ее, когда учился на инженерном факультете. Тогда она еще существовала – на книжных полках. Теперь ее больше нет. Нигде. Спросите доктора Арейю. Он никогда не слышал о такой книге.

– Электроконвульсивная терапия почти во всех случаях сопровождается частичной потерей памяти, – сказала я, – но утраченную информацию можно запомнить заново, к тому же она часто восстанавливается самопроизвольно.

– После шестидесяти сеансов электрошока?

Ф. С. высок ростом, сильно сутулится, однако даже в больничной пижаме производит внушительное впечатление. Но я тоже высокая, и «маленьким доктором» он называет меня вовсе не потому, что я ниже его. В первый раз он употребил это обращение, будучи зол, а сейчас говорит так, когда испытывает горечь и в то же время не хочет, чтобы его слова обидели меня – ту меня, которую он знает. Он сказал:

– Маленький доктор, хватит притворяться. Вы же знаете, что сознание старика разрушили намеренно.

Ниже я попытаюсь точно воспроизвести на бумаге свой ответ, так как это важно.

– Я не одобряю ЭКТ как основной метод лечения. Я не назначаю его своим пациентам, может быть за исключением определенных случаев старческой депрессии. Я посвятила себя психоскопии, потому что считаю ее интегративным, а не разрушительным инструментом.

Чистая правда, хотя прежде я никогда не задумывалась об этом всерьез и не проговаривала вслух.

– Так какое лечение вы назначите мне? – спросил он.

Я объяснила, что после постановки диагноза мои рекомендации должны утвердить заведующая отделением и ее заместитель. Я также сказала, что на сегодняшний день никакие данные анамнеза и особенности личностной структуры не указывают на необходимость ЭКТ, хотя мы еще не слишком далеко продвинулись с обследованием.

– Обследуйте меня подольше, – сказал он, горбя спину и шаркая рядом со мной.

– Зачем? Вам нравятся сеансы?

– Нет, хотя вы лично мне нравитесь. Просто хочу оттянуть неизбежный конец.

– Флорес, с чего вы так уверены, что он неизбежен? Неужели вы не сознаете, что в данном вопросе мыслите совершенно нелогично?

– Роза, – он впервые назвал меня по имени, – Роза, невозможно мыслить логично в том, что касается абсолютного зла. В нем есть грани, не поддающиеся рациональному объяснению. Разумеется, я веду себя неадекватно, столкнувшись с угрозой неминуемого уничтожения моей памяти – моей личности. Но я не так уж и ошибаюсь. Сами знаете, меня не выпустят отсюда… – Он надолго замолчал, но в конце концов произнес: – Таким, как прежде.

– Один-единственный приступ психоза еще не…

– У меня не было приступа психоза. Вы должны уже были это понять.

– Тогда почему вас сюда направили?

– Есть у меня коллеги, которые мнят себя моими соперниками, конкурентами. Полагаю, они сообщили в ТРТУ, что я подпольный либерал.

– А доказательства у них есть?

– Доказательства? – Мы уже пришли в кабинет психоскопии. Ф. С. на мгновение закрыл лицо ладонями и издал растерянный смешок. – Доказательства? Однажды на собрании нашего отдела я долго общался с командированным иностранцем, конструктором, как и я. Кроме того, у меня есть друзья – ну, знаете, из этих, «бесполезных людей» – из богемы. Вдобавок нынешним летом я объяснил начальнику отдела, почему его проект, одобренный правительством, никуда не годится. Глупо вышло. Может, потому-то меня здесь и закрыли – из-за моего же идиотизма. А еще я читаю. Я прочел книгу профессора Арейи.

– Все это не важно! Вы мыслите позитивно, любите свою страну, не испытываете недовольства…

– Не знаю, – сказал он. – Мне нравится идея демократии, надежды. Да, это мне по душе, без этого я бы не смог. Но любить страну? Территорию на карте, очерченную границами? Считать, что внутри них все замечательно, а то, что снаружи, – не имеет значения? Разве может взрослый человек любить такую детски наивную идею?

– Но при всем том вы не предадите свою страну внешнему врагу.

– Знаете, если бы передо мной встал выбор между страной и людьми или страной и другом, пожалуй, я бы пошел на предательство. Если по-вашему это предательство. Лично я называю это моралью.

Он либерал. Ровно об этом же говорил в воскресенье д-р Катин. Классический случай психопатии: отсутствие эмоциональных реакций. Фразу «я бы пошел на предательство» он произнес совершенно бесстрастно.

Нет. Неправда. Он выговорил это через силу, с болью в голосе. Это я была настолько шокирована, что не испытала никаких чувств, лишь пустоту и холод.

Как прикажете лечить данный тип психоза – политический психоз? Я дважды перечитала книгу Де Камса и, кажется, поняла ее, однако между политическим и психологическим существует разрыв – книга объясняет, как позитивно мыслить, но не объясняет, как позитивно действовать. Я знаю, что должен думать и чувствовать Ф. С., вижу разницу между нормой и его теперешним настроем, но не понимаю, как переучить его на позитивное мышление. По Де Камсу, недовольство – это негативное состояние, которое необходимо заполнить положительными мыслями и эмоциями, но Ф. С. этот метод не подходит. И дело не в пациенте. То самое декамсовское расхождение между политическим и психологическим – там-то принципы Ф. С. и приложимы. Но если эти принципы неверны, как такое возможно?

Мне очень нужен совет, однако обратиться к д-ру Нейдс я не могу. Книгу Де Камса она вручила мне со словами: «Здесь вы найдете все необходимое». Признать, что я чего-то не нашла, – все равно что расписаться в собственной несостоятельности. Она просто заберет у меня дело. Я и так уверена, что оно для меня своего рода тест, проверка. Мне очень нужен этот опыт, ведь я учусь, а кроме того, пациент мне доверяет и говорит со мной без утайки. Значит, показывать кому-либо дневник или обсуждать волнующие меня вопросы нельзя – до тех пор, пока работа не закончена и важно доверие пациента. Даже не знаю, когда смогу открыться. Кажется, в моих отношениях с Ф. С. доверительность всегда будет играть ключевую роль.

Я должна научить его приспосабливать поведение к окружающей действительности, иначе в ноябре, когда руководство отделения соберется на врачебную комиссию, его отправят на ЭКТ. В этом он прав.

9 октября

Я перестала вести этот дневник, когда материалы, связанные с Ф. С., начали казаться ему (а может, мне) «опасными». Сегодня я перечитала все записи. Теперь ясно, что их вообще нельзя показывать д-ру Нейдс, так что я продолжу писать сюда все, что вздумается. Именно это она и велела мне делать, но притом наверняка рассчитывала на доступ к дневнику. Д-р Н. полагала, что я сама захочу делиться с ней наблюдениями (поначалу так оно и было) или буду показывать дневник по ее просьбе. Вчера она об этом попросила. Я ответила, что забросила дневник, так как записи в нем просто повторяют то, что я уже внесла в карты пациентов. Она отнеслась к этой новости с явным неодобрением, однако ничего не сказала. За последние несколько недель наши отношения «начальник – подчиненный» изменились. Я уже не так остро нуждаюсь в руководстве, а после выписки Аны Джест, публикации статьи об аутизме и успешной расшифровки пленок Т. Р. Винхи она уже не может упрекать меня в неопытности. Тем не менее моя независимость может прийтись ей не по нраву. Я сорвала с дневника обложку и прячу разрозненные страницы в кармашке под задней обложкой моего учебника Рейнгельда. Чтобы найти их там, придется потрудиться. Пока я устраивала тайник, у меня начались спазмы в желудке и разболелась голова.

Аллергия: человек может тысячи раз вдыхать пыльцу растений или переносить укусы блох без последствий, а потом вдруг его жалит пчела, он переболевает вирусной инфекцией или получает психическую травму, и при следующей встрече с пыльцой или блохой у него начинается насморк, кашель, зуд, слезотечение и т. д. Так же воздействуют и другие аллергены: возникает сенсибилизация.

«Откуда вокруг так много страха?» – написала я. Что ж, теперь я знаю ответ. Почему у нас нет защиты личных данных? Это отвратительно и несправедливо. Мне запрещен доступ к «конфиденциальным» материалам, которые хранятся в кабинете д-ра Н., хотя с пациентами работаю я, а не она. При этом у меня ничего «секретного» быть не должно. Иметь тайны дозволяется только руководству. Им можно, даже если их секреты – сплошная ложь.

Стоп. Послушай, Роза. Роза Собель, дипломированный врач-психотерапевт и психоскопист. Чьими устами ты сейчас говоришь? Чьи мысли наполняют твой разум?

Каждый день, по два, три, пять часов в сутки на протяжении полутора месяцев ты копалась в чужом сознании – широко развитом, цельном, здравом. Ни с чем подобным ты раньше не сталкивалась, работая лишь с искалеченными, запуганными личностями. Ты впервые встретила равного.

Кто из вас психотерапевт, ты или он?

Но если с ним все в порядке, что я должна лечить? Как помочь ему? Как его спасти?

Научить лгать?

(Без даты)

Позавчера и вчера я до глубокой ночи изучала диагностические пленки профессора Арейи. Скопирование проводилось одиннадцать лет назад, когда он только поступил в клинику, до начала ЭКТ.

Сегодня утром д-р Н. спросила, зачем мне понадобились «столь древние записи». (Это означает, что Селена докладывает ей, какие файлы использовались. Я знаю каждый квадратный сантиметр кабинета скопирования и тем не менее ежедневно проверяю, нет ли слежки.) Я ответила, что исследую процесс развития идеологического недовольства у интеллектуалов. Мы сошлись на том, что умственный труд способствует формированию негативного мышления и может приводить к психозам и что пациентов, страдающих данным расстройством, в идеале нужно лечить тем способом, которым лечили профессора Арейю, и затем возвращать к обычной жизни, если не утрачены компетенции. Это была крайне приятная и полезная беседа.

Я солгала. Солгала. Солгала намеренно, сознательно, умело. Она тоже лгала. Она лгунья, потому что тоже принадлежит к интеллектуалам! Она воплощение лжи. Трусливой, малодушной лжи.

Я решила изучить пленки Арейи, чтобы во всем разобраться. Доказать себе, что Флорес ни в коей мере не исключение, не уникум. И это так. Отличия разительные. Сфера сознательного доктора Арейи выглядела великолепно и имела сложную структуру, тогда как наполнение сферы бессознательного показалось мне не столь многогранным и интересным. Д-р Арейя обладал куда более обширными познаниями, мощь и красоту потока его мыслей не сравнить с мыслями Флореса! В голове Флореса часто царит крайний сумбур, но это элемент его жизненной энергии. Д-р Арейя, как и я, абстрактный мыслитель, то есть был им, поэтому его пленки впечатлили меня меньше. Мне не хватило цельности, пространственно-временного реализма и кристальной сенсорной четкости, характерной для сознания Флореса.

Этим утром в кабинете скопирования я рассказала ему, чем занималась. Он (по обыкновению) отреагировал совсем не так, как я ожидала. Он очень привязан к пожилому ученому, и я думала, что он обрадуется. А он возмутился:

– Хотите сказать, его разум уничтожили, а пленки сохранили?

Я объяснила, что все пленки архивируют для использования в учебных целях, и поинтересовалась: разве ему не приятно, что история запечатлела мысли Арейи в расцвете его сил? В конце концов, это похоже на книгу – мы сохраняем копию сознания, которое рано или поздно все равно одряхлеет и погибнет.

– Нет! – с жаром возразил он. – Нет, если книгу запрещают к прочтению, а пленки засекречивают! Не иметь ни свободы, ни права на частную жизнь даже в смерти? Это омерзительнее всего!

После сеанса он спросил, смогу ли я уничтожить его диагностические пленки, если ему назначат ЭКТ, и готова ли пойти на это. Я сказала, что пленки частенько теряются, но лично я считаю подобный шаг жестоким расточительством. Я извлекла из них много ценного, и в дальнейшем они могли бы пригодиться другим психоскопистам. Он сказал:

– Вы еще не поняли, что я не буду работать на людей, имеющих доступ к секретным материалам? Я не дам себя использовать, и точка. Вот вы меня не использовали. Мы с вами вместе работали. Вместе отбывали срок.

В последнее время тюрьма часто занимает его мысли. В его фантазиях мелькают образы тюремных камер, исправительных лагерей. Он грезит о заключении, как заключенный – о свободе.

Теперь, когда я вижу, что исход почти предопределен, я бы охотно отправила его за решетку, будь моя воля, но, поскольку он уже попал к нам, это невозможно. Если я доложу, что он на самом деле опасен с политической точки зрения, его опять запрут в палате для буйных и назначат ЭКТ. Здесь нет судьи, который приговорил бы Ф. С. к пожизненному заключению, только доктора – а они выносят единственный приговор: смертный.

Все, что в моих силах, – это оттягивать постановку диагноза и запросить разрешение на полноценный совместный анализ, подкрепив запрос уверенным прогнозом на полное излечение. Правда, я уже трижды бралась за черновик; очень трудно подобрать слова так, чтобы было понятно: недуг Ф. С. – идеологический (в этом случае мой диагноз хотя бы не зарубят сразу), но при этом не слишком серьезный и поддается терапии при помощи психоскопа. С другой стороны, к чему тратить почти год и использовать дорогое оборудование, если под рукой есть простой и дешевый метод, мгновенно дающий результат? Что бы я ни говорила, у них всегда есть этот неоспоримый довод. До проверки дел на врачебной комиссии осталось две недели. Я обязана составить отчет таким образом, чтобы они не смогли оспорить мой диагноз. Но что, если Флорес прав и все это лишь плохая комедия, ложь о лжи, и ТРТУ с самого начала отдало приказ: «Этого стереть начисто»?

(Без даты)

Сегодня заседание комиссии.

Если я останусь работать в отделении, то смогу приносить пользу, делать что-то хорошее Нет нет нет я даже в этот раз не смогла помочь даже с этим как же мне быть как остановить

(Без даты)

Ночью мне снилось будто я ехала верхом на медведе по глубокому ущелью между крутыми горными склонами уходящими в темное небо, была зима и на камнях блестел лед

(Без даты)

Завтра утром скажу Нейдс, что увольняюсь и прошу перевести меня в детскую больницу. Но она должна утвердить мой перевод. Если не утвердит, я окажусь на улице. Я уже практически там. Заперла дверь, чтобы написать эти строчки. А как только напишу, пойду и брошу дневник в печку. Безопасных мест больше нет.

Мы встретились в коридоре. Его сопровождал санитар.

Я взяла его за руку – крупную, костистую и холодную как лед. Он тихо спросил:

– Вот и все, Роза? Меня ведут на электрошок, да?

Я хотела, чтобы он не терял надежды, пока поднимается по лестнице и идет по коридору. Путь по коридору долгий. И я сказала:

– Нет, просто на обследование. Наверное, на ЭЭГ.

– Значит, завтра я вас увижу? – спросил он, и я ответила «да».

Так и вышло. Вечером я навестила его в палате. Он не спал.

– Флорес, я доктор Собель, – сказала я. – Я Роза.

– Приятно познакомиться, – с трудом выговорил он. На левой стороне его лица я заметила небольшой мышечный парез. Это пройдет.

Я Роза. Я – роза. Роза, та самая. Роза без цветка, сплошь шипы. Разум, который он создал, рука, которой он касался, зимняя роза.

Иной взгляд

Мириам стояла возле огромного окна в медцентре, смотрела вдаль и думала: двадцать пять лет я стою у этого окна и разглядываю этот пейзаж. И ни разу не видела того, что хочу увидеть.

Аще забуду тебе, Иерусалиме…[58]

Боль забылась, да. Ненависть и страх забылись. В изгнании человек не помнит серые дни и черные годы. Помнишь солнечный свет, сады, белоснежные города. И даже когда нарочно стараешься забыть, помнишь все равно, что Иерусалим был золотой.

Пейзаж за окном затянуло туманной дымкой. Солнце садилось за невысокую горную цепь под названием Арарат; садилось медленно, потому что Новый Сион вращается медленнее Старой Земли, сутки здесь длятся двадцать восемь часов; не столько садилось, сколько тоскливо сползало за тусклый горизонт. В небе не было облаков, которые закат мог бы окрасить в пылающие цвета. Облаков здесь почти никогда не бывало. Когда туманная дымка сгущалась, мог накрапывать мелкий дождик, словно водяная пыль; если дымка была реденькая, как сейчас, она висела, бесформенная, над головой. Полностью она не рассеивалась никогда. Не видно, какого цвета небо. Не видно звезд. Сквозь дымку, словно мутный спросонья глаз, глядело солнце – нет, не солнце, звезда NSC 641 (спектральный класс G), разбухшая, бугристая, как апельсиновая корка, – помните апельсины? сладкий сок на языке? сады Хайфы? – с неба смотрела NSC 641. А вы могли спокойно смотреть на нее. Никакого там слепящего золотого сияния. Два дебила таращатся друг на друга.

Через долину, подбираясь к зданиям Поселка, протянулись тени. В тени поля и леса были черными; на свету – бурыми, лиловыми и темно-красными. Мутные цвета – такие получаются, если слишком размажешь акварельные краски по листу бумаги и учительница, проходя мимо, говорит: «Надо бы тебе воду сменить, Мими, а то получается грязновато». Учительница добрая и не может сказать десятилетней козявке: «Мими, рисунок безнадежно испорчен, выбрось его и начни все заново».

Об этом она уже думала – о чем только она не передумала, стоя здесь, у окна, – но сегодня мысль напомнила ей о Гене, из-за рисунка, и Мириам обернулась взглянуть, как у него дела. Симптомы шока постепенно сходят на нет – лицо уже не такое бледное, и пульс выровнялся. Пока она считала пульс, Геня открыл глаза. Чудесные глаза у него – серые на худом лице. Одни глаза, таким он всегда и был, бедняга. Ее самый давний пациент. Лечится у Мириам уже двадцать четыре года, с самого рождения. Пять фунтов, синюшный, будто крысиный зародыш, на месяц раньше срока, полумертвый от цианоза: пятый ребенок, рожденный на Новом Сионе, первый в поселке Арарат. Местный уроженец. Слабенький и бесперспективный. У него даже не хватило то ли сил, то ли соображения заплакать, впервые вдохнув инопланетный воздух. Другие дети у Софии получились полностью доношенные, здоровенькие – две девочки, сейчас обе замужем и обе уже сами матери, и толстяк Леон, который в пятнадцать лет запросто тягал семидесятикилограммовые мешки с зерном. Крепыши, отличные колонисты. А Мириам всегда любила Геню, особенно после собственных многочисленных выкидышей и мертворожденных детей. Последняя девочка прожила два часа, и глазки у нее были ясные, серые, как у Гени. Сентиментальная чушь, у новорожденных не бывает серых глаз, у них глаза всегда голубые. Но разве можно толком различить оттенки в оранжевом свете проклятого апельсиново-бугристого солнца? Здесь все выглядит не так.

– Ну что, Геннадий Борисович, – сказала она, – вот ты и снова дома?

Они так шутили между собой, когда Геня был маленьким; он столько времени проводил в медцентре, то с лихорадкой, то после обморока, то задыхаясь от астмы, что, когда поступал в очередной раз, говорил: «Тетя доктор, вот я и снова дома!»

– Что случилось? – спросил Геня.

– Ты потерял сознание во время прополки на Южном поле. Аарон и Тина привезли тебя на тракторе. Может, солнечный удар? Ты же вроде неплохо себя чувствовал?

Он пожал плечами и кивнул.

– Голова не кружится? Не задыхаешься?

– Иногда.

– Почему не приходил?

– Бесполезно все это, Мириам.

Когда подрос, он стал звать ее Мириам. А она скучала по «тете доктору». За последние два-три года он отдалился от нее, весь ушел в свое художество. Он и всю жизнь рисовал, карандашами и красками, а сейчас все свободное время и какие оставались силы после обязательной работы в Поселке тратил на чердаке генераторной – он там устроил нечто вроде мастерской живописца. Смешивал краски из толченых минералов и местных растений, мастерил кисти, выпрашивая у девочек отстриженные косички, и рисовал, рисовал, на огрызках досок с лесопилки, на тряпках, на драгоценных клочках бумаги, на гладких кусках сланца из карьера в горах Арарат, если ничего лучше не оказывалось под рукой. Рисовал все подряд. Портреты, сценки из жизни Поселка, дома, оборудование, натюрморты, растения, пейзажи, собственные фантазии. На портреты был большой спрос – люди вообще относились по-доброму и к Гене, и к другим хворым, – но в последнее время портретов он не рисовал. Увлекся причудливыми размытыми фигурами и линиями в темной дымке, словно миры в момент сотворения. Никому в Поселке эти картины не нравились, но никто не говорил Гене, что он зря тратит время. Он больной, он рисует, ну и ладно. Здоровым некогда заниматься художеством; работать надо. И все-таки хорошо, если в поселении есть художник. Это по-человечески. По-земному. Правда?

По-доброму относились и к Тоби, у которого были тяжелейшие проблемы с желудком – в шестнадцать он весил восемьдесят четыре фунта[59], и к маленькой Шуре, которая в свои шесть годиков только-только училась говорить, и глаза у нее постоянно слезились, даже когда она улыбалась; ко всем хворым, чей организм никак не мог приспособиться к чуждой планете и не усваивал местный белок даже с помощью специальных таблеток, модифицирующих метаболизм, – на Новом Сионе их в обязательном порядке принимали дважды в день. Жизнь в Двадцати Поселках была нелегкая, каждая пара рабочих рук на счету, и все-таки бесполезных болящих жалели. На все воля Божья. Здесь помнили слова: «цивилизация», «человечность». Помнили Иерусалим.

– Геня, миленький, что значит «бесполезно»?

Его тихие слова испугали Мириам.

– Бесполезно, – сказал он с улыбкой.

Серые глаза не такие ясные, как обычно. Словно затянуты дымкой.

– Лекарства, – сказал Геня. – Таблетки. Метаболики.

– Ну конечно, ты лучше меня разбираешься в медицине, – ответила Мириам. – Ты же у нас главный доктор. Или сдаться надумал? Так, Геня, да? Бросаешь борьбу?

Вдруг накатила злость. Поднялась откуда-то из глубины, из давно и тщательно скрываемого страха, отдалась дрожью во всем теле, и голос сорвался.

– Я только одно решил бросить. Метаболики.

– Бросить метаболики? Что ты такое говоришь?

– Я их уже две недели не принимаю.

На Мириам нахлынула ярость отчаяния. Лицо обдало жаром – оно как будто распухло вдвое против обычного.

– Две недели! И вот, и вот… И вот ты здесь! А чего ты ждал, дурак несчастный? Счастье, что совсем не помер!

– Мириам, с тех пор как я перестал их принимать, мне не сделалось хуже. На этой неделе даже лучше было. До сегодняшнего. Дело точно не в них. Наверное, тепловой удар. Я забыл шапку надеть…

Он тоже чуточку покраснел – то ли от усиленной мольбы, то ли от стыда. Выходить в поле с непокрытой головой просто глупо; с виду тусклая NSC 641 способна голову напечь не хуже огненного Солнца, потому Геня и извинялся за свою беспечность.

– Понимаете, я с утра себя чувствовал хорошо, даже отлично. Работал наравне со всеми. Потом голова немножко закружилась. Не хотелось останавливаться. Приятно, когда не отстаешь от других. А про тепловой удар я не подумал.

Мириам вдруг заметила, что на глаза навернулись слезы, и от этого окончательно разъярилась, даже язык отнялся. Вскочив с Гениной койки, она прошлась между рядами больничных кроватей, по четыре с каждой стороны, и застыла у окна, глядя на бесформенный тусклый уродливый мир.

Геня что-то говорил: «Мириам, ну правда, может, метаболики для меня вреднее местных белков?» Она не слушала. Гнев, горе и страх росли, ширились и наконец прорвались. Мириам закричала: «Геня, Геня, как же ты мог? Столько лет боролся, и чтобы теперь, после всего, сдаться – я этого не вынесу! Просто не вынесу!» Только кричала она не вслух. Ни единому слову не позволила прозвучать. Кричала мысленно, и слезы текли по щекам, но она стояла спиной к пациенту. Смотрела на искаженный от слез плоский пейзаж и мутное солнце и молча говорила им: «Ненавижу!»

Прошло сколько-то времени, и она смогла повернуться, сказать вслух:

– Ложись…

Потому что он сел на койке, напуганный ее долгим молчанием.

– Полежи тихонько. Перед обедом примешь две таблетки метаболика. Если понадобится что-нибудь, Гиза на сестринском пункте.

Выходя, она увидела, что по тропинке с поля торопится Тина – наверняка Геню проведать. При всех болячках у Гени от девушек отбоя не было. Тина, Шошана, Белла и Рахиль – выбирай любую. Но в прошлом году, когда Геня и Рахиль жили вместе, они регулярно брали в медцентре противозачаточные средства, а потом и вовсе разошлись. Не поженились, хотя обычно молодые люди в Поселке к двадцати четырем годам уже создавали семью и заводили детишек. А он не женился, и Мириам понимала почему. Генетическая этика. Нельзя передавать плохие гены следующему поколению. Болезненность надо выпалывать. А значит, никакой женитьбы – не мог же он требовать от Рахили, чтобы она ради него осталась на всю жизнь бездетной. Поселкам нужны дети, много здоровых детей, которые с помощью метаболиков смогут выжить на новой планете.

Рахиль до сих пор никого больше себе не нашла, но ей всего восемнадцать. Переживет. Скорее всего, выйдет за парня из другого Поселка и уедет – подальше от Гениных серых глазищ. Для нее так будет лучше. И для него тоже.

Неудивительно, что Геня поддался суицидальным настроениям, подумала Мириам и немедленно отогнала эту мысль, гневно и устало. Как же она устала… Хотела пойти к себе, умыться и переодеться, собраться с мыслями перед обедом; но в комнате было невыносимо одиноко. Леонид уехал в поселок Салем и вернется только через месяц. Мириам пересекла пыльную центральную площадь Поселка и вошла в здание столовой, в Гостиную. Прочь от затхлого безветренного тумана, серого неба и уродливого солнца.

В Гостиной почти никого не было. Капитан Марка крепко спал, растянувшись на диванчике. Рейни читала. Двое старейших жителей Поселка. Собственно говоря, капитан Марка был самым старым человеком на планете. В сорок четыре он привел Флот Изгнанников со Старой Земли на Новый Сион; сейчас, в семьдесят, он был дряхлым стариком. Люди здесь быстро старились и умирали к пятидесяти, шестидесяти годам. Биохимик Рейни в свои сорок пять выглядела на два десятка лет старше. Чертов клуб старикашек, уныло подумала Мириам. Да и правда, младшие редко пользовались Гостиной. Заходили сюда почитать – здесь хранились книги, кассеты и микрофильмы с записями, но рожденные на Сионе читали мало, да и некогда им было заниматься чтением. А может, их смущали весеннее освещение и фотографии на стенах. Они все были высокоморальные, серьезные молодые люди. В их жизни не было времени на безделье, и не было красоты в их мире; разве могли они одобрить эту единственную роскошь, необходимую старшему поколению? Тихая гавань, единственное место, напоминающее родину… В Гостиной не было окон. Абрам, волшебник во всем, что касается электричества, провел скрытое освещение, создающее полную иллюзию солнечного света – не того, что от NSC 641. Войти в Гостиную – все равно что оказаться в земном доме теплым солнечным днем в апреле или в самом начале мая, когда все озарено чудесным, чистым и ясным светом. Абрам с помощью других жителей Поселка увеличил цветные фотографии до размера примерно метр на метр – земные пейзажи, на снимках и в живописи, которые колонисты привезли с собой: Венеция, пустыня Негев, соборы Кремля, ферма в Португалии, Мертвое море, Хэмпстед-Хит, пляж в Орегоне, луг в Польше, города, леса, горы, кипарисы Ван Гога, Скалистые горы Бирштадта, кувшинки Моне, синие таинственные пещеры Леонардо. Все стены комнаты сплошь увешаны картинами – десятки картин, вся красота Земли. Чтобы рожденные на Земле могли смотреть и помнить, чтобы рожденные на Сионе могли видеть и знать.

Двадцать лет назад, когда Абрам начал развешивать фотографии, были споры: а нужно ли это? Разумно ли оглядываться назад? И так далее. Потом в поселок Арарат приехал с визитом капитан Марка, увидел Гостиную и сказал: «Здесь я и останусь». Все Поселки наперебой зазывали его к себе, а он выбрал Арарат. Из-за фотографий Земли, из-за света земного в этой комнате, озаряющего зеленые поля, снежные вершины гор, золотые осенние леса, чаек над морем, белые, алые, розовые кувшинки на голубой воде – чистые цвета, ясные, истинные оттенки Земли.

Сейчас капитан дремал здесь – красивый старик. Снаружи, в жестком тускло-оранжевом свете, он кажется больным и дряхлым, щеки в мутных прожилках. А здесь видно, какой он на самом деле.

Мириам села рядом с ним, лицом к своей любимой картине. Мирный пейзаж работы Коро – деревья над серебристым ручьем. Она до того устала, что в кои-то веки хотелось просто посидеть в полубессознательном состоянии. Сквозь усталость всплывали праздные разрозненные слова. Может ли быть… нет, правда, может ли такое быть, что от метаболиков становится хуже… ну правда, Мириам, а вдруг…

«Воображаешь, я об этом не задумывалась? – молча ответила она. – Бестолочь! Думаешь, я не знаю, что метаболики плохо воздействуют на пищеварительную систему? Разве я не перепробовала полсотни разных сочетаний, когда ты был маленьким, все старалась избавиться от побочных эффектов? Но так все-таки лучше, чем аллергия ко всей чертовой планете! Ты знаешь лучше врача, вот оно как? Не надо мне этого! Ты хочешь…»

Тут она оборвала мысленный диалог. Геня не хочет расстаться с жизнью. Нет. Ни за что. У него есть мужество. И мозги.

«Ладно, – сказала она про себя молчаливому молодому человеку. – Ладно! Если ты пробудешь в медцентре под наблюдением ровно две недели и будешь меня слушаться… тогда хорошо, попробуем по-твоему!»

Потому что на самом деле все это не важно, прибавил еще один, совсем тихий голосок у нее в голове. Что ты ни делай, мальчик умрет. В этом ли году, в следующем… Два часа, двадцать четыре года… Болезненные дети не могут приспособиться к жизни на этой планете. И мы тоже, мы тоже не можем. Не созданы мы для этой планеты, милый мой Геня, и она не создана для нас. Мы созданы Землей для жизни на Земле, под синим небом и золотым солнцем.

Прозвонил гонг к обеду. У входа в столовую Мириам столкнулась с малышкой Шурой. Девочка держала в руках пучок отвратительных черно-багровых местных сорняков, как ее земная ровесница могла держать собранную на лугу охапку белых ромашек и алых маков. Глаза у Шуры, как всегда, слезились, но она улыбнулась тете доктору. В красно-оранжевом свете от солнца за окнами губы девочки казались совсем бледными. У всех входящих в столовую губы казались бледными. Все лица после целого дня тяжелой работы выглядели усталыми, стоически-терпеливыми. Они вошли в столовую плотной группой – все триста изгнанников, обитающих в Арарате на Сионе, одиннадцатое потерянное колено Израилево.

Нельзя не признать – Геня пошел на поправку.

– Идешь на поправку, – сказала ему Мириам, и он ответил вечной своей улыбкой:

– А я говорил!

– Возможно, это потому, что ты сейчас бездельничаешь, – сказала она. – Умный больно!

– Я бездельничаю? Я все утро Гезе помогал – заполнял истории болезни, два часа играл с Мойше и Рози, всю вторую половину дня растирал краски… Кстати, минеральное масло заканчивается, можно мне еще литр? Оно как связующее намного лучше растительного.

– Можно, конечно, только послушай – у меня найдется кое-что получше. Бумажная фабрика в Малом Тель-Авиве заработала на полную мощность, и они вчера прислали грузовик с бумагой…

– С бумагой?

– Полтонны! Я взяла для тебя двести листов. Там, в кабинете…

Геня умчался ракетой.

Когда Мириам заглянула в дверь, он уже держал в руках листок.

– Господи, какая красота!

Мириам подумала – как часто он при ней говорил «Какая красота!» – о чем-нибудь обыденном и утилитарном. Он и не знал, что такое настоящая красота. Никогда ее не видел. Бумага плотная, сероватая, в больших листах. Конечно, полагалось ее нарезать на куски и расходовать как можно экономней, но пусть Геня на ней рисует. Мириам так мало могла ему дать.

– Как только вы меня отсюда выпустите, – объявил Геня, обеими руками прижимая к груди неуклюжий сверток, – я поеду в Тель-Авив и напишу их бумажный завод! Я его обессмерчу!

– Иди лучше приляг.

– Нет, послушайте, я обещал Мойше обыграть его в шахматы. Что с ним вообще?

– Сыпь, отеки.

– Он такой же, как я?

Мириам пожала плечами:

– Раньше был вполне здоров, а в этом году, видимо, переходный возраст сказался. С аллергией так бывает.

– А что такое вообще аллергия?

– Скажем так, недостаток приспособляемости. На Земле раньше младенцам давали коровье молоко из бутылочки. Кто-то к нему приспосабливался, а некоторые начинали задыхаться, появлялась сыпь, случались колики. Коровье молоко не подходило к их обмену веществ, как ключ не подходит к замку. А белковые ключи Нового Сиона не подходят к нашим замка́м. Поэтому и приходится подстраивать наш обмен веществ с помощью метаболиков.

– А на Земле у нас с Мойше тоже была бы аллергия?

– Не знаю. У недоношенных детей это часто бывает. Вот Ирвинг – он умер лет двадцать назад… На Земле у него была аллергия на жуткое количество веществ. Его вообще нельзя было сюда пускать. Он, бедняжка, и на Земле половину жизни задыхался, а здесь умер от истощения при учетверенной дозе метаболиков.

– Ага! – сказал Геня. – Надо было их совсем ему не давать. Пусть бы ел одну сионскую размазню.

– Сионскую размазню?

Среди местных злаков только один давал достаточный урожай, чтобы его имело смысл собирать. Из его зерен получалась клейкая кашица – запекать ее не было никакой возможности.

– Я на обед три миски съел.

– Целый день валяется на больничной койке и ноет, – воскликнула Мириам, – а потом набивает желудок этими помоями! Как может артистическая натура выносить еду, которая на вкус будто жижа из сточной канавы?

– Так вы же этим кормите беспомощных больных детишек! А я только подъел остатки.

– Да ну тебя! Кыш отсюда!

– Ухожу, ухожу! Хочу порисовать, пока солнце еще высоко. На новой бумаге… На целом листе новой бумаги!

День в медцентре тянулся бесконечно. Правда, пациенты почти все выписались. Осипа Мириам накануне вечером отправила домой с гипсом, хорошенько отругав за беспечность – угораздило же его перевернуться, подвергая опасности не только свою жизнь, но и трактор, а трактору найти замену еще труднее. И Мойше вернулся в дом для детей, хотя Мириам совсем не нравилось, как упорно появлялась у него сыпь. И астма у Рози прошла, и у капитана сердце работало хорошо, насколько можно того ожидать. Под конец в палате остался единственный ее постоянный обитатель за последние две недели – Геня.

Он лежал раскинувшись на койке у окна, такой расслабленный и неподвижный, что Мириам на минуту встревожилась; но цвет лица был нормальный, Геня ровно дышал – он просто спал, как спят усталые люди после целого дня тяжелой работы в поле.

А он весь день рисовал. Кисти и тряпки Геня промыл и убрал – он всегда убирал за собой, – но картина так и стояла на мольберте. В последнее время Геня прятал свои картины, потому что зрители ими больше не восхищались. Капитан как-то шепнул Мириам: «Какое уродство, бедный парень!» Но Мириам слышала, как маленький Мойше, рассматривая Генину картину, сказал: «Геня, как у тебя получается так красиво рисовать?» А Геня ответил: «Мойше, красота в глазах смотрящего».

Что верно, то верно. Мириам подошла взглянуть на картину в тусклом предвечернем свете. Геня изобразил вид из окна палаты. На этот раз ничего размыто-неопределенного. Реалистично, даже слишком. Безобразно-узнаваемо. Вот плоский хребет Арарат, слякотного цвета деревья и поля, мутное небо, а на переднем плане – амбар и угол школьного здания. Она перевела взгляд за окно, от нарисованного пейзажа к реальному. И на это несколько часов, дней потрачено! Обидно, до чего же обидно.

Геню было жаль. Бедный, прячет свои картины… Понимает, что никто не станет на них любоваться, разве только ребенок вроде Мойше, которого зачаровывает само по себе умение художника ловко орудовать кистью.

Позже вечером Геня помогал ей наводить порядок в медицинских шкафчиках – он теперь стал умелым помощником, – и она сказала:

– Мне нравится картина, которую ты написал сегодня.

– Сегодня закончил, – поправил он. – Целую неделю впахивал. Я только-только начинаю учиться видеть.

– Можно, я ее повешу в Гостиной?

Геня удивленно посмотрел на нее поверх кюветы со шприцами.

– В Гостиной? Там же все о родине.

– Может быть, пора нам повесить и пейзажи нашей новой родины.

– А, нравственный символ? Можно, конечно. Если она вам нравится.

– Очень нравится, – соврала Мириам.

– Неплохо получилось, – сказал Геня. – Но я смогу лучше, когда поймаю основополагающий принцип.

– Какой еще принцип?

– Ну, знаете, надо вглядываться, пока не поймешь основной принцип, как все устроено, и чтобы это перешло в руку.

Он широко повел рукой, в которой держал пузырек с чистым спиртом.

– Так мне и надо – нечего задавать вопросы художнику, – воскликнула Мириам. – Ладно, заболтались мы. Завтра принесешь картину в Гостиную и повесишь. Художники вечно придираются к тому, где должна висеть картина и какое там освещение. Да и пора тебе начинать выбираться на улицу. Понемножку, на час-два в день, не больше.

– А можно, я тогда и обедать буду в столовой?

– Хорошо. По крайней мере, Тина перестанет приходить тебя навещать и подъедать всю нашу провизию. Она все сметает подчистую. Слушай, если будешь днем выходить, сделай такую милость, надевай шапку!

– Так вы согласны, что я прав?

– В чем прав?

– Что у меня был тепловой удар.

– Если помнишь, это я и поставила диагноз!

– Ну да, а я добавил, что без метаболиков мне лучше.

– Не знаю, не знаю. У тебя и раньше бывало – пару недель все хорошо, а потом бац – и опять свалился. Ничего пока не доказано.

– Но тенденция наметилась! Я прожил месяц без метаболиков и набрал шесть фунтов.

– И заработал головокружение от успехов, господин Всезнайка?

На следующий день, незадолго до обеда, Мириам увидела Геню и Рахиль – они сидели на косогоре за амбаром. В палате Рахиль его не навещала. Они сидели рядышком, вплотную друг к другу, и молчали.

Мириам пошла дальше, в Гостиную. В последнее время у нее вошло в привычку проводить там полчаса перед обедом. Находила в тишине и покое отдохновение от дневной усталости. Но сегодня в Гостиной было необычно оживленно. Капитан не спал. Он разговаривал с Абрамом и Рейни.

– А откуда тогда она взялась? – спрашивал капитан с характерным итальянским акцентом – иврит он выучил уже в сорок, в пересыльном лагере. – Кто ее повесил?

Тут он заметил Мириам и приветствовал ее, как всегда, с огромной сердечностью в голосе и жестах:

– О, доктор! Идите к нам! Прошу, разрешите загадку. Вы не хуже меня знаете все картины в этой комнате. Скажите, где и когда мы раздобыли вот эту, новую? Видите?

Это Генина, хотела сказать Мириам, и тут увидела новую картину. Эта не была работа Гени. Действительно пейзаж, но земной пейзаж. Просторная долина, зеленые и зелено-золотые поля, цветущие сады, вдали – горный склон, на первом плане – башня, возможно замок или средневековая ферма. И надо всем – чистое, нежное, озаренное солнцем небо. Сложная и радостная картина, празднование весны, вознесение хвалы.

– Какая красота! – Голос Мириам сорвался. – Абрам, это разве не ты повесил?

– Я? Я только фотографирую, живописи не обучен. Посмотрите, это не репродукция. Темпера или масляные краски, что-то в этом роде, видите?

– Кто-нибудь привез с собой из дома, – предположила Рейни.

– И двадцать пять лет держал, никому не показывал? – возразил капитан. – Почему? И кто? Мы все знаем, что у кого есть.

– Нет. Я думаю… – Мириам запнулась. – Я думаю, это Геня написал. Я просила его повесить здесь одну из его картин. Не эту, другую. Как ему удалось?

– Скопировал с фотографии, – предположил Абрам.

– Нет-нет-нет, невозможно! – возмутился старик Марка. – Это не копия, это произведение искусства! То, что видел художник. Видел глазами и сердцем!

Глазами и сердцем.

Мириам посмотрела – и увидела. Увидела то, что скрывал от нее свет NSC 641 и открыл искусственный земной свет в Гостиной. Увидела то, что видел Геня: красоту мира.

– По-моему, это где-то в центральной Франции, в Оверни, – мечтательно проговорила Рейни.

А капитан:

– О нет, это поблизости от озера Комо, точно!

И Абрам:

– Похоже на наши края, на Кавказе. Я там вырос.

Все они повернулись к Мириам. Она издала странный звук – не то засмеялась, не то всхлипнула.

– Это здесь! – сказала она. – Здесь. Вот Арарат. Вот гора. Вот поля – наши поля, наши деревья. Башня – это угол школы. Видите? Это здесь, на Сионе. Так его видит Геня. Глазами и сердцем.

– Но посмотри, Мириам, деревья-то зеленые! Это Земля…

– Да! Генина Земля.

– Но он не может…

– Откуда мы знаем? Откуда нам знать, как видит дитя Сиона? Мы видим картину в этом родном освещении. Вынесите ее наружу, на дневной свет, и увидите то же, что и всегда, – безобразные цвета, уродливую неродную планету. А для него она родная! Он здесь до́ма. Это мы… – Смеясь и плача, Мириам обвела взгядом встревоженные, усталые старческие лица. – Это мы без ключа. Мы, со своими… со своими… – Она преодолела заминку, будто лошадь, берущая высокий барьер. – Со своими метаболиками!

Все изумленно уставились на нее.

– С помощью метаболиков мы еле-еле, со скрипом здесь выживаем, правильно? А он здесь живет, понимаете! Мы слишком прочно приспособились к Земле и больше нигде не можем прижиться. А он на Земле был бы хворым, аллергиком – основополагающий принцип сбит, понимаете? Но все планеты разные, принципов мироустройства бесконечное количество, и к здешнему Геня приспособлен чуточку лучше нас…

Абрам с капитаном смотрели все так же недоуменно.

Рейни с сомнением оглянулась на картину, однако храбро спросила:

– Ты хочешь сказать, что Генина аллергия…

– Не только Генина! Может быть, у всех болезненных детей так же! Двадцать пять лет я впихивала им метаболики, а у них аллергия на земные белки! Метаболики только портят им обмен веществ! Дура, ох какая дура! Господи, Геня и Рахиль смогут пожениться. Им обязательно надо жениться, он должен завести детей. А как же Рахиль будет принимать метаболики во время беременности? Как это повлияет на плод? Ничего, справимся, я что-нибудь придумаю. Надо поговорить с Леонидом. И Мойше! Слава тебе, Господи! Может быть, он тоже! Слушайте, мне нужно срочно поговорить с Геней и Рахилью. Прошу прощения!

И она выбежала за дверь, невысокая седая женщина, стремительная как молния.

Марка, Абрам и Рейни посмотрели ей вслед, потом друг на друга и наконец снова на картину.

Она висела на стене, безмятежная, радостная, полная света.

– Не понимаю, – сказал Абрам.

– Разные принципы, – задумчиво проговорила Рейни.

– Очень красиво, – сказал старый капитан Флота Изгнанников. – Только, когда на нее смотришь, сильно по дому тоскуешь.

Тропинки желания

Тамара думала, что Рамчандра ушел записывать пленки, но обнаружила его в хижине: он лежал на узкой койке, осунувшийся и на вид совсем больной.

– Ой, Рам, прости. Я за фотографиями ребятишек.

– Там. – Он вяло указал на одну из коробок, и это было так на него не похоже, что она осторожно спросила:

– Ты как, в порядке?

– Бывало и лучше. – В его устах такое признание могло означать все мировые катастрофы разом, однако Тамара напряженно ждала продолжения, и он неохотно добавил: – У меня понос.

– И ты ни слова не сказал!

– Вот тебе слово: стыдно.

Значит, Боб ошибался: чувство юмора у Рама все-таки есть.

– Схожу к Каре, – сказала Тамара. – У них наверняка есть травки от диареи.

– У них все на свете есть, кроме хот-догов и молочного коктейля, – заметил Рамчандра, и она засмеялась удачной шутке: основной рацион ндифа составляло лишенное костей мясо сино и сладкая мякоть плодов ламабы.

– Пей побольше. Я принесу еще воды. А что, ломокс не помогает?

– Помог бы, если б был. – Рамчандра посмотрел на нее своими большими темными ясными глазами. – Хотелось бы и мне наслаждаться жизнью на этой планетке. Как Бобу.

Это прозвучало неожиданно. Вместо резкого отпора и холодности – доверие и откровенность. Растерявшись, Тамара ответила невпопад:

– О да, он здесь счастлив.

– А ты?

– А мне тошно. – Она качнула грубо сработанным глиняным кувшином и попыталась выразиться точнее: – Ну, не то чтобы тошно… Тут очень красиво. Но как бы это сказать… надоедает.

– И жрать нечего, – мрачно прибавил Рамчандра.

Она снова засмеялась и пошла к протекавшему неподалеку ручью наполнить кувшин. Яркое солнце, благоухающий воздух, роскошные оттенки ламаб – лиловые стволы, сине-зеленые листья, алые с желтым плоды – все вызывало восхищение; ручеек, невинно журча, нес прозрачную, святую в своей чистоте воду, сквозь которую просматривалось золотисто-коричневое песчаное дно. И все же Тамара была рада вернуться в хижину, к хмурому лингвисту, маявшемуся животом.

– Не печалься, – подбодрила она Рама. – Я попробую выпросить у Кары и остальных какое-нибудь снадобье.

– Спасибо тебе, – сказал он.

Какие милые слова, подумала она, по тропинке спускаясь к реке через напоенные ароматами пятна света и тени, – особенно когда их произносит Рам с его мягкой, сдержанной манерой речи. Как только на базе в Анкаре их троицу впервые объединили в экспедиционную группу, Тамару сразу потянуло к Рамчандре; она безошибочно узнала эту откровенную, мощную силу влечения. С легким стыдом и самоиронией Тамара подавила в себе страсть, поскольку ее избранник держался подчеркнуто холодно и отстраненно. Ну а еще был Боб – высокий и белокурый красавец Боб, загорелый, стройный, мускулистый, идеал мужчины, перед которым невозможно устоять. Так к чему противиться? Проще уступить, ожидаемо согласиться на легкую интрижку – легкую, приятную, разве что с горьким послевкусием, но это уже пустяки. Не стоит заглядывать в пучину тоски, а то ведь можно и утонуть. Живи полной жизнью и все такое. Рано или поздно она и Боб непременно бы сошлись, да вот не судьба: всех троих отправили на Чудри, где они познакомились с народом ндифа.

Девушки ндифа – особи женского пола в возрасте от двенадцати до двадцати двух – двадцати трех лет – легко соглашались на секс, в плотских утехах были активны и изобретательны. У туземок были блестящие вьющиеся волосы, золотистые или рыжевато-каштановые, большие миндалевидные глаза зеленого или фиалкового цвета, узкие талии и щиколотки. Они носили мягкие одеяния из разрезанных листьев пандсу, льнувших к телу и лишь иногда мельком приоткрывавших ягодицу или сосок. Девушки младше четырнадцати танцевали колхану – гипнотический танец, в котором они выстраивались в длинные цепочки и негромко пели ясными, чистыми голосами с притворно-серьезным выражением на круглых личиках. Те, кому было от четырнадцати до восемнадцати, исполняли живоа – по очереди скакали голышом в кругу раскачивающихся, хлопавших в такт мужчин, умело изворачивая гибкие тела во всевозможных чувственных позах, в то время как их соплеменницы, дожидавшиеся своей очереди, отбивали ритм и хором пели: «А-ие, ие, а-ие, ие…» С восемнадцати лет девушки прекращали публичные танцы. Выяснять, чем они занимаются вдали от чужих глаз, Тамара предоставила Бобу. После сорока с небольшим дней, проведенных на Чудри, он, несомненно, сделался экспертом в этой области.

Теперь она понимала: хотя ее влечение к Бобу угасло, его моментальная и полная потеря интереса к ней уязвляла. Даже вчера вечером она флиртовала с ним, соревнуясь с местными красавицами, строила из себя танцовщицу с короткими жесткими волосами, раскосыми глазами цвета какашки, жилистыми запястьями… Она проклинала свою идиотскую самоиронию, самоуничижение, свой характер – дура, дура, дура! – но сейчас все это отлетало прочь, будто легкие нити паутины, сейчас она шла по лесной тропинке к месту на берегу, отведенному для стирки, и мысли ее занимало иное: до чего же красивая у Рама переносица! Он весит не больше ее, а может, и меньше – у него тонкая кость.

– Прошвес, Муна! Как твой малыш? Прошвес, Вана! Прошвес, Кара! – Как прекрасен твой нос, возлюбленный мой, словно крутой утес меж двух колодцев, вода в которых черна и холодна. Спасибо тебе, спасибо тебе. – Жарко сегодня, да?

– Жарко сегодня, жарко, – все как одна согласились женщины Среднего Возраста, полоскавшие белье на весело журчащем мелководье.

– Зайди в воду, охлади ступни, – посоветовала Вана.

– Прошвес, – ласково похлопала Тамару по плечу Брелла, проходя мимо нее к камням, чтобы разложить на просушку свою порцию стирки.

К группе Среднего Возраста относились женщины от двадцати трех до сорока (точно установить цифру пока не удалось) лет, и, на взгляд Тамары, часть из них была красивее Молодых – той красотой, что не боялась выпавших зубов, обвисших грудей и растянутых животов. Щербатые улыбки светились жизнелюбием, вислые груди хранили молоко человеколюбия, исполосованные растяжками животы тряслись от безудержного смеха. Молодые женщины хихикали, женщины Среднего Возраста смеялись. Этот смех, глядя на них, размышляла Тамара, был смехом людей, обретших свободу.

Молодые мужчины занимались охотой на сино (гонялись за клыкастыми хот-догами, подумалось Тамаре, и она, такая же, как эти прачки, женщина Среднего Возраста, тоже рассмеялась), либо сидели кружком, пялясь на танцовщиц колханы и живоа, либо дрыхли. Мужчин Среднего Возраста у ндифа не существовало. Примерно до сорока лет представители мужского пола считались Молодыми, после чего прекращали охотиться, смотреть на танцы девушек и превращались в Стариков. А потом умирали.

– Кара, – обратилась Тамара к своей лучшей информантке, сняв сандалии и, по совету Ваны, погрузив ступни в прохладную воду, – мой друг Рам захворал животом.

– Ой-ой-ой, прошвес, прошвес, – запричитали остальные женщины.

Кара, чьи жидкие седеющие волосы приближали ее к возрасту Старух, по-деловому осведомилась:

– А что у него – гвуллаф или кафа-фака?

Оба слова Тамара слышала впервые, однако перевода не требовалось.

– Кафа-фака, – ответила она.

– Ему нужны ягоды бути, – заключила Кара, отбивая выстиранную набедренную повязку о мокрый валун.

– Он говорит, здешняя еда очень, очень хорошая.

– Объелся жареным сино, – кивнула Кара. – Когда наши переедают и всю ночь облегчаются в кустах, мы целую неделю даем им ягоды бути и варим куо. С медом вкусно. Сейчас достираю и приготовлю для тинозе Рама горшочек куо.

– Кара прекрасна и велика духом, – использовала Тамара принятую у ндифа форму выражения благодарности.

– Прошвес, – сияя, отозвалась та. Это слово употреблялось очень широко, а трактовалось весьма сложно. Рамчандра так и не подобрал для него устойчивого эквивалента. Боб проводил параллель с немецким bitte[60], однако местное «прошвес» имело больше значений: пожалуйста, извольте, на здоровье, будьте добры, прошу прощения, минуточку, ничего страшного, здравствуйте, до свидания, да, нет, возможно – все это укладывалось в спектр коннотаций слова «прошвес».

Для женщин-ндифа Тамара со своими нескончаемыми вопросами – как у вас лечат кафа-факу? в каком возрасте отнимают младенцев от груди? когда нужно уходить в Хижины Нечистот? из какого материала сделаны лучшие горшки? – всегда была приятным поводом оторваться от дел. Рассевшись на нагретых солнцем валунах, они беспечно болтали, пока прохладная вода стирала, а солнце сушило и отбеливало белье. В глубине души Тамара внимала Гераклиту, напоминавшему ей, что нельзя дважды войти в одну и ту же реку, в то время как ее слух вылавливал из разговора все, что касалось предупреждения беременности. Женщины ничуть не стеснялись этой темы, хотя говорить особо было не о чем. Принципов или средств контроля рождаемости как таковых у ндифа не существовало. О Молодых женщинах позаботилась сама природа: при всей своей горячей любви к сексу, фертильности они достигали не раньше двадцати лет. Тамара отнеслась к этому факту с недоверием, однако женщины убежденно настаивали на своем: разделительной линией между молодым и средним возрастом служила именно способность к воспроизведению потомства. Как только девушка становилась фертильной, единственным способом предохранения от постоянных беременностей служило воздержание, каковое они находили досадным. Об абортах и детоубийствах не могло идти и речи. Когда Тамара осторожно спросила об этом, все осуждающе покачали головами.

– Женщины не убивают собственных детей! – ужаснулась Брелла.

– Если об этом узнают, – сухо заметила Кара, – мужчины выдергают такой женщине все волосы и навсегда запрут в Хижине Нечистот.

– В нашей деревне на подобное никто не осмелится, – сказала Брелла.

– Никто еще не попадался, – уточнила Кара.

Толпа Юношей (от девяти до двенадцати лет) с воплями примчалась к реке, чтобы искупаться и наловить рыбы. Они пронеслись по камням в опасной близости от сохнущего белья, заслужив гневную отповедь женщин, которая, впрочем, не возымела действия, и разговор прекратился, ибо негоже осквернять мужской слух нечистыми словами. Прачки собрали белье и двинулись обратно в деревню. Тамара заглянула к Рамчандре – тот спал, – потом пошла фотографировать Юношей за игрой в баасто. После общего ужина, приготовленного и накрытого женщинами Среднего Возраста, – Кара, Вана и старая Бинира направились к хижине Рамчандры. Тамара последовала за ними.

Они разбудили Рама и накормили его отваренным куо – розоватой кашицеобразной массой, похожей на густую тапиоку; растерли ему ноги, посидели на его плечах, положили на живот нагретые камни, переставили койку так, чтобы он лежал головой на север, заставили выпить глоток чего-то темного, горячего и пахнущего мятой; несколько минут Бинира над ним пела. В конце концов его оставили в покое, сменив камень на животе, и удалились. Все эти манипуляции Рамчандра перенес не то со стоицизмом этнолога, не то с удовлетворением инвалида, вокруг которого суетятся домочадцы. После ухода туземных целительниц на его лице разлился покой, он свернулся калачиком, прижимаясь к камню, и задремал. Тамара уже выходила, когда он тихо, отрешенно спросил ее:

– Ты записала песню той пожилой женщины?

– Нет. Извини.

– Прошвес, прошвес, – шепотом произнес он и, приподнявшись на локте, добавил: – Мне лучше. Очень жаль, что мы не сделали запись. Я почти не разобрал слов.

– Язык Стариков так сильно отличается от языка Молодых?

– Нет. Просто он гораздо богаче. Полнее.

– Судя по всему, у женщин Среднего Возраста словарный запас намного больше, чем у Молодых.

– Вокабуляр Молодых женщин из Баваны – где-то семьсот слов, Молодых мужчин – тысяча сто, за счет терминов, связанных с охотой, а лексический запас местных женщин Среднего Возраста, по моим оценкам, составляет не менее двух с половиной тысяч слов. По Старикам и Старухам пока данных нет. Они странные.

Рамчандра убрал локоть и осторожно сменил позу, устраиваясь поудобнее вокруг теплого камня. В его интонации тоже сквозила осторожность. Повисла пауза.

– Хочешь поспать?

– Поговорить.

Тамара опустилась на плетеный табурет. За открытым дверным проемом разгоралась ночь, такая же яркая, как день: Вирхо, газовый гигант, спутником которого была Чудри, вставал над лесом, точно огромный полосатый воздушный шар. Его золотисто-серебряный свет проникал в каждую щелочку стен, слепленных из прутьев и глины, сверкающими лужицами растекался по земле снаружи. Блики, лучи, яркие пятна пронзали сумрак хижины, били в глаза, не высвечивая фигуры и лица, а растворяя их в слепящей темноте.

– Тут все ненастоящее, – заметила Тамара.

– Это точно, – чуть насмешливо согласилась тень ее собеседника.

– Они будто актеры.

– Не сказал бы.

– Да-да, актеры. Я не имею в виду, что они сознательно притворяются и лгут, нет, просто они какие-то фальшивые. Чересчур примитивные. Первобытные красавцы в раю, исполненном вечной благодати.

– Ха. – Фыркнув, Рамчандра сел, и сияющая полоска света скользнула по его волосам.

– Хорошо, допустим, эта планета – своего рода Полинезия, – вслух размышляла Тамара. – Но почему все здесь выглядит слишком просто, как подделка? А я, выходит, святоша, что ищет следы первородного греха?

– Нет, разумеется, нет, ерунда какая. Это лишь теория. Но вот послушай. – С минуту Рамчандра молчал, и слушать было нечего, затем начал произносить слова на языке ндифа: – Стео. Пандсу. Баасто. Прошвес. Прошвес звой теп ити эо дрого. Что это значит по-английски?

– Мм… Пожалуйста, разрешите пройти.

– Переведи дословно!

– О, великие педагогические традиции брахманов, – вздохнула Тамара. – Не знаю, у каждого из этих слов уйма значений… Простите, мне надо пройти в эту сторону?

– Ты не слышишь.

– Не слышу чего?

– Люди не прислушиваются к речи на родном языке. Ладно, будь внимательна. – Когда Рамчандра приходил в волнение, им можно было только полюбоваться. Надменность слетала с него, точно засохшая грязь с индийского буйвола. – Сейчас я произнесу это предложение, как мой дядя, который не обучался английскому в Школе государственного управления. Итак: «Пр’шу вас п’звольте пр’йти этой д’рогой». Повтори!

– Прошу вас, позвольте пройти этой дорогой.

– Прошвес звой теп ити эо дрого.

Холод, похожий на прикосновение яркого ледяного света, что лился с неба, медленно пробрался вверх по позвоночнику Тамары, пощекотал затылок.

– Занятно, – выдохнула она.

– Колхана – колыхаться, раскачиваться. Живоа – танец живота. Стео – стелиться, стелить, постель. Баасто – бита, бейсбол. Ибари – хибара, хижина, дом. Моводо – много воды, море…

– Ономатопея.

– Ити – идти. Назад, обратно – тана. Я иду обратно – йетана. Ты идешь обратно – этана. Он идет обратно – оэтат. Паду – попадать, бить в цель. Гату – готовить, изготовлять, делать. Назови какое-нибудь ндифское слово!

– Сикха.

– Сеть для ловли рыбы. Нет, неправильно. Давай еще.

– Диррима.

– Хижины Нечистот. Грязь, грязный, дерьмо.

– Чинозе.

– Чужестранцы, иноземцы, форма множественного числа. Единственное число, «ты-иноземец» – тинозе.

– Рам, у тебя не диарея, у тебя паранойя!

– Нет, – промолвил он так резко и громко, что она вздрогнула. Он откашлялся. Даже не видя его глаз, она знала, что он смотрит на нее. – Тамара, я не шучу, – сказал он. – Я боюсь.

– Чего? – язвительно усмехнулась она.

– Жуть как боюсь, – продолжал он. – До смерти. Эти слова нужно воспринимать всерьез. Кроме слов, у нас ничего нет.

– И что же тебя так пугает?

– Мы на расстоянии тридцати одного светового года от Земли. До нас эту звездную систему не посещал ни один землянин. А местное население говорит на английском.

– Чепуха!

– Структура и лексический состав языка Молодых ндифа как минимум на шестьдесят процентов совпадают со структурой и лексикой современного английского. – Голос Рама дрогнул – то ли от страха, то ли от облегчения.

Тамара застыла, сомкнув колени и упорно цепляясь за скептицизм. В голову приходили ндифские слова – одно, другое, третье, – и за каждым маячил английский корень или тень английского аналога, и все эти тени только и ждали, когда на них прольется свет, хотя это казалось нелепостью. Не стоило ей упоминать паранойю, ведь это правда – Рам действительно болен. Несколько недель подряд он держался замкнуто и неприступно, почти грубо, и вдруг такая внезапная перемена – оживление, словоохотливость, теплота. Смена настроения, типичная для маниакального расстройства. И для паранойи. Выдумал, будто основа языка ндифа – английский, и понять эту связь способен только специалист. Оне – один, ди – два, ти – три…

– Все женские имена оканчиваются на «а», – мрачно продолжал Рамчандра. – Эту космическую постоянную вывел еще Генри Райдер Хаггард. Мужские имена никогда на «а» не оканчиваются. Никогда.

Его голос, все еще чуть неровный, волнующий, путал ее мысли.

– Послушай, Рам.

– Да?

Так, он ее слушает. Что дальше? Вопреки намерению Тамара не могла заставить себя спросить, не сыграл ли он с ней какую-то замысловатую, дурацкую шутку. На доверие следует отвечать доверием. Она растерянно мялась, и он прервал затянувшуюся паузу:

– Тамара, я думал над этим целую неделю. Сперва заметил схожесть синтаксиса, потом решил, что ошибся. Нет, не может быть, простое совпадение и так далее и тому подобное. Я отказывался верить, но язык ндифа говорит «да». Все так и есть. Это английский.

– Даже язык Стариков?

– Нет-нет, тут другое дело, – торопливо, с нотками благодарности произнес Рамчандра. – Это не английский, а оригинальный язык, по крайней мере в тех случаях, когда Старики не ведут диалог с Молодыми. И все же…

– Ну хорошо. Значит, старый язык – это исходный, а речь Молодых исказилась под внешним влиянием. Предположим, они нахватались английского от ребят из Космической службы – мало ли, были контакты, о которых мы просто не знаем.

– Какие контакты? Когда? По их словам, мы тут первые. С чего бы им врать?

– Кому, нашим из Космической службы?

– И им, и ндифа. И те и те утверждают, что мы первые!

– Ладно, допустим. Тогда это мы влияем на язык ндифа. Они говорят так, как мы подсознательно от них ожидаем. Телепатия. Они телепаты.

– Телепаты… – Рамчандра ухватился за эту версию и погрузился в размышления, так и эдак пытаясь состыковать ее с фактами. Наконец он в отчаянии воскликнул: – Мы же ни черта не знаем о телепатии!

Мысли Тамары в это время работали в другом направлении.

– Почему ты до сих пор молчал? – спросила она.

– Я думал, что сошел с ума, – признался он тем четким, выверенным тоном, который создавал впечатление надменности, поскольку честность не позволяла Раму увиливать от ответа. – У меня уже были проблемы с головой. Шесть лет назад, после смерти жены. Два эпизода. Лингвисты – народ психически неустойчивый.

Чуть помедлив, Тамара едва слышно вымолвила на языке ндифа:

– Рамчандра прекрасен и велик духом…

«А-ие, ие, а-ие, ие…» – доносилось с окраины деревни протяжное пение танцовщиц живоа. В хижине неподалеку заплакал младенец. В темноте, прорезаемой слепящим светом, благоухали ночные цветы.

– Послушай, – сказала Тамара, – телепат ведь читает твои мысли, так? Ндифа этого не умеют. Мне встречались люди, которые обладали этой способностью. Мой дед, русский по национальности, всегда знал, о чем думали окружающие. Его это выводило из себя. Не знаю, в чем тут причина – в телепатии, стариковской мудрости или в том, что он был русским, но, так или иначе, телепаты слышат твои мысли, а не слова, правильно?

– Может быть – кто знает? Сама говоришь, здесь все похоже на спектакль, фильм, островной рай. Возможно, они чувствуют, чего мы ждем или желаем, и изображают, отыгрывают это.

– Зачем?

– Для лучшей адаптации, – торжествующе заключил Рамчандра. – Чтобы они нам нравились и мы не причинили им вреда.

– Но мне они не нравятся! Они скучные! Ни тебе системы родственных связей, ни социального строя, кроме тупого деления по возрастам и отвратительного господства мужчин, ни искусств, ни ремесел, максимум – криво вырезанные ложки вроде тех, что продают на Гавайях в качестве приманки для туристов, никакого духовного развития – как только ндифа взрослеют, так сразу превращаются в зануд. Вчера Кара заявила: «Жизнь слишком долгая». Если кому-то они и интересны, то уж точно не мне!

– И не мне, – поддержал Рамчандра. – А как насчет Боба?

Вопрос прозвучал резко, прицельно.

– Не знаю, – поколебавшись, ответила Тамара. – Поначалу он был в восторге, но в последнее время как-то подостыл. В конце концов, он собиратель фольклора, а ндифа даже историй не рассказывают. Единственная тема обсуждения для них – это кто с кем вчера переспал и сколько тушек сино добыл на охоте. Боб жалуется, что все они разговаривают, как персонажи Хемингуэя.

– Он не общался со Стариками.

Уловив в интонации Рама ту же резкость, Тамара встала на защиту Боба:

– Как и я, практически. А ты много с ними общаешься? Старики все время держатся в тени, кажутся такими… незначительными.

– Вспомни песнь исцеления, которую пела Бинира.

– Да… пожалуй.

– Я в этом уверен. Это обрядовая песня, и в ней более сложный язык. Если у ндифа есть культура, то ее носители – Старики. Возможно, с возрастом они теряют телепатические способности и потому отступают на задний план, так как уже не испытывают внешнего влияния и им нет нужды приспосабливаться.

– Но кто заставляет ндифа приспосабливаться? И к чему? Они единственные разумные обитатели на этой планете.

– Есть другие деревни, другие племена.

– В таком случае они просто разговаривали бы на языках соседей, а их обычаи смешались бы.

– Именно! Вот тебе и объяснение единообразия их культуры. Ключ к проблеме Вавилонской башни!

Рамчандра так радовался собственной гипотезе, и звучала она до того правдоподобно, что Тамаре тоже отчаянно захотелось в нее поверить, однако в итоге она лишь признала:

– Мне от этого что-то не по себе.

– В старшей возрастной группе развился подлинный, нетелепатический язык. С ними и надо разговаривать. Завтра я попрошу разрешения заглянуть в Дом Стариков.

– Тогда тебе придется поседеть.

– Легко! Разве я еще не поседел?

– Поспи-ка ты лучше.

Рамчандра умолк, но ложиться не спешил.

– Тамара, – неуверенно произнес он, – ты же не смеешься надо мной?

– Нет, – ответила она, пораженная его уязвимостью.

– Все это так похоже на бред…

– Это уже бред на двоих получается. Твоя теория насчет языка высвечивает и другие вопросы. Все шесть деревень, в которых мы побывали, совершенно одинаковы; в них отсутствует одно и то же, и это одинаково невероятно, то есть, наоборот, сверхвероятно!

– Спроецированная телепатия, – задумчиво пробормотал Рамчандра. – Они воздействуют на нас. Искажают наше восприятие, склоняют к субъективности.

– Уводят в сторону от принципа реальности? – Тамара встала на его сторону. – Чушь. – Узнав цитату, она рассмеялась. – Для чокнутых мы говорим слишком складно.

– В психбольнице я заливался соловьем, – сказал Рамчандра. – Вещал на нескольких языках, даже на санскрите.

Голос его, однако, звучал уже бодрее, и Тамара встала.

– Пойду спать, – заявила она. – Хотя бы высплюсь всласть. Положить тебе камень погорячее?

– Нет-нет, не надо. Послушай, извини, что…

– Прошвес, прошвес.

Отоспаться, однако, не удалось. Тамара только-только зажгла масляную лампу и, поплевав на пальцы, смочила фитиль, чтобы лампа не коптила (впрочем, коптила она все равно), когда в хижину вошел Боб. Сияние Вирхо ореолом окружало густую светлую шевелюру; факт его неожиданного появления заполнил собой всю биосферу так же, как мощная фигура – дверной проем.

– Я только что вернулся, – сообщил он.

– Откуда?

– Из Ганды, это соседняя деревня вниз по реке.

Он прошел внутрь и уселся на плетеный табурет; Тамара чертыхнулась себе под нос, обжегши пальцы горячим жиром. Угрюмая мина Боба предвещала новости не менее ошеломительные, чем его же возвращение. Тамара нанесла упреждающий удар:

– Раму нездоровится.

– А что с ним?

– Медвежья болезнь.

– Как вообще можно заболеть на этой планете?

– У местных есть лекарство: ложишься спать в обнимку с нагретым валуном.

– Надо же! Похоже на средство от импотенции, – заметил Боб, и оба расхохотались.

Продолжая смеяться, Тамара чуть не поделилась с ним странным лингвистическим открытием Рамчандры, которое на миг показалось ей столь же комичным, но удержалась: пускай Рам сам расскажет, даже если это всего лишь шутка. Боб вдруг снова посерьезнел и наконец выдал то, с чем пришел:

– Мне предстоит дуэль. Поединок.

– Боже правый! Когда? Из-за чего?

– Помнишь ту рыжеволосую девчонку, Потиту? Один из Молодых мужчин Ганды положил на нее глаз. Ну и бросил мне вызов.

– Экзогамия? Он хочет взять в жены девушку из чужой деревни?

– Нет. Тебе прекрасно известно, что у ндифа нет никаких семейно-брачных моделей, хватит их уже выискивать. Девчонка – лишь повод для драки.

– Так и знала, что ты вляпаешься в неприятности, – брюзгливо заметила Тамара, хотя ни о чем подобном не думала. – Если резвишься со всеми туземками подряд, только и жди, что взбешенный дикарь метнет тебе в спину ассегай. Ладно бы еще с половиной женского населения, но не со всеми же…

– Да, паршивая ситуация, – уныло проговорил Боб. – Представляешь, я впервые так влип – ну, чтоб спать с информантками и все такое. Здесь все вообще неправильно. Но они сами себя предлагают. Мы обсуждали это, помнишь, тогда, в Баване? Рам сказал, что не готов к такому. Ну хорошо, ему сорок, он для них старик и вообще выглядит подозрительно. А я с виду совсем как они, и если я откажусь, то нарушу местные обычаи. Собственно, у них только один обычай и есть. У меня просто нет выбора…

Тамара затряслась от смеха, искреннего, нутряного смеха женщины Среднего Возраста. Боб посмотрел на нее с легким недоумением.

– Ну хорошо, хорошо, – протянул он и тоже рассмеялся. – Но черт побери! Они же всегда упоминали об этих поединках как о чем-то добровольном!

– А это не так?

Боб покачал головой.

– Я выступаю за деревню Гамо против Ганды. Других противостояний тут не бывает. И все Молодые уже на ушах стоят. Они не побеждали парней из Ганды целых полгода или что-то около того, в общем, в масштабах истории страшно долго. Чемпионат мира, не меньше. Завтра меня ждет очищение.

– Особая церемония? – Тамара находила передрягу Боба забавной, углядев в ней возможность стать свидетелем ритуала или обряда, который доказал бы наличие хоть какой-то структуры в примитивной социальной жизни народа ндифа.

– Буду смотреть танцы, колхану и живоа. Весь день, с утра до ночи.

– Тю.

– Да-да, знаю, ты любишь выстраивать всякие модели, находить во всем систему, но у меня проблема потруднее будет! Послезавтра меня ждет поединок. С оружием. На глазах у жителей двух деревень.

– С оружием?

– Да. Охотники дерутся врукопашную, ретенти бьются на ножах.

– Ретенти?

– Соперники, которые сражаются за девушку, – перевел Боб, и Тамара транслитерировала:

– Претенденты… – Помолчав, она спросила: – А ты не можешь просто уступить ее?

– Нет. Гордость, честь родной деревни, все такое.

– А она… Ее устраивает роль трофея?

Боб кивнул.

– Знакомый шаблон, – пробормотала Тамара и вдруг резко добавила: – Ничего. Ничего в них нет инопланетного! Вообще!

– Что? – не понял Боб.

– Не важно. Мне надо еще подумать. У Рама есть одна идея… Слушай, Боб, я считаю, ты должен отвертеться от поединка, пускай даже потерять лицо, но не участвовать в дуэли. Мы всегда можем перебраться в другое место. Лучше так, чем ты кого-то убьешь. Или сам погибнешь.

– Спасибо, но уже поздно, – тепло сказал Боб. – Не волнуйся, я его уделаю.

– Воткнешь шприц?

– Хватит и карате. Справлюсь. Просто, знаешь, чувствую себя полным идиотом. Публичная поножовщина из-за девчонки. Прямо как безмозглые подростки.

– Это и есть общество подростков, Боб.

– Инопланетяне из раздевалки! – Боб почесал свою львиную гриву, потянулся.

Он был прекрасен; неудивительно, что защищать честь деревни туземцы доверили именно ему. А то, что блистательную внешность дополнял и вдохновлял столь же блестящий интеллект, пылкий и отточенный ум, искавший поэзию ради поэзии, – этот самый факт совершенно не имел значения для ндифа, как, впрочем, и для большинства землян. Однако Тамара в эту минуту видела молодого красавца тем, кем он был: истинным царем.

– Боб, – взмолилась она, – придумай причину. Откажись. Мы уберемся отсюда.

– Да ладно, делов-то. – Он с благодарностью стиснул ее в крепких объятьях. – Я вырублю бедолагу прежде, чем он сообразит, откуда ему прилетело. А потом прочту лекцию «Вводный курс охраны здоровья: убийство опасно для жизни». Они обомлеют от восторга.

– Мне приходить туда или нет?

– Лучше приходи. Мало ли, вдруг у него тоже черный пояс.

На следующий день, когда между Тамарой и стиравшими белье Карой и Либисой завязался интересный разговор об особенностях менопаузы у ндифа, на берег реки из павлиноцветных зарослей вышел Рамчандра. Глядя на него с валуна, окруженного говорливым речным потоком, Тамара вновь подумала: каким чужаком он выглядит, как отличается от всех остальных! Боб прав: больше всего Рамчандра – слишком сухой и мелкий, слишком смуглый – напоминал тень посреди киноэкрана, на котором в динамичном многоцветье джунглей разворачивался сюжет приключенческого фильма. Кара тоже его увидела и крикнула:

– Как твой живот, тинозе Рам?

Подойдя ближе, чтобы не кричать в ответ, он произнес:

– Прошвес, Кара, намного лучше. Утром я доел куо.

– Вот и хорошо. Вечером принесу тебе еще горшочек. Ты сплошная кожа да кости, – подметила Кара.

– Будет есть куо, глядишь, и порозовеет, как все нормальные люди, – сказала Брелла, рассматривая Рама. Казалось, только после слов Кары о коже она впервые заметила темный оттенок его лица. Ндифа отличались крайней невнимательностью к деталям. Сравнив двух чужаков, Брелла заключила: – И ты тоже, Тамара. Ты не была б такой черной и страшной, если бы ела пищу телесного цвета.

– Я как-то не думала на этот счет, – ответила Тамара.

– Тамара, нас приглашают в Дом Стариков, – сообщил Рамчандра.

– Обоих? Когда?

– Да, обоих, прямо сейчас.

– Как ты это провернул? – удивленно спросила Тамара на английском и, подняв брызги, перепрыгнула на берег с широкого валуна, где, кроме нее, помещались Кара, Либиса и груда свежевыстиранных набедренных повязок.

– Попросил разрешения.

– Я тоже пойду, – заявила Кара, с плеском прыгнув вслед за Тамарой. – Прошвес!

– Кара, а женщинам туда можно? – уточнила Тамара.

– Конечно, это же Дом Стариков. – Кара стряхнула пыль с небольшой, почти плоской груди и аккуратно расправила складки похожего на сари одеяния. – Идите вперед, а я зайду за Бинирой. Она сказала, иногда полезно послушать, о чем говорят Старики. Встретимся там.

Тамара, чьи мокрые ступни облепил серебристый речной песок, присоединилась к Рамчандре, и они вместе двинулись по узкой тропинке, уводившей в пестрый лес.

Она остро ощущала его смуглое плечо рядом со своим, ладное и в то же время уязвимое тело, благородные очертания носа. Сознавала, что чувствует все это, но прямо сейчас важно было другое.

– Они специально для нас устраивают какую-то церемонию?

– Не знаю. Я пока что не разобрал некоторые ключевые слова. Кажется, моя просьба о визите стала для них веским поводом собраться.

– Ничего, что ты придешь с этим? – Тамара указала на диктофон, который взял с собой Рамчандра.

– В Стране грез нет запретов, – ответил он, и его суровый профиль смягчила улыбка.

Двое худых, сморщенных, похожих на мумии Стариков-ндифа вошли перед ними в Дом – большую землянку, вырытую, видимо, очень давно, – еще шестеро или семеро кружком сидели внутри. Опустившись на утоптанный пол, гости заняли места в этом подобии неровного круга. Огня не разводили. Ни предметы, ни общий настрой – ничто в землянке не указывало на подготовку к какому-либо обряду. Вскоре появились Кара и Бинира; бормоча «прошвес, прошвес» и обмениваясь со Стариками добродушными шутками, они тоже уселись на полу. С противоположной стороны круга – свет в землянку проникал только через дымоход, и разглядеть лица было трудно – кто-то задал вопрос Каре. Тамара вопроса не поняла, но Кара ответила: «Я уже достаточно старая, так ведь?» Все засмеялись. В Дом вошел еще один участник собрания, Бро-Кап – некогда прославленный охотник, крупный, но уже сгорбленный мужчина с морщинистым лицом и ввалившимся из-за отсутствия зубов ртом. Он не сел подле остальных, а направился к пустому костровищу под дымоходом и встал там, руки в боки. Все голоса стихли. Он медленно повернулся так, что его взгляд уперся в Рамчандру.

– Ты пришел научиться танцу? – спросил Бро-Кап.

– Если позволите, – спокойно произнес Рамчандра.

– Ты стар?

– Уже не молод.

Боже правый, да это же инициация, дошло до Тамары. Выдержит ли Рам испытание? Следующий вопрос она не поняла совсем, так как в нем не было слов из лексикона Молодых. Рамчандра, однако, все отлично понял и без промедления ответил:

– Не часто.

– Когда ты в последний раз приносил домой добычу?

– Я ни разу не убивал животное.

Эти слова вызвали смех, улюлюканье и некоторую долю критики.

– Должно быть, он сразу родился пятидесятилетним, – хихикнула Бинира.

– Или он жуткий лентяй, – на полном серьезе высказался моложавого вида старик с простоватой физиономией.

Смысл еще двух вопросов с ответами Тамара снова не поняла, а потом Бро-Кап угрожающе, как показалось Тамаре, громыхнул:

– За какой же добычей ты охотишься?

– Моя цель – машекено.

Что бы это ни означало, публике ответ понравился: ндифа отреагировали одобрительным гулом и кивками. Рамчандру похлопали по плечу, общее напряжение спало. Бро-Кап коротко кивнул, утер нос тыльной стороной ладони и сел в кружок рядом с гостем.

– Что ты хочешь узнать? – по-свойски, без всякой ритуальной торжественности поинтересовался он.

– Я хотел бы знать, как возник мир, – сказал Рамчандра.

– О-хо-хо, – загудели в кружке. – Да он совсем древний старик! Ему лет сто, не меньше!

– Мы говорим так, – отозвался Бро-Кап. – Ман сотворил мир.

– Я хочу знать как.

– У себя в голове, меж ушей, как еще? Все находится в голове. Нет ни дерева, ни камня, ни воды, ни крови, ни костей, всё на свете есть сансаир.

Расстроившись из-за непонятного слова, Тамара отчаянно вглядывалась в лицо Рамчандры, точно пыталась прочесть значение, которое он, безусловно, знал. Его глаза засияли, он улыбнулся, и резкие черты сразу сделались мягче.

– Он танцует, – воскликнул Рамчандра, – танцует!

– Может быть, – отозвался Бро-Кап. – Может статься, Ман танцует у себя в голове и таким образом творит сансаир.

Только услышав это вновь, Тамара поняла, что Ман – это имя. Ндифское слово по звучанию совпадало с английским man[61], а она поначалу восприняла его в обычном значении…

Но так ли это?

На мгновение все разделилось на два уровня, две накладывающиеся плоскости, две завесы, заходящие друг за друга внахлест: звучание и значение; и то и другое ирреально. Они пересекаются и взаимодействуют, их движение и смещение сбивает с толку, все скрывает или, наоборот, открывает, и в этом потоке не за что ухватиться, и в реку не войти даже единожды, если только ты сам не река. Мир возник, и в нем ничего не происходило, просто какие-то сморщенные старики и старухи в вонючей землянке болтали чепуху, общаясь с богом Шивой. Разговор, всего лишь разговор, слова, что всякий раз меняют значение. Приоткрывшиеся было завесы сомкнулись вновь.

Тамара убедилась, что диктофон работает, подрегулировала уровень записи. Она прослушает пленку позже, Рам переведет и объяснит, и тогда, наверное, ей все станет понятно.

Без танцев все-таки не обошлось. После затянувшейся беседы Бинира объявила:

– Ну хватит ратекено без музыки.

– Так и быть, прошвес, начинай, – грубовато разрешил Бро-Кап.

Бинира запела негромким, скрипучим, каким-то потусторонним голосом, и вскоре Старики один за другим начали вставать со своих мест и исполнять медленный танец: пятки почти не отрываются от пола, спины выпрямлены, в движениях рук и кистей, как и в выражениях лиц, – сосредоточенность. От этого танца странных печальных немолодых мужчин на глаза Тамары навернулись слезы. Участников действа прибавлялось, и вскоре танцевали уже все, кроме Кары и самой Тамары. Время от времени танцоры касались друг друга, коротко и церемонно, или кланялись, как журавли. Неужели и вправду танцевали все? Да, и Рам тоже. Слегка мутноватый золотой свет, льющийся из дымохода, стекал по его рукам, босые ступни приподнимались и опускались мягко и бесшумно. Один из стариков повернулся к нему лицом.

– О, риди э, риди э, ама, о, о, – словно сверчок, тянула свою скрипучую песню Бинира, а Кара и Тамара отбивали ритм, хлопая ладонями по коричневому земляному полу.

Руки старика, стоявшего напротив Рамчандры, были вскинуты, точно в мольбе; Рам потянулся рукой к нему – плавно, чуть растопырив пальцы. С улыбкой дотронулся и развернулся, продолжая двигаться в танце. Старик ответил такой же улыбкой и запел:

– О, риди э, риди э, ама, о…

– У нас для тебя такая интересная запись! – сказала Бобу Тамара по дороге к месту дуэли, главным образом для того, чтобы развеять его мрачное настроение. Из-за того что перед ними протопала целая деревня, на тропинке там и сям валялись корки от плодов ламабы.

– Опять песни о любви?

– Нет. То есть да. О любви к богу. Знаешь, как зовут их бога?

– Знаю, – вяло отозвался Боб. – Один Старик в Ганде сказал. Бик-Коп-Ман.

Дуэль прошла почти, но все-таки не совсем так, как планировали соперники. Поскольку, не считая колханы и живоа, поединок представлял собой единственное коллективное мероприятие в группе Молодых ндифа, которое могло считаться обрядом и несло в себе хоть какой-то смысл, Тамара прилежно вела аудио- и видеозапись, успевая при этом делать пометки в блокноте. Среди прочего она зафиксировала для истории выражение лица рыжеволосой Потиты (местной «мисс Америки»); удар ножом в бедро Боба, нанесенный Пит-Ватом, бойцом от Ганды; изящный жест, каким Боб отбросил свое оружие (описав сверкающую дугу, нож исчез в кустах бути, усыпанных бледно-розовыми цветами), и прием карате, после которого Пит-Ват распластался на земле без признаков жизни.

Боб не стал задерживаться, чтобы прочесть лекцию о вреде убийства для здоровья. Его бедро сильно кровоточило, а потому Тамара отключила видеокамеру и принялась обрабатывать рану средствами из походной аптечки. Таким образом, триумф Гамо и поражение Ганды остались только на аудиозаписи. Позже, когда Тамара уже выключила и диктофон, Пит-Ват, к вящему разочарованию жителей обеих деревень, пришел в себя. Поверженные ретенти не должны оживать и подниматься на ноги целыми и невредимыми, пусть и слегка шатаясь. К этому времени, однако, Боб уже ковылял обратно в Гамо, бледный и вынужденный опираться на плечо Тамары.

– Где Рам? – только теперь спросил он, и Тамара призналась, что не говорила Рамчандре о дуэли.

– И хорошо, – кивнул Боб. – Я знаю, что бы он сказал.

– И что же?

– Безответственное вмешательство в уклад жизни аборигенов.

Тамара помотала головой.

– Просто я с ним сегодня не виделась и подумала, что… – На самом деле она забыла о поединке – такой нелепостью он казался в сравнении с ритуальными танцами в Доме Стариков; Тамара воспринимала его как глупую, досадную шутку ровно до того момента, пока в глаза ей не бросился пугающе прекрасный алый цвет блестевшей на солнце крови… но сказать об этом Бобу она не могла. – Рам сделал открытие и, кстати, тоже вмешался в местный уклад: целый день провел в Доме Стариков. Я хочу, чтобы он сам тебе все рассказал сегодня вечером, как только мы позаботимся о твоей ране. А ему наверняка будет интересно узнать, что жители Ганды говорили о Мане, в смысле, о Боге. Осторожно, тут колючая лиана. Господи, нас преследуют твои поклонницы. – Сзади их нагоняла толпа Молодых женщин, которые без особого энтузиазма кидали в спину Бобу цветки бути.

– Потита с ними? – сквозь зубы процедил Боб.

– Вроде нет. Боб, она тебе действительно нравится?

– Нет. Черт, как болит бедро. Никогда она мне не нравилась, так, поразвлекались, и все. Просто интересно, кто в итоге ее заполучил, я или Пит-Ват.

Как выяснилось, девушка досталась Пит-Вату, поскольку он остался на поле боя и исполнил танец победителя, хоть и на подгибающихся ногах. Боб облегченно вздохнул: Пит-Ват гораздо больше подходил Потите и по темпераменту, и вообще. Что же до танца – двух минут притопывания на месте и вычурных поз, – то земляне еще раньше сняли на видео, как его исполняют победители борцовских схваток.

– Жаль, мы не записали, как я ликующе колочу себя в грудь, – сказал Боб. – При этом из раны на бедре хлещет кровь, а я, как ни крути, чувствую себя круглым идиотом.

– Покрутить круглого идиота? Занятно, – отозвался Рамчандра.

Они развели огонь в хижине Боба. Лил дождь – на Чудри осадки выпадали только по ночам, – а Боб потерял много крови, так что ему не помешало бы немного тепла и уюта. Воздух наполнился дымом, но рыжеватые блики радовали глаз: Тамаре вспоминалась зима, борьба воды и огня посреди зимы – времени года, невозможного на Чудри. Боб лежал на спине, вытянув ноги вдоль койки, а Рамчандра и Тамара сидели у очага и подбрасывали в огонь сухие ламабовые корки, которые давали ясное пламя с легким запахом ананаса.

– Рам, что означает слово «машекено»? – спросила Тамара.

– Мышление. Идеи. Понимание. Обсуждение.

– А «ратекено»… так, кажется?

– Примерно то же, только с сопутствующими значениями: мышление плюс иллюзия, ловкость, обман, отвлекать – получается что-то вроде игры, развлечения.

– Это язык Старых ндифа? – осведомился Боб. – Рам, ты взялся составлять словари? Если так, дай и мне взглянуть, а то я ни черта не понял из трескотни стариков в Ганде.

– Кроме имени бога, – вставила Тамара.

Рамчандра удивленно вздернул брови.

– «Бик-Коп-Ман сотворил мир ушами», – процитировал Боб. – Ндифский аналог первой главы Книги Бытия.

– Меж ушами, – холодно поправил Рамчандра.

– При помощи ушей или между ними – какая разница? В качестве основы мифа о сотворении мира и то и другое звучит одинаково убого.

– Откуда тебе знать при таком скудном словарном запасе?

С чего вдруг Рам взял этот тон? Высокомерный, поучающий, оскорбительный; даже голос – по-учительски противный и тонкий. В ответе Боба, наоборот, засверкало все добродушие его натуры:

– До меня только через месяц с лишним дошло, что если я хочу докопаться до мифов или истории, то обращаться нужно исключительно к Старикам. Давно мне надо было с тобой насчет этого переговорить.

Рамчандра молча вперил взгляд в огонь.

– Рам, – вмешалась Тамара, изрядно на него разозлившись, – нужно рассказать Бобу о том, что мы обсуждали вчера вечером. О происхождении языка Молодых ндифа.

Он продолжал неотрывно смотреть на пламя в очаге.

– Ты сумеешь объяснить лучше, чем я.

Через мгновение Рамчандра лишь безмолвно покачал головой.

– Ты пришел к выводу, что ошибся? – не отставала Тамара. Она злилась еще сильнее, но сейчас у нее мелькнул проблеск надежды.

– Нет, – ответил Рамчандра. – Заметки в той тетради, что я тебе дал.

Тамара сходила в свою хижину за тетрадью, потом зажгла масляную лампу и села на пол у койки Боба, чтобы он мог читать через ее плечо. В течение получаса они изучали четкие и исчерпывающие доказательства прямой связи языка молодых ндифа с современным литературным английским. Сперва Боб посмеялся, сочтя теорию Рамчандры большой академической шуткой, потом высмеял ее совершеннейшую нелепость. В отличие от Тамары, Боба открытие ничуть не взволновало.

– В любом случае, Рам, это грандиозная мистификация, даже если ее выдумал не ты.

– Тогда кто? Как? Зачем? – не теряя надежды, сыпала вопросами Тамара. Ошибка, розыгрыш – обе гипотезы казались вероятными.

– Ну хорошо. Этот язык, – Боб постучал указательным пальцем по тетради, – не аутентичный. Это фальшивка, конструкт, чье-то изобретение, так?

Рамчандра, до сих пор не проронивший ни звука, неохотно согласился:

– Изобретение. Причем дилетантское. Заимствования из английского очень наивные, упрощенные, какой-то детский лепет. Но язык ндифа старшей возрастной группы вполне аутентичен.

– Это более древний, сохранившийся с…

– Нет. – (Рамчандра повторяет свое «нет» часто, резко и с удовольствием, мелькнуло у Тамары.) – Язык Стариков живой, он основан на языке Молодых, вырастает из него или, скорее, вкруг него. Как плющ на телеграфном столбе.

– Спонтанно?

– Спонтанно или сознательно – в той же мере, как любой другой язык. Когда в словах возникает необходимость, люди вынуждены их придумывать. Это происходит само собой, как пение птиц, и в то же время появляется в результате сознательного труда, как музыка Моцарта.

– По-твоему выходит, что Старики-ндифа постепенно создают реальный язык из искусственного?

– Я не могу дать определение понятию «реальный», а потому откажусь от его использования. – Рамчандра поерзал, снова обхватил руками колени, но не отвел глаз от огня. – Я бы сказал, что язык Стариков некоторым образом участвует в сотворении мира. Люди, как правило, делают это посредством языка, музыки и танца.

Боб уставился на Рама, потом на Тамару.

– Чего-чего? – переспросил он.

Рамчандра не ответил.

– На данный момент, – подала голос Тамара, – побывав в трех достаточно удаленных друг от друга деревнях, мы столкнулись с одним и тем же языком без значительных диалектных отличий, но с одинаковым набором крайне примитивных социальных и культурных моделей. Боб не обнаружил никаких народных преданий, никаких проявлений архетипов или развитой системы символов. Что касается социальной структуры, то у ндифа она примерно такая же, как в стаде коров или группе приматов. Секс и возраст определяют все социальные роли. С точки зрения культуры ндифа – недолюди, их нельзя в полной мере считать развитыми существами. Старики ндифа ближе к этому уровню. Рам, я все правильно изложила?

– Не знаю, – бесцветно произнес лингвист.

– Что за миссионерские речи? – не согласился Боб. – Недолюди? Бросьте! Туповатые, да. Возможно, причина в том, что им не надо бороться за выживание. Еда падает с деревьев, в лесу много дичи. Кроме того, полная сексуальная свобода.

– Человеку это несвойственно, – перебила Тамара, но Боб пропустил ее реплику мимо ушей.

– Хорошо, допустим, у них нет стимула для развития. А своих стариков молодежь отодвигает на задний план, лишает всех развлечений. Старикам становится скучно – вот вам и стимул. Они начинают интересоваться словами и идеями. В результате те самые зачатки мифопоэтики и обрядовых традиций – дело их рук. Довольно типичная ситуация: молодые занимаются сексом и меряются силой, тогда как пожилые члены общества служат проводниками культуры. Странность лишь одна – эта самая связь между ндифским и английским. Тут нужно пораскинуть мозгами. Телепатия в качестве версии не пройдет, нельзя строить научную гипотезу на оккультистской теории. Единственное рациональное объяснение может заключаться в том, что эти люди – всем скопом – подсадные. И подсадили их совсем недавно.

– Верно, – произнес Рамчандра.

– Но послушайте, – возмутилась Тамара, – как можно «подсадить» на планету четверть миллиона человек? А те, кому больше тридцати? Космическим полетам со сверхсветовой скоростью всего тридцать лет! Первичное исследование этой звездной системы проводилось беспилотным кораблем, и это было всего восемь лет назад! Ваше «рациональное объяснение» – бред собачий!

– Верно, – повторил Рамчандра, устремив пронзительно-скорбный взгляд темных глаз на языки пламени.

– Значит, был и пилотируемый полет, какая-нибудь высадка колонистов, о которой не знает Мировое Правительство. Мы что-то нащупали, и это что-то начинает меня пугать. Фракция Южного полушария…

Речь Боба прервало неожиданное появление (ндифа входили без стука) Бро-Капа, еще двоих Стариков и двух танцовщиц живоа, полуголых шестнадцатилетних красавиц с цветами в золотисто-каштановых волосах. Девушки опустились на колени перед койкой Боба и негромко, жалостно запричитали. Бро-Кап величественно стоял посреди хижины, внезапно ставшей очень тесной, и с высоты своего роста взирал на Боба. Он явно ждал, когда девушки замолчат, но одна из них перешла от стенаний к оживленной болтовне, а другая принялась шаловливо водить вокруг сосков Боба кончиками длинных пальцев.

– Тинозе Боб! – наконец промолвил Бро-Кап. – Ты Бик-Коп-Ман?

– Я… Прошвес, Вана! Нет. Прошвес, Бро-Кап, я тебя не понимаю.

– Иногда Ман приходит, – сказал пожилой ндифа. – Он приходил в Гамо и Фарве, но еще ни разу в Ганду или Акко. Он высокий и сильный, у него золотистые волосы и кожа. Ман – великий охотник, славный воин и неутомимый любовник. Он приходит издалека и снова уходит. Мы подумали, что ты – это Он. Ты не Он?

– Нет, – решительно ответил Боб.

Бро-Кап глубоко вздохнул, отчего его сгорбленные плечи распрямились.

– Тогда ты умрешь, – сказал он.

– Умру? – недоуменно переспросил Боб.

– Как – умрет? От чего? – потребовала ответа Тамара. Она поднялась с пола в тесно набитой хижине и встала лицом к лицу со стариком. – Бро-Кап, о чем ты толкуешь?

– Бойцы из Ганды всегда смазывают свои ножи ядом, – сказал тот. – Чтобы узнать, кто из соперников, выставленных от нашей деревни, – Бик-Коп-Ман. Бик-Коп-Ману яд не страшен.

– Какой именно яд?

– Они держат это в секрете. В Ганде много плохих людей. Мы, жители Гамо, никогда не используем яд.

– Вот тебе и на, – выдохнул Боб по-английски, потом произнес на языке ндифа: – Почему вы мне не сказали?

– Молодые думали, ты знаешь. Они думали, ты Ман. Потом, когда ты позволил Пит-Вату ранить тебя, когда выбросил свой нож и убил Пит-Вата, а он опять ожил, они засомневались и пришли в Дом Стариков за советом. Потому что у нас, Стариков, есть много машекено о Мане. – В голосе Бро-Капа прозвучала гордость. – И вот я пришел к тебе. Прошвес, тинозе Боб. – Бро-Кап развернулся и протиснулся к выходу. Двое его спутников последовали за ним.

– Уходите, – велел Боб улыбчивым туземкам, продолжавшим его ласкать. – Ну же, побыстрее.

Покачивая бедрами и обиженно надув прелестные губки, девушки неохотно удалились.

– Я в Ганду. Узнаю, нет ли у них противоядия, – вскочив, бросил Рамчандра и выбежал из хижины.

Боб побелел как полотно.

– Еще одна проклятая шутка, – хохотнул он.

– Боб, кровь текла сильно, возможно, вместе с ней вышел и яд, если он вообще там был. Дай-ка я взгляну… Рана чистая, воспаления нет.

– Что-то мне трудно дышать, – пожаловался Боб. – Видимо, от шока.

– Скорее всего. Пойду принесу медицинский справочник.

Рекомендаций на такой случай в справочнике не нашлось. Рамчандра вернулся из Ганды ни с чем. Как выяснилось, яд воздействовал на нервную систему. Через два часа после визита Бро-Капа у Боба начались судороги. Приступы быстро усиливались и учащались. Спустя какое-то время после полуночи, задолго до рассвета, Боб умер.

Рамчандра в десятый раз попытался запустить остановившееся сердце ударом кулака. Тщетно. Он занес руку для новой попытки, но не сделал ее. Поднятая рука танцора: рука творца, рука разрушителя. Смуглый кулак разжался, расставленные пальцы застыли над бледным лицом и бездыханной грудью.

– А-а-а! – вскрикнул Рамчандра, рухнул на пол у койки и зарыдал.

Ветер швырялся дождем в крышу. Шло время, Рамчандра молчал, так же как Боб, рядом с которым он неуклюже лег, обняв того обеими руками и уложив голову ему на грудь. Измученный, Рамчандра в конце концов уснул. Дождь утих, но после разошелся с новой силой. Тамара затушила лампу, двигаясь неторопливо и уверенно, отчетливо сознавая свои действия. Подбросила в огонь остатки сухих корок ламабы и села поближе к скромному очагу. Ночь с умершим должно провести в бдении, да и сон живых полагается охранять. Долгие часы Тамара не смыкала глаз. Огонь в очаге потух, а потом забрезжил блеклый серый рассвет.

Как она и предполагала, похороны у ндифа проходили без всяких церемоний. В лесу неподалеку от деревни было кладбище, участок земли, куда приходили, только чтобы зарыть покойников. Старики выкопали неглубокую могилу – Молодые этой работой не занимались. Двое Стариков, Кара и Бинира, помогли перенести тело Боба на кладбище. Ндифа не делали гробов и не обряжали покойных, а просто клали голых мертвецов в землю. Холодно, им же холодно, про себя негодовала Тамара. Она надела на Боба белую рубашку и брюки, застегнула на его запястье золотые швейцарские часы – больше ничего ценного он не имел – и заботливо обернула тело длинными шелковистыми голубоватыми листьями пандсу. Прежде чем Боба опустили в могилу, Тамара выстлала ее листьями под равнодушными взглядами четверых туземцев. Боба уложили на бок с чуть согнутыми ногами. Тамара хотела было оставить в его руке цветок, но от вида лиловых и розовых лепестков ее замутило. Она рванула с шеи цепочку с миниатюрным кулоном из бирюзы – кусочком Земли, подарком матери, – и вложила украшение в ладонь покойного. Ей пришлось поторопиться: старики уже скребли по земле грубыми деревянными заступами, засыпая могилу. Как только они закончили, все четверо ндифа молча развернулись и, не оглядываясь, пошли прочь.

Рамчандра встал на колени у могилы.

– Прости, что завидовал тебе, – сказал он. – Если мы встретимся в следующей жизни, ты снова будешь царем, а я – твоим верным псом.

Он поклонился, коснувшись лбом рыхлых, сырых комьев, затем медленно встал и посмотрел на Тамару. Она знала этот взор – темный, ясный, скорбный – и не могла поднять глаз, произнести хоть слово. Пришел ее черед горевать. Рамчандра прошел к ней через могилу, точно пересек обычную дорожку, и заключил Тамару в объятья, чтобы та поплакала. Когда самые бурные потоки слез пролились и она немного пришла в себя, Рамчандра медленно повел ее по узкой, наполовину заросшей тропке сквозь разноцветное великолепие леса обратно в деревню.

– Мертвых лучше сжигать на костре, – заметил Рамчандра. – Так душа быстрее обретает свободу.

– Земля лучше, – осевшим голосом тихо пробормотала Тамара.

– Хочешь, свяжемся с базой на Анкаре, попросим нас забрать?

– Не знаю.

– Спешки нет, решим позже.

Роскошные цвета ламабовых деревьев то плыли перед ее глазами, то вновь делались четкими, а потом опять растекались. Тамара без конца спотыкалась, хотя Рамчандра ласково, но крепко держал ее за руку.

– Мы могли бы довести до конца то, зачем сюда прилетели.

– Исследовать этнологию снов…

– Снов? Ну нет. Здесь все реально. Гораздо реальнее, чем хотелось бы.

– Со снами всегда так.

Через три дня они, как обычно, вышли на связь с Анкарой, внутренней планетой, где располагалась центральная база, координировавшая работу всех экспедиционных групп в звездной системе Чудри. В соответствии с кодексом Этнографической службы, доложили о гибели Боба: «Нелепая случайность. Виновных нет». Выслать за ними челнок не просили.

Жизнь в Гамо текла по-прежнему. Женщины Среднего Возраста не обсуждали с Тамарой смерть Боба, однако на протяжении нескольких вечеров старуха Бинира усаживалась перед входом в Тамарину хижину и пела ей всю ту же негромкую сверчковую песню. Один раз Тамара видела, как две юные танцовщицы колханы повесили на дверь опустевшего жилища Боба гирлянду из цветов; Тамара направилась к ним, но они, хихикая, убежали. Вскоре Молодые мужчины подожгли хижину – намеренно или по неосторожности, неизвестно; она сгорела дотла, а через неделю от нее не осталось и следов. Рамчандра проводил дни и ночи в обществе Стариков Гамо и Гунды, пополняя и без того солидный объем собранных материалов в области лингвистики и мифологии. Танцовщицы колханы все так же раскачивались, выстроившись в длинные цепочки, исполнительницы живоа скакали, потряхивая упругими крепкими грудями, хор тянул свое «А-ие, ие, а-ие, ие», а лесные полянки за танцевальной площадкой в вечерней полумгле кишели совокупляющимися парочками. Мужчины возвращались с охоты, гордо неся шесты, на которых болтались подстреленные сино, напоминавшие молочных поросят с тупыми кривыми клыками. На двенадцатую ночь после смерти Боба Рамчандра пришел к Тамаре. Она пыталась читать, но толку было не больше, чем если бы она смотрела на чистый лист; у нее раскалывалась голова, и все казалось бессмысленным. Все потеряло смысл. Он остановился у входа – стройный, темный силуэт, – и она посмотрела на него мутным взглядом. Он начал говорить какую-то чепуху об одиночестве, а потом, окутанный сумраком, произнес:

– Это похоже на огонь. Ты как будто горишь на костре, только вместе с тобой сгорает и душа…

– Входи, – сказала Тамара.

Несколько вечеров спустя они лежали и разговаривали в темноте, а мелкий дождь в компании ветра вздыхал в лесу и стучал по тростниковой крыше у них над головами.

– С первого взгляда, – промолвил он. – Честное слово, с того самого дня, когда мы познакомились в столовой на Анкаре.

Тамара засмеялась:

– А по твоему виду я бы не сказала, что…

– Я был зол! Не хотел себе признаваться. «Нет, нет и нет! – твердил я. – Хватит с меня жены, такое не случается с мужчиной дважды. Я буду хранить память о ней».

– Ты и хранишь, – пробормотала Тамара.

– Это так. Теперь я могу сказать «да» и ей, мысленно, и тебе, потому что ты рядом. Тамара, ты дала мне свободу, твои руки меня освободили. И связали. Накрепко, так, что уже не вырваться. Я никогда не перестану тебя желать и не желаю переставать…

– Все стало так просто. Что мешало нам раньше?

– Мой страх. Ревность.

– Ревность? К Бобу?

– Да. – Он поежился.

– О Рам, я никогда… Ты с самого начала…

– Заблуждение, – шепнул он. – Наваждение…

Его тепло согревает ее, всю, целиком, а Бобу холодно там, в стылой могиле. Огонь лучше земли.

Она проснулась; он гладил ее по волосам и щеке, успокаивал.

– Спи, спи, Тамара, все хорошо, – приговаривал он чуть охрипшим от сна и нежности голосом.

– Что? Разве я…

– Тебе приснился плохой сон.

– Сон. Нет, нет, не плохой, просто… странный.

Дождь прекратился, свет гигантской планеты, поблекший от влаги и просеянный облаками, проникал в хижину легким туманом. В этой сероватой дымке Тамара едва могла различить острые очертания носа Рамчандры и темную массу его волос.

– Что тебе снилось?

– Юноша, молодой мужчина, нет, все-таки паренек лет пятнадцати. Он стоял передо мной и как бы заполнял всю комнату, так что я не могла ни обойти его, ни пройти мимо. Обычный такой мальчишка, по-моему, в очках. Он смотрел на меня – без всякой угрозы, просто смотрел и даже как будто не видел и при этом повторял: «Бил меня, бил меня». Я не понимала, о ком он, и переспрашивала: «Кто? Кто тебя бил?» Но он все повторял свое: «Бил меня. Бил меня».

– Бил меня… Интересно, – сонным голосом пробормотал Рам. – Бил меня… Меня бил… Билл.

– Да! «Меня зовут Билл» – вот что он говорил.

– Ох, – выдохнул Рамчандра, и Тамара почувствовала, как его расслабленные мышцы напряглись.

После смерти Боба она перестала доверять ндифа, то есть не каждому туземцу по отдельности, а всему их миру, и держалась настороже, опасаясь новой беды. Она резко вскинула голову – посмотреть, не вошел ли кто в хижину, потом спросила:

– Что случилось?

– Ничего, – отозвался Рамчандра.

– Рам?

– Все в порядке, спи. Ты говорила с богом.

– Во сне?

– Да. Он назвал тебе свое имя.

– Билл? – Тревога улеглась, хотелось спать, и, глядя на улыбку Рамчандры, Тамара тоже улыбнулась.

– Да-да. Билл Копман или Копфман, а может, Капман.

– Бик-Коп-Ман?

– «Л» ассимилирует с «к», как в слове «сикха» – волокно, из которого ндифа плетут рыболовные сети, шелк.

– Что за абракадабра?

– Билл Копман – тот, кто сотворил этот мир.

– Тот, кто… Что?

– Сотворил этот мир. Все это – Чудри, сино, бути, ндифа. Ты видела его во сне. Пятнадцатилетний подросток в очках, скорее всего прыщавый, с худыми щиколотками. Благодаря тебе я тоже на миг увидел его твоими глазами. Щуплый, застенчивый, с ленцой. Читает книжки, мечтает и в мечтах видит накачанного блондина, неотразимого красавца, героя, который без устали охотится, разит соперников и ублажает женщин. Он грезит этим героем, воображает себя им, и его грезы воплощаются в этом мире.

– Рам, прекрати.

– Так это ты с ним разговаривала, не я! Ты спросила его: «Кто тебя бил?» Но он не мог ответить, потому что не слышал тебя. Он не осознает своих желаний, хотя полностью поглощен, одержим ими. Он вообще ничего не видит и не слышит, кроме них, и потому создает свой мир. Ведь только тот, кто свободен от желаний, ничего не хочет ни от этого мира, ни от следующих.

Тамара вернулась к своему сновидению, словно оглянулась через плечо.

– Он говорит по-английски, – неохотно признала она.

Рамчандра кивнул. Его невозмутимость, поощрительный, слегка шутливый тон приободрили ее. Все-таки увлекательное это занятие – лежа бок о бок, вместе рассматривать один и тот же глупый сон.

– Он записывает, – сказала Тамара, – записывает все свои фантазии о ндифа. Рисует карты и все прочее. Многие дети так делают. И некоторые взрослые тоже…

– Возможно, он завел специальную тетрадь – словарь выдуманного языка. Интересно было бы сравнить его с моими записями.

– Гораздо проще найти его и посмотреть эту тетрадку.

– Да, но он не знает ндифского, на котором говорят Старики.

– Рамчандра.

– Да, любимая.

– По-твоему, из-за того что какой-то подросток где-нибудь… где-нибудь в Топике записывает в тетрадку всякую чепуху, на расстоянии в тридцать один световой год появляется планета с растительностью, животными и людьми? И она существовала всегда? Из-за мальчишки и его тетрадки? А как насчет паренька с тетрадкой в Скенектади или Нью-Дели?

– Все так и есть!

– Ты городишь еще большую чепуху, чем Билл Копман.

– Почему?

– Время, оно… И пространства на такое количество миров не хватит.

– Хватит. И времени, и пространства. Галактики, вселенные суть бесконечность. Миры бескрайни, временные циклы вечны. Для всего хватит места, для всех грез и желаний. Этому нет конца. Миры бесконечны. – Голос Рама звучал как будто издалека. – Бил Копман мечтает, – продолжал он, – и Бог танцует, Боб умирает, мы занимаемся любовью.

Тамара вспомнила невидящее, проникнутое мечтами лицо юноши: оно заполняло собой все вокруг, и не было ни пути, ни способа его обойти.

– Рамчандра, скажи, что ты просто шутишь, – взмолилась она; ее била дрожь.

– Я просто шучу, Тамара, – улыбнулся он.

– Если это не шутка, я не выдержу. Застрять на этой планете, в чьей-то фантазии, в чужом, выдуманном, параллельном мире – называй как угодно.

– Почему застрять? Свяжемся с Анкарой, за нами пришлют челнок; если захотим, следующим рейсом улетим на Землю. Ничего не изменилось.

– Но сама мысль о том, что мы находимся в чьем-то мире… А вдруг… вдруг, пока мы еще тут, Билл Копман проснется?

– Лишь раз в тысячу тысяч лет душа просыпается ото сна, – печально произнес Рамчандра.

Почему его это печалит? – про себя удивилась Тамара; наоборот, это же хорошо. Поразмыслив, она окончательно утешилась.

– Не может же все целиком зависеть только от него, даже если он это придумал, – вслух сказала она. – Незаселенные места на его картах просто белые пятна, но ведь там кипит жизнь, там полно животных, деревьев, папоротников, насекомых… Реальность главнее, так? А старики и старухи – они ведь не… не могут сниться Биллу в эротических снах. Вероятнее всего, он вообще не знает никого из пожилых людей, они ему неинтересны. Поэтому они становятся свободными.

– Да. И сами начинают рисовать мир для себя. Думать, изобретать слова. Создавать историю.

– Думает ли он когда-нибудь о смерти?

– Разве кто-то вообще способен думать о смерти? Можно только встретить ее. Как Боб. Интересно, а можно ли мечтать о сне?

Приглушенный дымчато-серый свет стал ярче: тучи редели и безмолвно уплывали на восток.

– Во сне он показался мне взволнованным, – пробормотала Тамара. – Напуганным. Он как будто… как будто чувствовал, что виноват и… Боб искупил эту вину за него.

– Тамара, Тамара, ты, как всегда, на шаг впереди меня. – Рамчандра уткнулся лицом в ложбинку между ее грудей.

Она провела рукой по его волосам.

– Рамчандра, – сказала она, – я хочу домой. Подальше отсюда. Обратно в реальный мир.

– Давай сначала улетишь ты, а я следом.

– Ах ты, хитрюга! Шутник, обманщик, танцор, с виду такой трусишка, а сам ведь ни капельки не боишься!

– Уже не боюсь, – едва слышно проговорил он.

– И давно ты все понял про это место? Еще тогда, когда танцевал с Бро-Капом и остальными?

– Нет-нет. Только сейчас, когда ты рассказала свой сон. Видела его ты, а мне остаются лишь слова. И все же, да, если хочешь, я могу сказать, что знал это всегда. Я говорю на родном языке, потому что ты вернула меня домой. Где мой дом? Там, под сенью деревьев за храмом Шивы на окраине Калькутты? Или здесь? Какой из миров реален? Имеет ли это значение? Кому снится Земля? Тому, чья фантазия богаче, чем у тебя или меня, но вдвоем мы и есть тот сновидец, моя Шакти, и миры не исчезнут, пока не исчезнут наши желания.

Рассказ жены

Он был хороший муж, хороший отец. Я не знаю. Не понимаю. Не понимаю, как это случилось. Я видела все своими глазами, но это неправда. Он всегда был ласковым. Если б вы только видели, как он играл с детьми, стоило только увидеть его рядом с ними – кто угодно сразу бы понял, что в нем не было зла, ну нисколечко не было зла. Впервые я увидела его, когда он еще жил у матери, неподалеку от Весеннего озера, я привыкла встречать их вместе, сына и мать, и решила, что с парнем, который так внимательно относится к домашним, познакомиться стоит. Потом я как-то гуляла по лесу и увидела его одного, когда он возвращался с охоты. В этот раз ему не повезло, и полевой мыши не добыл, но он ни капли не огорчался. Он шел вприпрыжку да радовался утренней свежести. Именно за эту черту я сначала его и полюбила. Он все принимал легко, и, если дела шли не по его, не ворчал и не хныкал. А тогда мы заговорили друг с другом. Наверное, с этого все и началось, потому что вскоре он появился снова и уже практически не уходил. И моя сестра мне сказала – родители с нами не жили, годом раньше они перебрались южней, а мы остались, – так вот, сестра мне сказала, немножко чтобы подразнить, но в общем вполне серьезно: «Ну, если он и дальше собирается здесь торчать все дни напролет, да еще почти целые ночи, мне тут делать нечего!» И она перебралась жить чуть дальше. Мы всегда были по-настоящему близки друг другу, я и моя сестра. И это уже не уйдет. Ни с чем бы я не сумела справиться, если бы не она.

Так он здесь поселился. И я могу лишь сказать, что это был самый счастливый год в моей жизни. Мой муж приносил мне только радость. Он так много работал, не лентяйничал никогда, был такой большой и красивый. И все на него глядели этак, знаете, снизу вверх, несмотря на его молодость. По ночам на собраниях Ложи он все чаще был запевалой. Пел он прекрасно, вел уверенно, и все голоса, низкие и высокие, следовали ему и соединялись с ним. До сих пор у меня бегут мурашки, когда я вспоминаю об этом, до сих пор я еще слышу их пенье – дети тогда были маленькими, я оставалась дома, – пенье доносится из-за деревьев, светит луна, летние ночи, сияние полной луны. Никогда не услышу я ничего прекрасней. Никогда мне не будет так радостно, как в тот год.

Говорят, виновата луна. Луна и кровь. Кровь его отца. Я никогда не видела его. Он был со стороны Порогов, и здесь родни у него нет. Я всегда думала, что он вернулся к своим, но теперь я уж и не знаю. После того, что случилось с моим мужем, о его отце ходили всякие разговоры, всякие сплетни. Говорят, это что-то в крови, о чем можно и не узнать никогда, но если оно случится, то лишь при перемене луны. Все случается только тогда, когда погаснет луна. Когда все спят по домам. Говорят, тогда что-то находит, и тот, чья кровь предана проклятью, просыпается оттого, что не может спать, и он выходит наружу под слепящее солнце, и он уходит один – его тянет искать себе подобных.

Наверное, это правда, потому что с моим мужем все именно так и было. Я спрашивала сквозь сон: «Куда ты?» – а он отвечал: «Да на охоту, к вечеру буду» – и был сам на себя не похож, и даже голос менялся. Но мне так хотелось спать, я так боялась разбудить малышей, а он был так мил и внимателен, что мне и в голову не приходило встать и спросить «куда?», или «зачем?», или что-нибудь в этом роде.

Так было три или четыре раза. Он возвращался домой поздно, усталый, почти что сердитый – при его-то мягком характере! – и говорить со мной не хотел. Конечно, каждому бывает нужно вырваться поколобродить, и ворчаньем делу не поможешь. Но тут я стала тревожиться. И скорее не из-за отлучек, а из-за того, каким он возвращался, усталым и странным. От него даже пахло иначе. Волосы дыбом вставали от этого запаха. Не могла я его выносить, я спросила: «Что это – чем от тебя пахнет? Ты весь этим пропах!» А он ответил: «Не знаю» – как отрезал, и притворился, что спит. Когда же он решил, что я не смотрю на него, он вышел, и мылся, и мылся. Но этот запах остался в его волосах и в нашей постели надолго.

А потом случилось ужасное. Нелегко говорить об этом. Когда я вспоминаю тот день, мне хочется плакать. Наша младшая, наша малышка, моя крошка, она отвернулась от своего отца. Вдруг, в одночасье. Он вошел, и она испугалась, замерла, глаза широко раскрылись, она заплакала и старалась спрятаться за меня. Она еще толком-то и говорить не умела, а тут все кричала одно и то же: «Пусть оно уйдет! Пусть оно уйдет!»

Его взгляд, один только взгляд, когда он услышал ее слова. Вот что я хочу забыть. Вот чего не могу забыть. Его взгляд, обращенный к собственному ребенку.

Я сказала малышке: «Постыдись! Что это на тебя нашло?» – сердито, но в то же время прижимая ее к себе, потому что и я испугалась. Испугалась, да так, что меня затрясло.

Он отвел глаза в сторону и сказал что-то вроде: «Наверное, ей что-то приснилось» – и к тому все и свел. Попытался свести. И я тоже. Я рассердилась на мою малышку, потому что она стала до смерти бояться собственного отца. И ни я, ни она не могли ничего с этим поделать.

Его не было целый день. Я думаю, он все знал. Луна уже гасла.

Внутри было темно и жарко, и мы все уснули, а потом меня снова что-то толкнуло. Его не было рядом со мной. Я прислушалась и услыхала легкий шорох у входа. Я поднялась, потому что терпеть это больше не было сил. И пошла туда, там был свет, резкий солнечный свет, проникавший снаружи. Я увидела, что он стоит рядом с домом в высокой траве. Он опустил голову, а потом сел, будто вдруг устал, и смотрел на свои ноги. Я не вышла, я замерла и ждала – не знаю чего.

Я увидела то, что увидел он. Я увидела перемену. Изменились сначала ноги. Они стали вытягиваться; каждая нога вытягивалась, выпрямляясь, пальцы ног выпрямлялись, вытягивались, ноги стали толще и побелели. На них не осталось волос.

На всем теле исчезли волосы. Будто они таяли под лучами солнца и растаяли наконец. Он стал белым, как кожа у червяка. И повернулся ко мне лицом. Оно менялось у меня на глазах. Делалось площе и площе – плоский широкий рот, он оскалил тупые и плоские зубы, нос – как мягкая шишка с дырочками ноздрей, уже не было видно ушей, глаза его поголубели – голубые, с белыми уголками, они смотрели прямо на меня с этого мягкого, плоского, белого лица.

И тогда он поднялся, встал на две ноги.

Я увидела его, я должна была его увидеть, единственного и любимого, превратившегося в ненавистное нечто.

Я не могла двинуться с места. Я прижалась к земле в проходе, меня колотила дрожь, в горле клокотало рычанье, и оно вырвалось диким и страшным воем. Воем скорби, и воем страха, и воем-зовом. И его услышали все, даже сквозь сон, и они проснулись.

Нечто вглядывалось и всматривалось, нечто, в которое превратился мой муж, склоняло лицо к двери нашего дома. Смертельный страх не давал мне тронуться с места, но за спиною проснулись дети, захныкала младшая. И меня захлестнула ярость матери. Я зарычала, рванулась вперед.

Человек огляделся. Те, что приходят сюда от людских жилищ, носят ружья. Он был без ружья. Но одной своей длинной лапой он поднял тяжелую упавшую с дерева ветку и ткнул ею прямо в наш дом, в меня. Я зажала конец этой ветки в зубах, пытаясь вытолкнуть ее вон и вырваться из дому, потому что знала: человек, если сможет, убьет моих малышей. Но уже бежала сестра. Я видела, как она несется прямо на него с низко опущенной головой, со вздыбленной на загривке шерстью, а глаза ее были желты, как зимнее солнце. Он повернулся, замахнулся веткой, чтобы ударить ее. Тут я выпрыгнула из дома, обезумев от ярости и страха за детей, и ко мне бежали другие, отвечая на зов, – собиралась вся стая, в слепящих и жарких лучах полдневного солнца.

Человек оглянулся кругом, закричал во весь голос, замахал на нас своей веткой. А потом он сдался и побежал, направляясь к голым полям и к пашням, вниз по склону горы. Он бежал на двух лапах, подскакивал и петлял, а мы бежали за ним.

Я бежала последней, потому что ни гнев, ни страх еще не заглушили любовь. Я увидела на бегу, как его повалили на землю. Сестра схватила за горло зубами. Когда я добежала, он был уже мертв. И все отодвинулись, ощутив странный вкус крови и запах. Молодые ежились от страха, некоторые скулили, а моя сестра терла и терла передними лапами губы, пока не исчез этот привкус. Я подошла к нему поближе. Я надеялась, что заклятье, что это проклятье теперь, когда он уже умер, исчезнет и что мой муж снова примет свой облик – живой или мертвый, мне все равно, мне бы только увидеть того, кого я любила, увидеть, каким он был, единственным и прекрасным. Но там лежал мертвый человек, белый и окровавленный. Мы отодвигались от него все дальше и дальше, и повернулись, и побежали вверх по склону, в горы, обратно в лес, в леса теней, и сумерек, и благословенной тьмы.

Забирающая имена

Почти все приняли безымянность с тем же безразличием, с каким так долго принимали – совсем не замечая – свои имена. Киты и дельфины, выдры и тюлени соглашались особенно резво и грациозно, ныряя в анонимность, как в родную стихию. Зато яки откололись. Заявили, что «як» звучит правильно – именно так зовут их практически все, кому вообще известно об их существовании. В отличие от вездесущих созданий вроде крыс и блох, для кого со времен Вавилонской башни придумали сотни, если не тысячи прозвищ, яки могут, не лукавя, сказать, что у них есть имя. Дискуссия длилась все лето. В конце концов советы матриархов сошлись на том, что, хоть имя и полезно для других, самим якам оно не нужно. Яки никогда его не употребляют в разговорах между собой, а значит, вполне могут без него обойтись. После того как с этой точкой зрения ознакомили быков, достижение полного консенсуса задержалось исключительно из-за раннего прихода буранов. С началом таяния снегов общее согласие было подтверждено и наименование «як» возвратили дарительнице.

Что касается прирученной живности, лошади в целом не заботились о том, как их называют посторонние, со времен неудачной попытки декана Свифта дать им название на их собственном языке. Коровы, овцы, свиньи, ослы, мулы и козы, а также куры, гуси, индюшки охотно согласились вернуть свои имена людям – в пользу владельцев, так они выразились.

Кое-какие заминки случились у домашних питомцев. Кошки, само собой, уверяли, что у них отродясь не бывало имен, кроме сугубо личных, разительно-невообразимых, которые они дают себе сами и не открывают никому – тех самых, что кошки созерцают в раздумье непостижимом[62], как сказал поэт по имени Элиот. Впрочем, вышеупомянутые созерцатели никогда не говорили, что предметом их созерцания является собственное имя. Кое-кто высказывал догадки, что, возможно, сей задумчивый взор направлен на Идеальную или Платоническую Мышь. В любом случае теперь это вопрос чисто теоретический. Труднее было с собаками и частью попугаев, скворцов и воронов. Эти словесно одаренные личности заявили, что имена для них чрезвычайно важны, и наотрез отказались с ними расставаться. Но как только им объяснили, что дело тут сугубо индивидуальное и всякий волен при желании именоваться Бобиком, Шариком, Попкой-дураком или хоть Пичужкой, все без возражений отринули обобщенные именования, которые пишутся со строчной (в случае немецких животных – с прописной) буквы, – такие, как пудель, собака, птица и прочие линнеевские обозначения, что двести лет приходилось таскать за собой, словно жестянки, привязанные к хвосту.

Насекомые целыми роями сбрасывали эфемерные слоги, после чего, жужжа, стрекоча и пощелкивая жвалами, расползались налегке.

Что касается рыб и гадов морских, имена их безмолвно растворились в океане облачками чернил каракатицы, и течения унесли их прочь, не оставив следа.

Не осталось больше именованных, и в то же время какими близкими я их ощущала, замечая, как они проплывают, пролетают и проползают мимо меня или прямо по моей коже, то следуют за мной по пятам в ночи, то мимолетно сопровождают меня в дневное время. Стократ ближе, чем прежде, когда между ними и мною прозрачным барьером стояли имена; настолько близко, что мой страх перед ними и их страх передо мной становились единым страхом. И наше взаимное влечение, жажда обнюхать друг друга, потереться носами, погладить чешую, или кожу, или мех, или перья, попробовать кровь и плоть на вкус или согреть друг друга – это влечение слилось воедино со страхом, и нельзя было отличить, кто охотник, а кто дичь, кто хищник, а кто – добыча.

Примерно того я и добивалась. Вышло сильнее, чем я ожидала, но не могла я теперь, по совести, сделать для себя исключение. Решительно отринув тревоги, я пошла к Адаму и сказала:

– Вы с твоим отцом одолжили мне его – даже на самом деле подарили. Оно мне очень пригодилось, но сейчас уже не совсем подходит. Хотя спасибо вам большое! Правда, пригодилось очень даже.

Трудно вернуть подарок и притом не показаться капризной и неблагодарной, а я вовсе не хотела, чтобы у него осталось обо мне такое впечатление. Впрочем, он не обратил особого внимания, только сказал:

– Положи вон там, ладно? – и продолжил заниматься своими делами.

Отчасти я как раз и сделала то, что сделала, потому что разговоры ни к чему не приводили; и все же я почувствовала легкое разочарование. Я готовилась защищать свое решение. И думала – может быть, когда он заметит, то огорчится и захочет поговорить. Я немного прибралась, кое-что переложила с места на место, а он продолжал заниматься своими делами и ничего вокруг не замечал.

Наконец я сказала:

– Ладно, милый, до свидания. Надеюсь, ключ от сада найдется.

Он возился с какими-то деталями и ответил, не оборачиваясь:

– Хорошо, дорогая. Когда будем обедать?

– Не знаю, – сказала я ему. – Я ухожу. Вместе с…

Я запнулась и в конце концов закончила:

– С ними, знаешь.

И ушла. На самом деле я только тогда поняла, как трудно мне было бы все объяснить. Я ведь не могу болтать, как раньше, без оглядки. Теперь говорить нужно медленно, будто впервые, пробуя каждое слово – так же осторожно, как я ступала по тропинке прочь от дома, среди высоких стройных темноветвистых танцоров, что замерли, неподвижные, на фоне зимнего сияния.

Бизоны-малышки, идите гулять…

I

– Ты упала с неба, – сказал койот.

Девочка лежала на боку, свернувшись, спина была прижата к выступу скалы. Она смотрела на койота одним глазом. Другой глаз прикрывала ладошкой, рука была чем-то измазана.

– В небе была вспышка, над краем скалы, а потом ты упала из нее, – терпеливо сказал койот, словно повторяя уже известную новость. – Ты ранена?

Все было в порядке. Она летела на самолете вместе с мистером Майклсом, но из-за грохота мотора не могла расслышать ни слова, даже когда мистер Майклс кричал ей что-то. Ее подташнивало от качки, вот, пожалуй, и все, что она запомнила… Они летели в Каньонвилл. На самолете.

Девочка огляделась. Койот все еще сидел рядом. Поднял голову, зевнул. Большой, сильный зверь с серебристым густым мехом. Темные полоски, спускавшиеся от желтых глаз, были яркие, как у полосатой кошки.

Девочка медленно села, не отнимая правой руки от глаза.

– Глаз потеряла? – спросил койот с интересом.

– Не знаю, – ответила девочка. Вздохнула и ощутила дрожь во всем теле. – Мне холодно.

– Давай поищем вместе, – сказал койот. – Пошли! На ходу согреешься. Солнце уже встает.

Холодный свет ложился на равнину, заросшую полынью на сотни миль. Койот деловито бегал неподалеку, то обнюхивая пучки травы, то царапая лапой скалу.

– Не хочешь посмотреть? – спросил он, внезапно оставив поиски и усевшись на задние лапы. – Знаешь, можно проделать такую штуку: если забросишь глаза на дерево, то увидишь все вокруг, а потом надо свистнуть, чтобы они вернулись. Только мои глаза утащила сойка, и пришлось вставить кусочки сосновой смолы, чтобы хоть что-нибудь видеть. Тебе надо попробовать этот способ. Но если у тебя с одним глазом все в порядке, зачем нужен другой?.. Ты идешь или собираешься здесь умереть?

Девочка сидела, сжавшись и дрожа.

– Ладно, пошли, – сказал койот, снова зевнул, клацнул зубами, ловя блоху, встал, повернулся и потрусил между редкими кустиками полыни и бурьяна по длинному склону, полого спускавшемуся в долину, которая казалась полосатой от теней полынных кустов. Уследить за передвижениями желтовато-серого зверя было нелегко.

Девочка с трудом поднялась на ноги, не промолвив ни слова, хотя мысленно умоляла койота подождать. Зверь пропал из виду. Рука девочки все еще прикрывала правый глаз. То, что она видела одним глазом, потеряло объем, превратилось в огромную плоскую картину. Вдруг в центре этой картины оказался сидящий койот. Он глядел на девочку ухмыляясь – рот открыт, глаза как щелки. Постепенно шаги девочки становились тверже, в висках перестало стучать, хотя глубокая темная боль не проходила. Когда она почти приблизилась к койоту, он снова затрусил вперед. Не выдержав, девочка подала голос:

– Пожалуйста, подожди!

– Хорошо, – откликнулся койот, но не остановился.

Почва под ногами была неровной, каждый кустик полыни казался похожим и непохожим на другой. Следуя за койотом, девочка вышла из тени скал; невысоко поднявшееся солнце ослепило ее левый глаз. Сразу же все тело, до самых костей, охватило теплом. Ночной воздух, которым было так трудно дышать, становился мягче и легче.

Она шла за койотом вдоль края оврага; тени укорачивались, солнце прогревало спину. Вскоре койот стал спускаться по склону, девочка пробиралась за ним сквозь ивовые заросли. Вышли к небольшому ручью в широком песчаном русле и напились из него.

Койот пересек ручей, но не шумно, с плеском, как собака, а аккуратно и тихо, словно кошка. Девочка помедлила, помня, что мокрая обувь натирает ноги, затем перешла вброд, стараясь шагать как можно шире. Правая рука, которую она не отнимала от глаза, болела.

– Мне нужна повязка, – сказала она койоту.

Зверь поднял голову, но не ответил. Он лежал, вытянув ноги, глядя на воду. Отдыхал, но был настороже. Девочка села рядом на прогретый песок и попыталась убрать руку от глаза, но запекшаяся кровь склеила пальцы и кожу. Отдирая руку, не могла сдержать стона. Боль была не сильная, но девочка испугалась. Койот подошел ближе и ткнулся длинной мордой ей в лицо. Она ощутила резкий запах зверя. Он принялся лизать ужасное, болезненное, слепое место, аккуратно очищая его закрученным, сильным, влажным языком, пока девочка не вздохнула с облегчением. Голова ее почти прижалась к серо-желтым ребрам, и она разглядела твердые соски и белый мех брюха. Обняла койотиху и погладила жесткую звериную шкуру на спине и боках.

– Все в порядке, – сказала койотиха, – пошли!

И двинулась вперед не оглядываясь. Девочка с трудом поднялась и побрела за ней.

– Куда мы идем? – спросила она, и койотиха, труся вдоль берега ручья, ответила:

– Вдоль берега ручья…

Наверное, на какое-то время девочка заснула на ходу – было ощущение, что, очнувшись, она обнаружила, будто все еще идет, но в каком-то другом месте. Она не знала, каким образом отличила одно место от другого. Они действительно шли вдоль ручья, хотя берега его стали ниже. Кругом росла все та же полынь. Глаз – здоровый глаз – явно отдохнул. Другой все еще болел. Но не так сильно. И что толку думать о нем… Но где же койотиха?

Девочка остановилась. Холодная пропасть, в которую упал самолет, разверзлась снова, и она начала падать. Тоненько вскрикнула и услышала:

– Обернись!

Она оглянулась. Увидела койотиху, глодавшую наполовину высохший костяк вороны, увидела черные перья, прилипшие к черным губам и узкой челюсти.

И увидела дочерна загорелую женщину, стоявшую на коленях у костра и сыпавшую что-то в конический котелок. Услышала, как булькает кипящая вода в котелке, хотя он стоял не на огне, а на камнях. Волосы женщины, желтые с сединой, на затылке были стянуты шнурком. Босые подошвы – грязные и твердые, как подметки, но подъем ноги высокий, а пальцы лежат ровным полукружьем. На женщине были джинсы и старенькая белая рубаха. Обернувшись к девочке, она крикнула:

– Иди есть!

Девочка медленно подошла к огню, присела на корточки. Она уже не падала, но чувствовала себя пустой и невесомой, язык ворочался во рту, как деревяшка.

Теперь Койотиха дула в котелок – или горшок, или корзинку. Залезла туда двумя пальцами и быстро отдернула руку, тряся пальцами и приговаривая:

– А, черт! Почему у меня никогда нет ложки? – Сорвала засохший побег полыни, сунула в горшок, облизнула. И сказала протяжно: – О-о-о! Ешь!

Девочка придвинулась ближе, оторвала ветку полыни, обмакнула в содержимое горшка. Розовая комковатая кашица прилипла к ветке. Девочка лизнула. Кашица была сочная и вкусная.

Она много раз совала ветку в горшок и облизывала. Наконец спросила:

– Что это?

– Еда. Пюре из сушеной лососины, – ответила Койотиха. – Ешь, остынет. – Снова погрузила два пальца в кашицу, на этот раз вытащила изрядную порцию и принялась аккуратно есть.

Девочка последовала ее примеру, но вымазала весь подбородок. Это как палочки для еды, нужна тренировка. Они по очереди черпали из котелка, пока не съели все, только на дне осталось три камня. Они облизали и камни. Койотиха вылизала горшок-корзинку, сполоснула в ручье и водрузила себе на голову. Получилась отличная конусообразная шляпа. Койотиха стянула с себя джинсы.

– Писай в костер! – крикнула она и, широко расставив ноги, сама принялась за дело. – Ага, пар идет по ногам!

Девочка в смущении подумала, что и ей полагается поступить так же, но не захотела и осталась на месте. Полуголая Койотиха принялась танцевать вокруг почти залитого костра, высоко вскидывая длинные худые ноги и припевая:

Бизоны-малышки, идите гулять,

Гулять вечерком, гулять вечерком.

Бизоны-малышки, идите гулять,

Плясать при луне, плясать при луне!

Натянула джинсы. Девочка старательно засыпала тлеющий костер песком. Койотиха наблюдала за ней.

– Это про тебя? – спросила она. – Ты Бизоненок? А что случилось со всем остальным?

– С остальным – у меня? – Девочка тревожно осмотрела свои руки и ноги.

– С твоей родней.

– А-а. Мама уехала с Бобби, моим младшим братом, и дядей Нормом. Он еще не настоящий дядя. И когда мистер Майклс полетел сюда, то взял меня с собой, к моему отцу, в Каньонвилл. А Линда – это моя мачеха – сказала, что пусть я побуду у них летом, а там посмотрим. Но самолет…

Девочка замолчала, лицо ее сначала налилось краской, затем сделалось пепельно-бледным. Койотиха с интересом смотрела на нее.

– Ой, – прошептала девочка, – ой… мистер Майклс… он, должно быть…

– Пошли, – сказала Койотиха и пустилась в путь.

– Мне нужно вернуться… – со слезами в голосе сказала девочка.

– Чего ради? – Койотиха было остановилась, но тут же прибавила шагу. – Пойдем, Малышок! – Она произнесла это как имя; возможно, так произносят койоты ее имя – Майра.

Девочка совсем смутилась и в отчаянии попыталась возразить, но двинулась следом.

– Куда мы идем? И вообще, где мы? Где?

– Это мой край, – с достоинством ответила Койотиха, медленно, широким движением руки обводя горизонт. – Я создала его. Каждый чертов куст полыни.

Они пошли дальше. Тени скал и кустарников снова начали вытягиваться. Походка у Койотихи была легкая, но шагала она широко; девочка изо всех сил старалась не отставать. Они оставили русло ручья и двинулись вверх по пологому неровному склону; вдалеке, на фоне неба, склон переходил в скальную гряду. Тут и там стояли темные деревья, это был лес, который люди называют можжевеловым. Поросль между стволами была куда гуще древесного леса. Кусты можжевельника, которые они миновали, пахли резко – кошачьей мочой, как говорили ребята в школе, – но девочке нравился их запах. Этот запах помогал проснуться. Она сорвала с куста ягоду и положила в рот, но вскоре выплюнула. Боль снова начала подступать – темными волнами; девочка спотыкалась. Вдруг поняла, что сидит на земле. Попробовала встать, но почувствовала, что ноги дрожат и не слушаются. В страхе и смущении она заплакала.

– Мы пришли домой! – крикнула с вершины холма Койотиха.

Девочка посмотрела на нее одним заплаканным глазом и увидела полынь, можжевельник, бурьян, скальную гряду. Издалека, сквозь сумерки, доносился лай койотов. Под скальной грядой был виден городок – некрашеные дощатые дома и лачуги. Было слышно, как Койотиха снова зовет ее:

– Давай, малыш! Давай, мы уже пришли.

Она так и не смогла встать на ноги и попыталась идти на четвереньках, поползла по склону к домикам под скальной грядой. Много не проползла – ее вышли встречать. Пришли одни дети; по крайней мере, так показалось в первый момент. Потом она поняла, что большинство из них были взрослыми, только маленького роста; крепкого сложения, толстые, но с изящными, тонкими ручками и ножками. Глаза у них были блестящие. Несколько женщин помогли девочке подняться на ноги и повели, приговаривая: «Это недалеко, сейчас дойдем». В домах горел свет, видны были яркие прямоугольники дверных проемов, свет пробивался и из широких щелей между досками. В теплом воздухе сладко пахло дымом. Коротышки все время тихонько переговаривались и смеялись.

– Куда бы ее поместить?

– Наверное, к Зарянке, там уже все спят!

– Она может остаться у нас.

Девочка спросила хрипло:

– А где Койотиха?

– Пошла охотиться, – отвечали коротышки.

Тут послышался низкий голос:

– Что, в городе появился новичок?

– Да, – ответил один из коротышек.

Обладатель баса был намного выше остальных: высокий и крепкий, с мощными руками, большой головой и короткой шеей. Перед ним почтительно расступились. Он двигался очень неторопливо, тоже выказывая почтение к коротышкам. Удивленно рассмотрел девочку, на секунду прикрыл глаза – словно кто-то рукой заслонил пламя свечи. Пробасил:

– Это всего-навсего совенок. Что это случилось с твоим глазом, новенькая?

– Я была… мы летели…

– Ты слишком мала для полетов, – произнес высокий человек глубоким, мягким голосом. – Кто тебя привел сюда?

– Койотиха.

И один из коротышек подтвердил:

– Она пришла сюда вместе с Койотихой, Молодой Филин.

– Тогда, может быть, ей лучше остаться на ночь в доме Койотихи?

– Там одни кости, унылое жилье, – сказала маленькая толстощекая женщина, одетая в полосатую кофту. – Она может пойти с нами.

Ее слова решили дело. Толстощекая похлопала девочку по плечу и повела ее мимо хижин и лачуг к низкому дому без окон. Дверная притолока была такая низкая, что даже девочке пришлось наклонить голову, чтобы войти. Внутри было много народу, и следом за толстощекой женщиной ввалились еще люди. По углам комнаты в колыбельках спали младенцы. Горел добрый огонь в очаге, приятно пахло чем-то вроде жареного кунжутного семени. Девочку накормили, она немного поела, но голова стала кружиться, теперь уже в левом глазу потемнело, так что некоторое время она ничего не видела. Никто не спросил, как ее зовут, и не объяснил, как кого называть. Она слышала, как дети называли толстощекую женщину Бурундучихой. Девочка собралась с духом и спросила:

– Я могу где-нибудь лечь спать, миссис Бурундучиха?

– Конечно, – ответила одна из хозяйских дочерей. – Пойдем.

Она отвела девочку в заднюю комнату, темную и пустую. Вдоль стен были устроены нары; там лежали матрасы и одеяла.

– Залезай! – сказала дочка Бурундучихи, ободряюще похлопав девочку по плечу, как это было здесь в обычае.

Девочка забралась на нары, накрылась одеялом. Засыпая, подумала: «Я не почистила зубы».

II

Девочка просыпалась и снова засыпала. В спальне Бурундучихи всегда, днем и ночью, было душно, тепло и полутемно. Кто-то приходил и ложился или вставал и уходил – днем и ночью. Девочка то дремала, то спала. Вставала, чтобы зачерпнуть воды ковшом из ведра в первой комнате, возвращалась и снова спала.

Теперь она сидела на своем ложе, болтая ногами. Больше не чувствовала себя плохо, только ощущала слабость и сонливость. Обшарила карманы джинсов и обнаружила в левом маленькую расческу и обертку от жевательной резинки, а в правом – две долларовые бумажки, монетку в четверть доллара и десятицентовую. В спальню вошла Бурундучиха и с ней хорошенькая пухлая темноглазая женщина. Бурундучиха села рядом с девочкой, обняла ее за плечи и приветливо сказала:

– Вот ты и проснулась к своему танцу.

– Сойка будет танцевать для тебя, – пояснила темноглазая женщина. – Он лекарь. Мы поможем тебе подготовиться.

Наверху под скальной грядой бил родник, растекаясь в пруд с илистыми, поросшими камышом берегами. Шумная ватага ребятишек, плескавшаяся в пруду, убежала, уступая девочке и двум женщинам место для купанья. Вода на поверхности была теплая, внизу холодила ступни. Две хохотушки, совершенно голые, с круглыми животиками и грудями, широкими бедрами и мягко светившимися в летних сумерках ягодицами, окунули свою подопечную в пруд, вымыли девочке голову, не переставая ею любоваться, нежно обтерли правую щеку и бровь, намылили тело, сполоснули, вытерли, вытерлись сами, оделись, одели девочку, заплели ей косы, причесали друг друга и украсили перьями кончики кос. Затем повели ее вниз, в привольно раскинувшийся городок, к пустырю среди домов, похожему на спортивную площадку или неасфальтированную автомобильную стоянку. В городке не было улиц, только земля и тропинки, не было ни газонов, ни садов – только полынь и земля. На пустыре стояла и глазела по сторонам небольшая группа людей. Они были принаряжены – в ярких рубашках, в пестрых ситцевых платьях, бусах, сережках.

– Привет, Бурундучиха, привет, Белоножка! – крикнули они женщинам.

Человек в новых джинсах и ярко-голубом бархатном жилете поверх выцветшей голубой рабочей рубашки выступил вперед, чтобы поздороваться с ними. Он был очень красив, возбужден и важен.

– Прекрасно, Бизоненок! – сказал он так резко и громко, что все эти люди с тихими голосами вздрогнули. – Сегодня вечером мы собираемся привести в порядок твой глаз! Сядь вот здесь и ни о чем не беспокойся.

Взял ее за руку – властно, но неожиданно мягко – и отвел к плетеному коврику, лежавшему в середине площадки на земле. Девочке пришлось сесть, она чувствовала себя довольно глупо, но ей велели сидеть спокойно. Ощущение, что все только и делают, что смотрят на нее, скоро прошло: никто не обращал на нее особого внимания, только изредка она ловила изучающий взгляд, а Барсучиха и Белоножка ободряюще ей подмигивали. Время от времени подбегал щеголеватый Сойка, что-нибудь говорил – вроде «Будет как новый!» – и снова уходил что-то устраивать, размахивая длинными руками и крича.

Девочка увидела, как с холма спускается тонкая, смуглая, неясно различимая в сумерках женщина, хотела вскочить, но вспомнила, что ей велели сидеть, и не тронулась с места. Только тихонько позвала:

– Койотиха! Койотиха!

Койотиха неспешно подошла поближе. Остановилась рядом, ухмыльнулась и сверху посмотрела на девочку. Проговорила:

– Не давай Сойке обдурить себя, Бизоненок, – и пошла дальше.

Девочка с тоской посмотрела ей вслед.

Теперь люди сидели на одной стороне площадки, на расстоянии десяти-пятнадцати шагов от девочки, образуя неровный полукруг, к концам которого все добавлялись новые, пока круг почти совсем не замкнулся. Люди были одеты в знакомую одежду: джинсы, куртки, рубашки, жилеты, ситцевые платья, но все были босиком, и она подумала, что они удивительно красивы, причем каждый по-своему, неповторимо. Но некоторые все же казались странными: тонкие, с блестящей темной кожей; они говорили шепотом; или длинноногая женщина с глазами, сверкавшими как драгоценные камни. Был здесь и Молодой Филин, величественный и сонный, похожий на судью Маккоуна, владельца ранчо в шесть тысяч акров; рядом с ним сидела женщина, которую девочка приняла за его сестру: такой же крючковатый нос и большие, сильные руки. Но сестра была худощавая и смуглая, и в ее свирепом взгляде сквозило безумие. Глаза желтые, круглые – не раскосые и продолговатые, как у Койотихи. Сидела здесь и Койотиха; зевала, почесывала под мышкой и явно скучала. Наконец кто-то появился в кругу: человек, на котором было что-то вроде юбки и разрисованная или расшитая ромбами накидка. Он плясал, задавая ритм погремушкой. Тело у танцора было толстое, но гибкое, движения – плавные. Девочка не сводила с него взгляда, а он танцевал то рядом с ней, то в стороне, то снова рядом. Погремушка в его руке содрогалась так быстро, что ее нельзя было разглядеть, а в другой руке он держал что-то тонкое и острое. Люди в кругу запели; пение было тихое, без мелодии, в такт погремушке. Все это и возбуждало, и утомляло, казалось и странным, и знакомым. Временами танцор стремительным броском подскакивал к ней. В первый раз она откинулась назад, испугавшись броска и плоского холодного лица танцора, его узких глаз, но затем вспомнила о своей роли и сидела спокойно. Танец продолжался, пение продолжалось, и скука сменилась радостным возбуждением, которое, казалось, могло длиться вечно.

Щеголь Сойка с важным видом вошел в круг и встал около нее. Он не мог петь, но выкрикивал грубым, резким голосом: «Эй! Эй! Эй! Эй!» – и люди, сидящие вокруг, отвечали ему, а потом отзывалось эхо от скальной гряды. В одной руке у Сойки была непонятная палка с набалдашником, а в другой – что-то похожее на стеклянный шарик. Палка оказалась трубкой: он набирал дым в рот и дул на все четыре стороны, вверх и вниз, а потом на шарик, каждый раз выпуская клуб дыма. Потом погремушка умолкла, и в тишине было слышно только чье-то дыхание. Щеголь присел на корточки, а затем, склонив голову набок, пристально посмотрел девочке в лицо. Подался вперед, бормоча что-то в такт трещотке, – пение началось снова, громче, чем раньше. Сойка дотронулся до правого глаза девочки в самом центре черной боли. Она вздрогнула, но вытерпела. Прикосновение вовсе не было нежным. Она увидела в его руке шарик, тускло-желтый, похожий на восковой, закрыла здоровый глаз и стиснула зубы.

– Готово! – крикнул Сойка. – Открой глаза. Ну же! Смелее!

Сжав челюсти, она открыла оба глаза. Веко правого прилипло и медленно открылось с такой обжигающей белой болью, что ее едва не стошнило, но она продолжала терпеть, потому что была в центре всеобщего внимания.

– Эй, ты видишь? Как глаз? Выглядит прекрасно! – кричал Щеголь, тряся ее за плечо. – Ну что, глаз видит?

Мир вокруг был расплывчатым, неясным, желтоватым. Все сгрудились вокруг нее, улыбались, поглаживая и похлопывая ее по плечам, а она обнаружила, что если закрыть поврежденный глаз и смотреть другим, то окружающее видится четким, но плоским, а если смотреть обоими глазами, предметы расплываются и желтеют, но ощущается глубина.

Совсем рядом оказался длинный нос и узкие глаза Койотихи.

– Что это, Сойка? – спросила она, приглядываясь к новому глазу. – Кажется, это мой глаз, который ты когда-то украл.

– Сосновая смола, – оскорбленно ответил Щеголь. – Неужто ты думаешь, что я воспользуюсь каким-то дурацким подержанным глазом койота? Ведь я лекарь!

– Да-а-а, да-а-а, лекарь, – сказала Койотиха. – Ну до чего безобразный глаз! Ты бы лучше попросил у Кролика какашку. Этот глаз никуда не годится.

Узкое лицо Койотихи придвинулось еще ближе, и девочка подумала, что она хочет ее поцеловать. Но нет – тонкий и твердый язык еще раз тщательно вылизал больное место, очищая, успокаивая. Когда девочка снова открыла глаза, мир выглядел вполне прилично.

– Глаз прекрасно видит, – сказала девочка.

– Эй! – завопил Сойка. – Она сказала, что глаз прекрасно видит! Глаз прекрасно видит, она так сказала! Я говорил вам! Что я вам говорил?

Он пошел с пустыря, взмахивая руками и похваляясь. Койотиха исчезла. Все разбрелись.

Девочка встала; все тело от долгого сидения затекло. Сумерки совсем сгустились, только далеко на западе еще сохранялся отблеск солнца. На востоке долина погрузилась во тьму.

В хижинах зажигались огоньки. На краю города пиликала плохонькая скрипка, наигрывая печальную стрекочущую мелодию. Кто-то подошел к девочке и спросил:

– Где ты собираешься жить?

– Не знаю. – Она вдруг почувствовала зверский голод. – Я могу жить у Койотихи?

– Она редко бывает дома, – ответил нежный женский голос. – Ты ведь жила у Бурундучихи, верно? Еще можно у Кроликов, там большая семья…

– А у вас есть семья? – спросила девочка, разглядывая изящную женщину с добрыми глазами.

– У меня двое оленят, – сказала та с улыбкой. – Но я сюда пришла только ради танцев.

Девочка помолчала и робко, но решительно ответила:

– На самом деле я бы хотела жить у Койотихи.

– Хорошо, ее дом совсем рядом.

Олениха подвела девочку к полуразвалившейся хижине в верхней части города. Света внутри не было. Перед домом валялось всякое старье. Дверь была приоткрыта, а над ней красовалась старая доска, прибитая кривыми гвоздями, с надписью: ПОДОЖДИ МИНУТКУ.

– Эй, Койотиха, к тебе гости, – сказала Олениха.

Никакого отклика.

Олениха толкнула дверь, отворила ее пошире и заглянула внутрь.

– Думаю, она пошла охотиться. Наверное. Мне лучше вернуться к оленятам. С тобой все в порядке? Кто-нибудь занесет тебе поесть… Хорошо?

– Да, все в порядке. Спасибо, – ответила девочка.

Она смотрела, как Олениха уходит в темноту – быстро и легко, строгой элегантной поступью, мелкими шажками, словно женщина на высоких каблуках.

Внутри хижины, именовавшейся «Подожди минутку», было совсем темно – ничего не разглядеть – и так много хлама, что девочка все время на что-то натыкалась. Она не представляла себе, где может быть очаг и как развести огонь. Отыскалось некое подобие постели, но, когда девочка легла, показалось, что это куча грязного белья, и запах был как от грязного белья. Все время кто-то ее кусал – в ноги, руки, шею, спину. Она чувствовала страшный голод. По запаху нашла рыбину, подвешенную к потолку. На ощупь оторвала жирный кусок, попробовала. Оказалось – копченый лосось. Она отрывала сочные куски и ела, кусок за куском, пока не насытилась, потом дочиста облизала пальцы. Рядом с открытой дверью на водяной поверхности дрожало отражение звезды. Девочка осторожно понюхала горшок с водой, попробовала воду и немного отпила – только чтобы утолить жажду: теплая, застоявшаяся вода отдавала тиной. Вернулась к грязной постели с блохами и легла. Нужно пойти к Бурундучихе или в какой другой гостеприимный дом, а не лежать здесь, забытой всеми, в грязной постели Койотихи. Но она никуда не пошла. Лежала и била блох, пока не уснула.

Глубокой ночью послышался голос: «Подвинься, малыш», и рядом оказалось теплое тело.

Они позавтракали, сидя на солнышке на пороге хижины, – поели кашицы из измельченного сушеного лосося. Койотиха охотилась утром и вечером, но питались они не свежей дичью, а сушеным лососем, сушеными овощами и поспевающими ягодами. Девочка не спрашивала почему. В этом, по ее мнению, был смысл. Она собиралась спросить Койотиху, почему та спит ночью и бодрствует днем, как люди, вместо того чтобы спать днем и охотиться ночью, как койоты, но когда покрутила вопрос в уме, то сама поняла, что ночь – это когда спишь, а день – когда бодрствуешь, и здесь тоже был свой смысл. Но один вопрос все же задала:

– Не понимаю, почему вы выглядите как люди, – сказала она.

– Мы и есть люди.

– Я хочу сказать, такие, как я, человеческие существа.

– А это как смотреть, – ответила Койотиха. – Кстати, как этот твой мерзкий глаз?

– Нормальный глаз. Но… вы носите одежду… живете в домах… пользуетесь огнем и разными вещами…

– Вот как ты видишь, значит… Если бы этот горластый щеголь Сойка не влез куда не надо, я могла бы сделать действительно замечательную вещь…

Девочка привыкла к тому, что Койотиха была склонна на чем-то зацикливаться, привыкла и к ее бахвальству. Она в каком-то смысле была похожа на знакомых ребят из школы. Но далеко не во всех отношениях.

– Ты хочешь сказать: то, что я вижу, неправда? Ненастоящее – как в телевизоре или что-нибудь в этом роде?

– Нет, – сказала Койотиха. – Эй, у тебя на воротнике клещ. – Наклонилась, резким движением сбросила клеща, подобрала его пальцем, раскусила и выплюнула.

– Ф-ф-у, – пробормотала девочка. – Так как же?

– А так, что ты, по правде говоря, кажешься мне серовато-желтой и бегающей на четырех ногах. А вон тем, – она презрительно махнула рукой в сторону тесной кучки хижин у подножия холма, – кажется, что ты прыгаешь туда-сюда и беспрерывно подергиваешь носом. А для Сокола ты яйцо или, может быть, подлетыш. Поняла? Все зависит от твоего взгляда на вещи. На свете есть только два народа.

– Люди и животные?

– Нет. Те, кто говорит: «На свете есть только два народа», и те, кто не говорит этого. – Койотиха расхохоталась собственной шутке, хлопая себя по бедру и повизгивая от удовольствия.

Девочка, не поняв шутки, ждала.

– Ладно, – сказала Койотиха, – есть первый народ и все остальные. То есть два.

– Первый народ – это?..

– Мы, животные… и твари. Мы древние, видишь ли. И вы – щенята, козлята, птенцы. Все это первый народ.

– А остальные?

– Ты знаешь кто, – ответила Койотиха. – Другие. Новый народ. Те, что пришли сюда. – Ее красивое суровое лицо стало серьезным, даже грозным. Она посмотрела девочке прямо в глаза, что делала редко, и взгляд ее блеснул золотом. – Мы были здесь, – сказала она, – мы всегда были здесь. А теперь это их страна. Они ею правят… Черт, даже я сумела бы лучше…

Девочка подумала и произнесла слова, которые были ей хорошо знакомы:

– Они нелегальные иммигранты.

– Нелегальные! – с усмешкой сказала Койотиха. – Что еще за чепуха? По-твоему что, обыкновенные койоты знают свод законов? Будь взрослой, детка!

– Не хочу.

– Ты не хочешь вырасти?

– Тогда я тоже буду из тех. Из других.

– Да, верно, – пробурчала Койотиха и пожала плечами. – Что ж, такова жизнь.

Она встала и зашла за дом; девочке было слышно, как она помочилась на заднем дворе.

Из-за некоторых вещей к Койотихе было трудно относиться как к матери. Когда к ней приходил кто-нибудь из ее дружков, девочка предпочитала ночевать у Бурундучихи или у Кроликов, потому что Койотиха и ее приятель начинали совокупляться, не добравшись до постели, прямо на полу или снаружи, во дворе. Раза два Койотиха приходила с охоты вместе с дружком, и девочке приходилось лежать у стенки на той же самой постели и слушать все, что происходит рядом. Это напоминало и борьбу, и танец, в движениях был ритм – впрочем, девочку это не интересовало, но такое соседство мешало спать.

Однажды она проснулась оттого, что один из дружков Койотихи гладил ее по животу. Было очень противно, но она не знала, как поступить. Койотиха проснулась, поняла, в чем дело, крепко наподдала своему дружку и согнала его с постели. Он проспал ночь на полу, а на следующее утро извинялся:

– Черт побери, Кай, я и забыл, что тут девчонка, я думал, это ты…

Койотиха, нисколько не смягчившись, взвизгнула:

– Думаешь, я не отличаю дурного от хорошего? Думаешь, я позволю какому-то койотишке взять девочку в моей собственной постели?

Она выгнала его из дома и целый день поминала недобрым словом. Но спустя какое-то время он снова провел ночь с Койотихой; они это делали три или четыре раза.

Смущало и то, что Койотиха прилюдно стаскивала с себя штаны и мочилась в любом месте, где попало. Но окружающие, по-видимому, не обращали на это внимания. Пожалуй, больше всего девочку беспокоило, что Койотиха и по-большому ходила где угодно, а потом поворачивалась к кучке и разговаривала с ней. Выглядело это ужасно. Словно она была сумасшедшая – Койотиха часто такой казалась, но на деле вовсе не была сумасшедшей.

Однажды, когда Койотиха задремала среди дня, девочка подобрала вокруг дома старый помет и зарыла его в песке, в том месте, куда она, рысь и еще многие ходили по нужде – а потом зарывали.

Койотиха проснулась, лениво вылезла из хижины, поправила густые, прекрасные, с сединой волосы, зевая, огляделась мгновенно сузившимися глазами и сказала:

– Эй! Где они? – Потом крикнула: – Где вы? Где вы?

И из-под кучки песка послышались слабые, приглушенные голоса:

– Мама! Мама! Мы здесь!

Койотиха подошла поближе, присела на корточки, выкопала все какашки и долго разговаривала с ними. Вернулась в дом и ничего не сказала, но девочка, залившись краской, с бьющимся сердцем, выговорила:

– Мне жаль, что я так поступила.

– Просто легче, когда они здесь, поблизости, – ответила Койотиха, намыливая руки (несмотря на грязь в доме, она была на свой манер очень опрятна).

– Я все время на них наступала, – оправдывалась девочка.

– Бедные какашечки, – пробормотала Койотиха, изображая танцевальные па.

– Койотиха, – робко спросила девочка, – у тебя когда-нибудь были дети? То есть настоящие щенки?

– У меня? Были ли у меня дети?! Да полно! Тот, кто приставал к тебе, помнишь? Это тоже мой сын. Полно детей, и замечательных… Послушай, малышка. Заводи дочерей. По крайней мере, их можно пристроить.

III

Девочка воспринимала себя как Малышку, а иногда как Майру. Насколько она знала, у нее одной во всем городе было два имени. Ей стоило подумать об этом и о речах Койотихи насчет двух народов; ей стоило решить, какому народу она принадлежит. Часть жителей города совершенно определенно давала ей понять, что она не из их числа и так будет всегда. Свирепый взгляд Сокола прожигал ее насквозь, ребятишки Скунсов во всеуслышание отпускали шуточки насчет того, как от нее пахнет. Да, Белоножка с Бурундучихой и их семьи были к ней добры, но это была щедрость большой семьи, где не так важно – едоком больше, едоком меньше. Если бы кто-то из них или, скажем, Кролик нашел ее в пустыне, заблудившуюся, полуслепую, остались бы они с ней, как Койотиха? В этом проявилось безумие Койотихи – точнее, то, что они называли безумием. Она ничего не боялась. Она была между двух народов, на пересечении путей. Олени и их красавцы-дети на деле тоже не боялись, потому что жили в постоянной опасности. Гремучник не боялся, потому что сам был очень опасен. Хотя он, возможно, боялся девочки – никогда с ней не разговаривал и не подходил близко. Никто не относился к ней так, как Койотиха. Даже дети. У девочки был только один постоянный товарищ по играм, нелепый и бесстрашный сын Рогатой Ящерицы. Они вместе рылись в песке, бегали по полынной равнине, строили дом и играли в нем, устраивали танцы. Бледный коротконогий мальчишка с мощными бровями был существом замкнутым, но верным другом, к тому же для своего возраста он довольно много знал.

– Здесь нет никого вроде меня, – сказала она как-то, сидя рядом с ним на берегу пруда и греясь под лучами утреннего солнца.

– А вроде меня нет нигде, – ответил Ящеренок.

– Ты же знаешь, о чем я говорю.

– Да-а-а… Я думаю, такие, как ты, живут где-то неподалеку.

– Как их называют?

– Ну народ. Как всех…

– Но где живет мой народ? У нас есть города. Я тоже жила в городе. Ты не знаешь, где они живут. Вот и все. Мне нужно их найти. Не знаю, где сейчас моя мама, но папа живет в Каньонвилле. Я как раз и ехала туда…

– Спроси у Коня, – благоразумно посоветовал Ящеренок. Отодвинулся подальше от воды, которую не любил и никогда не пил, и принялся что-то плести из камышей.

– Я не знакома с Конем.

– Его можно найти около большого холма. Он все ждет, пока его дядя состарится и он сможет прогнать его и сделаться самым главным. До тех пор ни старик, ни женщины не хотят, чтобы он жил с ними. Кони – непонятные создания. Однако его можно спросить. Он часто бывает здесь неподалеку. А его народ прибыл сюда вместе с новым народом. Во всяком случае, Кони так говорят.

Однажды, когда Койотиха, как всегда молчком, отправилась в свой обычный поход, девочка вспомнила совет Ящеренка, взяла мешочек сушеного лосося, ягоды морошки и отправилась на юго-запад, к большому холму с плоской вершиной в нескольких милях от городка.

К роднику у подножия холма вела нахоженная тропа. Девочка стала ждать под ивами, стоявшими вокруг пруда с удивительно чистой водой, и вскоре появился Конь. Он прибежал – великолепный, покрытый медным загаром, длинноногий, широкогрудый, темноглазый, с густыми черными волосами, летящими за спиной. Прибежал, нисколько не запыхавшись, втянул ноздрями воздух и посмотрел на девочку:

– Кто ты?

Никто в городке не задавал ей такого вопроса. Она поняла, что Конь действительно пришел сюда вместе с ее народом, с людьми, которые беспрестанно задают друг другу этот вопрос.

– Я живу у Койотихи, – осторожно ответила она.

– А, слышал о тебе, – промолвил Конь.

Чтобы напиться из пруда, он встал на колени, погрузил руки в прохладную воду и принялся пить долгими гулкими глотками. Напившись, вытер губы, сел на пятки и провозгласил:

– Скоро я стану Королем.

– Королем Коней?

– Да. Уже совсем скоро. Я мог бы прогнать старика, но подожду, – сказал тщеславный Конь. И добавил снисходительно: – Пусть доживает свое.

Девочка смотрела на него с восхищением. Подумала и предложила:

– Могу расчесать тебе волосы, если хочешь.

– Замечательно! – с восторгом отозвался Конь.

Он сидел не шевелясь, пока девочка, стоя за его спиной, водила маленькой расческой по грубым черным блестящим длинным волосам. Закончив, завязала в тяжелый «хвост» корою ивы. Конь нагнулся над прудом и полюбовался своим отражением. Восхищенно объявил:

– Прекрасно. В самом деле красиво!

– Ты когда-нибудь бываешь там, где живут люди? – тихонько, почти шепотом спросила девочка.

Конь так долго молчал, что она уже перестала надеяться на ответ. Потом сказал:

– Ты говоришь о местах, где железо и стекло? Об этих дырах? Я бывал неподалеку. Там кругом стены. Раньше таких мест было немного. Бабушка говорит, раньше не было никаких стен. Ты знакома с Бабушкой? – простодушно спросил он, глядя на девочку большими темными глазами.

– С твоей Бабушкой?

– Ну… с Бабушкой… с той, что плетет паутину. Так или иначе, я знаю, что там есть лошади, мой народ. Я видел их из-за стен. Они ведут себя как безумные. Знаешь, ведь это мы привезли новый народ. Без нас они бы сюда никак не попали, у них всего две ноги, да еще железные раковины. Могу поведать эту историю. Король должен знать много историй.

– Я очень люблю истории.

– Эту пришлось бы рассказывать три ночи подряд. Что ты хочешь о них узнать?

– Понимаешь, может быть, мне надо туда пойти. Туда, где они живут.

– Это опасно. Вправду опасно. Ты не сможешь пройти свободно – они тебя поймают.

– Мне бы только узнать, как туда добраться.

– Я знаю, как туда добраться, – сказал Конь, впервые заговорив совершенно взрослым и твердым тоном, и девочка поняла, что он действительно знает. – Для жеребенка это далековато. – Он снова взглянул на нее. – У меня есть родственница с разными глазами, – проговорил он, рассматривая ее левый глаз. – Один голубой, другой карий. Но она аппалуза.

– Это Щеголь Сойка сделал мне желтый глаз, – объяснила девочка. – Свой я потеряла… когда… Как ты думаешь, я сумею попасть в те места?

– Зачем?

– Мне кажется, я должна это сделать.

Конь кивнул. Он понял. Девочка замерла, ожидая ответа.

– Думаю, я мог бы тебя отвезти, – сказал он.

– Правда? А когда?

– Наверное, прямо сейчас. Ведь когда я стану Королем, я не смогу отлучаться. Нужно будет охранять женщин. И никому из своего народа я не разрешу и близко подходить к этим местам! – Дрожь пробежала по его прекрасному телу, но он объявил, вскинув голову: – Меня-то им, конечно, не поймать, но другие не могут бегать так быстро…

– Сколько времени это займет?

Конь задумался.

– Ближайшее место за красными скалами. Если мы отправимся сейчас, то вернемся завтра к полудню. Там совсем небольшая дыра.

Она не поняла, что он называет дырой, но переспрашивать не стала.

– Ну что, двинули? – спросил Конь и, взмахнув головой, закинул волосы за спину.

– Двинули, – ответила девочка, чувствуя, что земля поплыла под ногами.

– Ты умеешь быстро бегать?

Она покачала головой и ответила:

– Но сюда я все-таки добралась.

Конь ободряюще рассмеялся.

– Давай. – Отвел руки назад, чтобы девочка, опираясь на них, как на стремена, могла взобраться ему на плечи. – Как тебя кличут? – поддразнил он, без труда встав и пустившись широкой рысью. – Комаром? Мухой? Блохой?

– Клещом, потому что я крепко цепляюсь! – прокричала девочка, держась за ивовую кору, которой была перетянута грива, и улыбаясь от удовольствия – оттого, что вдруг оказалась восьми футов росту и помчалась по пустыне быстро, как перекати-поле, как ветер.

Накануне было полнолуние, и сейчас лунный свет заливал долину, расстилающуюся впереди. Глубокой ночью они остановились в лагере Воробьиных Сов, немного поели и отдохнули. Почти все Совы улетели охотиться. Гостей принимала у своего костра пожилая дама, она рассказывала истории о сверчке-призраке, об огромных невидимых существах, и эти рассказы сплетались со снами девочки, она просыпалась и снова задремывала. Затем Конь посадил ее себе на плечи и двинулся дальше, медленно и неутомимо. Позади них луна уже двигалась к закату, а впереди светлело небо, становилось розовым и золотым. Легкий ночной ветерок утих; воздух был резкий, холодный, неподвижный. Чувствовался слабый кисловатый запах гари. Девочка почувствовала, что походка Коня изменилась, шаг стал напряженным, тяжелым.

– Эй, Принц!

Тихий, чуть ворчливый голосок – он был знаком девочке, и она сразу поняла, кто говорит, потому что увидела на можжевеловом дереве Синицу – аккуратно одетую, в стареньком черном беретике.

– Эй, Синица! – ответил Конь и остановился.

Девочка давно, еще в городке Койотихи, заметила, что Синицу все уважают, но не могла понять почему. Синица казалась совершенно обычной мелкой птицей, вечно занятой и болтливой, в ней не было ни обаяния Куропатки, ни значительности Сокола или Большого Филина.

– Вы собираетесь идти туда? – спросила Синица.

– Малышка хочет посмотреть, живет ли там ее народ, – ответил Конь, к удивлению девочки. Разве этого она хотела?

Синица неодобрительно сморщилась – она часто так делала. Задумчиво просвистела несколько нот – еще одна ее привычка, – затем поднялась.

– Я пойду с вами.

– Замечательно. – В голосе Коня слышалась благодарность.

Конь двинулся в путь ровным длинным шагом, а Синица на удивление стремительно умчалась вперед.

Кисловатый запах все сильнее ощущался в холодном воздухе.

Синица замерла над невысоким холмом неподалеку от них. Конь замедлил шаг и остановился. Тихонько произнес:

– Это здесь.

Девочка всмотрелась. В странном предрассветном сумраке и легком тумане трудно было хоть что-нибудь рассмотреть, и еще оказалось, что левый глаз от напряжения совсем перестал видеть.

– Что это? – прошептала она.

– Это их дыра. Там, за стеной, – видишь?

Казалось, по заросшей полынью долине была проведена линия, прямая прерывистая линия, а за ней – что за ней? Туман? В нем что-то двигалось.

– Это стадо! – вскрикнула девочка.

Конь стоял молча, напрягшись всем телом. Синица возвращалась к ним.

– Ранчо, – сказала девочка. – Это изгородь. За ней – герефордские коровы.

Слова отдавали железом, солоноватым вкусом во рту. То, что она назвала, закачалось перед ней и расплылось, не оставив ничего, – дыру в мире, словно прожженную сигаретой. Она приказала Коню:

– Подойди поближе. Я хочу посмотреть.

И Конь, напряженный, но послушный, двинулся вперед, словно был обязан выполнять ее приказы.

– Там никого нет, – тихим, сухим голосом сказала Синица. – Но там едет одна из этих быстрых штуковин, похожих на черепаху.

Конь кивнул, однако пошел дальше.

Держась за его широкие плечи, девочка пристально смотрела в пустоту, и слова Синицы будто вернули ей зрение: она увидела бредущих коров, некоторые смотрели на пришельцев круглыми, подернутыми синевой глазами… заборы… за холмом труба на крыше дома, высокий амбар… и вдруг издали что-то стало быстро, слишком быстро, с чудовищной скоростью приближаться к ним.

– Беги! – крикнула она Коню. – Убегай! Беги!

Словно освободившись от пут, он повернулся и побежал со всех ног – прочь от рассвета, от пышущей жаром машины, от кислого запаха железа, от смерти. И Синица летела впереди, будто частичка пепла в утреннем воздухе.

IV

– С Конем? – сказала Койотиха. – С этим обалдуем?

Когда девочка вернулась в «Подожди минутку», Койотиха оказалась дома, но, судя по всему, не беспокоилась из-за того, что Малышка исчезла, а возможно, и не заметила ее отсутствия. Она была в премерзком настроении и, когда девочка попыталась рассказать, где побывала, приняла объяснения в штыки.

– Если снова соберешься делать глупости, позови меня, я, во всяком случае, знаю в глупостях толк, – мрачно сказала Койотиха и, сутулясь, вышла за дверь.

Девочка видела, как она нагнулась, выковырнула палкой старый побелевший помет и стала повторять ему какой-то вопрос, надеясь получить ответ. Помет упрямо молчал. Позже в тот же день девочка увидела двух койотов-самцов, молодого и постарше, покрытого шрамами. Они слонялись около родника, поглядывая на хижину Койотихи. Девочка решила переночевать где-нибудь еще.

Идти спать в битком набитый дом Бурундучихи не хотелось. Ночь обещала быть теплой и лунной. Может, лечь спать под открытым небом? Если б только знать, что никто вроде Гремучника не окажется рядом… Она в нерешительности остановилась. Тут ее окликнул бесстрастный голос:

– Привет, Малышка.

– Привет, Синица.

Аккуратная женщина в черном беретике стояла на пороге и вытряхивала половик. Она содержала дом в порядке, дом был такой же чистенький и аккуратный, как она сама. Пройдя с ней по пустыне, девочка поняла, почему все относятся к Синице с уважением, хотя не могла бы объяснить этого словами.

– Куда собралась?

– Думаю, не переночевать ли мне сегодня на воздухе.

– Это вредно, – сказала Синица. – И для чего тогда гнезда?

– Мама занята.

– Чик! – тренькнула Синица и сердито, с удвоенной энергией стала трясти половик. – Может, пойдешь к своему маленькому приятелю? Во всяком случае, это достойные люди.

– К Ящеренку? У него такие боязливые родители…

– Ладно. Тогда поешь.

Девочка помогла ей готовить обед. Теперь она уже знала, почему в горшке с кашей оказываются камни. И сказала:

– Синица, я все еще не понимаю, можно, я тебя спрошу? Вот мама говорит, что все зависит от того, кто смотрит, но я хочу сказать: если вы носите одежду и все другое у вас как у людей, почему вы готовите вот так, в корзинах, и почему здесь нет чего-нибудь… ну, похожего на то, что есть у них… там, где мы были с тобой и с Конем нынче утром?

– Не знаю, – ответила Синица. Дома ее голос звучал ласково и приятно. – Я думаю, мы делаем некоторые вещи так, как делали всегда. То есть когда твой народ и мой народ жили вместе. И вместе с другими. Со скалами, растениями и всеми остальными. – Она взглянула на корзину, сплетенную из ивовой коры и корней папоротника и обмазанную смолой, на камни, черневшие в огне очага. – Видишь, все связано друг с другом…

– Но у вас есть огонь…

– Ах, – нетерпеливо перебила Синица. – Уж эти люди! Думаешь, вы и Солнце выдумали?

Она взяла деревянные щипцы и бросила раскаленные камни в корзину с водой. Раздалось ужасное шипение, вода забурлила, пошел пар. Девочка всыпала в воду и размешала дробленое зерно.

Синица принесла корзинку чудесной ежевики. Они уселись на свежевыбитый половик и принялись есть. Теперь девочка куда ловчее управлялась с кашей при помощи двух пальцев.

– Возможно, я не создала мир, – заметила Синица, – но уж готовлю я лучше, чем Койотиха.

Девочка, не отрываясь от еды, кивнула.

– Не знаю, почему я заставила Коня идти туда, – сказала она, насытившись. – Испугалась не меньше его, когда увидела это. А теперь снова чувствую, что должна туда вернуться. Но ведь я хочу оставаться здесь. Со своей… с Койотихой. Не могу понять…

– Когда мы жили вместе, был единый город, – неторопливо ответила Синица домашним, нежным голосом. – А теперь есть другие, новый народ, они живут отдельно. У них такие большие города. Они давят на наш город, наваливаются, теснят, всасывают, пожирают, проедают в нем дыры… Может, когда-нибудь снова будет только один город – их город. Без нас. Я знала Бизона. Он жил за горами. И Антилопу, она тоже там жила. И Гризли, и Серого Волка, они жили к западу отсюда. Все ушли. Ушли навсегда. А лосось, которым тебя кормит Койотиха? Это не рыба, а мечта о рыбе, это настоящая еда, но сколько лосося осталось в речках? В речках, которые по весне были красными от лосося? Кто теперь танцует, когда Первый Лосось предлагает себя? Кто танцует у реки? Тебе надо расспросить Койотиху. Она знает об этом куда больше меня. Но Койотиха все забывает… Она неисправима, она ничем не лучше Ворона, ей надо пи́сать у каждого столба, и хозяйка она ужасная… – Голос Синицы стал резче. Она тренькнула и замолчала.

Девочка тихонько спросила:

– А кто такая Бабушка?

– Бабушка, – повторила Синица. Глядя на девочку, задумчиво отправила в рот несколько ягод ежевики. Погладила половик, на котором они сидели, и спросила: – Если я разведу тут огонь, он прожжет этот половичок, верно? Поэтому мы разводим огонь на песке, на земле… Все переплетено одно с другим, а ту, что все сплетает, мы зовем Бабушкой. – Глядя вверх, на отверстие для выхода дыма, она просвистела четыре ноты и добавила: – В конце концов, может быть, весь наш городок и другие города – только одна сторона сплетенного. Не знаю. Я вижу любой предмет только одним глазом, и как мне понять, какова глубина?

Этой ночью, завернувшись в одеяло и лежа на заднем дворе Синицы, девочка слушала вздохи и порывы ветра внизу, в тополях, потом заснула, утомленная событиями прошлой ночи. Проснулась на рассвете. Горы на востоке были окутаны темно-красным туманом; казалось, они просвечивают насквозь, как рука, которую держишь между глазами и огнем. На табачной делянке – если что и возделывалось в этом городке, то дикий табак – Ящерица и Жук распевали какую-то песню, то ли заклинание, то ли благословение, тихую и бессвязную песню: «О-о-о-о, о-о-о-о», а она лежала калачиком, тепло укрытая, на земле, и из-за этой песни почувствовала, что корнями уходит в землю, покоится на ней и в ней, так что непонятно было, где кончаются ее пальцы и начинается земля, словно она умерла, но она была жива, она сама была жизнью земли. Она вскочила, приплясывая, аккуратно сложила одеяло, оставила его на аккуратной и уже пустой постели Синицы и стала подниматься, приплясывая, по холму к «Подожди минутку». У полуоткрытой двери пропела:

Танцевал он с малышкой в дырявом чулке,

С девчонкой-вертушкой, плясуньей лихой.

Танцевал он с малышкой в дырявом чулке,

Плясал при луне, плясал при луне!

Вышла Койотиха – хмурая и встрепанная. Прищурясь, посмотрела на девочку. Пробормотала: «Ч-черт». Провела языком по зубам и, подойдя к стоявшей рядом с дверью тыквенной бутыли, вылила всю воду себе на голову. Тряхнула головой так, что полетели брызги. И приказала:

– Пошли отсюда. С меня довольно. Не знаю, что на меня нашло. Неужто снова забеременею – в мои-то годы? А, черт… Давай уйдем из города, мне нужно переменить обстановку.

Внутри темного дома девочка заметила по крайней мере двух койотов-самцов; они валялись, похрапывая, – один на постели, другой на полу. Койотиха подошла к побелевшему от времени помету, пнула его и гневно спросила:

– Почему ты меня не остановил?

– Я тебе говорил, – угрюмо ответил помет.

– Дерьмо безмозглое, – пробурчала Койотиха. – Давай, Малышка. Пошли. Куда пойдем? – Она не стала дожидаться ответа. – Я знаю куда. Идем!

И двинулась через город обычной своей походкой, вроде бы лениво, но так, что за ней было трудно угнаться. Но девочка была полна энергии и шла приплясывая, так что Койотиха тоже стала приплясывать, подпрыгивать, и кружиться, и дурачиться – на всем пути по длинному склону к равнине. Там повернула на северо-восток. Они миновали Холм Коня, холм маячил позади и становился все меньше.

Около полудня девочка сказала:

– Я не взяла с собой еды.

– Что-нибудь подвернется, – ответила Койотиха. – Обязательно подвернется.

И вскоре свернула и направилась к крошечной серой лачужке, прятавшейся за двумя полузасохшими кустами можжевельника и пучком бурьяна. Кругом воняло. На двери была табличка: ЛИСА. ЧАСТНОЕ ВЛАДЕНИЕ. ВХОД ЗАПРЕЩЕН! Но Койотиха отворила дверь, вошла и почти сразу вышла с половиной небольшого копченого лосося.

– В доме нет никого, только мы, цыплятки, – пропела она, сладко улыбаясь.

– Но это воровство? – обеспокоенно спросила девочка.

– Да, – на ходу ответила Койотиха.

У пересохшего ручья они съели рыбу, припахивающую лисицей, немного поспали и пошли дальше.

Скоро девочка ощутила в воздухе кислый запах гари и остановилась. Словно огромная тяжелая рука уперлась в грудь, отталкивала ее, но в то же время что-то ее несло вперед, как сильное течение.

– Давай подойдем ближе! – сказала Койотиха, присаживаясь помочиться у можжевелового пня.

– Ближе к чему?

– К их городу. Видишь? – Она показала на два поросших полынью холма. Пространство между ними было затянуто серой дымкой.

– Я не хочу туда идти.

– Мы туда и не пойдем. Вовсе нет! Просто подойдем поближе и посмотрим. Это занятно, – сказала Койотиха, склонив голову набок. – Какие-то странные вещи они пускают в воздух.

Девочка попятилась.

Тогда Койотиха заговорила деловитым, серьезным тоном:

– Мы будем очень осторожны. Мы посмотрим, нет ли поблизости больших собак. Ладно? С маленькими собаками я справлюсь. Может, получится даже неплохой обед. Но с большими – дело другое. Согласна? Тогда пошли.

По виду все так же небрежно, лениво, но насторожив уши и внимательно оглядываясь, Койотиха двинулась вперед, и девочка последовала за ней.

Напряжение нарастало. Казалось, само время давит на них, казалось, время двигается слишком быстро, слишком резко, не течет, а отбивает такт, все быстрее, все резче, начинает громыхать, как трещотка Гремучника. Спеши, надо спешить, твердило все кругом, времени нет! Что-то проносилось мимо, стеная и содрогаясь. Все кругом вращалось, вспыхивало, ревело, воняло, исчезало. Там был мальчик – он сразу попался ей на глаза, – но мальчик шел не по земле, а в нескольких дюймах над ней, очень быстро, выворачивая ноги в стороны, словно в неистовом танце, а затем пропал из вида. Двадцать ребятишек сидели рядами в воздухе и пронзительно пели, потом вокруг них сомкнулись стены. Корзина – нет, горшок, нет, бак для отбросов, полный чудесно пахнущего лосося, нет, до краев набитый воняющими оленьими шкурами и гниющими кочерыжками; держись подальше, Койотиха! Да где же она?

– Ма! – закричала девочка. – Мама! – Какое-то мгновение она стояла на улочке обыкновенного городка рядом с бензоколонкой, но уже в следующий миг на нее обрушился ужас пустоты, невидимых стен, жутких запахов и ошеломляющего движения Времени, кувыркавшего ее и стремительно уносившего к водопаду. Она держалась изо всех сил, стараясь не упасть. – Ма-а-ма!

Койотиха осторожно подбиралась к большой корзине с лососем, собираясь туда залезть, прямо здесь, при свете солнца, вот сейчас. Мальчик и мужчина спускались с длинного, заросшего полынью холма за бензоколонкой, оба с ружьями, в красных шляпах – охотники, ведь был сезон охоты.

– Черт, да ты погляди на проклятого койота, шастает тут средь бела дня, огромный, как моей бабы задница, – сказал мужчина, прицеливаясь и взводя курок.

Майра закричала и стала захлебываться в стремительном потоке. Следом несло Койотиху, она визжала:

– Давай скорее отсюда!

Девочку закрутило в водовороте и унесло.

Убежав так далеко, что никакого города не было видно, они упали на землю в узкой ложбинке между невысокими холмами и еще долго судорожно глотали воздух.

– Ма, это было глупо, – в ярости сказала девочка.

– Конечно, – согласилась Койотиха, – но ты видела, сколько там еды!

– Я не хочу есть, – угрюмо ответила девочка. – И не захочу, пока мы не уберемся отсюда подальше.

– Но ведь это твой народ, – сказала Койотиха. – Твой. Твоя родня, и близкие, и тому подобное. Бах! Трах! Вот Койотиха! Бах! Вот моей бабы задница! Трах! Вот все, что угодно, – Б-У-У-УХ! Уничтожь все это, человек! Б-У-У-У-У-УХ!

– Я хочу домой, – объявила девочка.

– Погоди, – ответила Койотиха. Присела, потом повернулась к свежей кучке, наклонилась к ней. – Видишь, говорит, что мне нужно остаться здесь.

– Ничего не говорит! Я слушала!

– Ты знаешь, как это понять? Ты все слышишь, мисс Большие Уши? Она слышит все – она видит все своим дрянным смоляным глазом…

– У тебя тоже глаза из сосновой смолы! Ты мне сама говорила!

– Это все выдумки, – проворчала Койотиха. – Ты даже не можешь отличить выдумку от правды, когда слушаешь! Знаешь, делай, что хочешь, у нас свободный край. Я поброжу здесь этой ночью. Я азартная.

Она села и принялась похлопывать ладонями по земле в неспешном четырехтактном ритме и напевать себе под нос бесконечную песню без мелодии, песню, которая сдерживала время, чтобы оно не мчалось так быстро, которая сплетала корни деревьев и кустов, папоротника и травы, которая удерживала ручей в русле, скалу на месте, которая собирала весь мир воедино.

А девочка лежала и слушала.

– Я люблю тебя, – сказала она. Койотиха пела не останавливаясь.

Солнце закатилось за последний овраг, оставив над холмами на западе зеленоватый отсвет.

Койотиха перестала петь, принюхалась и проговорила:

– Эге! Вот и обед. – Встала, побрела по ложбинке и тихо позвала: – Иди сюда.

Напряженно – кристаллы страха еще не выветрились из тела – девочка встала и пошла к Койотихе. Справа вдоль холма шла одна из тех линий, изгородь. Девочка не смотрела в ту сторону. Все в порядке. Они были снаружи.

– Посмотри-ка!

Копченая рыба, целый лосось, лежала на подстилке из кедровой коры.

– Жертвоприношение, будь я проклята! – Койотиха была настолько потрясена, что даже не выругалась. – Сколько лет не видела ничего подобного! Думала, они все забыли!

– Жертвоприношение кому?

– Мне! Кому еще? Ты только взгляни!

Девочка смотрела на рыбу с сомнением.

– Пахнет странно.

– Чем?

– Горелым.

– Она же копченая, дурочка! Давай есть.

– Я не голодна.

– Ну хорошо. В конце концов, это не твоя рыба. Моя. Это мне принесли жертву. Эй, вы, люди! Койотиха вас благодарит! Продолжайте в том же духе, и, может, я тоже сделаю что-нибудь для вас!

– Не кричи, не кричи, ма! Они же совсем близко.

– Это мой народ, – горделиво сказала Койотиха и уселась, скрестив ноги. Оторвала большой кусок рыбины и принялась есть.

В чистом небе сияла Вечерняя звезда, словно глубокое прозрачное озеро. Между двумя холмами стояло, как туман, тусклое зарево. Девочка отвернулась от него и снова посмотрела на звезду.

– Ох, – простонала Койотиха. – Вот дерьмо.

– Что случилось?

– Не стоило это есть, – сказала Койотиха, обхватила себя руками и начала дрожать, стонать, задыхаться, потом глаза ее выкатились, длинные руки и ноги заходили ходуном, между стиснутых зубов выступила пена.

Тело страшно изогнулось, девочка попыталась удержать Койотиху – неистовые судороги отбросили ее в сторону. Она подползла и снова обхватила тело Койотихи, а та все билась в судорогах, извивалась, дрожала и наконец затихла.

К восходу луны тело остыло. До этого времени под желтовато-коричневым мехом сохранялось столько тепла, что девочка думала: может, она еще жива, может, если держать ее, сохранять в ней тепло, она выздоровеет. И крепко обнимала ее, стараясь не смотреть на отвисшие черные губы, на белые выкаченные глаза. Но когда холод – вестник смерти – проступил сквозь мех, опустила на землю легкое окоченевшее тело.

Она выкопала неглубокую яму в песчаном дне ложбины. Народ Койотихи не хоронит своих мертвецов, девочка это знала. Но ее народ – хоронит. Она перенесла маленькое тело в яму, уложила и прикрыла своим пестрым, голубым с белым, головным платком. Платка не хватило: четыре окоченевшие лапы торчали наружу. Она засыпала тело песком, камнями и полынью, вцепившейся корнями в камни. Потом пошла туда, где на куске коры лежала рыба, и завалила отраву землей и камнями. Потом выпрямилась и пошла, ни разу не обернувшись назад.

На вершине холма девочка остановилась и посмотрела на туманное свечение города за лощиной, в промежутке между холмами.

– Надеюсь, вы все умрете в мучениях, – произнесла она вслух. Повернулась и пошла вниз, в пустыню.

V

На второй день к вечеру около холма Коня ей встретилась Синица.

– Я не плачу, – сказала девочка.

– Никто из нас не плачет, – ответила Синица. – Теперь пойдем со мной. Пойдем к Бабушке.

Это был подземный дом, очень большой и темный, и посредине его за ткацким станком сидела Бабушка. Она ткала ковер или одеяло из холмов, черного дождя и белого дождя, вплетая туда молнии. Говоря, она не переставала ткать.

– Здравствуй, Синица, здравствуй, Новенькая.

– Здравствуй, Бабушка, – почтительно поздоровалась Синица.

Девочка сказала:

– Я не из них.

Бабушка взглянула на нее – глаза у нее были маленькие и тусклые. Улыбнулась и вновь принялась ткать. Челнок проходил сквозь нити основы.

– Значит, Старенькая, – ответила Бабушка. – Тебе лучше вернуться назад, внучка. Туда, где ты жила.

– Я жила с Койотихой. Она умерла. Они ее убили.

– Не беспокойся о Койотихе, – сказала Бабушка, чуть усмехнувшись. – Ее то и дело убивают.

Девочка молчала, наблюдая за бесконечной работой.

– Значит, я… я могу пойти домой… в ее дом?

– Не думаю, что это поможет, – сказала Бабушка. – Как по-твоему, Синица?

Синица покачала головой.

– Там, должно быть, сейчас темно, пусто… И блохи… Ты выпала из времени своего народа к нам; но кажется мне, Койотиха хотела отвести тебя назад, понимаешь? Как умела. Если ты вернешься сейчас, еще сможешь жить с ними. Разве твой отец не там?

Девочка кивнула.

– Они тебя ищут.

– Правда?

– Да. С той минуты, как ты упала с неба. Мужчина разбился, но тебя не нашли. И все еще ищут.

– Так им и надо, – сказала девочка. – Так им всем и надо. – Закрыла лицо руками и принялась рыдать – отчаянно, без слез.

– Подойди ко мне, внученька, – сказала Паучиха. – Не надо бояться. Там ты сумеешь жить хорошо. Знаешь, я тоже там буду. В твоих снах, в мыслях, в темных углах подвала. Не убивай меня, не то я напущу дождь…

– Я буду прилетать, а ты выращивай для меня сады, – сказала Синица.

Девочка сдерживала дыхание и сжимала кулаки, пока рыдания не утихли и ей не удалось выговорить:

– Я когда-нибудь увижу Койотиху?

– Не знаю, – отвечала Бабушка.

Девочка смирилась с этим. Помолчала и спросила:

– А глаз сохранится?

– Да. Твой глаз сохранится.

– Спасибо тебе, Бабушка, – сказала девочка.

И не оглядываясь пошла вверх по склону навстречу новому дню. Впереди нее в лучах рассвета летела синица – легкокрылая птичка в черном беретике.

Керастион

Посвящается Руссель Сарджент, которая изобрела этот инструмент

Немногочисленные Кожевники относились к касте неприкасаемых. За употребление пищи, приготовленной Кожевником, Меднику или Скульптору грозил целый год очищения. Даже членам низших каст, таких как Торговцы, после сделок с Кожевниками надлежало с вечера до утра проводить обряд омовения. Чумо стала Кожевницей в пятилетнем возрасте, после той ночи, когда услышала шепот ив в Поющих песках. Она прошла испытание и надела форму Кожевников: красно-синюю рубашку и льняной жилет, вытканный на станке из ивняка. Создав свое творение, Чумо получила право носить знак Кожевенных дел мастера – ожерелье из сушеных кореньев ваути с пробитым узором в виде двойных линий и кругов. В таком виде Чумо теперь и стояла на кладбище среди ив, дожидаясь начала похорон ее брата, который нарушил закон и предал свою касту. Прямая и безмолвная, она смотрела на деревню у реки и прислушивалась, не звучит ли уже бой барабана.

Она ни о чем не думала – не хотела думать. Но мысленно видела своего брата Кватеву в зарослях прибрежного тростника: вот он бежит впереди нее, маленький мальчик, которому еще рано принадлежать к той или иной касте, рано быть оскверненным неприкасаемыми; неугомонный мальчишка, что выпрыгивает перед ней из высокого тростника с криком: «Я горный лев!» Серьезный мальчуган, что глядит на реку и спрашивает: «А вода когда-нибудь останавливается? Чумо, почему она бежит без остановки?»

Пятилетний ребенок, после ночи в Поющих песках прибежавший к ней поделиться радостью – сумасшедшей, неподдельной радостью, которой сияло его круглое личико: «Чумо! Я слышал, как поет песок! Слышал! Я буду Скульптором, Чумо!»

Она стояла неподвижно. Не протягивала к нему руки. А он бежал все медленнее и в конце концов остановился. Блеск в его глазах потух. Она ему всего лишь единоутробная сестра. Теперь у него появятся истинные братья и сестры. Он и она из разных каст. Им больше не коснуться друг друга.

Через десять лет после того дня она, как и большинство горожан, пришла на испытание Кватевы, чтобы увидеть его творение – песчаную скульптуру, вылепленную на Большой равнине, где Скульпторы демонстрируют свое искусство. Ни единое дуновение ветерка еще не сгладило острые углы, не стесало плавные изгибы классической формы, созданной им с такой выразительностью и силой, – Тела Амакумо. В глазах истинных братьев и сестер Кватевы читались восхищение и зависть. Стоя в стороне, на отведенном для неприкасаемых месте, Чумо слышала, как Скульптор, ведущий церемонию, посвятил творение испытуемого Амакумо. Когда голос ведущего умолк, с севера пустыни налетел ветер – ветер Амакумо, создательницы, алчущей созданного: Матерь Амакумо пожирала собственное тело, уничтожала самое себя. На глазах у зрителей ветер разметал скульптуру Кватевы, и вскоре от нее остался лишь бесформенный бугор да крупицы рассеянного по земле белого песка. Столь скорое и полное разрушение скульптуры – высокая честь для ее творца.

Похоронная процессия приближалась. До слуха Чумо донесся – или ей так показалось – барабанный бой, тихий, как стук сердца.

Для своего испытания она, по традиции женщин из касты Кожевников, выделала кожу для барабана. Не похоронного, а танцевального – громкого, дерзко-алого, украшенного кисточками. «Твое творение что твое девство!» – грубо шутили над ней истинные братья, но она не смущалась. Кожевники не смущаются – стыд им неведом. Барабан получился хоть куда, и старый Музыкант в круге для испытаний тотчас выбрал его и играл на нем, покуда не стерлась яркая краска и не отлетели алые кисточки. А кожа выдержала целую зиму, до самой церемонии Роппи, когда наконец треснула пополам после того, как барабан ночь напролет отбивал ритм для танцев под луной, когда Чумо и Карва впервые переплели свои браслеты. Всю зиму Чумо переполняла гордость, стоило ей заслышать чистый и ясный звук своего инструмента в танцевальном круге. Гордилась она и когда кожа на барабане лопнула и вернулась назад к Матери. Однако эти ее чувства не могли даже сравниться с гордостью за скульптуры Кватевы, ибо если работа сделана хорошо и творение наделено силой, то оно принадлежит Матери. Взалкав, Матерь не станет дожидаться, пока оно вернется к ней, но заберет его сама. Вот почему умершего ребенка называют Чадом Матери. Красота, главная святыня в мире, принадлежит ей; тело Матери – самое прекрасное из всего, что есть на свете. И потому все сотворенное по образу и подобию Матери создано из песка.

Уберечь свое творение, попытаться оставить его себе, отнять у Матери ее тело – Кватева, как ты мог! Как ты мог, о брат мой! – без слов кричала Чумо. Однако она задушила крик в своем сердце и молча стояла среди ив, священных деревьев касты Кожевников, глядя, как похоронная процессия движется меж полями, засеянными льном. Это его стыд, не ее. Что такое стыд для Кожевника? Она ощущала гордость, одну только гордость, ибо Дастуйе-Музыкант, что шагал впереди процессии, провожая новый дух к месту упокоения земного тела, вскинул и поднес к губам ее творение.

Чумо создала этот инструмент – керастион, флейту, на которой играют лишь на похоронах. Керастион сделан из человеческой кожи, дубленой кожи кровной матери или праматери усопшего.

Две зимы назад, после смерти Векури, кровной матери Чумо и Кватевы, Чумо-Кожевница заявила о своем праве. На похоронах Векури играл старый, древний керастион, передававшийся еще от ее прародительниц, но, закончив играть, Музыкант уложил его на рогожу, которой выстелили могилу Векури, ибо накануне ночью Чумо сняла кожу с левой руки покойницы и взялась за дело, затянув песнь Кожевников, песнь силы, в которой просила умершую мать вложить свой голос, свою песнь в инструмент. Чумо сохранила и обработала этот кусок кожи – натерла секретными составами, обернула вокруг глиняного цилиндра, чтобы выдубить, увлажнила, пропитала жиром, придала форму, а когда глина превратилась в порошок, выколотила ее из получившейся трубки, которую после очистила, разгладила, пропитала особыми маслами и вылощила. Только самые лучшие из Кожевников, самые закаленные и воистину не ведающие стыда, получают эту привилегию – создать керастион из кожи матери. Чумо воспользовалась своим правом без страха и сомнений. Работая с кожей, она много раз представляла, как Музыкант во главе похоронной процессии играет на флейте, сопровождая ее дух к могиле. Она гадала, кто из Музыкантов это будет и кто проводит в последний путь ее саму. Ей и в голову не приходило, что керастион сыграет на похоронах Кватевы прежде, чем на ее собственных. Разве могла она подумать, что он, такой молодой, гораздо младше ее, умрет первым?

Он убил себя, не вынеся стыда. Вскрыл вены на запястье самодельным резцом по камню. Смерть не запятнала его стыдом – Кватеве не оставалось ничего иного, кроме как покончить с собой. Его поступок не влек за собой ни наказания, ни очистительных обрядов.

Пастухи нашли пещеру, где Кватева прятал их – большие куски мрамора, которые он откалывал от стен и превращал в копии своих же песчаных скульптур, священных творений, созданных для праздника Солнцестояния и обряда Харибо. Он вырезал скульптуры из камня – огромные, безобразные, долговечные, оскверняющие тело Матери.

Люди одной с ним касты разбили это уродство молотками, раскрошили в пыль, а пыль смели в реку. Чумо думала, что Кватева тоже пойдет к реке, однако ночью он вернулся в пещеру, взял острый резец, вскрыл вены и истек кровью. «Чумо, почему она бежит без остановки?»

Музыкант поравнялся с ней и прошел дальше, мимо кладбищенских ив. Старый Дастуйе был искусным флейтистом. Шел он медленно и плавно, как будто плыл над землей, двигаясь в такт глухому ритму барабана, доносившемуся сзади. Указывая путь духу и мертвому телу, которое несли на похоронных носилках четверо не имеющих касты, Музыкант играл на керастионе. Губы его легко касались кожаного мундштука, пальцы умело скользили по инструменту, но флейта не издавала ни звука. У керастиона нет клапанов, с обоих концов он запаян бронзовыми дисками. Мелодии, которые на нем исполняют, живой человек не услышит. Как ни прислушивалась Чумо, она различала только бой барабана да шепот северного ветра в листьях ив. Один лишь Кватева, что лежал на носилках, укрытый сплетенным из травы саваном, слышал песнь, которую исполнял для него Музыкант, и понимал, что это за песнь – песнь стыда, скорби или радостного приветствия.

Сон Ньютона

Когда правительство Атлантического союза, спонсировавшее ОСПУЗ в рамках секретной программы, пало в результате Високосного путча, Мэстон и его люди уже были готовы. В один день все накопления, документы и члены Общества были переброшены в США. Немного оправившись, они подали прошение правительству Республики Калифорния на поселение, заявившись группой сектантов-хилиастов, и им выделили для проживания обезлюдевшие отравленные болота долины Сан-Хоакин. Построенный ими город-купол был прототипом самого́ Особого Спутника Земли, и жизнь в нем была приятна настолько, что кое-кто из колонистов начал поговаривать, будто вовсе незачем тратить зря столько сил и энергии – почему бы, дескать, тут и не остаться? Но разрыв калифорнийско-мексиканского мирного договора, первая волна вторжения с юга и новая вспышка грибковой чумы показали лишний раз, что Земля более для жизни непригодна. В течение четырех лет четырежды в год сновали туда-обратно челноки со строительными бригадами. Через семь лет после переезда в Калифорнию последний челнок, десять раз просновав между Землей и золотым пузырьком в точке либрации, доставил колонистов на ОСПУЗ, в безопасность. А пять недель спустя мониторы ОСПУЗа показали, как орды Рамиреса захлестнули Бейкерсфилд, разрушив взлетную площадку, разграбив все, что осталось в комплексе, и подпалив купол.

– Мы были на волосок от гибели, – заметил Ной, обращаясь к своему отцу Изе.

Ною было одиннадцать, читал он много и каждое вновь открытое клише смаковал с упоительной серьезностью.

– Вот чего я не понимаю, – пожаловалась пятнадцатилетняя Эстер, – так это почему все остальные за нами не последовали.

Она приподняла очки и, прищурившись, вгляделась в экран. Коррективная хирургия мало чем могла помочь ей, а учитывая жестокие аллергические реакции и проблемы с иммунитетом, вопрос о пересадке глаз не стоял – она даже контактные линзы носить не могла. Обходилась очками, как трущобные дети. Врачи уверяли Изю, что пара лет в свободной от загрязнения среде ОСПУЗа избавит ее от большинства проблем и тогда она сможет выбрать себе пару новеньких глаз из заморозки.

– Будешь тогда синеглазка моя! – утешал он тринадцатилетнюю дочку, когда третья по счету операция не увенчалась успехом; главное, что дефект был приобретенным, а не наследственным. – Гены у тебя чистенькие, – говорил ей Изя. – У нас с Ноем рецессивный ген сколиоза, а вот у тебя, девочка моя, безупречные спиральки. Ною-то придется искать себе подругу в группах В или G, а ты можешь выбрать кого угодно во всей колонии – ты неограниченная. У нас таких только дюжина.

– Значит, я смогу вести неприличный образ жизни, – заключила Эстер; выражения ее лица не было видно под повязками. – Да здравствует номер тринадцать!

Сейчас они с братом стояли у монитора – Изя позвал их, чтобы показать, какая судьба постигла купол Бейкерсфилд. Некоторые на ОСПУЗе, особенно женщины и дети, впадали в сентиментальность, или, как они говорили, «ностальгию». Изя хотел показать детям, чем стала Земля, почему они покинули ее. Электронный мозг, запрограммированный на выбор интересных для обитателей ОСПУЗа тем, завершил репортаж о разграблении Бейкерсфилда показом карты с отмеченными завоеваниями Рамиреса и переключился на бассейн Амазонки, где работали перуанские метеорологи. Экран заполнили дюны и голые ржавые равнины; за кадром нудел голос ЭМ, переводящего дикторский текст на английский.

– Только гляньте, – сказала Эстер, поднимая очки. – Там все мертво. Почему они все сюда не подались?

– Деньги, – бросила ее мать.

– Потому что большинство людей не хотят довериться разуму, – ответил Изя. – Деньги, средства – лишь вторичный фактор. Последние сто лет любой, кто мог взглянуть на мир разумно, видел, что происходит: истощение ресурсов, демографический взрыв, распад государственных систем. Но чтобы действовать рационально, нужно поверить в разум. А большинство скорее поверит в удачу, в Господа Бога или в очередную панацею. Разум суров. Трудно планировать, ждать годами, принимать решения, экономить снова и снова, хранить тайну, чтобы ее не украли или не разрушили жадностью или мягкотелостью. Многим ли под силу держаться выбранного пути, когда рушится мир? Разум – вот компас, который привел нас сюда.

– И никто другой не пытался?

– О других мы не слышали ничего.

– Были еще фои, – пискнул Ной. – Я читал о них. Они тысячи людей помещали в заморозку, живых и здоровых, потом строили эти дешевые ракетки и отправляли в полет: дескать, через тысячи лет они прилетят к какой-то звезде и проснутся. Они не знали даже, есть ли там планета.

– Вот-вот, а их вождь, преподобный Кевин Фой, уже будет ждать их, чтобы поприветствовать с прибытием на землю обетованную, – закончил за него Изя.

– Аллилуйя!.. Бедные придурки – так их в народе звали. Я тогда был твоим ровесником, смотрел по телевизору, как они залезают в эти свои ракеты. У половины или грибок, или БМВ-инфекция. Детей несут на руках, поют гимны. Это не люди, доверившиеся разуму. Это люди, в отчаянии отбросившие его.

В стереоэкране над пустынями Амазонии набирала силу колоссальная пыльная буря – тусклое, рыже-серо-бурое пятно. Цвета грязи.

– Нам, похоже, повезло, – заметила Эстер.

– Нет, – ответил ее отец. – Удача тут ни при чем. И мы не избранный народ. Мы те, которые выбрали.

Изя был мягким человеком. Но сейчас в голосе его слышался тугой звон. Дети и жена удивленно глянули на него.

– И мы принесли жертвы, – произнесла Сьюзен. Карие глаза ее были прозрачны.

Изя кивнул.

Она, вероятно, думала о его матери. Сара Роуз могла претендовать на одно из четырех мест, оставленных для женщин, вышедших из детородного возраста, но все еще полезных для колонии. Но когда Изя сообщил ей, что внес ее в списки, Сара взорвалась: «Жить в этой кошмарной банке, в этом летающем мячике? Без воздуха, в тесноте?» Изя пытался рассказать ей о пейзажах, но она отвергала все возражения. «Исаак, меня клаустрофобия одолевала в куполе Чикаго, а там миля в поперечнике! Забудь об этом. Бери Сьюзен, бери детей, а меня оставь дышать смогом, ладно? Езжай. А мне пришлешь открытку с Марса». Не прошло и трех лет, как она умерла от «БМВ-3». Когда Изина сестра позвонила и сказала, что мать умирает, Изя уже прошел санобработку. Покинуть купол Бейкерсфилд значило проходить все сначала, а кроме того, подвергнуться риску заражения последней, самой смертоносной формой быстро мутирующего вируса, который унес тогда уже два миллиарда человеческих жизней – больше, чем отложенная лучевая болезнь, и почти столько же, сколько голод. Изя не поехал. Потом пришло письмо от сестры: «Мама умерла в ночь на среду, похороны в пятницу в десять». Он посылал письма, факсы, мейлы, звонил, но не мог пробиться – а может, сестра не захотела отвечать. Теперь боль почти унялась. Они выбрали. И принесли жертву.

Перед Изей стояли его дети, прекрасные дети, ради которых приносилась эта жертва, его надежда и будущее. А на Земле сейчас приносили в жертву детей. В жертву прошлому.

– Мы выбрали. Мы принесли жертву. И мы были избавлены. – Слетевшее с губ слово изумило его.

– Эй, – воскликнул Ной, – пошли, Эся, пятнадцать часов, передачу пропустим!

Они сорвались с места – тощий мальчишка и пухленькая девочка – и, выскочив в дверь, рванули через пейзаж.

Семья Роуз жила в Вермонте. Изе подошел бы любой ландшафт, но Сьюзен заявила, что Флорида и Боулдер выглядят ненатурально, а Городской вид свел бы ее с ума в два дня. Так что их блок выходил на пейзаж Вермонта. Общая ячейка, куда направлялись дети, выглядела сельским домом, сияющим белой штукатуркой, а на мнимом горизонте синели уютные лесистые холмы. Свет солнца падал на квадрант Вермонт под самым удачным углом: «Не то позднее утро, не то начало дня, – говорила Шошана, – всегда есть время поработать». Это, конечно, не вполне соответствовало реальности, но, по мнению Изи, не слишком, а потому он не протестовал. Будучи «совой», он нуждался лишь в трех-четырех часах сна и радовался уже тому, что продолжительность ночи на спутнике всегда постоянна и не сокращается летом.

– Знаешь, что я тебе скажу… – произнес он, продолжая думать о детях и внимательном взгляде Сьюзен.

– Что же? – переспросила та, глядя на стереоэкран, в глубине которого буря, уродливая ползучая клякса, раскидывала по стратосфере свои щупальца.

– Я не люблю мониторы. Не люблю смотреть вниз.

Признание это не было легким. Но Сьюзен только улыбнулась и ответила:

– Знаю.

Этого было мало для Изи. Он хотел услышать больше и больше высказать.

– Порой мне хочется выключить их, – усмехнулся он. – Не всерьез, конечно. Но… это связь, канат, пуповина. Ее я хотел бы оборвать. Чтобы они начали заново. С чистого, белого листа. Наши дети, я хочу сказать.

Сьюзен кивнула.

– Может, так было бы лучше, – заметила она.

– Их детям это так и так предстоит… Знаешь, сейчас в отделе ДС идет интересный спор.

По профессии Изя был инженером-физиком, выбранным Мэстоном на роль главного специалиста ОСПУЗа по искусственным интеллектам Шонвельдта. Сейчас приоритетной из восьми его должностей была работа на посту начальника группы дизайна среды для второго ОСПУЗа, строящегося в мастерских.

– О чем?

– Эл Левайтис предложил вообще избавиться от пейзажей. Произнес большую речь. Утверждает, что дело в честности. Давайте, дескать, честно пользоваться тем или иным сектором, позволим ему найти собственную эстетику и не будем навязывать ему иллюзорную. Если наш мир – ОСПУЗ, давайте примем его таким, какой он есть. Что будут значить для следующего поколения эти потуги воспроизвести земные ландшафты? И многие считают, что он в чем-то прав.

– Так и есть, – ответила Сьюзен.

– А ты смогла бы так жить? Без иллюзии простора, без горизонта… без деревенской церкви… может, даже без искусственного дерна – только полированный металл и керамика. Смогла бы ты принять это?

– А ты?

– Думаю, да. Так было бы проще… и, как говорит Эл, честнее. Не цепляясь за прошлое, мы могли бы все усилия отдать настоящему и будущему. Знаешь, мы прошли такой долгий путь, и трудно осознать, что бегство закончено, что мы здесь. Мы уже строим новую колонию. Когда в каждой оптимальной точке будет висеть станция – или когда мы решим построить Большой корабль и вовсе покинуть Солнечную систему, – какое значение будут иметь для наших потомков воспоминания о Земле? Они будут истинными косможителями. В этой свободе весь смысл нашего пути. И я не отказался бы глотнуть ее прямо сейчас.

– Достаточно честно, – отозвалась Сьюзен. – Думаю, я просто опасаюсь упрощенчества.

– Но эта вот башня – что она будет значить для рожденных и выросших в пространстве? Бессмысленная руина. Мертвое прошлое.

– Я, например, не скажу, что она значит для меня, – возразила Сьюзен. – Это ведь не мое прошлое.

Но изображение притягивало Изю…

– Смотри! – воскликнул он. Карта показывала береговые линии Перу в 1990 и 2040 годах, отмечая поглощенные морем земли. – Погода. Ничего хуже на свете нет! Хорошо хоть от этой невозможной, непредсказуемой глупости мы избавились!

Из волн поднимался полуразрушенный небоскреб – все, что осталось от Мирафлореса. Низко над бурным морем висел тусклый облачный полог. Изя отвел глаза от монитора, глянул на иллюзию мирной Новой Англии и увидел за иллюзией истинное убежище, хранящее их в себе, дарующее свободу. «Правда сделает вас свободными»[63], – подумал он и, приобняв жену за плечи, произнес это вслух.

– Ты лапочка, – прошептала Сьюзен, прижавшись к мужу.

Великие слова спустились до уровня семейных отношений, но Изе и это было приятно. Подходя к лифтам, он осознал вдруг, что счастлив – совершенно счастлив. Должно быть, отрицательные ионы в воздухе, укорил он себя, но одной физиологии для объяснения было мало. Он ощущал то, что человек на Земле так долго искал и не находил, не мог найти, – разумное счастье. Там, внизу, роду человеческому всегда были суждены лишь жизнь, свобода и путь к цели, а теперь он лишился и этого. Четыре Всадника гнали человечество через прах умирающего мира. И вновь в памяти Исаака всплыло странное слово: «избавлены». «Мы были избавлены».

Собрание по пересмотру школьного расписания случилось в третьем квартале второго года ОСПУЗа. Изя присутствовал как член родительского комитета, Сьюзен – как родитель и учитель на полставке (приоритетной ее профессией была диетология), а Эстер – потому, что подростков приглашали на собрания в рамках политики деинфантилизации, а кроме того, ее привел отец. Председатель комитета по образованию Дик Аллардайс произнес речь о целях и достижениях, пара учителей внесли предложения и зачитали отчеты. Изя выступил в пользу обучения детей при помощи ЭМ. Все шло по накатанной колее, пока не поднялся Сонни Виггри. Сонни был улыбчивым американцем-южанином со стопроцентным конфедеративным акцентом, четырьмя или пятью университетскими дипломами (разными) и умом жестоким, как стальной капкан с бритвами вместо лезвий.

– Я б што ха-ател знать, – протянул он скромно, – што вы тута думати нащет учить гивалогию? Знате, я бы на ее плюнул.

Пока Изя мысленно переводил его речь на привычный коннектикутский диалект, встал Сэм Хендерсон. Геология была одной из его профессий.

– Ты что, Сонни, – изумился он на своем гортанном огайоском наречии, – предлагаешь вычеркнуть из расписания геологию?

– Да я тольки шпросил, што вы тута думати?..

Это Изя перевел с легкостью: Сонни уже обеспечил себе большинство при голосовании и теперь готов внести предложение. Сэм тоже знал эту игру.

– Ну, по моему мнению, вопрос достоин обсуждения…

Вскочила Элисон Джонс-Курава, преподававшая естествознание на третьем уровне. Изя ожидал бурного всплеска эмоций: дескать, дети ОСПУЗа не должны забывать родную планету и т. п. Но Элисон вполне разумно заметила, что научные знания, ограниченные структурой и содержимым ОСПУЗа, до опасного абстрактны.

– Если мы когда-нибудь решим терраформировать Луну, например, вместо того чтобы строить Большой корабль, не стоит ли нашим детям хотя бы представлять себе, что такое камень? – говорила она.

«Главное ухвачено верно, – думал Изя, – и все же она ошибается, потому что суть не в том, оставить ли в расписании уроков геологию, а во влиянии Сонни Вигтри, Джона Падопулоса и Джона Келли на комитет по образованию». Спор шел прежде всего о власти, а учителя не понимали это: у женщин с властью всегда проблемы. И исход спора предсказать было так же легко, как и его ход. Единственное, что удивило Изю, – так это то, как Джон Келли накинулся на Мойше Оренштейна. Мойше утверждал, что Земля – лаборатория ОСПУЗа и пользоваться ею надо соответственно, и пустился рассказывать, как его класс учился аналитической химии на одном-единственном камешке, который Мойше привез с горы Синай в качестве сувенира и лабораторного образца одновременно, – «согласно принципу множественного использования, ну и из сентиментальности, понимаете…».

И вот тут Джон Келли оборвал его:

– Ну хватит! Мы говорим о геологии, а не об этнографии!

И пока Мойше ошарашенно молчал, Падопулос внес предложение.

– Кажется, Мойше докопался до Джона Келли, – заметил Изя, когда они шли по коридору А к лифтам.

– Ну и срань, пап, – отозвалась Эстер.

К шестнадцати годам Эстер немного подросла, хотя все еще сутулилась, вытягивая шею вперед в попытках разглядеть что-нибудь сквозь толстые стекла очков, все время спадавших с носа. Характер у нее был вспыльчивый, и Изе едва удавалось связать пару слов без того, чтобы дочь ему не нагрубила.

– Эстер, «срань» – не то высказывание, после которого можно продолжать спор, – мягко заметил он.

– Какой спор?

– Как я понял, о том, что Джон Келли нетерпимо относится к Мойше и почему.

– Да срань это все, пап!

– Эстер, прекрати! – не выдержала Сьюзен.

– Прекратить что?

– Если ты, как можно судить по твоему тону, знаешь, что так раздражает Джона, – заявил Изя, – может, поделишься с нами?

Когда так стараешься не поддаваться иррациональным импульсам, а в ответ не получаешь ничего, кроме бури эмоций, трудно оставаться спокойным. Вполне уместная просьба ввела девушку в состояние слепого бешенства. Толстые стекла яростно блеснули – за ними почти не было видно серых глаз. Потом Эстер протолкнулась вперед и вбежала в лифт, распахнувший двери будто для того, чтобы вместить ее гнев. Родителей она ждать не стала.

– Ну, – устало проговорил Изя, пока они с женой ждали следующего лифта на Вермонт, – и что это было?

Сьюзен чуть пожала плечами:

– Я не понимаю. Почему она так враждебна, так агрессивна?

Вопрос этот вставал и раньше, но Сьюзен даже не пыталась на него ответить. Молчание ее было почти суровым, и Изя чувствовал себя неловко.

– Чего она хочет этим добиться? Что ей надо?

– Тимми Келли, – ответила Шошана, – называет тебя жидом Роуз. Так мне Эстер сказала. Ее он в школе зовет «жидовской розочкой». Она говорит, что «четыре глаза» ей нравилось больше.

– Ох, – выдавил Изя. – Ох… срань.

– Именно.

До Вермонта они ехали молча.

– Я не понимаю даже, – заметил Изя, когда они шли под фальшивыми звездами через общую ячейку, – где он слово такое услышал.

– Кто?

– Тимми Келли. Он ровесник Эстер – на год моложе. Он вырос в Колонии, как и она. Келли присоединились годом позже нас. Господи всевышний! Мы можем избавиться от всех вирусов, всех бактерий, всех спор, но это… это проникает всюду! Как? Как это происходит? Я говорю тебе, Сьюзен, мониторы надо выключить. Все, что эти детишки видят на Земле, слышат с Земли, – урок насилия, предрассудков и суеверий.

– Для этого не обязательно смотреть на мониторы. – Голос Сьюзен был почти по-учительски терпеливым.

– Я работал с Джоном на «Лунной тени», бок о бок, каждый день, восемь месяцев. И ничего, ничего подобного не было.

– Это больше Пат, чем Джон, – отозвалась Сьюзен все так же неодобрительно-бесстрастно. – Эти годы мелких подначек в комитете диетического планирования. Шуточки. «Как, Сьюзен, это будет кошерно?» Ну и… С этим приходится жить.

– Там, внизу, – да, но здесь, в Колонии, на ОСПУЗе…

– Изя, жители Колонии – самые консервативные из обывателей, разве ты не заметил? Снобы из снобов. А кем нам еще быть?

– Консервативные? Обыватели? О чем ты говоришь?

– Да ты глянь на нас! Властная иерархия, разделение труда на мужской и женский, картезианская этика – сущая середина двадцатого века! Понимаешь, я не жалуюсь. Я сама это выбрала. Я люблю безопасность и хочу, чтобы мои дети жили спокойно. Но за безопасность надо платить.

– Я не понимаю такого отношения. Мы всем рисковали ради ОСПУЗа – потому что мы нацелены в будущее. Сюда попали те, кто решил отбросить прошлое, начать все заново. Создать истинно гуманное общество и сделать сразу все правильно, хоть в этот раз! Это обновители, смелые духом, а не толпа мещан, погрязших в предрассудках. Наш средний коэффициент интеллекта – сто шестьдесят пять…

– Я знаю. Знаю наш средний КИ.

– Мальчишка бунтует, – проговорил Изя после недолгого молчания. – Как и Эстер. Ругаются самыми страшными словами, которые знают, пытаются поразить взрослых. Это бессмысленно.

– Как Джон Келли сегодня?

– Слушай, Мойше всех утомил. Талдычил и талдычил об этом своем булыжнике сувенирном… знаешь, он слишком много играет на публику. Школьники еще проглатывают, но на заседании комитета… Если Джон его оборвал, то Мойше сам напросился.

Они подошли к двери своего блока – точно как в сельском домике в Новой Англии, хотя, когда Изя нажал на кнопку, дверь с шипением скользнула вбок.

Эстер, конечно, уже ушла к себе. В последнее время она старалась как можно меньше находиться в гостиной ячейке. Ной и Джейсон раскидали по всему полу и встройкам диаграммы, распечатки, учебники, доску для триди-шашек, а сами сидели посреди этого безобразия, хрустели белковыми чипсами и болтали.

– Сестренка Тома лепечет, будто видела ее в Общей, – говорил Джейсон. – Привет, Исаак, Сьюзен. Не знаю, можно ли верить шестилетке.

– Да, она, скорее всего, повторяет за Линдой, пытается внимание привлечь. Привет, пап, мам. Слышали, что Линда Джонс и Триз Герлак болтают насчет обожженной женщины, которую видели?

– Что значит – обожженной?

– У школы, в коридоре Си-один. Они шли там на какое-то свое девчачье мероприятие…

– Уроки та-анцев, – перебил Джейсон и тут же изобразил нечто среднее между умирающим лебедем и блюющим школьником.

– …И говорят, что в первый раз эту женщину увидали, – каково, а? Как это на ОСПУЗе может оказаться кто-то, с кем еще ни разу не виделся? И она была вся обгорелая и вроде как жалась к стенке, точно пряталась от кого-то. А еще они говорят, что женщина свернула в Си-три прямо перед ними, а когда они зашли за угол, ее и след простыл. И ни в одну из ячеек по Си-три она не заходила. Джейсон говорит, что сестренка Тома Форта тоже эту женщину видала, но эта, наверное, просто выдумывает, чтобы на нее внимание обратили.

– Говорит, у той были белые глаза. – Джейсон закатил свои, голубые. – Жуть как страшно.

– Девочки об этом сообщили кому-нибудь? – поинтересовался Изя.

– Триз и Линда? Не знаю. – Ной уже потерял интерес к разговору. – Так получим мы допвремя на работу с Шонвельдтом?

– Я заказал, – ответил Изя.

Настроение у него было испорчено. Непонятная злоба Эстер, непонимание Сьюзен, а теперь вот Ной и Джейсон рассказывают истории о белоглазых привидениях, цитируя двух малолетних истеричек. Душевному спокойствию все это не способствовало.

Он ушел к себе в ячейку-кабинет и принялся прорабатывать предложения Левайтиса по дизайну второго поселения. Никаких фальшивых пейзажей, никаких декораций – обнаженные углы и кривые. Структурные элементы конструкции прекрасны в своей разумной необходимости. Форма соответствует функции. Свободное пространство в каждом квадранте будет не общей ячейкой, а просто свободным пространством – назовем его «квад» или «клуатр». Десять метров в высоту, двести в поперечнике, под арочным сводом. Изя вывел изображение на стереоэкран, оглядел с разных углов, прошелся по нему…

Спать он лег в четвертом часу ночи, возбужденный и довольный работой. Сьюзен крепко спала. Изя лежал в ее недвижном тепле, вспоминая события вечера, – в темноте разум его работал яснее. Антисемитизма на ОСПУЗе не было. Только вспомнить, сколько из колонистов – евреи. Изя принялся считать в уме и обнаружил, что все уже подсчитано, – в памяти само собой всплыло число семнадцать. Странно, ему казалось, их больше. Изя перечислил всех поименно и снова получил семнадцать. Не так много, как могло быть, из восьми-то сотен, но куда лучше, чем у многих других групп. Проблем в выборе лиц азиатской национальности не было – в этом отношении опасаться приходилось скорее перебора, но недостаток чернокожих колонистов вызывал тогда, еще в Союзе, долгие и мучительные битвы политики с совестью. Но обойти тот факт, что в тесном сообществе из восьмисот человек все и каждый должны соответствовать не только генетическому, но и личностному стандарту, никак не удавалось. А после развала системы государственных школ во время Рефедерации негры просто не получали нужного образования. Тем не менее несколько чернокожих претендентов все же нашлись, хотя почти никто из них не прошел жесткого отбора. Они были замечательными людьми, но этого было мало. Каждый взрослый человек на борту должен был являться выдающимся специалистом не в одной, а в нескольких областях. И не было времени обучать тех, кто, пусть не по своей вине, не получил форы на старте. Все сходилось к тому, что Д. Г. Мэстон, «отец ОСПУЗа», называл «холодными уравнениями» – цитата из старого рассказа, моралью которого было: «Никакого мертвого груза на борту!»[64] «Слишком много жизней зависит от нашего выбора! – говорил он. – Если бы мы могли позволить себе сантименты, пойти легким путем, то никто не радовался бы этому больше меня. Но у нас может быть только один критерий: абсолютное превосходство – физическое, умственное, во всех отношениях. Всякий, кто соответствует этому критерию, – наш. Всякий, кто не соответствует, – вылетает».

Так что даже во времена Союза в Обществе состояло только трое негров. Гениального математика Мэдисона Алесса внезапно поразила отложенная лучевая болезнь, а после его самоубийства Везьи, прекрасная молодая пара из Англии, вышли из проекта и уехали домой. То была потеря не только для генетического разнообразия, но и для национального состава ОСПУЗа, потому что с их отъездом осталось лишь несколько человек, родившихся не в Союзе или США. Но, как указал Мэстон, это ничего не значило, потому что национальность – ничто, а сообщество – все.

Дэвид Генри Мэстон применил «холодные уравнения» к себе. Когда Колония переместилась в Калифорнию, ему был шестьдесят один год. Он остался в Штатах. «Когда ОСПУЗ построят, – сказал он тогда, – мне будет семьдесят. Чтобы семидесятилетний старик занял место деятельного ученого, женщины-роженицы, ребенка с КИ 200? Шутить изволите?» Мэстон был еще жив там, внизу. Порой он выходил на связь по Сети из Индианаполиса с советами, всегда волевой, властный, хотя с недавних пор несколько отставший от времени.

Но почему он, Изя, лежит здесь, вспоминая о старике Мэстоне? Поток мыслей вяз в болоте подступающего сна. Дрожь ужаса прошла по его расслабленному телу, заставив вздрогнуть каждый мускул, – древний, далекий страх, страх беспомощности, безмыслия, страх перед сном. Потом пропал и ужас. И Исаак Роуз пропал. Живое тело вздохнуло в темноте, внутри блестящей игрушки, ловко подвешенной на лунной орбите.

Линде Джонс и Триз Герлак было по двенадцать лет. Когда Эстер поймала их, чтобы задать пару вопросов, они немного стеснялись ее и немного презирали, потому что, хотя ей уже шестнадцать, она такая «жутиковая» с этими стекляшками на носу, и Тимми Келли называл ее жидовкой, а ведь Тимми Келли такой клевый!.. Так что Линда отводила взгляд и делала вид, что не слышит, а вот Триз, казалось, была польщена. Хихикая, она сказала, что да, они и правда видели эту «жутиковую» женщину, и та действительно была какая-то обгорелая и блестящая, и даже одежда на ней обгорела, только тряпки остались.

– И груди у нее болтались, дико так было, длинные такие, – сказала Триз. – Сущий жутик, да? Так и висели, господи.

– У нее были белые глаза?

– Это что, так дурашка Форт рассказывала? Она говорит, что тоже ее видела. А мы так близко не подходили.

– Это зубы у нее были белые, – добавила Линда, не в силах перенести, что вся слава достается подруге. – Белые-белые, как череп, да, и их вроде как слишком много было.

– Точно в исторических видиках, – продолжила Триз, – знаешь, как те люди, которые жили до пустыни в этой… – как ее там? – Африке, вот. Вот такая она была. Как те голодающие. Слушай, может, какая-то авария случилась, а нам ничего не сказали? Может, солнечная буря? А эта женщина вроде как обгорела и с ума сошла и теперь прячется?

Триз и Линда были совсем не глупы – без сомнения, КИ у них переваливал за 150, как и у всех, – но они родились в Колонии. Они никогда не бывали вовне.

А Эстер была. И помнила. Роуз присоединились к проекту, когда ей было семь лет. И она многое помнила из прошлой, городской жизни. Филадельфия: тараканы, дождь, сирены экологической тревоги и ее лучшая во всем доме подруга, Савиора, у которой было десять миллионов крохотных косичек и каждая завязана красной ленточкой с синей бусинкой. Ее лучшая подруга во всем доме, и в школе, и во всем мире. Пока ей не пришлось переехать в Штаты, а потом в Бейкерсфилд и проходить обеззараживание, избавляться от всего: от бактерий и вирусов, и грибков, от тараканов, радиации и дождя, от красных ленточек и синих бусинок и ясных глаз. «Да я буду смотреть за тебя, слепышка, – говорила Савиора, когда Эстер не помогла первая операция. – Я буду твоими глазами, ладно? А ты станешь моей головой, особенно по арифметике».

Странно, что спустя десять лет ей так ясно помнились эти слова. В ушах стоял голос Савиоры: как она выпевает слово «арифметика», так, что слово становится иностранным, непонятным, восхитительно-загадочным, синим и красным…

– А-риф-ме-е-тика, – пробормотала Эстер про себя, проходя коридором, но у нее так не получалось.

Ладно, допустим, что эта «обгорелая» женщина – негритянка. Но это не объясняет, как она попала в коридор С-2, или в Общую, или на площадь во Флориде, где девочка по имени Уна Чен и ее младший братишка видели ее прошлым вечером сразу после выключения солнца.

«Срань какая, – думала Эстер Роуз, проходя общей ячейкой, сливавшейся для нее в зелено-голубой фон. – Если бы я только могла видеть. Да что толку? Эта женщина может проходить передо мной прямо сейчас, а я и не обращу внимания, решу, что так и надо. Да откуда у нас взяться „зайцам“? На втором году жизни в космосе! Где она все это время сидела?» И не было никакой аварии. Просто дети играют в кошмарики, пугают друг друга и пугаются сами. Пугаются старых документальных фильмов, черных физиономий, оскаленных от голода, когда все лица в их мирке белые, мягкие, жирные.

– «Сон разума рождает чудовищ», – прошептала Эстер вслух.

Она изучила весь файл «Шедевры западного искусства» в библиотеке, потому что, хотя мир и даже ОСПУЗ были ей недоступны, картинки она видеть могла, если наклонялась к ним достаточно близко. Гравюры были удобнее всего, они не превращались в путаницу цветных пятен, когда она увеличивала изображение, а оставались осмысленными – четкие черные линии, тени и блики, складывавшие картину. Гойя, вот кто это был. Летучие мыши вылетают из головы спящего на полном книг столе, и надпись внизу: «Сон разума рождает чудовищ» – по-английски, на единственном языке, который она знает в жизни. Тараканы, дождь, испанский – все смыто. Конечно, испанский язык хранился в памяти ЭМ. Как и все остальное. Если хочешь, можно его выучить. Но к чему, если тот же ЭМ может переводить с испанского на английский быстрее, чем человек читает или думает? К чему знать язык, на котором никто, кроме тебя, никогда не заговорит?

Эстер собиралась, придя домой, сказать матери, что переселяется в общежитие для несемейных с видом на Боулдер. Сегодня и скажет. Как только домой придет. Пора ей убираться. Хуже, чем дома, даже в общежитии не будет. Это невероятное семейство – папа, мама, братишка и сестренка – точно из прошлого века вылезли! Матка внутри матки! А вот и «маточная розочка», героиня космоса, топает домой по пластмассовой траве… Эстер все же дошла до дому, распахнула дверь, обнаружила мать за компьютером в кухне и, сделав героическое усилие, выдавила:

– Сьюзен, я хочу переехать в общежитие. Мне кажется, так всем будет лучше. Как думаешь, Изя взовьется?

Молчание тянулось долго. Эстер подошла поближе и только тут заметила, что мать плачет.

– О, – пробормотала она, – о… я не знала…

– Ничего, милая. Это не из-за тебя. Это Эдди…

Сводный брат матери был единственным оставшимся у нее родственником. Они поддерживали связь через внешние каналы Сети. Нечасто, потому что Изя решительно выступал против личных контактов с оставшимися внизу, а Сьюзен не любила перечить мужу ни в чем. Но она проговорилась Эстер, а та свято хранила ее тайну.

– Он болен? – спросила Эстер, чувствуя себя нехорошо.

– Он умер. Очень быстро. Один из БМВ. Белла послала письмо.

Сьюзен говорила медленно и очень обыденно. Эстер постояла немного, переминаясь с ноги на ногу, потом подошла и робко коснулась плеча матери. Сьюзен обернулась, крепко прижала дочь к груди и разрыдалась, бормоча:

– Ох, Эстер, он был такой добрый, такой добрый, такой добрый! Мы всегда держались вместе, всех этих мачех, и подружек, и кошмары, которые мы пережили, я вынесла только благодаря Эдди, он мне помогал, он был моей семьей, Эстер. Он был моей семьей!

Может, это слово и впрямь что-то значило.

Наконец мать немного успокоилась.

– Не хочешь говорить отцу? – спросила Эстер, заваривая чай на двоих.

Сьюзен покачала головой:

– Мне теперь уже все равно, знает ли он о наших с Эдди разговорах. Но Белла просто послала письмо по Сети. Мы не разговаривали.

Эстер подала ей кружку; мать отпила глоток и вздохнула.

– А ты хочешь переехать в общежитие, – проговорила она.

Эстер молча кивнула, чувствуя себя виноватой в том, что бросает мать.

– Наверное. Не знаю.

– Думаю, это хорошая мысль. Во всяком случае, попытаться стоит.

– Правда?.. А он, ну, понимаешь, он не…

– Да, – подтвердила Сьюзен. – Ну и что?

– Я правда хочу уйти.

– Так иди.

– А он не должен одобрить заявку?

– Нет. Тебе уже шестнадцать. Ты совершеннолетняя. Так гласит Кодекс Общества.

– Я не чувствую себя совершенной.

– Ничего. Ты справишься.

– Просто когда он впадает в раж, знаешь, словно он должен все контролировать, а то все пойдет вразнос – я сама вразнос иду.

– Знаю. Но он переживет. Даже гордиться будет, что ты так рано начала самостоятельную жизнь. Только пусть покипит и сбросит пар.

* * *

Изя их удивил. Он не стал кипеть и взрываться. Требование Эстер он встретил спокойно.

– Конечно. После пересадки глаз.

– После?..

– Ты же не собираешься начинать взрослую жизнь с инвалидностью, от которой можешь избавиться. Это просто глупо, Эстер. Ты хочешь независимости – значит тебе нужно здоровое тело. Обрети зрение – и лети. Ты думаешь, я стану тебя удерживать? Дочка, да я мечтаю отправить тебя в свободный полет!

– Но…

Изя молчал.

– А она готова? – поинтересовалась Сьюзен. – Или врачи придумали что-нибудь новенькое?

– Тридцать дней иммуносупрессивной подготовки – и можно пересаживать оба глаза. Я вчера поговорил с Диком после заседания Совета по здоровью. Завтра можно будет пойти и выбрать пару.

– Выбирать глаза? – переспросил Ной. – Жутики какие!

– А что… а что, если я не захочу? – спросила Эстер.

– Не захочешь? Не захочешь видеть?

Эстер отвела взгляд. Сьюзен молчала.

– Тогда ты подчинишься страху. Это естественно, но недостойно тебя. И ты всего лишь отнимешь у себя самой несколько недель или месяцев ясного зрения.

– Но я уже совершеннолетняя. Я могу выбирать сама.

– Можешь и выберешь. И ты сделаешь разумный выбор. Я уверен в тебе, дочка. Докажи мне, что я уверен не зря.

Иммуносупрессивная подготовка оказалась едва ли не хуже деконтаминации. Бывали дни, когда Эстер ничего, кроме машин и трубок, не видела. Бывали, однако, и такие, когда она чувствовала себя почти человеком и радовалась, когда скуку разгоняли визиты Ноя.

– Эй, – сказал он, – ты слышала про старуху? Ее все в Городском видели. Началось с того, что закричал ребенок, потом его мать увидела, а потом вообще все. Говорят, она такая сморщенная; старенькая, вроде как азиатка, знаешь, с раскосыми глазами, как у Юкио и Фреда, но скрюченная, и ноги у нее кривые. Она ходит там и вроде бы собирает мусор с палубы, только никакого мусора там нет, и складывает в мешок. Если к ней подойти, она пропадает. И еще у нее во рту ни единого зуба нет!

– А обожженная еще ходит?

– Ну, во Флориде заседал какой-то женский комитет, и тут за столом появляются еще трое, и все черные. Поглядели и пропали.

– О-о, – выдавила Эстер.

– Папа назначил себя в Аварийный комитет, там все больше психологи. Разрабатывают теорию массовых галлюцинаций, сенсорных деприваций и все такое. Он тебе сам все расскажет.

– Да, уж он расскажет.

– А, Эся…

– Эся-меся.

– Они уже… то есть я хочу сказать… ты уже…

– Да, – ответила она. – Вначале вынимают старые. Потом ставят новые. Потом соединяют нервы.

– Ой!

– Вот-вот.

– А тебе правда придется выбирать…

– Нет. Врачи мне найдут наиболее совместимые генетически. Уже подобрали пару отличных еврейских глаз.

– Что, точно?

– Да нет, шучу. Не знаю.

– Хорошо станет, когда ты будешь ясно видеть, – проговорил Ной, и впервые Эстер услыхала в его голосе хрипотцу, как у гобоя, первый надлом.

– Слушай, у тебя есть запись «Сатьяграхи»?[65] Я хочу послушать.

Оба, и брат и сестра, разделяли страсть к опере двадцатого века.

– Не вижу в этом игры ума, – заявил Ной голосом отца. – Полное безмыслие.

– Ага, – согласилась Эстер. – И все на санскрите.

Ной включил запись последнего акта. Эстер закрыла глаза. Высокий и чистый голос тенора выпевал летящие ноты – все выше, выше, как горные пики над облаками.

– Есть повод для оптимизма, – сказал врач.

– Что вы хотите сказать? – поинтересовалась Сьюзен.

– Что они ничего не гарантируют, Сью, – пояснил Изя.

– Почему?! Обещали, что это простая операция!..

– В обычном случае…

– А такие бывают?

– Да, – отрезал доктор. – Этот случай необычен. Операция прошла идеально. Подготовка – тоже. Но реакция пациентки позволяет предположить возможность – маловероятную, но все же – частичного или полного отторжения.

– Слепоты.

– Сью, ты знаешь, даже если она отторгнет эти трасплантаты, можно попробовать снова.

– Вообще-то, электронные импланты могут оказаться функциональнее. Сохраняются зрительная функция и ориентация в пространстве. А для периодов бездействия зрения есть съемные сонары.

– Так что у нас есть поводы для оптимизма, – прошептала Шошана.

– Осторожного оптимизма, – уточнил доктор.

– Я позволила тебе сделать это, – сказала Сьюзен. – Позволила, а могла остановить.

Она выдернула руку и свернула в поперечный коридор.

Изе пора было в доки, давно пора, но, вместо того чтобы двинуться от Центра здоровья прямо вниз, он направился к самой дальней лифтовой шахте, через весь Городской пейзаж. Ему нужно было побыть одному, подумать. Одну даже операцию Эстер тяжело было перенести, а еще эта массовая истерия, и если Сьюзен его подведет… Изе мучительно, страстно хотелось побыть в одиночестве. Не сидеть с Эстер, не говорить с докторами, не спорить со Сьюзен, не идти на заседание комитета, не выслушивать, как истерики пересказывают свои галлюцинации, – только побыть в одиночестве, перед терминалом ЭМ, ночью, в покое.

– Только глянь, – произнес высокий мужчина, Лакснесс из ЭВАК, остановившись рядом с Изей и вглядываясь во что-то. – Что будет дальше? Как по-твоему, Роуз, что творится?

Изя проследил за направлением его взгляда. Мальчишка переходил коридор-улицу от одного кирпично-каменного фасада к другому.

– Мальчишка?

– Да господи, посмотри на них.

Ребенок уже ушел, а Лакснесс все смотрел, по временам сглатывая, точно его тошнило.

– Мортен, он ушел.

– Должно быть, это из районов голода, – отозвался Лакснесс, не меняясь в лице. – Знаешь, в первые пару раз я думал, что это голографические проекции. Решил, что это кто-то вытворяет, – знаешь, может, у связистов крыша поехала или еще что.

– Мы исследовали эту возможность, – заметил Изя.

– Ты на их руки глянь. Господи!

– Мортен, там никого нет.

Лакснесс глянул на него:

– Ты ослеп?

– Там никого нет.

Лакснесс смотрел на него, точно сам Изя был галлюцинацией.

– Теперь мне кажется, что это наша вина, – сказал он, переводя взгляд на то, что мерещилось ему посреди площади. – Но что нам делать? Не знаю.

Внезапно он шагнул вперед и замер с тем разочарованным выражением, которое Изя привык уже видеть на лицах тех, чьи галлюцинации рассеивались.

Изя прошел мимо. Он хотел сказать что-нибудь Лакснессу, но не мог придумать что.

Проходя по коридору, он ощутил странное чувство – точно он проталкивается через некую субстанцию или, может быть, толпу, неощутимую, не мешающую идти. Только множество не-прикосновений к рукам, к плечам, как тысячи электрических уколов, дыхание в лицо, неощутимое сопротивление. Изя добрел до лифтов и спустился в доки. Кабина была переполнена, но Изя ехал в ней один.

– Привет, Изя. Видел уже привидения? – весело приветствовал его Эл Бауэрман.

– Нет.

– Я тоже. Даже неловко. Вот распечатка по моторному отделению, с новыми данными.

– Морт Лакснесс только что бредил в Городском. Вот уж кого не назвал бы истериком.

– Изя, – укорила его Ларейн Гутьеррес, помощник механика, – при чем тут истерика? Эти люди здесь.

– Какие люди?

– С Земли.

– Мы все, сколько я помню, с Земли.

– Я о тех людях, которых все видят.

– Я не вижу. Эл не видит. Род не…

– Видел уже, – пробормотал Род Бонд. – Не знаю. Это бред какой-то, Изя, я знаю, но эта толпа, которая вчера заполонила коридор Пуэбло, – я знаю, через них можно пройти, но все их видят – они точно стирали белье и полоскали в реке. Вроде старой ленты по антропологии.

– Массовый психоз…

– …Ничего общего с этим не имеет, – отрезала Ларейн. В голосе ее прорезались визгливые нотки. «Она выходит из себя, – подумал Изя, – стоит с ней не согласиться». – Эти люди здесь, Изя. И с каждым днем их все больше.

– Итак, станция полна настоящих людей, сквозь которых можно пройти насквозь?

– Хороший способ избавиться от тесноты, – с застывшей улыбкой подтвердил Эл.

– И то, что видите вы, реально, даже если я этого не вижу?

– Не знаю я, что ты видишь, – огрызнулась Ларейн. – И не знаю, что тут настоящее. Я знаю, что они – здесь. Не знаю, кто они; может, это мы выясним. Те, кого я видела вчера, были как будто доисторические, все в шкурах, но они были даже красивы – люди, конечно, а не шкуры. Не изголодавшиеся и очень внимательные, наблюдательные такие. Мне показалось даже, что не только мы их, а и они нас видят, но в этом я не уверена.

Род согласно кивал:

– Ага, а потом вы с ними разговаривать начнете. Привет, ребята, добро пожаловать на ОСПУЗ.

– Пока что, если подойти, они куда-то пропадают, но к ним можно приблизиться все больше, – серьезно ответила Ларейн.

– Ларейн, – медленно проговорил Изя, – ты сама себя слышишь? Род? Слушайте, если я приду и скажу: «Эй, ребята, знаете что, тут трехголовый пришелец телепортировался с летающей тарелки, так что…» Что? Вы его не видите? Ларейн, не видишь? Род? Не видите? А я вижу! И ты видишь, Эл, правда? Видишь трехголового пришельца?

– А как же, – ухмыльнулся Эл. – Маленького и зелененького.

– Вы нам верите?

– Нет, – ответила Ларейн сердито. – Потому что вы врете. А мы – нет.

– Тогда вы сошли с ума.

– Отрицать то, что я и все остальные видим своими глазами, – вот это безумие.

– Эй, онтологические споры, конечно, жутко интересны, – прервал их Эл, – но нам уже двадцать пять минут как следовало заняться отчетом по моторному отсеку.

* * *

Той ночью, работая за терминалом, Изя вновь ощутил мягкое электрическое покалывание в руках, стеснение, шепоток за пределом слышимости, запах пота, а может, мускуса или человеческого дыхания. Он стиснул голову руками, потом поднял взгляд к терминалу электронного мозга и пробормотал, словно обращаясь к нему: «Не допусти этого. У нас нет другой надежды».

Но экран был пуст, а недвижный воздух лишен запаха.

Изя еще поработал немного, потом отправился спать. Его жена лежала рядом в ночной тишине – и все же дальше самых далеких планет.

А Эстер лежала в больнице, в вечной тьме. Нет, не вечной. Временной. Целительной тьме. Она будет видеть.

– Что ты делаешь, Ной?

Мальчик стоял у кухонной мойки, зачарованно глядя на стоящую в раковине воду.

– Смотрю на золотых рыбок, – ответил он. – Их выплюнуло из крана.

– Вопрос заключается в следующем: до какой степени концепция иллюзии может описать интерактивную сцену, воспринимаемую совместно несколькими наблюдателями?

– Ну, – заметил Хайме, – сама интерактивность может быть частью иллюзии. Вспомним Жанну д’Арк и ее голоса.

Но в его собственном голосе не было убежденности, и Елена, ставшая лидером Комитета по чрезвычайной ситуации, задала резонный вопрос:

– Может, еще пригласим наших гостей на это заседание?

– Стойте, стойте, – перебил ее Изя. – Вы говорите «воспринимаемую совместно». Но она же не воспринимается совместно. Я ее не вижу. Есть и другие, кто не видит. Так на каком основании вы объявляете ее совместной? Если эти фантомы, эти «гости» неощутимы, исчезают при приближении, беззвучны, так они не гости, а привидения, а вы отбрасываете рассудок и…

– Изя, прости, конечно, но ты не можешь отказывать им в существовании из-за того, что не можешь их воспринимать.

– А что, может существовать более веское основание?

– Но ты отказываешь нам в праве на том же основании утверждать их реальность.

– Основанием для оценки галлюцинаторного бреда является отсутствие галлюцинаций у наблюдателя.

– Так зови их галлюцинациями, – посоветовала Елена. – Хотя мне больше нравятся «призраки». Возможно, оно и точнее. Но мы не умеем сосуществовать с призраками. Нас этому не учили. Так что обучаться придется по ходу дела – поверьте мне, придется. Они никуда не пропадают, они здесь, и даже наше «здесь» меняется. Если захочешь, Изя, ты можешь быть очень полезен нам именно тем, что не видишь ни наших… гостей, ни перемен. Но мы, видящие, должны выяснить, как и откуда они берутся. И если ты будешь слепо отрицать их существование, ты просто ставишь нам палки в колеса.

– Кого боги хотят уничтожить, – произнес Изя, вставая из-за стола, – того они лишают разума.

Остальные молчали, смущенно опустив глаза. Комнату он покинул в тишине.

По коридору СС бежала, смеясь и хохоча, толпа людей.

– К перекрестку их, к перекрестку! – вопил здоровяк пилот-инженер Стирнен, размахивая руками, точно погоняя кого-то.

– Это бизоны! – кричала женщина. – Бизоны! Гоните их по коридору Си, там места больше!

Изя шел прямо и смотрел только перед собой.

– У входа вырос вьюн, – сказала Сьюзен за завтраком так обыденно, что Изя на мгновение обрадовался: наконец-то они могут поговорить как взрослые люди.

Потом до него дошло.

– Сью…

– И что я могу поделать, Изя? Чего ты хочешь? Чтобы я наврала тебе или промолчала, сказала, что ничего там не растет? Да вот она. По-моему, это красная фасоль. Она есть.

– Сью, фасоль растет в земле. На Земле. На ОСПУЗе земли нет.

– Знаю.

– Так как ты можешь знать это и отрицать?

– Все движется в обратную сторону, пап, – произнес Ной новым, хрипловатым голоском.

– Как это?

– Вначале появлялись люди. Все эти жуткие старухи, калеки и прочие, помнишь? – а потом обычные люди. Затем пошли животные, а теперь вот растения и вещи. Мам, ты слыхала, что в Резервуарах видели кита?

Сьюзен рассмеялась:

– Нет, видела только коней в Общей ячейке.

– Красивые они были, – вздохнул Ной.

– Я их не видел, – вымолвил Изя. – Никаких коней в Общей.

– Целый табун. Правда, к себе они не подпускают. Дикие, наверное. Там было несколько очень красивых, пятнистых. Нина говорит, они называются «аппалуза».

– Я не видел коней, – прошептал Изя, стиснул голову руками и разрыдался.

– Эй, пап, – услышал он голос Ноя, а потом Сьюзен:

– Все хорошо. Ничего. Ничего. Иди в школу. Все хорошо, дорогой.

Зашипела дверь.

Руки Сьюзен приглаживали его волосы, массировали плечи, чуть встряхивая, чуть покачивая.

– Все хорошо, Изя…

– Нет. Нет. Нехорошо. Все не так. Мир сошел с ума. Все рухнуло, все разрушено, разбито, испорчено. Все не так.

Сьюзен долго молчала, растирая мужу плечи.

– Мне страшно, когда я думаю об этом, Изя, – призналась она наконец. – Это сверхъестественно, а я не верю в сверхъестественное. Но если я перестаю думать умными словами, если я просто смотрю, смотрю на людей и… и коней, и фасоль у двери… все обретает смысл. Как мы подумали, как мы могли подумать, что можем уйти от всего этого? Что мы о себе возомнили? Мы привезли с собой все, что мы есть, коней, и китов, и старух, и больных детей. Они – это мы, мы – это они, и все мы здесь.

Изя помолчал чуть-чуть и глубоко вздохнул.

– Вот-вот, – горько прошептал он. – Не сопротивляйся. Прими необъяснимое. Веруй, потому что нелепо. Да кому нужно это понимание? Кому это интересно? Мир куда осмысленней, если не пытаться в нем разобраться. Может, нам всем стоит сделать себе лоботомию? Тогда жизнь точно стала бы проще.

Сьюзен отпустила его плечи.

– А после лоботомии поставим себе электронные мозги, – подхватила она. – И переносные сонары. Чтобы не натыкаться на призраков. Думаешь, хирургия – ответ на все проблемы?

Изя обернулся, но она стояла к нему спиной.

– Я в больницу, – сказала она и ушла.

– Эй! Берегись! – кричали ему.

Изя не знал, сквозь что он идет, по мнению кричащих, – сквозь отару овец, сквозь толпу танцующих голых дикарей, сквозь болотистую топь – и ему было все равно. Он видел только Общую ячейку, коридоры, блоки.

Ной пришел домой стирать майку – сказал, что, играя в футбол, извозился в грязи, покрывшей стерильный искусственный дерн в Общей. А Изя шел по пластиковой траве и дышал стерильным профильтрованным воздухом. Он проходил сквозь двадцатиметровой высоты вязы и каштаны, а не между ними. Он добрался до лифта, нажал на кнопку и вышел к Центру здоровья.

– А Эстер сегодня утром выписали! – заявила улыбчивая медсестра.

– Выписали?

– Да. С самого утра пришла такая маленькая негритяночка с запиской от вашей жены.

– Можно глянуть?

– Конечно. Записка в ее истории, минутку…

Медсестра сунула ему записку. Почерк принадлежал не Сьюзен. Неровные буквы выводила Эстер, и на записке стояло его имя – «Исааку Роуз». Изя развернул ее:

Я пошла гулять в горы.

Люблю, твоя Эстер

У дверей Центра здоровья Изя остановился и оглянулся. Коридоры шли направо, налево и прямо. Высота 2,2 метра, ширина 2,6 метра, стены бежевые, на сером полу цветные полоски. Синяя полоска заканчивалась у дверей Центра здоровья или начиналась там – смотря как считать, – но белые стрелки на синей полоске указывали в сторону Центра, так что линия все же заканчивалась там, где стоял сейчас Изя. Пол светло-серый, если не считать цветной разметки, совершенно гладкий, почти ровный, потому что здесь, на восьмом уровне, кривизна поверхности ОСПУЗа почти не ощущалась. Через каждые пять метров на потолке установлен панельный светильник. Изя знал все интервалы, все спецификации, все материалы и все швы. Он помнил их все. Он годами не мог выбросить их из головы. Он создал их. Он их спланировал.

Нельзя потеряться на ОСПУЗе. Все коридоры ведут к знакомым местам. Достаточно следовать стрелкам на цветных линиях. Если даже ты пройдешь всеми коридорами, проедешь всеми лифтами, ты не сможешь затеряться и окажешься там, откуда начал путь. И ты не споткнешься на этом пути, потому что все полы – из полированного металла, выкрашенного светло-серой краской, а на ней – цветные полоски и белые стрелки, ведущие тебя к желанной цели.

Изя сделал два шага и, споткнувшись, полетел кувырком. Под руками он ощутил нечто шершавое, неровное, острое. Сквозь гладкий металлический пол пробивался камень – темный, серо-бурый с белыми жилками, истрескавшийся и бугристый. Под пальцами Изи рос клочок желтоватого лишайника. Правая ладонь болела; Изя поднял руку, чтобы посмотреть, – он содрал кожу при падении. Он слизнул выступившую капельку крови, потом, сидя на корточках, глянул на камень, потом дальше, вдоль коридора. И не увидел ничего, кроме стен. Но ему не нужно ничего, кроме камня, пока он не найдет ее. Камень и вкус собственной крови. Изя встал:

– Эстер!

Эхо слабо заметалось по коридору.

– Эстер! Я не вижу! Научи меня видеть!

Ответа не было.

Он двинулся в путь, осторожно обойдя валун и так же осторожно продвигаясь дальше. Путь был долог, и Изя все боялся сбиться с дороги. Он уже не знал, куда бредет, только ощущал, что склон под ногами становится все круче, а воздух – все холоднее и разреженней. Он уже ничего не знал. Только услыхав резкий голос матери: «Исаак, ты что, заснул?» – он обернулся. Мать сидела рядом с Эстер на гранитном уступе у пыльной тропы. За ними, по другую сторону воздушной бездны, под ярким горным солнцем сверкали снежные пики. Эстер глянула на отца ясными черными глазами и промолвила:

– Ну вот. Теперь можно и спускаться.

Камень, изменивший мир

Камень, изменивший мир, нашла нюробла по имени Бу, копавшаяся вместе со всей бригадой в отвалах Облинг-колледжа.

Там, где живут облы, камней много. Вдоль каменистых берегов реки на многие мили лежат россыпи валунов, булыжников, камушков, галек и песчинок. Из камня построены города облов, а на пирах они подают мясо скальных коников. Их нюроблы собирают и готовят в пищу каменку и лишайник, строят дома и колледжи, а главное – приводят все в порядок, потому что облы не выносят беспорядка и, видя его, нервничают и печалятся.

Сердце городка облов – его колледж, а гордость каждого колледжа – его террасы, ступенями сходящие к реке от высоких каменных зданий. Камни террас расположены согласно размеру: внешние стены сложены из валунов, внутри от них лежат булыжники, потом горки камушков, а на внутренних террасах выложены из гальки хитроумные мозаики и узоры. Долгими жаркими днями облы гуляют по террасам или сидят, покуривая трубки из мыльного камня, набитые листом та, и обсуждают вопросы истории, естествознания, философии и метафизики. И пока камни разложены по размеру и форме, а узоры подметены и ничем не нарушены, облы могут размышлять в душевном покое. А когда разговоры закончены, мудрейшие старые облы входят в колледж и записывают самые мудрые из высказанных мыслей в Учетные Книги, аккуратно выставленные на полках библиотек.

Когда река разливается ранней весной и затапливает террасы, ворочая камни, смывая гальку и вызывая великий беспорядок, облы сидят в колледжах. Там они читают Учетные Книги, обсуждают, делают заметки, планируют новые узоры для террас, устраивают мясные пиры и курят. Их нюры готовят, прислуживают на пирах и прибираются в комнатах колледжа. А как только вода схлынет, нюры принимаются перебирать камни и восстанавливать террасы. Они очень торопятся, потому что оставленный половодьем беспорядок заставляет облов нервничать, а когда облы нервничают, они бьют и насилуют нюр лютее обычного.

Весенний разлив в тот год сокрушил валунную стену города Облинг, оставив на террасах уйму плавника, веток и прочего мусора и нарушив, а то и погубив вовсе множество узоров. Террасы Облинг-колледжа славились совершенным порядком, сложностью и красотой своих галечных мозаик. Знаменитые облы годами создавали эти узоры и подбирали камни; один великий художник, Акнегни, как говорили, собственными руками доводил до совершенства свое творение. Если из такого узора пропадала хоть одна галька, нюроблы целыми днями выискивали в отвалах замену совершенно тех же размеров и формы. Вот этим-то и занималась нюробла по имени Бу вместе со своей бригадой, когда наткнулась на камень, изменивший мир.

При поисках камней на замену пропавшим отвальные нюры часто делают грубое подобие поврежденного участка мозаики, чтобы проверять, годится камень или нет, не возвращаясь на внутренние террасы. Бу как раз приладила очередной камушек к узору и прикидывала, подходит он по размеру и форме или нет, когда ее вдруг поразило качество камня, на которое она раньше никогда не обращала внимания: цвет. Все камушки в этой части узора были овальными, полторы ладони в длину и ладонь с четвертью в ширину. Положенный Бу камень был совершенным овалом нужного размера и лег в узор как нельзя лучше; но если прочие гальки были темные, сизо-серые, чуть зернистые, то новая сияла ярким иссиня-зеленым цветом с травянистыми пятнышками.

Бу знала, конечно, что цвет камня не имеет совершенно никакого значения – тривиальное, случайное качество, никоим образом не влияющее на истинный узор. И все же иссиня-зеленый камень наполнил ее душу странным удовлетворением. «Камень красивый», – подумала она. И смотрела нюра не как положено – на узор целиком, а лишь на один-единственный камень, чей цвет так оттенялся тусклыми оттенками остальных. Странные чувства, странные мысли рождались в ее голове. «Этот камень важный, – подумала она. – Он значащий. Он – слово». Она подобрала камень и, держа его в руке, еще раз посмотрела на узор.

Оригинал узора, тот, что красовался на террасе, назывался Декановым, потому что эту часть террас планировал лично декан колледжа Фестл. Когда Бу выдернула камень из узора, он все еще притягивал взгляд странным цветом, отвлекал от узора, но значения в нем она уже не видела.

Бу отнесла иссиня-зеленый камень к нюру – начальнику отвала – и спросила, не видит ли тот чего-то странного, или необычного, или неправильного в этом камушке. Начальник задумчиво глянул на гальку и отрицательно открыл все глаза.

Бу отнесла камень на внутренние террасы и вложила в настоящий, правильный узор. Он идеально подходил для Декановой мозаики – и по размеру, и по форме. Но, отступив, чтобы полюбоваться узором, Бу решила, что ее камень вовсе не относится к Декановой мозаике. Не то чтобы он нарушал ее гармонию; он просто завершал узор, которого Бу раньше и не замечала вовсе, – узор цвета, совершенно не соотносившийся с распределением по размеру и форме. Новый камень завершал спираль иссиня-зеленых камней на поле переплетенных ромбоидов, сложенных из овалов, в центре Фестлова узора. Большую часть иссиня-зеленых камней положила в последние годы сама Бу, но спираль была начата какой-то другой нюрой, прежде чем Бу повысили до смотрительницы Декановой мозаики.

Тут на весеннее солнышко вышел сам декан Фестл, с ржавым ружьем на плече и трубкой в зубах. Он был очень рад видеть, что беспорядок исправляется, – этот добрый старый обл, который никогда не насиловал Бу, хотя часто похлопывал ее по мягким частям. Бу собралась с силами, опустила глаза и прошептала:

– Господин декан, сударь. Не будет ли господин декан в своей мудрости так добр, чтобы объяснить мне словесное значение той части истинного узора, которую я только что починила?

Декан Фестл замер на полушаге, немого рассерженный тем, что его размышления так некстати прервали, но, увидев, что юная нюра так искренне кланяется и прячет все свои глаза, смягчился, потрепал ее по голове и ответил:

– Конечно. Этот участок моего узора гласит, на простейшем уровне: «Я красиво размещаю камни» или «Я размещаю камни в идеальном порядке». Есть еще, разумеется, имманентное поствербальное значение на высших планах разума, а также Несказанные Премудрости, но тебе не стоит забивать этим свою головку!

– Возможно ли, – очень скромно пробормотала нюра, – найти значение в цветах камней?

Декан снова улыбнулся и потрепал ее не только по голове:

– Чего только не придет нюре в голову! Цвета! Значение красок! Беги лучше, нюрблиточка. Ты очень хорошо поработала здесь. Все так ровно и красиво.

И декан ушел, попыхивая трубкой и наслаждаясь весенним солнцем.

Бу вернулась на отвалы, перебирать камни, но беспокойство не оставляло ее. Ночами ей снился сине-зеленый камень. Во снах он говорил, и ему отвечали другие камни в узорах. Только вот, проснувшись, Бу никак не могла припомнить слов.

Нюры вставали до солнца; Бу поговорила с несколькими согнездниками и сослуживцами, пока те кормили и чистили блитов и торопливо завтракали холодным жареным лишайником.

– Пойдемте на террасы, – сказала Бу, – пока облы не встали. Я хочу кое-что вам показать.

Друзей у Бу было много, так что на террасы за ней последовали восемь или девять нюров, а некоторые взяли с собой грудных или ползунковых блитов.

– Что-то новенькое взбрело этой Бу в голову! – болтали они, посмеиваясь.

– Теперь смотрите, – сказала Бу, когда все собрались на той части внутренних террас, что спланировал декан Фестл. – Смотрите на узоры. Смотрите на цвета камней.

– Цвета ничего не значат, – заметил один нюр.

– Цвета в узор не входят, Бу, – проговорил другой.

– А если бы входили? – парировала Бу. – Смотрите!

И нюры, привыкшие молчать и повиноваться, посмотрели.

– Надо же! – воскликнул один из них спустя пару минут. – Вот так чудеса!

– Только гляньте! – сказал Ко, лучший друг Бу. – Через весь Деканов узор проходит сине-зеленая спираль! А вон пять красных железняков вокруг желтого песчаника – точно лепестки.

– А весь этот участок бурого базальта – он пересекает… настоящий узор, да? – спросила маленькая Га.

– Он составляет новый узор. Другой, – ответила Бу. – Может, даже имманентный и несказуемый.

– Да ну тебя, Бу, – фыркнул Ко. – Ты у нас что – профессор?

Все посмеялись, но Бу слишком разнервничалась, чтобы понять, как нелепо себя ведет.

– Нет, – ответила она, – но ты глянь на тот сине-зеленый камень, последний в спирали.

– Змеевик, – поправил Ко.

– Я знаю. Но если Деканов узор что-то означает – а декан сам сказал, что эта часть значит «Я красиво укладываю камни», – может, сине-зеленый камень есть другое слово? С другим значением?

– Каким значением?

– Не знаю. Думала, ты мне скажешь. – Бу с надеждой глянула на Уна, пожилого нюра. Он охромел еще в юности, во время обвала, но так здорово наловчился ровнять мелкие узоры, что облы оставили его в живых.

Ун поглядел на сине-зеленый камень, потом на спираль из сине-зеленых камней и наконец медленно проговорил:

– Быть может, это значит: «Нюра раскладывает камни».

– Какая нюра? – поинтересовался Ко.

– Бу, – ответила малышка Га. – Это она положила тот камень.

Бу и Ун широко открыли глаза, показывая «нет».

– Узоры вообще не говорят о нюрах! – воскликнул Ко.

– Может, цветные узоры говорят, – предположила Бу, быстро-быстро моргая от возбуждения.

– «Нюра, – прочел Ко, следуя за сине-зеленой кривой всеми тремя глазами, – нюра раскладывает камни прекрасно в неуправляемой кривизне, – надо же, как закручено! – в неуправляемой кривизне пред… – чего-чего? А, вот, – предвосхищая видимое».

– «…видение», – поправил Ун. – «Видение… чего-то…» Последнее слово мне незнакомо.

– И вы видите это все в цветах камней? – спросила пораженная Га.

– В цветных узорах, – ответила Бу. – Они не случайны. Не бессмысленны. Все это время мы не просто укладывали камни в узоры, придуманные облами и сделанные нами, но и творили свои узоры, нюрские узоры, со своими значениями. Смотрите же, смотрите!

И привычные к молчанию и повиновению нюры замерли, глядя на узоры нижних террас Облинг-колледжа. Они видели, как из сложенных по размеру и форме камней и галек складываются квадраты, прямоугольники, треугольники, многоугольники, зигзаги и прочие фигуры величественной красоты и большой значительности. А еще они видели, как цвета камней складываются в иные узоры, менее совершенные, подчас только лишь намеченные – круги, спирали, овалы и сложные криволинейные фигуры и лабиринты великой и непредсказуемой красоты и большой значительности. Там широкая петля белых кварцитов пересекала параллельные прямые из ромбов в четверть ладони; здесь раздел песчаниковых ромбоидов в пол-ладони становился частью огромного бледно-желтого полумесяца.

Оба узора существовали совместно – уничтожали они друг друга или складывались? Если постараться, можно было видеть одновременно оба.

– Неужели мы сделали это все, даже не зная, что творим? – спросила малышка Га после долгой паузы.

– Я всегда следил за цветами камней, – тихо признался Ун, глядя в землю.

– Я тоже, – проговорил Ко. – И еще за фактурой. Это я начал вон ту загогулину в Хрустальных Углах. – Он указал на очень древний и славный участок террас, распланированный еще великим Охолотлем. – В прошлый год, после большого разлива, когда столько камней унесла вода, – помните? – я принес аметисты из пещеры Уби. Люблю лиловый! – Он вызывающе огляделся.

Бу смотрела на кружок гладких бирюзовых галек, притулившийся в углу системы переплетающихся прямоугольников.

– Мне нравится сине-зеленый, – прошептала она. – Мне нравится сине-зеленый. Ему нравится лиловый. Мы видим цвета камней. Мы создаем узоры. Наши узоры прекрасны.

– Может, стоит сказать профессорам? – предложила малышка Га. – Может, они нам дадут еще еды?

Старый Ун широко открыл все свои глаза.

– Даже слова сболтнуть не вздумай! Профессора не любят, когда узоры меняются. Ты же знаешь, они тогда страшно нервничают. Может, они разнервничаются и нас накажут.

– Мы не боимся, – прошептала Бу.

– Они не поймут, – сказал Ко. – Они не смотрят на цвета. Они не слушают нас. А если бы и слушали, сказали бы, что нюрья болтовня ничего не значит. Разве нет? А я пойду в пещеры, принесу еще аметистов и закончу свою завитушку. – Он указал на Хрустальные Углы, где работы пока не начинались. – Они даже не заметят.

Маленький блитик, сын Га и профессора Эндла, выкапывал гальки из Вышнего Треугольника; пришлось его отшлепать.

– Ох, ну он и облблит! – вздохнула Га. – Что мне только с ним делать?

– В следующем году пойдет в школу, – сухо ответил Ун. – Там с ним разберутся.

– А что мне без него делать? – спросила Га.

Солнце поднялось уже высоко, и профессора выглядывали из окон своих спален. Им бы не понравилось, что нюры бездельничают, а уж маленьких блитов на террасы и вовсе не допускали. Так что Бу и все остальные торопливо разошлись по гнездам и мастерским.

Ко в тот же день отправился в пещеру Уби вместе с Бу. Вернулись они с мешками, полными аметистов, и несколько дней трудились, довершая завитушку, которую назвали Лиловые Волны, при починке Хрустальных Углов. Ко был счастлив; он пел за работой, шутил, а ночами они с Бу занимались любовью. Но Бу оставалась задумчива. Она все изучала цветные узоры на террасах и чем дальше, тем больше находила незримых мозаик, полных идей и значений.

– И все они о нюрах? – спрашивал старый Ун. Артрит не позволял ему подниматься на террасы, но Бу всякий вечер докладывала ему о своих открытиях.

– Нет, – отвечала Бу, – все больше о нюрах и облах вместе. И о блитах тоже. Но делали их нюры. Так что узоры совсем другие. Узоры облов никогда нюров не касаются – только самих облов и того, что делают облы. А когда начинаешь читать цвета, такие интересные вещи видятся!

Бу была так возбуждена и убедительна, что другие нюры Облинга принялись изучать цветные узоры и читать их значения. Практика эта перекинулась на другие гнезда, а потом и на другие города. Вскоре нюры вдоль всей реки узнали, что их террасы полны удивительных многоцветных мозаик и поразительных записей о нюрах, облах и блитах.

Многих нюров, однако, сама идея нервировала. Они упорно отказывались различать цветные узоры или признавать, что цвет камня может иметь хоть какое-то значение.

– Облы уверены, что мы ничего не изменим, – говорили эти нюры. – Мы их нюроблы. Они полагаются на нас, надеясь, что мы будем поддерживать в порядке их узоры, и успокаивать блитов, и сохранять спокойствие, чтобы они могли заниматься важной работой. Если мы начнем изобретать новые значения, менять привычки, нарушать узоры – чем это все кончится? Это просто нечестно по отношению к облам!

Но Бу таких речей слушать не желала. Жар открытий переполнял ее. Она уже не слушала молча – она говорила. Она говорила, бродя от мастерской к мастерской. А однажды вечером, набравшись храбрости и повесив на шею шнурок с кусочком бирюзы, который она называла своим самокамнем, Бу поднялась на террасы. Пройдя меж пораженных профессоров, она добралась до Ректорской мозаики, где прогуливалась и медитировала ректоресса Астл, знаменитая ученая, закинув за плечо старинную винтовку и пуская клубы дыма из трубки. Даже старший профессор не осмелился бы потревожить ректорессу в такое время. Но Бу направилась прямиком к ней, поклонилась, прикрыла глаза и голосом дрожащим, но ясным произнесла:

– Госпожа ректоресса, сударыня! Не будет ли госпожа ректоресса так добра и не ответит ли на мой вопрос?

Ректорессу такое неуважение к обычаям немало рассердило и расстроило.

– Эта нюра безумна, – обратилась она к ближайшему профессору. – Уберите ее, пожалуйста.

Бу отправили на десять дней в тюрьму, чтобы студенты насиловали ее когда вздумается, а потом еще на сто дней в каменоломни, добывать сланец.

Когда Бу вернулась в гнездо, она исхудала от тяжелой работы и была в тяжести после одного из изнасилований, но бирюзовой гальки не потеряла. Согнездники и сослуживцы приветствовали ее песнями, слова которых прочли в цветных узорах террас. А Ко той ночью успокоил ее нежностью и сказал, что ее блит – его блит, а его гнездо – ее гнездо.

А несколько дней спустя Бу прошла в колледж (через кухню) и пробралась (при пособничестве нюр-служанок) в комнату каноника.

Каноник Облинг-колледжа был очень стар и славился среди облов знанием метафизической лингвистики. Просыпался он по утрам медленно. Вот и тем утром он просыпался медленно и с некоторым недоумением воззрился на нюру-служанку, пришедшую раздвинуть занавеси и подать завтрак. Вроде бы служанка сменилась… Обл потянулся бы за ружьем, да еще не проснулся как следует.

– Привет, – проговорил он. – Ты новенькая, да?

– Я хочу, чтобы вы ответили на мой вопрос, – сказала нюра.

Тут каноник совсем проснулся и пристально всмотрелся в поразительное создание.

– Имей совесть хоть глаза прикрыть, нюра! – воскликнул он, хотя не был, в сущности, особенно зол. Он был так стар, что позабыл почти все обычаи, а потому нарушение их его уже мало беспокоило.

– Никто другой не может ответить мне, – пояснила нюра. – Скажите, прошу вас, может ли быть словом в узоре сине-зеленый камень?

– О да, конечно! – ответил каноник, оживляясь. – Хотя, разумеется, цветовые словознаки давно отошли в прошлое. Представляют чисто археологический интерес для таких старых шутников, как я, ха. Цветослова не встречаются даже в самых архаичных узорах. Лишь в древнейших Учетных Книгах.

– А что этот цвет значит?

Каноник подумал было, что спит, – надо же, обсуждать с нюрой историческую лингвистику до завтрака! – но сон был забавный.

– Сине-зеленый оттенок – как у того камня, что ты носишь вместо украшения, – может, будучи употребленным в прилагательной форме, придавать узору качество неограниченного своеволия. Как существительное этот цвет может означать… как бы это выразить?.. отсутствие принуждения, бесконтрольность, самостоятельность…

– Свобода, – проговорила нюра. – Это значит «свобода»?

– Нет, дорогая моя, – поправил ее каноник. – Значило. Но больше не значит.

– Почему?

– Потому что это понятие устарело, – ответил каноник. Необычный диалог начал его утомлять. – А теперь будь хорошей нюрой: иди и напомни служанке, чтобы принесла мой завтрак.

– Выгляньте в окно! – выкрикнула безумноглазая нюра с такой страстью, что каноник даже испугался. – Гляньте на террасы! Посмотрите на цвета камней! Смотрите на узоры, сотворенные нюрами, мозаики, составленные нами, значения, нами данные! Смотрите, вот свобода! Смотрите, прошу вас!

С этой заключительной мольбой поразительное видение исчезло. Каноник лежал, глядя на дверь своей комнаты, и через пару секунд та отворилась. Вошла его привычная старая служанка, неся кувшин чая из каменки и горячий копченый лишайник.

– Доброе утро, господин каноник, сударь! – весело поприветствовала она его. – Уже проснулись? Чудесное утро!

Поставив поднос на столик у кровати, она раздернула занавеси.

– Сюда только что молодая нюра не заходила? – поинтересовался каноник нервно.

– Конечно нет, сударь. По крайней мере, я не заметила, – ответила служанка. И в то же время бросила на него краткий, но прямой взгляд: неужто у нее наглости хватило посмотреть на него? Да нет, конечно. – Этим утром террасы так хороши. Вашей каноничности глянуть бы.

– Пошла вон, вон! – прорычал каноник, и нюра, прикрыв глаза и сделав книксен, вышла.

А каноник позавтракал в постели, затем поднялся и подошел к окну, чтобы глянуть на террасы колледжа в утреннем свете.

На мгновение ему показалось, что он спит. Ему виделись узоры, совсем не похожие на те, что он видел на этих террасах всю свою долгую жизнь: безумные сплетения цветов и линий, поразительные фразы, невообразимые понятия, красота и смысл удивительной новизны. Потом он широко открыл все глаза, очень широко, и моргнул – видение исчезло. В утреннем свете лежал ясный, правильный, знакомый и неизменный узор террас. И больше ничего. Отвернулся от окна каноник и открыл книгу.

Поэтому он не видел, как длинная колонна нюроблов выходит из гнезд и мастерских за валунной стеной, как несут блитов, как танцуют, танцуют и поют на террасах. Пение он слышал, конечно, но принял за бессмысленный шум. И только когда первый камень выбил его окно, каноник поднялся и возмущенно воскликнул:

– Это еще что значит?

Браконьер

…и должен ли один лишь поцелуй

Вновь пробудить умолкший дом

И дикий край, что пенья птиц исполнен?

Сильвия Таунсенд Уорнер

Я был ребенком, когда впервые вышел к той огромной зеленой изгороди. Я собирал грибы – но не развлеченья ради, как обычно собирают грибы дамы и джентльмены (я читал об этом), а по-настоящему. Собирать грибы или охотиться без нужды – это, как говорится, привилегия людей благородных. Я бы сказал даже, что именно такие вещи и превращают простого человека в благородного, что уже само по себе является привилегий. А охотиться в лесу на дичь или грибы-ягоды только потому, что ты голоден, – это удел низкого люда. И низкий человек в результате подобной охоты может превратиться только в браконьера. В общем, я, как самый настоящий браконьер-нарушитель, собирал грибы в Королевском лесу.

Отец утром сунул мне в руки корзину и послал меня в лес, пригрозив: «И не вздумай украдкой домой возвращаться! Не приходи, пока полную корзину не наберешь!» И я прекрасно знал, что он непременно меня побьет, если я вернусь домой без добычи – а в такое время года это в лучшем случае могли быть грибы, а в худшем – курчавые верхушки папоротников, которые едва-едва начинали кое-где проклевываться из холодной еще земли. Увидев, что я пришел с пустыми руками, отец наверняка отлупил бы меня рукоятью мотыги по спине или отстегал бы хлыстом, а потом отослал спать без ужина, потому что и сам остался полуголодным. Впрочем, ему, должно быть, становилось легче, когда он мог заставить меня испытывать еще более сильный голод, а в придачу – боль и стыд. Я знал, что через какое-то время мачеха моя, конечно, проскользнет неслышно в мой уголок и положит на тюфяк или сунет прямо мне в руку жалкий кусок, который ей удалось утаить и приберечь, зачастую отделив от своей собственной скудной порции, – половинку сухаря, корку хлеба, комок горохового пудинга. Глаза ее красноречиво молили: только ему ничего не говори! Я ничего ему и не говорил. И никогда не благодарил ее. И съедал принесенное ею в темноте.

Отец частенько ее бил. И еще слава богу, что моя судьба, счастливая или несчастная, не позволила мне хоть раз почувствовать, что я лучше ее, когда я видел ее жалкой и избитой. В таких случаях мне всегда становилось ужасно стыдно, и я чувствовал себя даже хуже, наверное, чем эта несчастная женщина, плачущая и растерзанная. Но она ничем не могла себе помочь, как и я не мог ничего для нее сделать. Однажды я, правда, попытался подмести нашу хижину, пока она работала в поле; мне хотелось сделать ей сюрприз, когда она вернется, но уборка моя привела лишь к тому, что грязь и пыль разлетелись во все стороны. Так что, когда она, усталая и потная, вошла в дом и поставила в угол мотыгу, то, так ничего и не заметив, сразу принялась разжигать огонь, носить воду, подметать пол и так далее, а мой отец, такой же потный и усталый, с тяжким вздохом плюхнулся в единственное имевшееся у нас кресло. Мне же осталось только злиться на самого себя, потому что оказалось, что я, как ни старался, все же ничем ей не помог.

Помнится, когда мой отец еще только на ней женился, а я был совсем малышом, она играла со мной, точно девчонка. Она, например, научила меня игре в ножички. И буквы она со мной учила по своей азбуке. Ее ведь монахини воспитали, и она хорошо умела читать и писать, бедняжка. Мой отец даже сперва лелеял надежду, что если я научусь читать, то мне, возможно, разрешат поступить в монастырь и я потом смогу помочь нашей семье разбогатеть. Но из этого, разумеется, ничего не вышло. Мачеха была хрупкой и слабенькой, она не могла оказывать отцу такую помощь в работе, как моя покойная мать, так что никакого благополучия мы не достигли. А вскоре закончилась и моя учеба.

А ведь это мачеха моя обнаружила, что я отлично умею находить в лесу разные съедобные вещи, и научила меня, что и в какое время года мне следует там искать: весной – золотистые и коричневые сморчки и строчки, съедобные папоротники и корешки; летом и осенью – грибы, ягоды и плоды диких растений; она же научила меня собирать по берегам ручьев кресс-салат и ставить верши; а отец показал мне, как ставить силки для кроликов. В общем, они оба вскоре уже рассчитывали на меня как на основного добытчика пищи, ибо почти все, что нам удавалось вырастить на своем поле, забирал в виде налогов барон, которому это поле принадлежало. Нам разрешалось возделывать для себя лишь небольшую полоску земли, отведенную под огород, чтобы работа там поменьше отвлекала нас от работы на барона. Я, пожалуй, даже гордился тем, что в семье на мои браконьерские набеги возлагается столь большая надежда, и охотно уходил в лес. Я там совершенно ничего не боялся. Ведь мы и жили-то на самой опушке, почти что в лесу. Так что на расстоянии мили от нашей хижины я знал каждую тропинку, каждую поляну, каждую рощицу. Чего же мне было бояться? Я смотрел на лес как на свою вотчину. И все же отец по-прежнему каждое утро приказывал мне туда идти – очень мне нужны были его приказы! – да еще и приправлял все это угрозами: «И не вздумай украдкой домой возвращаться! Не приходи, пока полную корзину не наберешь!»

И порой это оказывалось совсем не просто – ранней весной, например, когда еще ничего и не выросло. Как и в тот день, когда я впервые увидел ту огромную зеленую изгородь. В тени дубов еще лежал сероватый прошлогодний снег, и я все бродил по лесу, не находя ни одного гриба, ни одного проклюнувшегося из земли папоротника. Кое-где на ветках я замечал черные засохшие прошлогодние ягоды, но вкус у них оказался гнилостный. В поставленные мной верши не попалось ни одной рыбки, в силки – ни одного кролика, а речные раки прятались, глубоко зарывшись в ил. В итоге я зашел так далеко в лес, как еще никогда не заходил; я все еще не терял надежды отыскать полянку, где уже проросли молодые побеги папоротников, или заметить на пористом, покрытом блестящей коркой снегу следы белки, ведущие к ее кладовой. Идти было довольно легко, поскольку я отыскал хорошую тропу, почти такой же ширины, как та дорога, что ведет к замку барона. Тропа казалась полосатой из-за падавших между стволами берез лучей холодного еще солнца. А в конце тропы виднелось нечто странное: похоже, зеленая изгородь, только очень высокая, такая высокая, что я сперва принял ее за тучу. «Неужели здесь лес и кончается? – удивился я. – Или, может, это конец мира?»

Я шел и все больше удивлялся, однако ни разу не остановился. И чем ближе я подходил, тем сильнее изумляло меня то, что открылось моему взору, – эта живая изгородь была гораздо выше огромных старых буков, видневшихся в лесу по обе стороны от тропы. Как и всякая живая изгородь, она представляла собой тесно посаженные кустарники и деревья, которые так плотно переплелись ветвями, что образовали сплошную непреодолимую стену, но все же выросли невероятно высокими, густыми и колючими. В это время года, разумеется, их ветки были еще черными и голыми, и все же я нигде не смог отыскать ни малейшего прохода или просвета, который позволил бы мне хотя бы заглянуть по ту сторону изгороди. Начиная от самой земли, колючие ветки растений переплетались так густо, что сквозь них ничего нельзя было разглядеть, сколько я ни прижимался к ним лицом. Тогда я попытался взобраться повыше, но лишь весь исцарапался, да так ничего и не увидел, кроме бесконечного сплетения темных кривых ветвей и острых шипов.

Ну ладно, подумал я, если это ежевика, то летом, по крайней мере, тут наверняка можно будет набрать целую кучу ягод! В детстве меня мало что интересовало, кроме еды. Собственно, добыча пропитания и была моим единственным занятием.

Однако разум ребенка способен и мечтам предаваться, особенно когда этому ребенку удастся как следует поесть. Иногда, после относительно сытного ужина, я ложился в постель и, глядя, как догорают угли в очаге, думал о том, что же может находиться по ту сторону колючей лесной изгороди.

Эта изгородь стала для меня настоящей сокровищницей – летом и осенью я собирал там полные корзины ягод ежевики и боярышника и часто ходил туда. Правда, требовалось несколько часов, чтобы до этой изгороди добраться, но я уходил рано утром, мгновенно наполнял свою корзину и заплечный мешок спелой ежевикой или боярышником и всю остальную часть дня мог заниматься чем угодно. Чаще всего я предавался своему излюбленному занятию – бродил вдоль изгороди, объедаясь спелой, на редкость вкусной ежевикой и мечтая о чем-то неясном даже мне самому. Я тогда еще совсем не знал ни сказок, ни историй, если не считать одной ужасно примитивной – о моем отце, моей мачехе и обо мне самом, – так что эти мои сны наяву не имели ни сказочной формы, ни сказочной основы. Но, бродя вдоль изгороди, я все время вполглаза посматривал, нет ли где прохода или просвета, в который можно было бы пролезть или хотя бы заглянуть на ту сторону колючих зарослей. Если я и мог придумать какую-то историю, то это всегда была история о том, что я обнаруживаю в живой изгороди проход и попадаю в то место, которое она окружает.

Нечего было даже и думать о том, чтобы на эту изгородь взобраться. Я изгородей такой вышины в жизни не видывал. К тому же она вся, от корней до самого верха, была покрыта шипами в мой палец длиной и острыми, как швейные иглы. Собирая ежевику, я по неосторожности порой цеплялся за эти шипы, и они рвали мне одежду, а руки у меня и вовсе все лето были покрыты множеством свежих и уже подживших глубоких царапин.

И все же я любил ходить туда и с прежним упорством бродил вдоль изгороди в поисках прохода. Однажды, через несколько лет после того, как я впервые наткнулся на зеленую изгородь, я снова пошел туда. Лето только что наступило, и ежевика, разумеется, еще не поспела, но ее колючие ветви были все покрыты пышными соцветьями, похожими на легкие облачка, и мне очень нравилось любоваться этим буйным цветением и вдыхать сладостный аромат, исходивший от изгороди. Этот аромат был столь же крепок, как запах варящегося мяса или свежеиспеченного хлеба, и столь же приятен. Я пошел направо. Идти было легко – казалось, вдоль изгороди когда-то пролегала довольно широкая дорога. Под колючей стеной лежала густая тень. В лесу стояло жаркое безветрие. В этих местах всегда было удивительно тихо, и мне почему-то казалось, что эта тишина как бы просачивается из-за изгороди.

Я давно уже обратил внимание на то, что за изгородью совершенно не слышно пения птиц, хотя весь лес так и звенел от их звонких весенних песенок. Иногда, правда, я замечал, что птицы перелетают через изгородь, но ни разу не мог бы с уверенностью сказать, что хоть одна из них вернулась обратно.

Итак, я бродил, окутанный этой тишиной, по весенней траве и высматривал по сторонам свои любимые маленькие красновато-коричневые грибочки, когда меня вдруг охватило странное ощущение: мне почудилось нечто необычное, новое и в этой траве, и в этом лесу, и в этой цветущей изгороди. Я подумал, что раньше никогда не уходил так далеко вдоль этой колючей стены, и тем не менее все вокруг выглядело так, словно я уже много раз бывал здесь. Ну конечно же, мне знакомы эти молодые березки! Вон одна из них склонилась под бременем глубоких снегов, выпавших минувшей зимой, да так и не сумела выпрямиться. И тут я увидел возле этой березки, под кустом черной смородины и рядом с заросшей травой тропинкой, чью-то корзинку и завязанный узлом заплечный мешок. Значит, здесь бывает кто-то еще? Но я никогда прежде не встречал здесь ни одной живой души. Интересно, кто это браконьерствует в моих личных владениях?

Люди у нас в деревне леса боялись. А поскольку наша хижина стояла почти что на опушке, они боялись и нас заодно. А я все никак не мог понять, чего это они так боятся. Они вечно рассказывали страшные истории о волках, но я лишь однажды видел в лесу волчий след, хотя порой слышал, конечно, печальный волчий вой, особенно зимними ночами, но ни один волк никогда и близко не подходил ни к домам, ни к полям. Немало рассказывали также о встречах с медведями, хотя, честно говоря, никто в нашей деревне никогда не видел ни медведя, ни медвежьего следа. А уж когда деревенские начинали болтать об иных опасностях, подстерегающих беспечного человека в лесу, о невероятных существах и волшебных чарах, и округляли при этом глаза, и переходили на шепот, то мне они и вовсе казались полными глупцами. Мне, например, ни о каких чарах ничего известно не было. Я всегда спокойно уходил в лес, и возвращался оттуда, и снова туда уходил, я исходил его вдоль и поперек, я знал его не хуже, чем свой собственный огород, и ни разу не обнаружил там ничего такого, чего стоило бы бояться.

Зато в деревне меня сторонились. Люди там посматривали на меня с подозрением и называли маленьким дикарем. И я даже отчасти этим гордился. Хотя, может, мне и было бы приятнее, если б они мне улыбались и окликали меня по имени. Но раз уж так сложилось, у меня хватало собственной гордости, да и гордиться мне было чем: я считал себя хозяином этого огромного леса, куда никто больше, кроме меня, ходить не осмеливался.

А потому я с таким ужасом и болью смотрел на эти следы, оставленные в моих владениях неведомым захватчиком, способным поломать всю мою жизнь… и вдруг узнал в этой корзине и в этом заплечном мешке свои собственные вещи! Значит, я просто обошел изгородь кругом. И теперь этот круг замкнулся. И весь мой лес находился снаружи, за пределами этой колючей стены, а внутри… ну, пока что мне было совершенно неизвестно, что там находилось внутри ее.

С этого дня мое ленивое любопытство переросло в страстное желание и твердую решимость непременно проникнуть за эту изгородь и своими глазами посмотреть, какую тайну она скрывает. Ночью, лежа в постели и глядя на угасающие угли в очаге, я теперь размышлял о том, какие инструменты могут мне понадобиться, чтобы прорубиться сквозь эти колючие заросли, и о том, как бы мне эти инструменты раздобыть. Те жалкие кирки и мотыги, которыми мы обрабатывали свое поле, вряд ли способны справиться с такими мощными кривыми ветвями. Нет, тут нужен настоящий тесак или меч, а еще – хороший точильный камень, чтобы острить его.

Так началась моя карьера вора.

Умер один старый дровосек, живший в деревне, я услыхал об этом на рынке. Я знал, что он жил один и его прозвали скрягой. У него вполне могло быть то, что мне нужно. И в ту же ночь, едва отец с мачехой уснули, я тайком выбрался из дому и по дороге, залитой лунным светом, быстро пошел в деревню. Дверь в доме дровосека была не заперта. В очаге еще тлели угли. На кровати, слева от очага, лежал покойник, и две женщины, видимо плакальщицы, сидели возле него и болтали друг с другом, лишь время от времени вспоминая о своих обязанностях и принимаясь причитать и плакать. Я бесшумно прокрался в ту часть дома, где размещались хлев и конюшня, и женщины в полутьме меня не заметили. Корова мирно жевала жвачку, и лишь кошка следила за мной, а женщины по ту сторону очага продолжали о чем-то разговаривать и смеяться, хотя рядом лежал покойник, завернутый в саван. Я внимательно осмотрел инструменты дровосека, действуя тихо, без спешки. У него имелся прекрасный топор, тяжелая грубоватая пила и отличное точило – настоящее сокровище для меня. Раму-то я, конечно, с собой взять не мог, но ручку все же под рубаху спрятал, потом сунул под мышку остальные инструменты, взял в обе руки точильный камень и стал пробираться к выходу. «Кто там?» – равнодушно спросила, услышав шорох, одна из женщин и тут же на всякий случай ненатурально взвыла по покойнику.

Проклятый точильный камень прямо-таки все руки мне вывернул, пока я его до дому дотащил! Камень, все инструменты и ручку от точила я спрятал недалеко от опушки леса под кустом ежевики. Затем прокрался в черное нутро нашей хижины – там даже и окон-то не было, а огонь в очаге успел совсем погаснуть, – ощупью добрался до своего тюфяка, рухнул на него и долгое время лежал без сна с бешено бьющимся сердцем. Теперь я уже мог начинать придумывать и собственную историю: нужный инструмент я украл и намерен был по-настоящему атаковать колючую стену. С таким оружием вполне можно было приступать к осаде этой таинственной крепости. Впрочем, таких слов я тогда даже в мыслях не употреблял. Я тогда еще ничего не знал ни об осадах, ни о крепостях, ни о войнах, ни о победах – ни об одной из тех вещей, которые и лежат в основе истории человечества. Я вообще ни одной истории тогда не знал, кроме истории своей собственной жизни.

Если бы я описал эту историю в книге, она наверняка многим показалась бы весьма скучной. И в ней действительно ничего интересного не было. В тот год все лето, всю осень, всю зиму и весну, а также и следующие лето, осень и зиму я вел войну с той зеленой стеной, но ни разу свою осаду не снял; я пилил, колол, прорубался сквозь колючие заросли ежевики и боярышника. Если мне удавалось перерубить какой-нибудь особенно толстый и упрямый ствол, я все равно не мог сразу его вытащить, пока не обрубал еще с полсотни тесно переплетшихся веток. Наконец, высвободив этот ствол, я выволакивал его наружу и тут же принимался рубить следующий. Мой топор тупился, наверное, тысячу раз. Я ухитрился смастерить нечто вроде точильного станка и без конца острил на нем топор, пока лезвие настолько не истончилось, что уже не поддавалось заточке. В первую же зиму сломалась украденная пила – когда я перепиливал корни, твердые, как кремень. На второе лето мне удалось стащить большой топор и ручную пилу у группы бродячих лесорубов, которые устроили себе временное пристанище неподалеку от той дороги, что вела в замок барона. Ну и что? Они же крали дрова в том лесу, который я считал своим собственным! Вот я в отместку и украл у них инструменты. Мне казалось, что это вполне честный обмен.

Отец мой все ворчал, что меня вечно нет дома, но я продолжал каждый день уходить в лес. Зато я наставил там столько силков, что кролик к обеду бывал у нас так часто, как нам того хотелось. Так или иначе, но бить меня отец больше не осмеливался. Мне было, наверное, лет шестнадцать или семнадцать; в семье мало обо мне заботились, да и кормили тоже не слишком хорошо, так что я вырос не особенно высоким и сильным, но все же к этому времени стал явно сильнее отца, изношенного пожилого мужчины лет сорока, а то и больше. Но мачеху мою он по-прежнему бил очень часто. И она теперь превратилась в маленькую беззубую старушку с вечно красными глазами. Говорила она очень редко. Стоило ей открыть рот, как отец грубо обрывал ее, насмехаясь над женской болтливостью, женской сварливостью, старушечьим ворчанием и так далее. «Неужто ты никогда не умолкнешь?» – громогласно вопрошал он, и она тут же съеживалась, втягивая голову в сутулые плечи, точно черепаха. Но по вечерам, когда она перед сном мылась в тазу, согрев воду на последних углях и обтирая тело какой-то тряпицей, простыня порой соскальзывала с ее плеч, и я видел, какая у нее гладкая кожа, какие нежные груди и прелестные округлые бедра, как неясно поблескивает в свете догорающего очага ее еще молодое тело. Я, конечно, сразу отворачивался, потому что она страшно пугалась и стыдилась, если замечала, что я на нее смотрю. Она называла меня «сынок», хоть я и не был ей сыном. И я еще помнил, как когда-то давно она звала меня просто по имени.

Однажды я заметил, что она смотрит, как я ем. В ту осень мы впервые получили неплохой урожай, и турнепса нам хватило на всю зиму. Она смотрела на меня так, что я сразу догадался: ей хочется спросить, пока отца нет дома, чем я занимаюсь в лесу целые дни напролет, почему моя рубаха, куртка и штаны вечно порваны чуть ли не в клочья, почему ладони у меня покрыты твердыми мозолями, а руки все в шрамах и царапинах? И если б она спросила, я бы, наверное, рассказал ей. Но она так ни о чем меня и не спросила. А заметив мой взгляд, молча отвернулась и потупилась, скрывая лицо в тени.

Густая тень и тишина царствовали в том коридоре, который я уже успел прорубить в изгороди. И было видно, что терновник и боярышник в ней – настоящие деревья, такие высокие и с такими густыми ветвями, что в проделанный под ними проход не просачивается ни лучика солнечного света.

К концу первого года сделанный мною проход был высотой с меня и примерно в два моих роста длиной. Однако впереди по-прежнему не виднелось никакого просвета, так что я не мог даже одним глазком увидеть то, что находилось по ту сторону изгороди. Ни малейшей надежды не было и на то, что в дальнейшем переплетение ветвей может оказаться не таким плотным. Сколько же раз я лежал ночью, слушая храп отца, и клятвенно обещал себе, что все равно непременно прорублю эту колючую стену до конца, даже если мне придется потратить на это всю свою жизнь, и в то же время мне все чаще казалось, что, когда я уже стариком, вроде моего отца, рассеку наконец последние колючие ветки и окажусь по ту сторону изгороди, я не увижу там ничего, кроме точно таких же зарослей ежевики и боярышника. Придумав подобный конец своей истории, я сам в него не верил и постоянно пытался пристраивать к ней другие концы. Например, говорил я себе, там, возможно, окажется красивая зеленая лужайка… и деревня… или монастырь… или замок… или просто каменистое поле… Я ведь ничего иного в своей жизни не видел, вот и перебирал в памяти знакомые мне вещи. Но все подобные выдумки вскоре забывались, и я снова начинал думать только о том, как мне перерубить следующий толстый ствол, стоявший у меня на пути. В общем, моя история целиком была посвящена этому прорубанию сквозь бесконечные заросли, и пока что больше ни о чем в ней не говорилось. Однако, чтобы рассказать ее во всех подробностях, понадобилось бы, наверное, почти столько же времени, сколько я затратил на расчистку прохода в зеленой стене.

Однажды в конце зимы – а в такие дни всегда кажется, что зиме нет конца, такой это был ужасный, холодный, сырой, голодный день, – я пилил той самой, украденной у лесорубов пилой кривой узловатый ствол боярышника толщиной, наверное, с мою ляжку и твердый, как железо. Скрючившись в узком, уже расчищенном от ветвей пространстве, я все пилил и пилил, и в голове моей царила полная пустота: я был целиком поглощен этой работой.

Проклятая изгородь разрасталась с неестественной быстротой; она росла как летом, так и зимой; даже среди зимы бледные ростки постоянно прорастали прямо среди прорубленного мною прохода, а летом и вовсе приходилось каждый день уделять какое-то время на дополнительную расчистку только что сделанного прохода, чтобы удалить новые зеленые побеги, полные едкого сока. Теперь сделанный мною коридор достиг пяти с лишним ярдов в длину, но в высоту был всего лишь фута полтора; я научился как бы ввинчиваться в заросли, оставляя пространство высотой в человеческий рост лишь в самом конце туннеля, где мне просто необходимо было порой замахнуться топором или воспользоваться пилой. Обычно же я работал в крайне неудобной позе, но с радостью отказывал себе во всем, желая поскорее продвинуться как можно дальше.

Ствол боярышника, который я пилил, вдруг самым гнусным образом расщепился, и лезвие пилы чуть не проехало мне по бедру: подпиленное дерево повисло, но не упало, подхваченное ветвями других деревьев, с которыми тесно переплелось, и одна его шипастая ветка с силой хлестнула меня по лицу, разодрав мне лоб. Кровь залила мне глаза, и я уж подумал, что это проклятые шипы их задели и теперь я ослепну. Опустившись на колени, я принялся стирать с лица кровь, и руки у меня дрожали от напряжения, боли и неожиданности. Но когда я протер сперва один глаз, потом другой, то даже и не понял, что это передо мной, и, моргая, все вглядывался и вглядывался в то, что наконец забрезжило впереди. Это был дневной свет!

Тот боярышник, падая, проломил собой оставшуюся часть изгороди, и теперь в лабиринте переплетающихся веток образовался небольшой, но вполне достаточный просвет, за которым на небольшой светлой поляне виднелся замок.

Теперь-то я знаю, что это был именно замок. А тогда у меня даже и слов не нашлось для того, что я увидел. Я увидел солнечный свет на желтой каменной стене и, приглядевшись, заметил в этой стене какую-то дверь. Возле двери виднелись человеческие фигуры, видимо мужские, но больше похожие на тени и совершенно неподвижные; подумав, я решил, что это просто каменные статуи вроде тех, что стоят в мужском монастыре у входа в собор. Больше я пока ничего разглядеть не сумел: солнечный свет, светлый камень, дверь в стене и похожие на тени фигуры мужчин. А вокруг повсюду только ветки, стволы, листья – все та же изгородь, такая же непроходимая и исполненная тьмы, какой я видел ее в течение этих последних двух лет.

Ах, если б я был змеей, я бы просто прополз в эту дыру! Но, увы, пришлось снова браться за топор и расширять проход. Руки у меня еще дрожали после того удара, но я все рубил, рубил, рубил, продираясь сквозь переплетение колючих ветвей. Хотя теперь я уже заранее знал, какую именно ветку нужно подрубить в первую очередь, чтобы не мешала мне все более отчетливо видеть ту золотистую стену и ту дверь. Мне было уже все равно, какой высоты и ширины будет мой проход, и, пока у меня еще оставались силы, пробивался вперед, не обращая внимания на истерзанные руки и лицо, на порванную одежду. Я так яростно размахивал давно уже затупившимся топором, что ветки летели в разные стороны. Вскоре я почувствовал, что растительность вокруг стала более редкой, а ветки и молодые побеги становятся все тоньше, все слабее и уже пропускают солнечный свет. Если еще совсем недавно меня окружали по-зимнему черные, затвердевшие колючие ветви и стволы, то теперь они стали гораздо мягче и зеленее, и мне уже не обязательно было рубить их, я мог просто раздвинуть их руками. И наконец я выполз на четвереньках из-под полога густых ветвей на лужайку, поросшую ярко-зеленой травой.

Над головой мягко, точно в начале лета, синело небо. А прямо передо мной, чуть ниже по склону холма, виднелось здание из светлого камня – тот самый замок, обнесенный рвом с водой. С его островерхих башен неподвижно свисали флаги. Вокруг не было ни ветерка, ничто не шевелилось. Воздух казался чуть застойным и очень теплым.

Я, скорчившись, сидел на земле и боялся пошевелиться, оставаясь столь же неподвижным, как и все вокруг. Меня даже несколько смущало собственное тяжкое, судорожное дыхание. Опираясь о землю, я заметил рядом со своей потной, перепачканной засохшей кровью рукой маленькую пчелку, сидевшую на цветке клевера, которая замерла в полной неподвижности, словно опьянев от собранного ею нектара.

Приподнявшись и встав на колени, я осторожно огляделся. Я понимал, что это, должно быть, замок, такой же как тот, что высится над нашей деревней и принадлежит барону, а потому весьма опасный для тех, кто там не живет или не работает. Но этот замок был гораздо больше, красивее и светлее, чем замок барона; он выглядел просто волшебным и был даже больше, чем собор в мужском монастыре. Со своими желтыми стенами и красными черепичными крышами он походил на веселый цветок. Я, правда, не так уж много видел в жизни, чтобы мне было с чем сравнивать. Замок нашего барона больше напоминал неказистую приземистую крепость, окруженную россыпью жалких хижин и амбаров; а собор в мужском монастыре всегда казался мне на редкость мрачным, серым, и лики резных скульптур у входа в него стерлись от старости. Но это здание – или замок, как его ни называй, – просто поразило меня своим изяществом и красотой. И выглядело оно совершенно новым. А солнечные лучи, игравшие на его светло-желтых стенах, заставили вспомнить, как светилось в отблесках огня обнаженное тело моей мачехи.

На склоне холма, примерно на полпути к крепостному рву, лежали несколько коров, погруженных в полуденную дремоту; головы их были приподняты, глаза закрыты; они даже жвачку не пережевывали. На дальних холмах виднелось большое стадо овец, а чуть в стороне – цветущий яблоневый сад, едва начинавший ронять с ветвей бело-розовые лепестки.

И было очень тепло. По ту сторону изгороди, где стояла зима, я бы уже весь дрожал в своей заплатанной рубахе и драной куртке, мгновенно остыв после тяжкой работы топором. А здесь мне пришлось даже куртку с себя сбросить. Кровь, выступив из моих многочисленных царапин, подсохла и теперь стягивала кожу, вызывая противный зуд, так что я озирался по сторонам в поисках ручья и с вожделением поглядывал на воду в крепостном рве, спокойную, синюю, как стекло, так и манившую к себе. Меня к тому же мучила жажда, а фляга моя, кстати почти пустая, так и осталась лежать там, в начале прохода. Но я, вспомнив о ней, даже головы в ту сторону не повернул.

Однако я по-прежнему не замечал ни малейшего движения ни на раскинувшемся передо мной лугу, ни в садах, окружавших замок, ни на мосту, перекинутом через ров. Я так и стоял на коленях в тени высоченной живой изгороди, смотрел вокруг и никак не мог насмотреться. Коровы лежали, как каменные, хотя время от времени можно было все же заметить, как вздрогнет коричневый бок, сгоняя назойливую муху, или лениво шевельнется кончик хвоста. Опустив глаза, я обратил внимание на то, что пчелка по-прежнему сидит на цветке клевера, и даже легонько коснулся ее крылышка, проверяя, не мертвая ли она. Ее усики чуть дрогнули, но сама она и не подумала улететь. Она даже не пошевелилась. А я снова стал смотреть на здание с желтыми стенами, на его окна, на ту дверь в боковой стене, которую в самом начале увидел сквозь ветви живой изгороди. И разглядел, сам еще толком этого не понимая, что две резные фигуры у двери – это не статуи, а живые люди! Они стояли по обе стороны от двери и стерегли ее, словно ожидая, что кто-то вот-вот войдет в дом из сада или со стороны конюшен; у одного стражника в руках был флаг, у другого – пика. И я, присмотревшись как следует, понял, что оба они прислонились к стене и крепко спят.

Меня это не удивило. Ну, спят стоя, и что тут такого, подумал я. Здесь это казалось вполне естественным. По-моему, я уже тогда догадывался, куда попал.

То есть я, конечно, не знал этой истории, во всяком случае, не знал ее так хорошо, как ее, наверное, знаете вы. И я понятия не имел, почему они все здесь спят и как это случилось. Нет, я действительно не знал ни начала той сказки, ни ее конца. И про тех, кто находился в замке, я тоже ничего не знал. Но я уже понял, что все они почему-то спят. И это было очень странно, и мне, наверное, следовало бы испугаться, но я почему-то никакого страха не испытывал.

Так что, даже когда я встал и медленно побрел вниз по залитому солнечным светом лугу к ивам, росшим вдоль крепостного рва, я шел не как во сне, а как будто я сам чье-то сновидение. Я, правда, не знал, кому я могу сниться, разве что самому себе, но и это не имело значения. Я встал на колени в тени ив и опустил изодранные руки в холодную воду рва. Совсем рядом – я мог бы достать его рукой! – медленно, поблескивая чешуей, проплыл золотистый карп; он тоже спал. На поверхности воды застыла водомерка на своих четырех крошечных «поплавках». Под мостом спали в своем глиняном гнездышке ласточка и ее птенчики. Высоко на стене замка в открытом окне я заметил женскую головку с шелковистыми темными волосами; женщина спала, уютно устроившись на пухлой руке, лежавшей на подоконнике.

Я разделся, двигаясь медленно и спокойно, точно во сне, и скользнул в воду. Плавать я, правда, почти не умел, но часто купался в лесных ручьях. Ров оказался глубоким, но я, цепляясь за каменную кладку, вскоре нащупал ногами ивовый корень, торчавший из стены чуть ли не до середины рва. Усевшись на этот корень, так что из воды виднелась лишь моя голова, я стал наблюдать за тем золотистым карпом, что почти неподвижно висел в прозрачной темноватой воде.

На берег я вылез чистый и заметно приободрившийся. Затем я тщательно выстирал свою насквозь пропотевшую за зиму рубаху и перепачканные землей штаны, оттирая въевшуюся грязь камнем, и разложил одежду на траве под ивами, чтобы подсохла. Моя старая куртка и грубые башмаки на деревянной подошве, набитые для тепла соломой, так и остались там, наверху, под изгородью. Когда рубашка и штаны немного провялились на солнце, я надел их – приятно прохладные и пахнущие водой, – пригладил волосы пальцами, встал и пошел к мосту.

И по мосту я тоже шел спокойно и уверенно, без страха и спешки.

У парадных дверей замка сидел старый привратник, уткнувшись подбородком в грудь, и негромко протяжно похрапывал.

Я толкнул высокую, обитую железом дубовую дверь, и она с тихим стоном отворилась. Два громадных датских дога распростерлись у порога на выложенном плиткой полу: оба пса тоже крепко спали. Один из них «охотился» во сне – перебирал длинными лапами, повизгивал и снова затихал. После солнечного света внутри замка мне показалось темновато, воздух был неподвижный, застойный. Но и здесь, как и снаружи, не было слышно ни звука. Ни пения птицы, ни женского голоса – ничего, даже шарканья ног, даже боя часов! На кухне повара спали, застыв над кастрюлями и горшками; в комнатах и залах спали горничные, держа в руках тряпки для вытирания пыли или какое-то шитье; король уснул вместе с грумами прямо в конюшне, рядом со спящими лошадьми; королева спала, сидя за пяльцами с вышивальной иглой в руке; ее окружали спящие фрейлины. Кошка спала у мышиной норки, а мыши – рядом, за стенкой. Личинки моли так и заснули на шерстяной ткани. И музыка спала на струнах арфы менестреля. Там и время, казалось, тоже заснуло. Невозможно было понять, который час. Солнце спало в голубом небе, и недвижимы были сонные тени ив на воде.

Я знаю, знаю, что не я стал причиной этих чар. Напротив, я нагло ворвался в этот сонный мир, прорубил, пропилил себе проход туда. Я понимал, что я браконьер. Я так и не научился быть кем-то еще. Я всегда браконьерствовал. Даже мой лес, мое царство – ибо я привык считать этот лес своим – никогда моим не был, никогда мне не принадлежал. Он принадлежал тому королю, что спал сейчас в этом замке посреди леса. Но ведь все разговоры об этом короле давным-давно утихли. И мелкие бароны без конца дрались друг с другом, пытаясь поделить этот лес; дровосеки безнаказанно валили там деревья, крестьянские ребятишки ставили силки на кроликов, а странствующие принцы, проезжая лесной дорогой, время от времени охотились на благородных оленей, понятия не имея, что нарушают границы чьей-то собственности.

Я-то отлично понимал, что вторгся в чужие владения, но все же особой беды в том не видел. Я, правда, позволил себе угоститься на славу. Еще бы! Пирог с олениной, который главный повар как раз вытаскивал из духовки, издавал столь восхитительные ароматы, что вынести это моей голодной плоти оказалось не под силу. Я пристроил главного повара в более удобную для него позу прямо на выложенном плиткой полу кухни и даже подложил ему под голову вместо подушки сложенный поварской колпак, а сам набросился на огромный пирог, ломая его руками и тут же запихивая в рот. Пирог еще не успел остыть и был на редкость сочным и вкусным. Я наелся досыта. Но когда я в следующий раз проходил через кухню, пирог снова оказался целым, даже уголок не отломан. Чары продолжали действовать. Неужели же я, как бывает во сне, не мог ничего изменить в этой реальности сновиденья? Я ел сколько душе угодно, и все же кастрюля с супом снова оказывалась полной, и буханки свежего хлеба поджидали своей очереди в буфете, их аппетитные румяные корочки были совершенно целы. Красное вино вновь до краев наполняло хрустальный кубок, стоявший возле тарелки сенешаля, сколько бы раз я ни поднимал этот кубок, с благодарностью опустошая его в честь сего благородного господина.

Я неторопливо обследовал замок, его окрестности и службы, я медленно переходил из комнаты в комнату, часто останавливаясь и любуясь каким-нибудь шедевром – картиной, фантастическим гобеленом, предметом обстановки или музыкальным инструментом. Роскошь убранства поражала меня. Я часто присаживался то на мягкую кровать под балдахином, то на солнечную, поросшую мягкой травкой полянку в саду; я даже порой ложился, чтобы немного соснуть (ибо ночь там не наступала, и я засыпал, когда чувствовал усталость, а просыпался, почувствовав себя отдохнувшим). Так вот, бродя по всем этим залам, кабинетам, спальням, кладовым и помещениям для слуг, я в итоге стал узнавать спящих в замке людей, словно и они тоже были как бы частью здешней обстановки; они спали, прислонившись к стене, сидя, или лежа, или в той позе, в которой их застал этот волшебный сон, когда под воздействием неведомых чар их веки отяжелели, дыхание замедлилось, а руки и ноги сделались ватными и непослушными. Пастух на холме в этот момент мочился прямо в норку суслика; там он и осел бесформенной кучей и теперь сладко спал, как спал наверняка и сам суслик прямо в той мерзкой жиже, что образовалась у него в норе. Главный повар, как я уже говорил, застыл, согнувшись, словно ему в пылу готовки дали под дых, и, хотя я много раз пытался уложить его поудобнее, пристроив ему что-нибудь под голову, он всегда хмурился во сне, словно желая сказать: «Отстаньте, я занят!» В дальнем конце старого яблоневого сада лежали в весьма недвусмысленной позе двое любовников, таких же крестьян, как и я. Он со спущенными портками, казалось, только что соскользнул с нее и, уткнувшись лицом в усыпанную лепестками яблоневых цветов траву, тут же погрузился в сладостный сон. Женщина, крепенькая, молодая, с румяными, точно яблоки, щеками и ярко-розовыми сосками, выделявшимися на пышной белой груди, лежала с задранной юбкой, широко раскинув в стороны руки и ноги, и счастливо улыбалась во сне. И этого зрелища моя изголодавшаяся плоть тоже вынести оказалась не способна. Я осторожно лег на нее, целуя ее грудь и алые соски и погружаясь прямо в ее медовую сладость. И она при каждом моем движении улыбалась все нежнее и бездумнее, а порой даже сладострастно постанывала. Потом я сползал с нее и долго лежал рядом с нею, такой же сонный, как и ее дружок, только по другую от нее сторону; я то задремывал, то снова просыпался и, приоткрывая глаза, каждый раз видел над собой поздние, но неопадающие цветы на ветвях яблонь. А вот сны там, внутри той гигантской зеленой изгороди, мне никогда не снились.

Да и что мне могло сниться? Мне и мечтать-то теперь было больше не о чем. У меня было все, чего только можно пожелать. И все же с течением времени, которое на самом деле здесь никуда не текло, я, даже при моей привычке к одиночеству, все чаще чувствовал себя одиноким; общество спящих начинало меня тяготить. Они были мирными и безвредными, я привык к ним, продолжая жить среди них, а некоторые даже стали мне почти что дороги, и все же они были для меня не лучшими товарищами, чем для ребенка его деревянные игрушки, которым он должен «одалживать» свой голос и душу. Я всюду искал себе работу – не столько для того, чтобы отплатить им за хлеб и кров, а просто потому, что я, в конце концов, привык постоянно трудиться. Я полировал столовое серебро, я подметал полы – снова и снова, хотя пыль тут же опять ложилась там и лежала неподвижно, как прежде; я чистил спящих лошадей, я расставлял книги на полках. И вот это-то последнее и привело к тому, что однажды я открыл какую-то книгу – просто от нечего делать – и попытался разгадать, что там написано.

Я не держал в руках книги с тех пор, как моя мачеха учила меня узнавать буквы по букварю, да, кроме этого букваря, я никаких других книг и не видел, разве что ту, большую Книгу, которую священник держал в руках во время торжественной службы на Святки. Сперва я, конечно, в книгах только картинки рассматривал, и эти чудесные картинки очень мне нравились. Но потом меня заинтересовало, что же написано рядом с ними. Я стал вспоминать, как пишутся отдельные буквы: «а» казалась мне похожей на сидящую кошку, «в» – на толстобрюхого выпивоху, «д» и «т» – на верстак плотника и т. п. Постепенно знания стали возвращаться ко мне. Из соединения букв появлялось то слово «кот», то предлог «на». Времени у меня было более чем достаточно, хотя я никуда и не торопился. И в итоге я начал читать – сперва романтические, любовные истории и легенды, устроившись в личных покоях королевы, где я впервые, собственно, и взял в руки книгу, а потом и книги из библиотеки короля, в которых описывались всякие войны, неведомые мне государства, различные путешествия и знаменитые люди. И наконец я добрался до библиотеки принцессы, где оказалось немало книг с волшебными сказками. Вот тут-то я и узнал, что это за замок, что это за король, что это за сенешаль и какая, собственно, история с ними со всеми приключилась. Так что теперь я могу написать и свою собственную историю.

Но я всегда без удовольствия ходил в ту комнату в башне, где стояли на полках книжки с волшебными сказками. Лишь в самый первый раз мне было любопытно туда подняться; а после я ходил в башню только за книжками. Кстати, книжный шкаф стоял у самых дверей, так что я быстро, не глядя по сторонам, выбирал книгу и тут же снова чуть ли не бегом спускался по винтовой лестнице вниз. На нее я никогда не смотрел; я разглядел ее лишь однажды, в тот, самый первый, раз.

Она была в своей комнате одна. Сидела у окна на низеньком стульчике с прямой спинкой. Нитка, которую она пряла, лежала у нее на коленях и спускалась на пол. Нитка была белая, и платье у нее было белое с зеленым. А то веретено она держала перед собой на ладони. Было видно, что оно вонзилось ей своим острым кончиком в большой палец, чуть выше сустава, да так там и осталось. Ручки у нее были маленькие, изящные, явно не знакомые с грубой работой. И она была совсем молоденькая, почти ребенок, даже моложе меня тогдашнего. Она, разумеется, тоже спала, но и во сне показалась мне гораздо милее всех остальных – даже той хорошенькой горничной с шелковистыми волосами, что уснула, высунувшись в окошко и подложив под щеку свою пухлую руку, даже того розовощекого малыша, что спал в своей колыбельке в домике сторожа у ворот, даже своей собственной чудесной бабушки, что спала в южной спаленке. Бабушку принцессы я любил больше всех и часто разговаривал с нею, когда мне становилось уж очень одиноко. Она уснула, сидя у окна и спокойно в него глядя, и легко было поверить, что она меня слушает, а не отвечает просто потому, что задумалась о чем-то своем.

И все же спящая принцесса была исполнена невыразимого очарования. И сон у нее был какой-то легкий, точно сон бабочки.

Я сразу понял это, стоило мне войти в ее комнату и увидеть ее. И с того самого первого раза, как я ее увидел, я знал: она единственная во всем этом замке может проснуться в любой момент и единственная из всех видит сны. И я понимал, что, если заговорю с нею здесь, на самом верху этой башни, она меня, конечно же, услышит; она, может, и не проснется, но непременно услышит меня сквозь сон, и тогда сны ее, конечно же, станут совсем иными. Я знал, что если прикоснусь или хотя бы подойду к ней близко, то потревожу ее сны. А если бы я осмелился сделать то, чего мне мучительно хотелось – убрать это веретено или хотя бы сдвинуть его, чтобы оно не пронзало больше ее бедный пальчик, – то капелька красной крови медленно втянулась бы внутрь нежной складочки чуть выше сустава и глаза принцессы открылись бы. Они открывались бы медленно-медленно, а потом она посмотрела бы на меня. И чарам пришел бы конец, как и волшебным снам.

Я живу здесь, внутри той живой изгороди, уже очень давно и стал гораздо старше, чем когда-то мой отец. Теперь я такой же старый, как бабушка принцессы, что спит в южной спаленке, и голова у меня такая же седая. Прошло много лет с тех пор, как я в последний раз поднимался по винтовой лестнице в башню. И я больше не читаю книжек с волшебными сказками и не хожу в тот дивный яблоневый сад. Чаще всего я просто сижу в палисаднике и греюсь на солнышке. Когда прискачет верхом тот принц и прорубит себе путь сквозь колючую изгородь – мне это когда-то стоило двух лет тяжкого труда! – одним ударом своего блестящего привилегированного меча, а потом, прыгая через ступеньку, взлетит по винтовой лестнице на самый верх башни, и наклонится над принцессой, и поцелует ее, вот тогда веретено выпадет у нее из рук, и капелька крови на белой коже сверкнет, точно рубин, и девушка медленно откроет глаза, сладко зевнет и посмотрит на него. И пока замок будет пробуждаться ото сна – зашевелятся, задвигаются люди, упадут на землю яблоневые лепестки, пчелка встрепенется и зажужжит на цветке клевера, – принцесса все будет смотреть на принца сквозь пелену долгого забытья и обрывки снов, продолжавшихся несколько столетий, и, по-моему, на мгновение у нее все же мелькнет мысль: «А это ли лицо грезилось мне во сне?» Но меня-то к этому времени в замке уже не будет; я упаду где-нибудь подальше, возле мусорной кучи, и усну так крепко, как никогда не спали даже они.

Старшие

Луна плавно ускользает за тучку и снова вспыхивает перед носом лодки, а на северном краю неба Сверкающие Попутчики выпускают свои огненные стрелы, отражающиеся в воде. На корме стоит рулевой, полностью поглощенный своей ответственной миссией. Его движения, когда он отталкивается шестом, направляя лодку, неторопливы, уверенны и величавы. Длинная низкая плоскодонка скользит по черной воде столь же беззвучно, как и ее тень, неотрывно следующая за нею. В лодке виднеется несколько темных человеческих фигур; люди сидят нахохлившись, а один из них вытянулся во весь рост на дощатом настиле; руки его бессильно лежат вдоль тела, а закрытые глаза не видят, как здешняя луна скользит, сверкая, сквозь клочья тумана по залитому звездным светом синему ночному небосклону. Это возвращается домой с войны Фермер Сандри.

На острове Сандри его давно уже ждут, еще с прошлой весны, когда он ушел вместе с семью другими мужчинами вслед за посланцем королевы, явившимся собирать для нее войско. К лету четверо из них вернулись на Сандри и сообщили, что Фермер был опасно ранен и теперь о нем заботится личный лекарь самой королевы. Они рассказали о том, какую доблесть он проявил в бою, не забыли и о своих воинских подвигах, и о том, как была выиграна эта война. И с тех пор никаких вестей о Фермере больше не поступало.

И вот теперь вместе с ним в лодке плыли трое его товарищей, все это время остававшихся при нем, а также врач, посланный королевой, один из помощников ее личного лекаря. Врач, подвижный и стройный человек лет сорока, настолько устал от долгого ночного плавания по каналу, что первым выпрыгнул на берег, стоило лодке бесшумно скользнуть к каменному причалу Фермы Сандри.

Пока гребцы и встречающие причаливали лодку и поднимали на пристань носилки с раненым, врач двинулся напрямик к дому, который успел увидеть, когда они еще только приближались к острову. На фоне быстро светлевшего неба, которое из темно-синего, ночного, стало почти бесцветным, он разглядел и крылья ветряных мельниц, и кроны деревьев, и крыши домов – в виде черных силуэтов, казавшихся особенно высокими после многих миль ровного водного пространства и бесконечных, заросших тростником каналов и проток.

– Эй, люди, здравствуйте! – крикнул врач, входя во двор. – Просыпайтесь! Сандри домой вернулся!

Первой ожила кухня; там сразу все пришло в движение. Да и повсюду в большом доме вспыхивали огни, слышались голоса, хлопали двери. Парнишка-конюх, спавший на сеновале, кубарем скатился оттуда; какая-то собака лаяла особенно упорно и хрипло, предупреждая о появлении незнакомца; люди выходили и выбегали во двор, куда уже успели внести носилки. И тут же из дома выбежала хозяйка, жена Фермера, накинув длинный зеленый плащ прямо на ночную рубашку; длинные волосы ее были распущены, босые ноги ступали по камням, не чувствуя холода. Подбежав к опущенным на землю носилкам, она опустилась на колени и склонилась над неподвижным телом, тихонько окликая мужа: «Фарре, Фарре!» И в эти мгновения все вокруг замерли в полной неподвижности и безмолвии. Наконец она подняла голову и, чуть откинув ее назад, прошептала:

– Он умер!

– Нет, он жив, – возразил ей врач.

И самый старший из тех мужчин, что несли носилки, Паск-шорник, подтвердил своим рокочущим басом:

– Он живой, Макали-дема. Но рана его была глубока.

Врач с жалостью и уважением посмотрел на жену Фермера, на ее маленькие босые ноги, на ее чистые растерянные глаза, и сказал:

– Дема, ты позволишь нам занести его в дом? Ему бы надо в тепло.

– Да-да, конечно, – сказала она и тут же вскочила и бегом бросилась к дому, чтобы приготовить для мужа постель.

Когда же те, что несли носилки, снова вышли из дома, во дворе их уже ждала добрая половина населения Сандри; люди надеялись, что уж теперь-то им расскажут всю правду. Больше всего взглядов было устремлено на старого Паска, и тот, выйдя во двор, неторопливо обвел глазами толпу, но ничего не сказал. Это был крупный, неторопливый, немолодой мужчина, могучий, как дуб, с несколько необычным, словно застывшим лицом, покрытым глубокими морщинами.

– Он жить-то будет? – осмелилась все же спросить одна из женщин.

Паск еще некоторое время молча смотрел на собравшихся, но потом все же ответил:

– Ничего, мы поставим его на ноги и в землю воткнем.

– Да, да! – закричали женщины, принимаясь ахать, охать и вздыхать.

– И наши внуки и правнуки будут знать его имя, – прибавила Диади, жена Паска, пробираясь сквозь толпу к мужу. – Ну, здравствуй, старичок! – сказала она ему.

– Здравствуй, старушка! – откликнулся Паск.

Они смотрели друг на друга, и было видно, что они одного роста.

– Все еще носят тебя ноги-то? – спросила она.

– А как же иначе я бы в родные края вернулся? – ответил Паск. Губы его, словно по привычке, были так плотно сомкнуты, что ему даже улыбнуться не удалось, но в глазах у него все же поблескивали искорки смеха.

– Что-то больно долго ты возвращался. Ладно, идем, старичок. Ты ведь небось с голоду помираешь? – И они рука об руку двинулись по улице, ведущей к мастерской шорника и конным выгулам.

А двор продолжал гудеть, точно пчелиный улей; люди, разбившись на две группы, собрались вокруг двух других, только что вернувшихся земляков, расспрашивая их и делясь своими новостями; и разговор шел о войне, о столице, о здешних болотистых островках, о хозяйстве.

А Фарре отнесли в дом, в красивую комнату с высокими потолками, и уложили на постель, где только что спала его жена, так что постель еще хранила ее тепло. Рядом с раненым стоял врач, столь же суровый, напряженный и торжественный, как и рулевой в той лодке, на которой они сюда приплыли. Врач не спускал глаз с лица Фарре, держа пальцы у него на пульсе. И все вокруг него точно застыло.

В изножье кровати замерла, почти не дыша, жена Фарре. Впрочем, вскоре врач повернулся к ней и ободряюще кивнул, что должно было означать: очень неплохо, гораздо лучше, чем можно было ожидать.

– Он, похоже, и не дышит совсем, – прошептала женщина. Глаза ее казались огромными на хмуром, застывшем от сдерживаемой тревоги лице.

– Он дышит, – заверил ее врач. – Дышит медленно и глубоко. Дема, меня зовут Хамид, я помощник королевского лекаря, доктора Сейкера. И ее величество, и доктор Сейкер проявили столько заботы о твоем муже! Они также пожелали, чтобы я сопровождал его и оставался здесь столько времени, сколько потребуется, дабы оказать ему и всем вам любую посильную помощь. Ее величество велела мне передать вам, что она очень благодарна твоему мужу за принесенную им жертву, высоко чтит то мужество, которое он проявил у нее на службе, и сделает все, что в ее силах, дабы доказать герою свою благодарность и уважение. Хотя, как она выразилась, никаких почестей не хватит, дабы воздать ему по заслугам.

– Благодарю тебя, – сказала жена Фарре, хотя, по всей видимости, лишь отчасти слышала то, что он говорил, ибо не отрываясь смотрела в неподвижное лицо мужа. И врач заметил, что она не в силах сдержать дрожь.

– Ты, должно быть, замерзла, дема, – с нежностью и почтением сказал ей Хамид. – Тебе бы следовало одеться потеплее.

– А ему достаточно тепло? Он не замерз там, в лодке? Я могу приказать разжечь огонь…

– Нет, не надо. Ему вполне тепло, дема. А тебе все же стоит одеться.

Она диковато на него глянула, словно видя его впервые, и кивнула:

– Да. Хорошо. Спасибо за заботу.

– Я зайду чуть позже, – сказал врач и, приложив руку к сердцу, тихо вышел из комнаты, прикрыв за собой массивную дверь.

Он прошел через весь дом в то крыло, где находилась кухня, и попросил подать ему еды и питья, ибо умирал от голода и жажды, да и ноги у него совершенно не слушались, потому что всю ночь просидел, скрючившись, на дне той проклятой лодки. Он не страдал особой застенчивостью, да и к тому же привык, чтобы его просьбы выполняли сразу. Путешествие их было долгим: сперва посуху от столицы, затем на лодке по бесконечным каналам и болотистым протокам, где гребцам приходилось отталкиваться шестами; за все это время один лишь Широкий остров показался Хамиду местом достаточно гостеприимным. Во всяком случае, таким, где можно было остановиться и передохнуть. А потом снова потянулись каналы и протоки, и солнце целыми днями нещадно палило, а дневную жару сменяли долгие, похожие на дурной сон, мучительные ночи, полные всевозможных неудобств. Больше всего Хамиду хотелось сейчас, чтобы обитатели Фермы задавали ему поменьше вопросов о состоянии Фарре и о том, что с ним будет дальше, и он постарался отвлечь их, требуя все новые кушанья, которые ему с удовольствием подавали. Вот и хорошо, пусть лучше накормят его как следует и посмотрят, как он работает. Ему совсем не хотелось рассказывать им больше того, что уже узнала от него жена хозяина Фермы.

Впрочем, они – то ли из осторожности, то ли из уважения к гостю, то ли понимая его чувства – никаких прямых вопросов о Хозяине Фермы ему и не задавали, хоть и состояние Фарре, безусловно, их тревожило. Они лишь обиняком спросили Хамида, точно ли Фарре будет жить, и его положительный ответ их, казалось, полностью удовлетворил. На некоторых лицах, правда, читалось и нечто иное: у одних пассивно-задумчивое смирение, у других некое хитроумное лукавство. Один молодой парень выпалил было: «А что, он действительно тогда превратится…» – и тут же умолк под тяжелыми взглядами пяти или шести старших островитян.

Да уж, эти островитяне с Сандри явно лишнего слова не вымолвят, понял Хамид. Все они, кроме самых юных, показались ему какими-то старообразными: с покрытой шрамами, задубевшей от ветров и потемневшей от солнца кожей, с ранними морщинами и сединой, с изуродованными работой узловатыми руками, с густыми, жесткими, сухими волосами. Лишь глаза у них были молодые – быстрые, внимательные. А у некоторых глаза имели совершенно необычный оттенок – янтарный; такие глаза были, например, у Паска, у его жены Диади и у некоторых других, в том числе и у самого Фарре. Когда Хамид впервые увидел Фарре – еще до того, как тот впал в глубокую кому, – он был просто поражен мужественной красотой его лица с резкими, четкими чертами и очень странными, светлыми, какими-то светящимися глазами. Островной диалект очень сильно отличался от того языка, которым пользуются на материке, но Хамид, выросший не так уж далеко от этих болотистых краев, понимал местных, в общем, неплохо. А под конец долгого, весьма разнообразного и в высшей степени вкусного завтрака он и сам уже глотал гласные в словах, подражая здешним жителям.

В огромную хозяйскую спальню он вернулся с тяжело нагруженным подносом. Как он и предполагал, жена хозяина дома, уже одетая и обутая, как полагается, сидела рядом с постелью, положив свою легкую руку на руку мужа. Она вскинула на Хамида глаза и посмотрела на него с вежливым почтением, но… точно на захватчика: пожалуйста, тише, не прерывай наш разговор, не мешай, сделай все, что нужно, и уходи. Хамид не был особым ценителем женской красоты – возможно, потому, что при дворе чересчур часто такую красоту видел, причем на столь близком расстоянии, когда она как бы растворяется, – и все же в душе его шевельнулось волнение при виде этой цветущей женщины, ее прелестного, пленительного тела, полного сил и жажды жизни. Уж она-то была совершенно живой! Она казалась ему похожей на нежную и сильную олениху и была столь же неосознанно обольстительна, как это прекрасное дикое животное. Он еще подумал, а есть ли у нее оленята, и тут же заметил малыша, стоявшего у нее за спиной. В спальне при закрытых ставнях царил полумрак, лишь кое-где мелькали пятнышки и полоски солнечного света, пробивавшегося сквозь щели и высвечивавшего то какой-нибудь предмет мебели, весьма, кстати сказать, тяжеловесной, то изножье кровати, то складки покрывала, то личико ребенка с огромными темными глазами.

– Хамид-дем, – с тревогой окликнула его хозяйка дома. Оказывается, она, несмотря на полную свою поглощенность состоянием мужа, все же запомнила его имя, услышала его тем особым слухом, какой развивается у постели тяжелобольного, где каждое слово может нести в себе надежду или приговор. – Я по-прежнему не могу понять, дышит ли он!

– Приложи к его груди ухо, – сказал врач, и голос его неожиданно прозвучал очень громко, значительно громче ее почти шепота, – и сразу услышишь, как бьется сердце, как наполняются воздухом легкие. Хотя это и происходит очень медленно, как я и предупреждал тебя. Вот что, дема: я принес тебе поесть, и ты сейчас сядешь вот здесь, за этот стол, и немного поешь. А чтобы стало чуточку светлее, мы немного приоткроем ставню, вот так. Не беспокойся, его это ничуть не потревожит. Напротив, солнечный свет – это хорошо, это полезно. Но ты непременно должна сесть и позавтракать. Вместе с дочкой. Ведь девочка наверняка проголодалась.

Макали познакомила его с дочерью. Девочку звали Иди, ей было лет пять-шесть. Хлопнув себя ладошкой по груди, там, где сердце, она прошептала скороговоркой: «Да-будет-твой-день-удачлив-дем», и Хамиду показалось, что в этой цепочке слогов всего одна-единственная гласная. А малышка снова спряталась у матери за спиной.

Как приятно быть врачом и чувствовать, что тебя все слушаются, размышлял Хамид, глядя, как хозяйка дома и ее дочка послушно усаживаются за стол и принимаются за еду. Они были похожи друг на друга, как два отражения одного и того же человека, маленькое и большое – в одинаковых юбках и широких шароварах, с одинаковыми длинными шелковистыми косами. Он с умилением заметил, что на стол, пока они ели, не упало ни единой крошки.

Когда Макали встала из-за стола, лицо ее уже не было таким застывшим, а огромные темные глаза, в которых по-прежнему таилась тревога, смотрели почти спокойно. У нее очень мирная душа, подумал он. И почти сразу его опытный глаз врача заметил кое-какие признаки беременности – месяца три, наверное. Макали что-то шепнула девочке, и та побежала прочь. А она сама снова вернулась на прежнее место у постели больного, которое Хамид тут же уступил ей, но предупредил:

– Я собираюсь сейчас осмотреть его рану и заново ее перевязать. Ты останешься, дема, или, может, тебе лучше выйти?

– Я останусь, – сказала она.

– Хорошо, – кивнул он. И, сняв куртку, попросил, чтобы из кухни принесли горячей воды.

– А она у нас по трубам подается, – сказала Макали и подошла к какой-то дверке в дальнем темном углу.

Хамид никак не ожидал, что в доме имеются подобные удобства. Впрочем, ему было известно, что некоторые из этих островных ферм представляют собой последний оплот древнейшей цивилизации, а люди здесь умеют использовать для собственного удобства и пропитания неистощимую энергию солнца, ветра и приливов. И при этом они бережно сохраняют тот образ жизни, что был установлен в незапамятные времена их далекими предками, впервые начавшими возделывать эти поля и пасти на этих пастбищах скот, считая такое занятие единственно правильным и надежным. Не показное благополучие большого города, а настоящее, глубинное богатство земли чувствовалось и в том исходившем паром кувшине с водой, который Макали подала ему, и в ней самой.

– Тебе не нужно, чтобы вода кипела? – спросила она, и он ответил:

– Нет, вполне достаточно, чтобы она была просто горячей.

Макали двигалась проворно и уверенно, с явным облегчением почувствовав себя хоть в чем-то полезной. Когда взору открылась огромная колото-рубленая рана в животе Фарре, Хамид быстро глянул на молодую женщину, проверяя, не слишком ли болезненно она реагирует на столь ужасное зрелище. Губу она, правда, закусила, но взгляд остался спокойным.

– Выглядит, конечно, хуже некуда, – говорил он, указывая на неровные потемневшие края раны, – но это просто порез и не слишком глубокий; плоть разошлась, когда меч уже выдергивали. Гораздо опаснее то, что вот здесь, где меч проник глубоко, задев внутренности. – Он осторожно ощупал рану; раненый даже не вздрогнул – он явно ничего не чувствовал. – Меч из раны вытаскивал воин, который и сам уже умирал, – продолжал Хамид. – Твой муж убил его, будучи смертельно ранен, но все же успел вырвать у него меч. Когда его окружили соратники, в левой руке он сжимал вражеский меч, а в правой – свой собственный, но с колен подняться уже не смог… Мы привезли с собой оба эти меча. Смотри, вот здесь был нанесен удар. Довольно глубокий. И лезвие было широким. Удар почти смертельный, но все же не совсем, нет, не совсем… Хотя, конечно, ущерб нанесен большой.

Врач посмотрел женщине прямо в лицо, надеясь, что она ответит на его взгляд, надеясь прочесть в ее глазах понимание, разумное отношение к происходящему и ту признательность, какую он уже видел и в ее глазах, и в глазах ее соотечественников. Но Макали, казалось, была не в силах оторвать взгляд от багровой разверстой раны, и лицо ее казалось замкнутым и очень напряженным.

– Но разумно ли было его трогать, везти его так далеко? – спросила она, не то чтобы интересуясь мнением врача, а просто удивляясь.

– Мой учитель, личный врач королевы, считал, что это не принесет ему вреда, – ответил Хамид. – И оказался прав. Лихорадка у него прошла, и вот уже девять дней, как у него нет жара. – Она кивнула: она и сама знала, какая прохладная у ее мужа кожа. – И рана воспалена, пожалуй, немного меньше, чем два дня назад. Пульс и дыхание достаточно сильные, наполненные. Нет, дема, здесь ему хорошо, и, видимо, здесь ему и следует быть.

– Да, это так, – сказала она. – Спасибо тебе. Спасибо тебе, Хамид-дем. – Ее ясные глаза на мгновение словно в душу ему заглянули, и взор ее тут же вернулся к страшной ране, неподвижному мускулистому телу, безмолвным устам и сомкнутым векам.

Да нет, думал между тем Хамид, если бы это было правдой, она бы наверняка все знала! Ну не могла она выйти замуж за человека, не зная этого! Но она об этом ничего не говорит. Значит, это всего лишь выдумки, легенды… И тут же эта мысль, на мгновение принесшая ему громадное облегчение, сменилась другой: нет, она все знает и прячется от этого знания. Словно тень свою в другой комнате на замок запереть пытается. И на всякий случай затыкает уши – вдруг кто-то скажет об этом вслух.

Он почувствовал, что невольно затаил дыхание.

Жаль, думал он, что жена этого Фарре так молода и не слишком крепка и так сильно любит своего мужа. Жаль, что я и сам не знаю, где здесь правда, ибо мне бы очень не хотелось оказаться тем человеком, которому придется высказать вслух слова этой правды.

Однако, подчиняясь неожиданному порыву, он все же заговорил.

– Это еще не смерть… – сказал он очень тихо, почти умоляюще.

Она лишь кивнула, продолжая смотреть на мужа. И когда Хамид потянулся за чистым лоскутом, она уже держала его наготове.

Будучи врачом, он все же спросил ее о беременности. Она ответила, что чувствует себя хорошо и с ребенком тоже все в порядке. Он велел ей каждый день гулять по два часа на свежем воздухе и подальше от комнаты больного. Ему бы и самому очень хотелось пройтись с нею вместе, потому что она ему нравилась и было бы, наверное, очень приятно идти рядом с нею, высокой, гибкой, полной сил, и любоваться ее походкой. Но если она должна будет оставить Фарре на два часа, то ему придется ее там подменить, иначе и быть не может. И он подчинился ее безмолвному приказу, как и она подчинилась его приказу насчет прогулок, высказанному вслух.

Собственно, в остальное время свобода Хамида была практически ничем не ограничена, ибо Макали сама большую часть времени проводила возле постели раненого, так что не было ни малейшей необходимости и ему постоянно там находиться. А самому Фарре вообще ничего не было нужно – ни от него, ни от нее, ни от кого бы то ни было еще; он вообще ни в чем не нуждался, кроме разве что весьма скромного количества жидкой пищи, которую удавалось влить ему в рот. Дважды в день с бесконечным терпением Макали упорно кормила его с ложки крепким мясным бульоном на целебных травах, сваренным по рецепту доктора Сейкера; она же заставляла его глотать те лекарства, которые Хамид каждый день готовил – толок, варил, растирал, процеживал – на кухне при самом заинтересованном участии поваров. За исключением этих двух получасовых кормлений и одной-единственной за день попытки выжать из больного в ночной горшок несколько капель мочи, делать ему у постели Фарре было больше нечего. Как ни странно, ни малейшего раздражения, ни пролежней у больного на коже не возникало, хотя он лежал совершенно неподвижно. Казалось, он всем доволен и не выказывает ни малейших признаков какого бы то ни было неудобства. Глаза он, впрочем, так ни разу и не открыл. Хотя, по словам Макали, раза два ночью все же слегка шевелился, точнее, вздрагивал. Но сам Хамид за все эти дни ни разу не заметил, чтобы раненый хоть чуточку шевельнулся.

Разумеется, думал он, если есть хоть доля правды в тех старинных книгах, которые показывал ему доктор Сейкер – что, кстати, косвенно подтверждалось некоторыми невольными и загадочными намеками Паска, – то Макали должна все знать! Или все-таки нет? Но она не сказала ему об этом ни словечка, а теперь уже слишком поздно ее расспрашивать. Он упустил эту возможность. А если уж он с нею не может поговорить об этом, то уж точно не станет что-то выспрашивать у нее за спиной, выясняя, правда это или все же сказки.

Ну конечно же, этого просто не может быть, твердил ему разум. Это просто миф, слухи, какие-то легенды о «старых жителях островов»… Да болтовня это все, невежественные предрассудки! Кто такой, например, этот шорник? Темный, необразованный человек! Что я, опытный врач, вижу, глядя на своего пациента? Да, он находится в глубокой коме. Но это восстановительная кома. Несколько необычная, согласен, но отнюдь не сверхъестественная. Возможно, именно такая кома – как весьма длительный вегетативный период восстановления – и является вполне обычной для жителей этих островов, которые издавна вступают в браки с родственниками; возможно, именно эта их особенность возвращения к полноценной жизни после болезни и послужила основой для того мифа, чрезмерно преувеличенная, превращенная в нечто совершенно фантастическое, немыслимое…

Хотя в целом это был на редкость здоровый народ. Хамид не раз предлагал островитянам свои услуги, но работы для врача здесь оказалось немного: однажды ему довелось заново укладывать в лубок руку мальчика со сложным осколочным переломом, который никак не хотел заживать; в другой раз он вскрыл и вычистил нарывы на ноге у какого-то старика. Иногда маленькая Иди ходила за ним буквально по пятам. Девочка явно обожала отца и очень без него тосковала. Она никогда не спрашивала: «А он поправится?» – но Хамид не раз видел, как она, нахохлившись, сидит у постели Фарре, прижавшись щекой к его безжизненной руке. Сдержанное достоинство малышки не могло не трогать, и Хамид как-то спросил у нее, в какие игры они играли с отцом. Она довольно долго думала, прежде чем ответить, потом сказала: «Он просто рассказывал мне, что делает сейчас, и я иногда могла ему помочь». Она наверняка и за Фарре ходила по пятам, пока тот занимался повседневными делами и отдавал поручения своим работникам. Хамид же мог служить ей лишь неким, в общем неудовлетворительным и довольно легкомысленным, заменителем отца. Она, правда, слушала его рассказы о столице и королевском дворе, но без особого интереса и вскоре убегала, чтобы заняться своими небольшими, однако вполне серьезными обязанностями. И Хамиду все чаще становилось не по себе от тягостного ощущения собственной ненужности.

Обнаружив, что его успокаивает ходьба, он почти каждый день гулял по одному и тому же излюбленному маршруту: сперва спускался к причалу и шел вдоль дюн на юго-восточный конец острова, откуда впервые увидел открытое море, свободное от вечно шепчущихся о чем-то зеленых зарослей тростника; затем поднимался по крутому склону холма Сандри, довольно, в общем, высокого, с многочисленными выходами на поверхность гранитной породы, перемежавшимися редкими полосками земли; с вершины холма был виден морской простор, волноломы, далекие поля и бескрайние зеленые болота. На самой вершине устроились несколько ветряных мельниц, ловивших морской ветер своими хрупкими крыльями. Постояв на вершине, Хамид спускался вниз по склону холма мимо небольшого леска, носившего название Старая роща, к центральной усадьбе. С холма были видны еще штук двадцать пять фермерских домов, однако усадьбой, или Фермой, называли только этот дом, и только его хозяина называли Фермером, или Хозяином Сандри, или просто Сандри, если в данный момент он находился не на острове. И единственное, что могло заставить жителя острова покинуть родные места, это долг короне и королеве. Вот уж действительно коренное население, мрачновато размышлял Хамид, стоя на тропе, огибавшей Старую рощу, и рассматривая деревья.

В других местах острова, а если честно, то и на всех прочих островах, деревьев, достойных внимания, не было вообще. Вдоль ручьев росли низкорослые ивы, больше похожие на кустарник, имелось также несколько садов, состоявших из карликовых, искривившихся под постоянным напором ветра яблонь. Но в Старой роще деревья были действительно большие, некоторые с очень толстыми, многовековыми стволами, и все очень высокие, раз в восемь-десять выше человеческого роста. Здесь деревья не толпились, а росли свободно, на приличном расстоянии друг от друга, широко раскинув мощные нижние ветви и густую крону. Земля между ними и под ними поросла негустым кустарником, папоротниками и тонкой, мягкой, приятной на ощупь травкой. Их тень так и манила прохладой в эти жаркие летние дни, когда солнце, гневно сверкая очами, непрерывно изливало свои лучи на море и полоски каналов, а слабый ветерок едва колыхал раскаленный воздух. Но Хамид под эти Деревья никогда не заходил. Он просто стоял на тропе и смотрел на лежавшую под густой листвой тень.

Неподалеку от тропы среди могучих деревьев виднелась солнечная прогалинка. Там под напором зимних ураганов явно рухнуло какое-то старое дерево; упало оно, наверное, лет сто назад, потому что почти ничего не осталось от его толстенного ствола, кроме переплетенных стеблей травы и кустарника, как бы отмечавших след упавшего великана – полоску в несколько ярдов. Там не пробился из земли ни один молодой побег, и никто не посадил на этом месте новое деревце, чтобы заменить упавшее; лишь колючая дикая роза, наслаждаясь солнечным светом, буйно цвела над гнилыми останками огромного пня.

Постояв, Хамид двинулся дальше, к дому, который теперь был так хорошо ему знаком; он издали узнавал его массивные черепичные крыши и закрытые ставнями окна той комнаты, где Макали сидела у постели мужа, ожидая, когда тот очнется.

– Ах, Макали, Макали, – тихонько вздохнул врач, печалясь о ней и сердясь на нее и на самого себя, жалея себя и словно прислушиваясь к звукам ее имени.

Комната ему, вошедшему с яркого солнца, показалась неприятно темной, однако он уверенно подошел к больному и, почти резко откинув простыню, ощупал края раны, послушал Фарре, посчитал его пульс.

– Он все время так хрипло дышит! – прошептала Макали.

– Его организм обезвожен. Ему необходима вода.

Она встала, чтобы взять маленькую серебряную пиалу и ложечку, с помощью которой вливала мужу в рот бульон и воду, но Хамид покачал головой. Перед его внутренним взором ожила та иллюстрация из древней книги, которую показывал ему доктор Сейкер, – та гравюра, где было изображено, как именно следует поступать в подобных случаях. То есть, конечно, если веришь во все эти мифы. Но он-то не верил! Не верила и Макали, иначе наверняка бы уже что-нибудь сказала! И все же придется попробовать, понимал он, ничего другого не остается. Щеки у Фарре совсем впали, и волосы начали выпадать от малейшего прикосновения. Он умирал, медленно умирал от жажды.

– Кровать нужно поставить так, чтобы голова у него была высоко, а ноги низко, – авторитетным тоном сказал Хамид. – Самый простой способ – убрать в изножье из рамы одну доску. Тебра поможет мне это сделать.

Макали тут же вышла из комнаты и вскоре вернулась в сопровождении садовника Тебры. Хамид тут же взялся за дело. Вместе с Теброй они укрепили кровать под таким углом, что пришлось, обмотав грудь Фарре широким бинтом, привязать его к кроватной раме, чтобы он не соскальзывал вниз. Затем Хамид попросил Макали найти ему большой кусок какой-нибудь непромокаемой ткани или плащ. А сам принес из кухни глубокий медный таз и наполнил его холодной водой. Затем расстелил большой кусок промасленной кожи, который принесла ему Макали, под нижней половиной тела Фарре, главным образом под его ногами, и укрепил таз с водой между ножками перевернутой скамьи, чтобы он стоял прочно, а затем опустил в таз ноги больного.

– Все время нужно следить, чтобы вода полностью покрывала его ступни, – сказал он Макали.

– Но ведь он тогда, наверное, замерзнет? – неуверенно спросила она.

Хамид не ответил. Ее встревоженный, испуганный вид разозлил его. И он вышел из комнаты, не сказав больше ни слова.

Вечером, когда он снова туда вернулся, Макали сообщила:

– Ему стало гораздо легче дышать.

«Ну еще бы!» – подумал Хамид, прижимаясь ухом к груди больного и понимая, что теперь уже тот делает всего один вдох в минуту.

– Хамид-дем, – услышал он ее голос, – я тут… кое-что заметила…

– Вот как?

Он и сам не ожидал, что голос его прозвучит столь насмешливо и враждебно. И она, конечно, тоже обратила на это внимание. И оба вздрогнули. Но она уже начала говорить и остановиться не могла.

– Его… – снова начала она, – в общем, мне показалось… – И она совсем откинула простыню с тела мужа, обнажив его гениталии.

Пенис был почти неотличим от яичек и коричневой зернистой кожи паха; казалось, он потонул в мошонке, словно желая вернуться к тому неразделимому единству, какое бывает у новорожденных.

– Да, – с равнодушным видом кивнул Хамид, хотя и был, к своему удивлению, потрясен этим зрелищем до глубины души. – Этот… этот процесс развивается… как того и следовало ожидать.

Макали робко посмотрела на него поверх распростертого тела мужа.

– Но… не мог бы ты?…

Некоторое время он стоял молча. Потом все же заговорил:

– Похоже, что… Насколько я знаю, в таких случаях – ну, при очень сильном повреждении всей системы внутренних органов, всего тела… – он умолк, подыскивая понятные ей слова, – при таком ранении или после страшного потрясения, горя… но в данном случае именно при ранении, почти смертельном… точнее, при таком, которое почти наверняка оказалось бы смертельным, если бы не послужило толчком к началу этого процесса, к развитию некоей врожденной способности… предрасположенности…

Макали стояла совершенно неподвижно, по-прежнему глядя прямо на него, так что все «ученые» слова как-то съеживались у него во рту, превращаясь в бессмыслицу. Он опустил глаза и ловким, профессионально ласковым жестом приподнял сомкнутые веки Фарре.

– Посмотри! – сказал он ей.

Она, затаив дыхание, склонилась над мужем и увидела меж век его слепой глаз – без зрачка, без радужки, без белка – блестящий, как полированная, безжизненная, коричневая бусина.

Когда ее тяжкие вздохи переросли в сдерживаемые рыдания, Хамид наконец не выдержал и взорвался:

– Но ты же знала, наверняка знала! Ты знала, когда выходила за него!

– Знала, – сказала она каким-то ужасным голосом – на вдохе, со всхлипом.

У Хамида по рукам поползли мурашки, волосы зашевелились на голове. Он был не в силах поднять на нее глаза. И осторожно опустил приподнятое веко больного, тонкое и неподвижное, похожее на сухой листок.

Макали отвернулась и медленно отошла в самый дальний, темный конец этой большой продолговатой комнаты.

– Они смеются над этим, – донесся из полумрака ее голос, глухой, суховатый – он никогда не слышал, чтобы она говорила таким голосом. – Там, на материке, в столице, люди смеются над этим, верно ведь? Там болтают всякую чушь о деревянных людях, о дубиноголовых Старых Островитянах. А здесь над этим никто не смеется. Когда он женился на мне… – Макали повернулась лицом к Хамиду, вышла в пятно теплого вечернего света, лившегося в единственное не закрытое ставнями окошко, и ее белые одежды словно вспыхнули, засветились. – Когда Фарре из Сандри, Фарре Старший, стал за мной ухаживать, а потом женился на мне, люди на моем родном Широком острове предупреждали меня: не делай этого, а ему то же самое говорили здешние люди. Выходи замуж за такого же человека, как ты сама, бери в жены такую же, как ты сам. Но разве нас тогда это заботило? Ему было все равно, да и мне тоже. Я не верила! И ни за что бы не поверила! Но, приехав сюда, я увидела… те деревья, в роще, старшие деревья – ты же был там, ты сам их видел! А ты знаешь, что у них есть имена? – Она умолкла, задыхаясь от сдерживаемых рыданий, и, вцепившись в спинку стула, принялась раскачивать его из стороны в сторону. – Он привел меня туда и сказал: «Это мой дед, – она явно пыталась подражать хрипловатому голосу мужа. – А это Аита, бабушка моей матери. А Дорандем стоит здесь уже четыреста лет…»

Голос у Макали сорвался.

– Мы не смеемся над этим, – сказал Хамид. – Для нас это что-то вроде легенды… нечто такое, что может оказаться и правдой… некая тайна! Кто они… эти старшие? Что заставляет их меняться?… Как это происходит?.. Доктор Сейкер послал меня сюда не только для того, чтобы ухаживать за больным и быть полезным его семье. Он хотел, чтобы я кое-что узнал. Проверил. Подтвердил кое-какие данные. Выяснил, как происходит этот процесс…

– Этот процесс… – эхом откликнулась Макали и снова подошла к постели больного. А потом, глянув на Хамида поверх безжизненного, как бревно, тела, спросила тихим хрипловатым голосом, положив обе руки на живот: – Что я ношу в себе?

– Ребенка, – не колеблясь, ясным голосом ответил Хамид.

– Какого ребенка?

– А это имеет значение?

Она промолчала.

– Это такой же твой и его ребенок, как ваша дочь Иди. Ты знаешь, что она за ребенок?

И Макали не сразу, но ответила:

– Она такая же, как я. У нее не янтарные глаза.

– А если б они были янтарные, ты разве меньше бы ее любила?

– Нет, конечно.

И она надолго умолкла. Стояла, смотрела сперва на мужа, потом в окно, потом вдруг подняла глаза и посмотрела прямо на Хамида.

– Значит, ты приехал, чтобы об этом узнать, – твердо сказала она.

– Да. И оказать ту помощь, какая в моих силах.

Она кивнула:

– Спасибо.

И он, согласно здешнему обычаю, приложил руку к сердцу.

А Макали заняла свое прежнее место у постели больного и глубоко, но очень тихо вздохнула, так тихо, что он с трудом этот вздох расслышал.

С трудом разлепив губы, Хамид воскликнул – но лишь про себя: «Он слеп и глух, он ничего не чувствует! Он не знает, здесь ты или нет. Он просто бревно, кусок дерева, и тебе нет нужды так мучить себя, без конца бодрствуя у его постели!» Так и не произнеся вслух ни одного из этих слов, он снова сжал губы и продолжал молча стоять возле нее.

– Долго еще? – спросила она своим обычным тихим голосом.

– Не знаю. Та перемена… произошла очень быстро. Так что, наверное, теперь уже скоро.

Она кивнула. И положила руку на руку мужа, поглаживая своими легкими теплыми пальцами его продолговатую, сильную, безжизненную кисть.

– Однажды, – сказала она, – он показал мне пень одного из старших, того, что рухнул давным-давно.

Хамид кивнул, вспомнив ту солнечную прогалину в роще и ту дикую розу.

– Он сломался пополам во время сильной бури, хотя ствол у него давно уже подгнил… Он был очень стар, он был древнее всех остальных, и здесь даже не были уверены, кто именно… чье имя… С тех пор ведь прошло немало столетий. Корни его по-прежнему оставались в земле, но ствол сгнил. Вот порыв ветра и сломал его. Но пень-то остался. И было видно… Он мне показал… – Она снова немного помолчала. – Там были видны кости. Кости ног. Прямо в стволе этого дерева. Они были похожи на куски слоновой кости. Они были там, внутри. И сломались вместе с деревом. – Она опять умолкла. Потом сказала: – Так что они все-таки умирают. В конце концов.

Хамид кивнул.

Снова оба довольно долго молчали. Хамид почти машинально наблюдал за раненым, но так и не смог заметить, как поднимается или опускается грудь Фарре.

– Ты можешь теперь идти, куда хочешь, Хамид-дем, – ласково сказала ему Макали. – Я уже совсем пришла в себя. Спасибо тебе.

Он пошел в свою комнату. На столе под лампой, когда он ее зажег, обнаружилось несколько сухих листков. Он подобрал их возле той тропы, что проходит по опушке Старой рощи, где растут старшие деревья. Несколько сухих листков, тонкая веточка. А каковы их цветы и плоды? Этого он не знал. И сейчас стояло лето, период между цветением и созреванием плодов. Но с живого дерева он бы не осмелился сломать ни одной, даже самой маленькой веточки, сорвать хотя бы листик.

За ужином, сидя за одним столом с другими обитателям Фермы, Хамид встретился глазами со старым Паском, который спросил у него своим рокочущим басом:

– Доктор-дем, он превращается?

– Да, – сказал Хамид.

– Значит, ты даешь ему воды?

– Да.

– Ты обязательно должен давать ему воду, дем, – настойчиво повторил старый шорник. – Она не понимает. Она не такая, как он. И не может знать, что ему нужно.

– Но она носит его семя, – сказал Хамид и с какой-то неожиданно яростной улыбкой посмотрел старику прямо в глаза.

Но Паск в ответ не улыбнулся, не сделал ни единого жеста, и его застывшее лицо осталось совершенно бесстрастным. Он лишь промолвил:

– Верно. Девочка-то у них другая, но второй ребенок может оказаться и из старших. – И он равнодушно отвернулся от Хамида.

Утром, отослав Макали на прогулку, Хамид принялся изучать ноги Фарре. Похоже, голени еще больше вытянулись, стараясь достать до воды, а ступни теперь оказались полностью погружены в воду, кожа на подошвах стала гораздо мягче, а длинные коричневые пальцы тоже немного удлинились и как бы раздвинулись в стороны. Да и руки Фарре, по-прежнему лежавшие неподвижно вдоль тела, тоже, казалось, стали длиннее, а пальцы, скрюченные, точно артритом, но все же сильные, странным образом растопырились.

Макали вернулась, раскрасневшаяся и даже чуть вспотевшая после утренней прогулки под жарким летним солнцем. Ее жизненная сила и одновременно уязвимость казались Хамиду бесконечно трогательными, особенно после того, как он столь долго созерцал медлительный, неумолимый уход ее мужа, его физическое ожесточение, отвердение.

– Макали-дема, – сказал он ей, – нет никакой необходимости сидеть возле него целыми днями. Единственное, что еще можно для него сделать, это следить, чтобы таз у него под ногами всегда был полон воды.

– Значит, ему безразлично то, что я сижу с ним рядом, – сказала она, и это прозвучало отнюдь не как вопрос.

– Я думаю, да. Теперь уже безразлично.

Она кивнула.

Ее сдержанность тронула его, и он, страстно желая ей помочь, спросил:

– Дема, скажи, а он… или хоть кто-нибудь когда-либо говорил тебе о том, как… ну, если такому суждено случиться… Возможно, есть какие-то способы, с помощью которых мы можем облегчить это… превращение, или такие средства, которые традиционно применяются… ну, я ведь в этом совсем не разбираюсь. Нет ли здесь людей, у кого можно было бы об этом спросить? Может быть, у Паска и Диади?

– О, уж они-то будут знать, как поступить, когда придет время, – сказала она с легким раздражением в голосе. – И позаботятся о том, чтобы все было сделано правильно. Как полагается, по-старому. Так что ты можешь на этот счет не беспокоиться. В конце концов, врачу ведь необязательно хоронить своего пациента. Пусть этим занимаются могильщики.

– Он еще не умер.

– Нет, пока не умер. Он всего лишь слеп, глух, нем и не знает, нахожусь ли я с ним рядом или за сотни миль от него. – Она вскинула на Хамида глаза, и под ее взглядом он отчего-то вдруг почувствовал смущение. – А интересно, – вдруг спросила она, – если мне придет в голову вонзить ему в руку нож, он это почувствует?

Хамид решил сделать вид, что воспринимает ее вопрос как простое проявление любопытства.

– Реакция на любой раздражитель у него постоянно слабеет, – сказал он, – а в последние несколько дней ее и вовсе почти нет. Во всяком случае, на те раздражители, какие применял я. – Он изо всех сил ущипнул Фарре за кожу на запястье, хотя сделать это теперь стало нелегко: кожа умирающего становилась все более сухой и жесткой.

Женщина внимательно следила за его действиями.

– Он боялся щекотки, – вдруг сказала она.

Хамид только головой покачал, но все же коснулся длинной коричневой ступни, вынув ее из таза с водой, но ступня осталась совершенно неподвижной.

– Значит, он ничего не чувствует? И ему совершенно не больно? – спросила она таким тоном, словно подтверждения ей и не требовалось.

– Я думаю, нет.

– Что ж, его счастье.

Вновь почувствовав смущение, Хамид низко склонился к больному и принялся обследовать его рану. Он давно уже отменил всякие повязки, ибо рана почти затянулась, и рубец выглядел достаточно чистым, и плоть вокруг него, глубоко поврежденная ударом меча, образовала плотный валик, похожий на нарост, какие бывают на коре деревьев. Впрочем, Хамид не сомневался в том, что и этот валик вскоре рассосется.

– Я могла бы вырезать на нем свое имя, как на дереве, – сказала Макали, стоя рядом с Хамидом и низко наклоняясь к больному. Потом вдруг склонилась еще ниже и принялась целовать, обнимать и гладить бесчувственное тело мужа, обливаясь слезами.

Поскольку она никак не могла успокоиться, Хамид позвал женщин, которые тут же пришли, окружили Макали тесным кольцом и, исполненные сочувствия, увели ее в другую комнату. Оставшись один, Хамид бережно прикрыл простыней грудь Фарре, испытывая удовлетворение оттого, что эта женщина наконец не выдержала и заплакала по-настоящему. Он считал, что слезы в таких случаях – естественная и необходимая реакция. Женщина очищает разум и душу, когда плачет, – так объяснила ему когда-то одна знакомая.

Хамид резко щелкнул ногтем большого пальца по плечу Фарре. Ощущение было довольно болезненное, словно он щелкнул по деревянной спинке кровати или по столешнице. И в душе у него вдруг поднялась волна гнева на этого человека, нет, не человека, ибо человеком его пациента считать было уже нельзя. «Господи, да что я, с ума схожу, что ли? – одернул он себя. – За что я так рассердился на этого несчастного? Разве может он как-то изменить собственную природу, то, чем он является или чем становится теперь?»

Он быстро вышел из дома и отправился по своему излюбленному маршруту, а после прогулки долго читал у себя в комнате. Лишь к вечеру он вновь зашел к больному. Возле Фарре не было никого. Хамид придвинул к постели стул, на котором Макали просидела столько дней и ночей, и сел. Полумрак и тишина этой комнаты действовали успокаивающе. Здесь происходило исцеление, странное, таинственное, пугающее, но вполне реальное. Фарре проделал долгий путь от смертного порога через страдания и боль к успокоению; повернул от смерти к иной жизни, совершенно не похожей на прежнюю. К жизни старших. Разве было в этом что-то дурное? Единственное зло он причинил своей жене, оставив ее одну и уходя в другую жизнь, однако он так или иначе сделал бы это, и, может быть, ей было бы еще тяжелее, если бы он просто умер от ран.

Но, может быть, жестокость ситуации именно в том, что он не умирает?

Хамид по-прежнему сидел у постели Фарре, погруженный в свои мысли или даже в полудрему, усыпленный сумеречной безмятежностью этой комнаты, когда туда тихонько вошла Макали и зажгла неяркий светильник. На ней была широкая легкая блуза, под которой свободно колыхалась ее полная, ничем не стесненная грудь, и пышные шаровары из тончайшей материи, собранные на щиколотках над босыми ступнями; ночь на острове наступила какая-то особенно жаркая, душная, воздух неподвижно застыл над засоленными болотами, над песчаными отмелями. Макали обошла кровать и встала у изголовья. Хамид хотел уже вскочить, но она остановила его:

– Нет, нет, останься. Прости меня, Хамид-дем. Прости. Не вставай, не надо. Я всего лишь хотела извиниться перед тобой за то, что вела себя как ребенок.

– Горе должно найти выход наружу, – сказал он.

– Я ненавижу плакать! Слезы опустошают мне душу. А беременность постоянно заставляет меня плакать из-за пустяков.

– Это не пустяки. Это большое горе, дема, из-за которого не грех и поплакать.

– О да, – живо откликнулась она. – Но это если бы мы любили друг друга. Тогда я, наверное, легко могла бы наполнить слезами этот таз. – Макали говорила с какой-то странной, жестокой легкостью. – Но все кончилось много лет назад. Он ведь и на войну пошел, чтобы быть от меня подальше. И этот ребенок, которого я ношу, не его. Он всегда был холоден со мной. Всегда был слишком медлительным. Всегда был почти таким, какой он сейчас.

И она быстро посмотрела на мужа, распростертого на постели, – посмотрела с отчуждением, даже с вызовом.

– Они были правы, – сказала она. – Полуживому нечего на живой жениться! Скажи: если бы твоя жена оказалась деревяшкой, пнем, палкой, разве ты не стал бы искать себе другую подругу, из плоти и крови? Разве не стал бы искать такую же любовь, на какую способен сам?

Говоря это, она подошла к Хамиду совсем близко и слегка наклонилась над ним. Ее близость, движение ее легких одежд, тепло и аромат ее тела внезапно целиком заполнили его мир, и, когда она положила руки ему на плечи, он вдруг обнял ее и с силой притянул к себе, желая проникнуть в нее, испить ее тело своими устами, пронзить ее тяжелую податливую мягкость острием своего болезненно страстного желания. Он настолько потерял голову, что не понял даже, в какой момент она вдруг вырвалась и резко его оттолкнула. И тут же отвернулась к постели, где с протяжным скрипучим стоном ворочался раненый; его ранее неподвижное тело сейчас все дрожало и тряслось, пытаясь согнуться, приподняться, а из-под приподнявшихся век вдруг посмотрели на женщину и врача круглые, лишенные радужки и зрачка глаза.

– Вот! – вскричала Макали, стряхивая со своего плеча руку Хамида и торжествующе выпрямляясь. – Фарре!

Застывшие приподнятые руки Фарре с нелепо растопыренными пальцами дрожали, точно ветки на ветру. Но более ничего не происходило. Лишь откуда-то из глубин его неподвижного тела вновь донесся тот глубокий, трескучий, скрипучий стон. И Макали прижалась к телу мужа и стала гладить его лицо, целовать немигающие глаза, губы, грудь, живот со страшным шрамом, бугорок между соединившимися, сросшимися ногами.

– А теперь ложись, – шептала она, – ложись и снова засыпай. Спи спокойно, мой дорогой, мой единственный, любовь моя, спи, спи и ни о чем не тревожься, ибо теперь я знаю, я поняла…

Хамид, точно очнувшись от ступора, почти вслепую нашел дверь и вышел из комнаты, шагнув с порога дома куда-то в ясную летнюю ночь. Он шел, не разбирая дороги и страшно злясь на Макали за то, что она его использовала. А потом его охватил гнев на себя – за то, что позволил себя использовать. Но постепенно гнев стал стихать, и он остановился, огляделся и понял, горестно и изумленно усмехнувшись, что, сам того не ведая, пошел по тропе, что вела прямиком в Старую рощу, хотя раньше никогда по ней не ходил.

Здесь повсюду, рядом и в отдалении, высились гигантские стволы, почти невидимые сейчас, ночью, в густой тени собственных крон. Кое-где сквозь листву пробивался лунный свет, заставляя ее серебристо светиться, разливаясь ртутными озерцами на траве. Здесь, в роще, среди старших деревьев, было холодно, здесь царили тишь и безмолвие.

Хамида пробрала дрожь.

– Он тоже скоро придет к вам, – сказал он, обращаясь к этим толстоствольным темным великанам с могучими руками-ветвями и уходящими глубоко в землю корнями. – Паск и другие знают, что делать. Скоро, скоро он будет здесь. А она станет приходить сюда с малышом и часами сидеть в его тени летним полднем. Может быть, потом и ее похоронят здесь же. У его корней. А вот я точно здесь не останусь. – И эти последние слова он произнес уже на ходу, мысленно устремляясь назад, мимо дома Фарре, к причалу, к лодке, которая понесет его по каналам и протокам, заросшим тростником, к дороге, что ведет вглубь материка, на север, подальше отсюда. – Если вы не возражаете, я уйду прямо сейчас…

Старшие стояли неподвижно и равнодушно смотрели, как он торопливо выбирается из-под сени их ветвей и быстро, широко шагая, удаляется прочь – хрупкая, неровно движущаяся человеческая фигурка, чересчур маленькая и чересчур поспешная, чтобы обращать на нее внимание.

Дикарки

I

Бела тен Белен и пятеро его спутников отправились на вылазку. В последние годы кочевников в окрестностях Города не видели, однако сборщики урожая с Восточных полей сообщили, что заметили над Полуденными холмами дым от костров, а потому шестеро молодых парней вызвались разведать количество стоянок. Проводником они взяли Бида Ханду, уже выполнявшего эту роль во время набегов на кочевые племена. Бида и его сестру Нату еще в детстве захватили в плен в деревне кочевников, увезли в Город и сделали рабами. Сестра Бида славилась красотой, и Ало, брат Белы, выкупил ее у хозяина и взял в жены, расставшись при этом с немалой долей богатства рода Белен.

Весь день Бела и его товарищи шли и бежали, поднимаясь по холмам вдоль русла Восточной реки. К вечеру они достигли вершины гряды и внизу, в долине, среди заливных лугов и извилистых протоков разглядели крытые шкурами шалаши кочевников – три круговые стоянки, расположенные довольно далеко друг от друга.

– Они пришли на болота за ильным корнем, – сказал проводник, – и не собираются нападать на поля, принадлежащие Городу. Будь это так, лагеря стояли бы вплотную.

– Кто занимается сбором корня? – спросил Бела тен Белен.

– Взрослые – и мужчины, и женщины. Старики и дети не покидают становища.

– В какое время они выходят на болота?

– Рано утром.

– Завтра, как только уйдут сборщики, отправимся в ближайший лагерь.

– Лучше в другой, тот, что у реки, – предложил Бид.

Бела тен Белен повернулся к своим спутникам и сказал:

– Он из их племени. Нужно заковать его в цепи.

Все согласились, но цепей с собой никто не брал. Тогда Бела принялся разрывать на полоски свой плащ.

– Мой господин, почему ты хочешь меня связать? – вопросил человек Грязи, в знак почтения приложив ко лбу кулак. – Разве не водил я тебя, а прежде и других воинов к кочевникам? Разве дом мой не в Городе, а моя сестра – не жена твоего брата? Разве мой племянник не племянник и тебе, разве он не бог? Зачем мне бежать из нашего Города к этим невежественным дикарям, что спят на земле, глодают ильный корень и не брезгуют ползучими тварями?

Люди Короны не стали разговаривать с человеком Грязи. Его ноги связали веревками, скрученными из шелковой ткани, а узлы затянули так туго, что не развязать, а только разрезать. Троих из отряда Бела назначил по очереди стеречь проводника до утра.

Устав от долгого дневного перехода, юноша, стоявший на часах перед самым рассветом, заснул. Бид подставил ноги к тлеющим углям костра, пережег шелковые путы и сбежал.

Когда поутру Бела тен Белен обнаружил, что раб исчез, лицо его окаменело от гнева, но он лишь молвил:

– Он предупредит ближнее становище. Мы пойдем в самое дальнее, на возвышенности.

– Нас увидят на болотах, – сказал Дос тен Хан.

– Не увидят, если мы пойдем речками, – возразил Бела тен Белен.

И вот они спустились с холмов на равнину и двинулись вдоль ручьев, скрытые высоким тростником и прибрежными ивами. Стояла осень, но дожди еще не начались, поэтому можно было идти у самой воды или вброд. Там, где заросли тростника редели, а протоки, ширясь, превращались в болота, налетчики низко пригибались к земле, чтобы не мелькать на виду, и использовали в качестве укрытия каждый кустик.

К полудню отряд приблизился к дальней стоянке, расположенной на небольшой, заросшей травой возвышенности, похожей на островок среди болот. С восточной стороны доносились голоса сборщиков ильного корня. Налетчики прокрались сквозь высокую траву и вошли в лагерь с юга. В кругу шалашей, накрытых шкурами животных, почти никого не было – лишь несколько стариков и старух да горстка ребятишек. Дети раскладывали на траве длинные желтовато-бурые корневища, старики рубили самые крупные корни на части и помещали на решетки над слабым огнем для просушки. Внезапно среди кочевников оказались шестеро людей Короны с мечами наголо. Старикам и старухам тут же перерезали глотки. Часть детей бросилась к болотам, остальные застыли на месте, недоуменно таращась.

Молодые воины, впервые отправившиеся в набег, не имели определенного плана – Бела тен Белен просто объявил им: «Я намерен разделаться с ворами и привести рабов», и этого было достаточно. Своему другу Досу тен Хану он сказал: «Я хочу захватить несколько новых девушек. На тех, что в Городе, не взглянешь без отвращения». Дос тен Хан понял, что на уме у Белы прекрасная девушка из племени кочевников – юная жена брата. Все молодые мужчины Короны думали о Нате Беленде и мечтали заполучить ее или такую же красавицу, как она.

– Хватайте девочек! – крикнул Бела, и его спутники кинулись выполнять приказ, догоняя одного ребенка за другим.

Почти все дети постарше сразу разбежались, и только самые младшие замерли, хлопая глазами, или чересчур замешкались. Каждый воин поймал по одной-две малышки и притащил свою добычу обратно на середину поселения, где под лучами солнца валялись окровавленные тела стариков и старух.

Связать детей было нечем, приходилось их держать. Одна маленькая девочка сопротивлялась так сильно, так яростно царапалась и кусалась, что нападавший отпустил ее, и она на четвереньках уползла прочь, пронзительно взывая о помощи. Бела тен Белен ринулся за ней, схватил за волосы и полоснул по горлу, чтобы прекратить вопли. Меч его был острым, а детская шейка – тонкой и хрупкой; голова ребенка почти отвалилась – с туловищем ее соединяли лишь шейные позвонки. Бела отшвырнул труп и помчался обратно к своему отряду.

– Хватайте, кого можете унести, и за мной! – гаркнул он.

– Куда? Сборщики сейчас вернутся, – растерялись его товарищи, зная, что удравшие дети побежали на болота за родителями.

– Уходим, как пришли, по речкам!

Бела поймал девчушку лет пяти, крепко ухватил ее за запястья и закинул себе на спину, точно куль. Остальные воины последовали его примеру: каждый нес по пленнице, причем две из них были совсем малютками года-двух от роду.

Все произошло так быстро, что нападавшие получили изрядную фору перед кочевниками, которые уже показались из-за холма, следуя за детьми. Воины успели спуститься к воде, где крутые берега и высокий тростник скрыли их от преследователей, тщетно пытавшихся разглядеть налетчиков со своего островка.

Кочевники рассыпались по тростниковым зарослям и заливным лугам к западу от стоянки в надежде изловить похитителей на обратном пути в Город, однако Бела повел отряд не на запад, а на юго-восток, вдоль речной протоки. Воины то бежали, то шли – где быстрее, где медленней – по камням, топкому илу и мелководью. Поначалу сзади доносились отдаленные голоса. Солнце нещадно жарило и слепило светом. Воздух полнился звоном мошкары. Вскоре глаза путников так распухли от укусов и жгучего соленого пота, что превратились в узкие щелочки. Люди Короны не привыкли таскать грузы, и потому ноша – даже самые маленькие из детей – казалась им страшно тяжелой. Они напрягали последние силы, стараясь не терять темпа, но уже еле брели вдоль извилистого русла, прислушиваясь, нет ли погони. Стоило кому-то из пленниц пискнуть, как воин, несший ее, тут же шлепал бедняжку или свирепо тряс, пока та не замолкала. Девочка на плече у Белы тен Белена лежала неподвижно, как камень, не издавая ни звука.

Когда вечернее солнце опустилось за Полуденные холмы, воины удивились, ибо в той стороне привыкли видеть восход, а не закат.

Они сильно удалились на юго-восток от гор. Звуки погони давно остались позади. В сумерках комары и гнус жалили еще злее, и наконец отряд выбрался на более сухую местность – зеленый луг, где в высокой траве скрывались пугливые олени. Люди повалились на землю и лежали без сил, пока догорал день. Крупные цапли пролетали над ними, взмахивая мощными крыльями. В зарослях камыша перекликались болотные птицы. Воины слушали дыхание своих спутников и назойливый гул мошкары. Самые маленькие пленницы похныкивали, но лишь изредка и негромко – даже младенцы племени кочевников научились в страхе молчать.

Как только воины отпустили их, грозными жестами велев не пытаться сбежать, все шесть девочек сбились в кучку, прижимаясь друг к дружке. Личики у них распухли от укусов, а одна малышка выглядела вялой и больной. Еды не было, но никто из детей не капризничал.

Болота окутала темнота, звон мошкары прекратился. Люди сидели молча, настороженно прислушиваясь и время от времени вздрагивая от резкого кваканья лягушек.

Дос тен Хан указал на север: где-то неподалеку зашелестела трава. Вскоре его товарищи тоже услышали этот звук. Стараясь не шуметь, они обнажили мечи.

Там, куда они, стоя на коленях, всматривались сквозь скрывавшие их заросли, внезапно засветился бледный, дрожащий огонек – он мерцал над травой, то слабея, то вновь разгораясь. Потом кто-то запел, тихо и чисто. Члены отряда глядели на пляшущее пятно света, слушали слова непонятной песни, и волосы у них стояли дыбом.

Пленница, которую нес Бела, вдруг что-то выкрикнула. Старшая из девочек, худенькая, лет восьми, – та, которую, пыхтя и обливаясь потом, тащил Дос тен Хан, – сердито зашипела на нее и попыталась угомонить, однако малышка крикнула снова, и на этот раз ей ответили.

Приближаясь, звонкий голосок неумолчно пел и бормотал какую-то тарабарщину, словно вел рассказ. Пятно света над болотом погасло, затем вспыхнуло снова. Трава шелестела и колыхалась так сильно, что воины, стиснув мечи, ожидали увидеть целую толпу, но из зарослей показалась лишь одна головка. Навстречу мужчинам вышла девочка. На ходу она продолжала говорить, притопывать и махать руками: пусть видят, что она не собирается застать их врасплох. Воины глядели на нее, сжимая в руках свое тяжелое оружие.

На вид девочке было лет девять-десять. Она подходила все ближе, опасливо колеблясь, но не останавливаясь. Ее взгляд внимательно следил за взрослыми, однако говорила она с детьми. Пленница Белы вскочила, подбежала к ней, и они обнялись. Затем, по-прежнему не сводя глаз с мужчин, новенькая села в кружок кочевниц. Она и девочка Доса тен Хана вполголоса обменялись несколькими словами. Пришедшая обвила руками девочку Белы, уложила ее к себе на колени, и та почти мгновенно уснула.

– Должно быть, это ее сестра, – предположил один из воинов.

– Шла за нами с самого начала, – сказал другой.

– Почему не позвала своих на подмогу?

– Может, и позвала.

– А может, испугалась.

– Либо ее просто не услышали.

– Или, наоборот, услышали.

– Что это был за свет?

– Болотный огонь.

– Или кочевники.

Все замолчали, напрягая зрение и слух. Почти совсем стемнело. Светильники Небесного Града – отражение огней Земного Города – зажигались один за другим, и, глядя на них, воины думали о нем, о своем Городе, который сейчас казался столь же далеким, как и раскинувшийся в вышине. Бледный пляшущий огонек потух. Царила тишина, лишь ночной ветер тихонько вздыхал в траве и шевелил тростник.

Мужчины начали приглушенно спорить, как сделать так, чтобы ночью дети не разбежались. И хотя в душе каждый желал поутру обнаружить, что маленьких кочевниц и след простыл, вслух этого никто не произнес. Дос тен Хан заявил, что самым младшим не под силу передвигаться в ночной тьме. Бела тен Белен молча вытащил из сандалии длинный шнурок, одним его концом обвязал шею своей пленницы, а другим – собственное запястье. После он жестом велел девочке лечь и сам улегся подле. Ее сестра, та, что шла за отрядом, устроилась рядом с ней, с другого бока. Бела тен Белен сказал:

– Дос, ты стоишь на страже первым. Потом разбудишь меня.

Так миновала ночь. Дети не пытались сбежать, налетчиков никто не выследил. На следующий день они снова двинулись на юг, одновременно сильно забирая к западу, и еще до наступления вечера достигли Полуденных холмов. Девочки постарше, даже пятилетняя, шагали самостоятельно, двух малышек по очереди несли мужчины, так что отряд передвигался если и не быстро, то, во всяком случае, размеренно. Все утро девочка, явившаяся в свете болотного огня, дергала Белу за тунику, тыкала пальчиком влево, на болотистые заводи, и жестикулировала, изображая, как собирает и ест корни. Еда закончилась еще два дня назад, поэтому отряд свернул на болото. Старшие девочки забрели в воду, надергали каких-то широколистых растений и начали запихивать в рот их корневища, но воины отобрали у них добычу и стали есть, и ели, пока не насытились, ибо люди Грязи не смеют принимать пищу вперед людей Короны. Дети все поняли и не удивились.

Когда девочка, присоединившаяся к отряду последней, наконец подкрепилась, она выдернула из воды еще один корешок, разжевала его и выплюнула на ладонь, чтобы покормить малышек. Одна из них все охотно съела, а другая – нет; она лежала, как ее положили, и взгляд ее казался стеклянным. Новенькая девочка и пленница Доса тен Хана пробовали напоить ее, но она отказывалась даже от воды.

Дос встал перед ними и, указывая на старшую из девочек, промолвил:

– Вуи Ханда.

Это означало, что отныне ее зовут Вуи и она принадлежит его семье.

Девочку с болот Бела назвал Мод Белендой, а ее младшую сестренку, которую похитил из племени, – Маль Белендой. Остальные мужчины также дали имена своим пленницам, но, когда Рало тен Бал показал на больную малышку, намереваясь произнести имя, Мод заслонила ее собой, энергично замахала руками – дескать, нет, нет, – и выразительно зажала ладошкой рот, призывая к молчанию.

– Чего ей надо? – не понял Рало, самый молодой из воинов – ему было шестнадцать.

Мод продолжала свою пантомиму: легла на землю, уронила голову набок и прикрыла глаза, как мертвая; потом вскочила, выбросила вперед руки, скрючив пальцы, словно когти, состроила страшную гримасу и притворилась, будто нападает на Вуи, а в конце показала на заболевшую.

Молодые воины хлопали глазами. Видимо, больная умирает, решили они. Вторую часть спектакля никто не понял.

Рало ткнул пальцем в малышку и объявил:

– Грода.

Это значило «ничья» – так называли людей Грязи, которые не имели хозяина и вместе с такими же «ничейными» работали в полях.

– Уходим, – сказал Бела, и отряд приготовился идти дальше.

Рало побрел прочь, оставив больную девочку лежать на земле.

– Не заберешь свою рабыню? – спросил его кто-то из воинов.

– На что она мне? – ответил Рало.

Мод подхватила малышку на руки, Вуи взяла другую девочку, и все двинулись в путь. Воины не возражали против того, чтобы пленницы сами несли заболевшую, хотя вторую, здоровую двухлетку, как и раньше, передавали друг другу по очереди, чтобы не терять скорости.

Поднявшись выше и оставив позади тучи кровососов и влажный, удушливый зной болот, молодые воины приободрились: они чувствовали себя почти в безопасности и им не терпелось вернуться в Город. Измученные дети, однако, еле-еле карабкались по крутым склонам. Вуи, которая несла больную соплеменницу, все сильнее отставала. Хозяин, Дос тен Хан, подгонял ее ударами плоской стороны меча по ногам.

– Рало, забери свою рабыню, нам нельзя задерживаться, – велел он.

Рало, злой как пес, вернулся и забрал у Вуи больную девочку. Лицо малышки сделалось пепельно-серым, глаза были полуприкрыты, как в пантомиме Мод. Дышала она с присвистом. Рало встряхнул ее за плечи, и маленькая головка безжизненно откинулась. Он зашвырнул девочку в высокие заросли кустарника.

– Идемте уже, – буркнул он и быстро зашагал вверх по холму.

Вуи хотела побежать за малышкой, но Дос ее не пустил – замахнулся мечом, как будто хотел ударить по ногам, – и погнал перед собой.

Поднырнув вбок, Мод рванулась обратно к кустам. Бела преградил ей путь и тоже стал подгонять вперед при помощи меча. Мод, однако, не оставляла попыток увернуться и проскочить мимо него, и тогда Бела схватил ее за плечо, влепил пощечину и потащил за собой, крепко держа за запястье. Младшая сестренка, Маль, спотыкаясь, плелась следом.

Когда высокие кусты скрылись из виду за холмом, Вуи разразилась горестным, с причитаниями, плачем. Мод и Маль тоже начали подвывать, громче и громче. Мужчины шлепками и тычками заставили их умолкнуть, но вскоре девочки заплакали снова, теперь все, даже самая младшая. Воины не знали, далеко ли ушли от кочевников и сколько еще осталось до принадлежащих Городу угодий, где можно уже не бояться, что преследователи их услышат. Люди Короны спешили, таща пленниц за руки, толкая перед собой или волоча по земле, и громкий надрывный плач окружал их, словно звенящий гул болотной мошкары.

Уже почти стемнело, когда путники добрались до гребня Полуденных холмов. Забыв, что они сильно отклонились к югу, воины рассчитывали увидеть Город и поля, но узрели лишь сумрак, окутавший землю, темноту на западе да первые огни Небесного Града вверху.

Усталый отряд остановился на ночевку. Девочки сбились в кучку и моментально уснули. Разводить костер Бела запретил. Все мучились голодом, но чуть ниже по склону обнаружился ручей, из которого можно было напиться. Первым часовым Бела назначил Рало тен Бала, ведь именно Рало заснул в карауле в первую ночь вылазки, позволив Биду сбежать.

Посреди ночи Бела проснулся: без плаща, пущенного на веревки, он озяб. Взгляд Белы тен Белена упал на человека, который сидел возле небольшого костерка, скрестив ноги.

– Рало! – возмутился Бела и только тогда увидел, что сидящий человек – вовсе не Рало, а Бид, их проводник.

Рало недвижно лежал у костра. Бела обнажил меч.

– Он опять все проспал, – ухмыльнулся человек Грязи.

Бела пнул Рало – тот всхрапнул и шумно выдохнул, но так и не пробудился. Испугавшись, что Бид перебил всех его спутников, Бела торопливо обошел лагерь. Выяснилось, что остальные воины мирно спят и оружие при них. Девочки тоже спали, прижавшись друг к дружке. Бела вернулся к костру и затоптал его.

– Кочевники далеко позади, – сказал Бид, – они не увидят огня. Им не удалось вас выследить.

– Где ты был? – с подозрением спросил Бела, не понимая, с чего вдруг человек Грязи решил вернуться.

– Ходил в деревню навестить родичей.

– В которую?

– В ту, что у подножия гор. Там живет мое племя, аллулу. С холмов я увидел хижину деда. Мне захотелось проведать семью и знакомых. Моя мать здравствует, а отец и брат уже отправились в Небесный Град. Я поговорил с соплеменниками и предупредил их о набеге. Они дожидались вас в своих шалашах и расправились бы с вами, хотя и вы тоже убили бы кое-кого из них. Я порадовался, что ваш выбор пал на деревню племени туллу.

Человек Короны вправе задавать человеку Грязи вопросы, но вести беседы или вступать в спор первому со вторым не пристало. Бела, однако, был так взбешен, что сурово отрезал:

– Мертвецам людей Грязи не войти в Небесный Град. Грязь возвращается в грязь.

– Истинно так, – почтительно, как полагалось рабу, ответил Бид, приложив кулак ко лбу. – Мои соплеменники по глупости своей верят, что отправляются на небеса, но даже будь это правдой, попадают они вовсе не во дворцы, а скитаются по диким, нечистым местам подоблачного края. – Бид поворошил угли, надеясь оживить пламя, но оно окончательно угасло. – Только вот в чем дело: вознестись на небо могут лишь погребенные. Души тех, кого не похоронили, остаются здесь, на земле, и с ними происходит нечто очень скверное. Они обращаются в злых духов. В демонов.

– Зачем ты шел за нами? – потребовал ответа Бела.

Бид озадаченно посмотрел на него и снова приложил кулак ко лбу.

– Мой хозяин – господин тен Хан, – сказал он. – У меня вдоволь еды, я живу в богатом доме. В Городе меня уважают благодаря сестре и тому, что я служу проводником. Я не хочу оставаться с аллулу, они слишком бедны.

– Но ведь ты сбежал!

– Хотел повидаться с родными, – объяснил Бид. – И не хотел их смерти. Я бы просто крикнул им, чтобы прятались, но ты меня стреножил. Я весьма опечалился, видя такое недоверие. Все мысли мои были только об аллулу, вот я и удрал. Прости меня, мой господин.

– Ты бы предупредил свой народ, и они бы нас убили!

– Да, – кивнул Бид, – если бы вы к ним пришли. Но если бы ты позволил мне показать дорогу, я бы привел твой отряд в деревню бусту или туллу и сам помогал бы ловить детей. Эти люди мне никто. Я рожден в племени аллулу, а теперь живу в Городе. Дитя моей сестры – божество. Мне можно доверять.

Бела тен Белен молча отвернулся и увидел девочку, в чьих глазах сиял звездный свет. Приподняв подбородок, она внимательно смотрела и слушала – та девочка в ореоле бледного болотного огня, которая сама пришла в отряд, чтобы не разлучаться с сестрой.

– Она, – показал на нее Бид, – тоже станет рожать богов.

II

Дочь Керго и первая дочь покойного Айю, получившие имена Вуи и Мод, тихо перешептывались в предрассветном сумраке, пока воины еще спали.

– Думаешь, она умерла? – спросила Вуи.

– Я слышала, как она плакала. Всю ночь.

Обе девочки напрягли слух.

– Тот человек дал ей имя, – прошелестела Вуи. – Теперь она пойдет за нами.

– Да.

Маль, сестренка Мод, не спала и прислушивалась к разговору. Мод обвила руками ее плечи и сказала:

– Давай-ка засыпай.

Бид, лежавший неподалеку, неожиданно сел и поскреб затылок. Девочки уставились на него расширенными от страха глазами.

– Итак, дщери народа туллу, – проговорил он на их языке с акцентом аллулу, – отныне вы люди Грязи.

Девочки безмолвно взирали на него.

– Вас ждет райская жизнь на земле, – продолжал он. – Вдоволь еды. Богатые, просторные дома. Вам больше не нужно кочевать по всему свету, таская за собой скарб. Скоро вы сами все увидите. Вы девственницы?

После паузы обе кивнули.

– Вот и постарайтесь ими остаться, – сказал Бид. – Тогда боги возьмут вас в жены. У вас будут богатые, сильные мужья. Да, эти мужчины – боги, но вступать в брак им дозволено только с женщинами Грязи. Так что берегите свои жемчужинки, не подпускайте к ним ни юнцов из людей Грязи, ни таких стариков, как я, тогда вы станете женами богов и будете жить в роскоши. – Он ухмыльнулся, глядя на испуганные детские лица, и встал, чтобы отлить в остывший костер.

Пока мужчины Короны просыпались, Бид повел старших девочек в соседний лесок нарвать с кустов съедобных ягод. Он разрешил детям полакомиться, однако большую часть собранного велел сложить в свою шапку. Бид принес ягоды в лагерь и, прижав кулак ко лбу, протянул полную шапку воинам.

– Учитесь, как нужно поступать, – сказал проводник девочкам. – Люди Короны точно младенцы, а вы должны быть им за матерей.

Маль и другие проголодавшиеся малышки беззвучно плакали. Мод и Вуи привели их к ручью напиться.

– Пей сколько сможешь, – посоветовала Мод сестре. – Заполни желудок водой, это притупит голод. – Потом она повернулась к Вуи. – Мужчины-младенцы, тьфу! Здоровенные мужики отбирают еду у детей!

– Делай, как говорит этот аллулу, – ответила Вуи.

Похитители более не следили за пленницами, переложив эту обязанность на Бида. Девочки радовались, что рядом есть тот, кто говорит на их языке. Бид относился к ним по-доброму, самых младших по очереди нес на руках, иногда двоих кряду – силы хватало. В дороге он рассказывал Мод и Вуи о месте, куда они направлялись. Вуи начала звать его дядей. Мод не давала ему нести Маль и не называла никак.

Мод уже исполнилось одиннадцать. Когда ей было шесть, ее мать умерла родами, и с тех пор она заботилась о младшей сестре.

Увидев, как златокожий воин схватил Маль и помчался вниз по склону, она побежала следом, думая лишь о том, что не должна потерять малышку. Сперва налетчики передвигались так стремительно, что она за ними не поспевала, однако же Мод не выпускала их из виду и весь день упорно шла сзади. На ее глазах стариков племени, бабушек и дедушек, зарезали, словно свиней. Казалось, умерли все, кого она знала. Тем не менее она сама и ее сестра выжили, и этого было достаточно. Эта мысль согревала сердце Мод, поэтому, когда она снова смогла взять сестренку на руки, ничего большего ей и не требовалось.

Но потом, среди холмов, плохой человек дал имя дочери Сио и бросил ее в заросли кустарника, а златокожий помешал Мод забрать ее. Мод все оглядывалась на те высокие кусты, куда угодил ребенок, пытаясь запомнить место, однако златокожий ударил ее – аж голова загудела – и погнал в гору так быстро, что у нее горело в груди, а в глазах потемнело от боли. Дочь Сио уже не вернуть – она осталась лежать где-то там в зарослях. Лисы и дикие псы сожрут мертвую плоть ребенка, разгрызут косточки. Страшная пустота поселилась в душе Мод – зияющая дыра, созданная страхом и гневом, пустота, в которой исчезало все прочее. Мод никогда не сможет вернуться, найти и похоронить малютку. Дети, которых еще не нарекли, не обращаются в духов, даже если их тела не предали земле, но плохой человек дал имя дочери Сио. Указал на нее пальцем и промолвил: «Грода». Теперь Грода пойдет за ними. Ночью Мод уже слышала тоненький жалобный плач – он доносился из пустоты. Как заполнить эту пустоту? Чем удовольствуется дух?

III

Бела тен Белен и пятеро его спутников вернулись в Город не победителями, ибо не сражались с противником, однако и прятаться под покровом темноты, выбирая окольные пути, им тоже не пришлось: вылазка прошла удачно. Не потеряв ни одного воина, отряд привел шесть рабов – точнее, рабынь. Лишь Рало тен Бал возвратился с пустыми руками, а остальные еще и подтрунивали над ним за то, что он упустил добычу и заснул в карауле. А Бела тен Белен шутил про себя самого – мол, повезло поймать двух рыбок на один крючок – и рассказывал, как девочка в ореоле болотного огня по доброй воле пришла к ним, чтобы не расставаться с сестрой.

Вспоминая набег, он пришел к мысли, что им действительно повезло и что успехом отряд обязан не ему, а проводнику. Предупреди Бид своих соплеменников, и они, выскочив из засады, перебили бы людей Белы еще до того, как те добрались бы до дальнего становища. Раб их спас. Бела тен Белен хоть и счел такую преданность ожидаемой и вполне естественной, но все же оценил ее высоко. Он знал, что Бид и его сестра Ната нежно привязаны друг к другу, но видятся редко, поскольку Бид принадлежал роду Хан, а Ната – роду Белен. Как только выдалась возможность, Бела обменял сразу двух домашних рабов на Бида и сделал его надзирателем барака, где жили все рабы семьи Белен.

В набег Бела отправился не просто так: он хотел, чтобы в доме, где жили его мать, сестра и жена брата, появилась девочка, которую они обучат всему необходимому и вылепят из нее невесту по его вкусу, а после он на ней женится.

Некоторые мужчины Короны не брезговали брать в жены девушек Грязи прямо из грязи, то есть из бараков своего дома или огороженных поселений для рабов в Городе. Такая жена была нужна лишь для того, чтобы рожать детей; муж держал ее в ханане и во всем остальном ею не интересовался.

Другие мужчины проявляли больше придирчивости. Хехум, мать Белы, с детства воспитывалась в ханане Короны, где ее готовили к замужеству с человеком Короны. Ната, захваченная в четырехлетнем возрасте, сперва жила в городском бараке, однако несколько лет спустя некий торговец из людей Корня, угадавший в девочке будущую красавицу, отдал за нее пять взрослых рабов и поселил в своем ханане, дабы она не подверглась насилию и не лишилась девственности до тех пор, пока не наступит пора продать ее кому-либо в жены. Слава о красоте Наты разнеслась далеко, и немало мужчин Короны предлагали за нее хорошую цену. Когда ей сравнялось пятнадцать, род Белен не пожалел за нее всего урожая, собранного с лучшего поля, да к тому же отдал в пользование торговцу целое здание на Медной улице. В доме Белен Нату, как и ее свекровь до нее, приняли со всем уважением.

Не найдя в бараках и хананах достойной невесты, Бела решил добыть дикарку и осуществил свой замысел вдвойне успешно.

Вначале он хотел оставить себе Маль, а Мод отослать в бараки. Однако при всем своем очаровании Маль, пухленькая, большеглазая девчушка с длинными ресницами, была всего пяти лет от роду. Бела, в отличие от некоторых, не хотел ложиться в постель с малолетним ребенком. Мод же исполнилось одиннадцать – тоже еще ребенок, но совсем скоро подрастет. Она не всегда казалась Беле красивой, зато отличалась неизменной живостью характера. Мужество, с каким Мод отправилась вслед за сестрой, произвело на Белу большое впечатление. Он привел обеих девочек в ханан дома Белен и попросил мать, сестру и невестку заняться их воспитанием.

Маленьким дикаркам было странно слышать слова на родном языке из уст Наты Беленды, ибо для них она являлась созданием иного порядка – как и Хехум Беленда, мать Белы, Ало и их сестры Туджу Белен. Все три женщины выглядели одинаково: высокие, опрятные, с бархатистой кожей, мягкими руками и блестящими длинными волосами. Они носили одеяния из тонкой ткани-паутинки, окрашенной в оттенки весенних цветов и закатных облаков, и были истинными богинями. При всем том Ната Беленда относилась к девочкам с большой добротой, часто улыбалась и старалась говорить с ними на их языке, хотя помнила его плохо. Бабушка, Хехум Беленда, была важной и суровой, однако довольно скоро стала сажать Маль к себе на колени, чтобы та поиграла с маленьким сыном Наты. Но больше всего девочек поразила Туджу. Ненамного старше Мод, ростом она превосходила ту на целую голову и одевалась, как решила Мод, в лунный свет: в тунику, пошитую из серебряной материи, носить которую дозволялось лишь женщинам Короны. Тяжелый серебряный пояс спускался с талии на бедра, и с него свисали серебряные ножны, отделанные искусной резьбой. Оружия в ножнах не было, но при первой встрече Туджу сделала вид, будто вытаскивает из них меч, принялась понарошку размахивать и атаковать этим невидимым мечом, а потом засмеялась, видя, что Маль все пытается его разглядеть. При этом она знаками показала, что к ней нельзя прикасаться – в тот день это запрещалось священным законом. Девочки ее поняли.

Живя с женщинами рода Белен в богатом доме, Мод и Маль узнали много нового. Во-первых, выучились языку Города. Он не так сильно отличался от их родного наречия, как могло сперва показаться, и через пару недель обе девочки свободно на нем изъяснялись.

Через три месяца они впервые побывали в Великом храме на церемонии совершеннолетия Туджу. Вместе с остальными участниками процессии сестры прошествовали в храм. Мод была счастлива вновь оказаться на свежем воздухе – потолки и стены страшно ей надоели. Женщинам Грязи полагалось сидеть отдельно, за желтой занавеской, и все же девочки смогли увидеть, как из вереницы мечей, развешанных позади алтаря, Туджу выбрала свой. Отныне и до самой смерти, выходя из дома, она будет брать его с собой. Право на меч имели только женщины, которые по крови принадлежали к людям Короны. Всем прочим обитателям Города, за исключением мужчин Короны в период военной службы, носить оружие возбранялось. Сестрам было известно и об этом тоже. Немало всего они теперь знали, однако понимали: для того чтобы стать настоящими жительницами Города, им предстоит узнать гораздо больше.

Маль было легче: благодаря юному возрасту она быстро усвоила порядки и обычаи Города, тогда как Мод приходилось отвыкать от законов и традиций народа туллу. И все же, как и в случае с языком, некоторые вещи при ближайшем рассмотрении оказывались более или менее знакомыми. Мод знала: когда мужчину племени туллу выбирают старостой деревни, он обязан взять в жены рабыню, даже если уже женат. В Городе все мужчины Короны были как старосты, и все должны были жениться на женщинах Грязи, то есть на рабынях. Правило то же, только, как и все в Городе, более мудреное и строгое.

В деревне все люди делились на две категории: туллу и рабы. Тут категорий три, из одной в другую перейти нельзя, и вступать в брак с представителем своей категории тоже запрещено. Есть люди Короны, владельцы земли и рабов: все они вожди, правители, жрецы и боги на земле. Есть люди Грязи – рабы. И хотя к женщине Грязи, которую взял в жены мужчина Короны, относятся почти как к урожденной женщине Короны – взять, к примеру, Нату и Хехум, – она по-прежнему считается человеком Грязи. И есть третья категория: люди Корня.

О них Мод почти ничего не знала – в деревне подобного не было. Она расспрашивала о них Нату и делала скудные наблюдения, находясь в заточении ханана. Люди Корня обладали богатством. Они надзирали за севом и сбором урожая, управляли работой складов и рынков. Женщины Корня отвечали за строительство домов, их руками были созданы все восхитительные одеяния людей Короны.

Мужчинам Короны полагалось жениться на женщинах Грязи, зато женщины Короны если и вступали в брак, то только с мужчинами Корня. Получив меч, Туджу в придачу обзавелась ухажерами – мужчинами Корня, которые приносили пакетики сластей, произносили учтивые комплименты, стоя за пологом ханана, а потом шли беседовать с Ало и Белой, которые возглавляли дом Белен после гибели их отца в одном из набегов много лет назад.

Женщины Корня могли выходить замуж только за мужчин Грязи. Одна такая женщина пожелала выкупить Бида и сделать его своим мужем. Ало и Бела сказали ему, что согласны как продать, так и оставить его у себя – выбор за ним. Бид пока думал.

Люди Корня владели рабами и зерном, однако не имели собственной земли и домов. Все недвижимое имущество принадлежало людям Короны.

– Получается, – заключила Мод, – люди Короны разрешают людям Корня жить в Городе, занимать то или иное жилище в обмен на работу, которую они выполняют, и урожай, который их рабы выращивают в полях, верно?

– Не в обмен, а в награду, – поправила ее Ната, как всегда мягко, без упрека. – Небесный Отец создал Город для своих сынов, людей Короны. А они воздают благодарность хорошим работникам, позволяя им жить в Городе. Так же как наши хозяева, люди Короны и Корня, награждают нас за труд и послушание, жалуя нам жизнь, пищу и кров.

Мод сдержала готовое сорваться с губ: «Но…» Ей было совершенно ясно, что в Городе действует система обмена, причем обмена несправедливого. Она видела это свежим взглядом пришлого человека. Выпав из взаимообмена, любой раб узрел бы эту систему, ведь с его глаз спала бы пелена. Мод, однако, не знала иных вариантов и не допускала даже возможности существования такой системы, в которой она могла бы вслух сказать: «Но». Точно так же и Ната не знала о подобной альтернативе, не представляла себе реального существующего, пусть и недосягаемого, пространства, где есть место справедливости, где можно произнести слово «но» и это слово будет иметь смысл.

Ната взялась обучать дикарок укладу жизни в Городе и делала это на совесть. Она рассказала девочкам о законах и верованиях. Законы не предполагали справедливости, поэтому справедливости она не учила. Даже если она и не разделяла общепринятых убеждений, то все равно наставляла своих подопечных, как вести себя с теми, кто в эти убеждения верит. Мод по натуре была дерзкой и своенравной, и Ната легко могла бы позволить ей считать, будто у нее есть права, могла бы поощрять ее протесты и в конце концов дождаться, пока маленькую бунтарку выпорют, поколотят или отправят в поле, где она умрет от непосильного труда. Другие рабыни так бы и поступили. Ната же, большую часть жизни видевшая лишь добро, проявляла доброту и к другим. Отзывчивая и душевная, она отнеслась к девочкам со всем участием. Ее собственный ребенок принадлежал к людям Короны, и она гордилась своим крошечным божеством, но это не мешало ей всем сердцем любить дикарок. Ей нравилось слушать Бида и Мод, когда те порой разговаривали на языке кочевников. Маль родной язык уже позабыла.

Детская пухлость Маль скоро сошла, и она стала такой же худенькой, как Мод. После нескольких лет, проведенных в Городе, обе девочки сильно отличались от тех царапучих диких котят, которых Бела тен Белен принес из набега. Сестры обрели стройность и изящество, хорошо ели и спали. Сейчас они наверняка уже не выдержали бы сурового темпа, в котором их похитители проделали обратный путь до Города. Работой они не занимались; танцы – вот и вся физическая нагрузка. Консервативные семьи Короны, такие как семья Белен, не позволяли женам, взятым из рабынь, выполнять работу, унизительную для их достоинства, а для самих людей Короны унизительным считался всякий труд вообще.

Мод сошла бы с ума от скуки, но, к счастью, бабушка разрешала ей бегать и играть во дворе общего барака, где жили рабы дома Белен, а Туджу учила танцу с мечами и фехтованию. Туджу обожала свой меч и искусство владения им, которое каждый день оттачивала под наставничеством старой жрицы. Она снабдила Мод бронзовым учебным мечом и передавала ей все навыки, таким образом подготавливая себе соперника для тренировок. Меч Туджу был смертельно остер, однако она обращалась с ним мастерски и ни разу не поранила Мод.

Туджу пока не приняла ухаживаний ни одного из поклонников, что приходили и влюбленно ворковали, стоя за желтым пологом ханана. Как только женихи, люди Корня, уходили, она принималась немилосердно их передразнивать, так что весь ханан сотрясался от хохота. Она утверждала, что способна отличить каждого по запаху: от одного несло вареной ботвой, от другого – кошачьим дерьмом, от третьего – вонючими стариковскими ногами. Туджу по секрету призналась Мод, что не хочет выходить замуж и собирается стать жрицей и советником-судьей. Своим братьям она об этом пока не говорила. Бела и Ало рассчитывали на выгоду: свадьба сестры принесла бы им хороший запас продовольствия и тканей. Братья Белен жили на широкую ногу, как и пристало людям Короны, однако их кладовые и сундуки давно уже пополнялись лишь за счет сдачи недвижимости внаем. Одна только Ната обошлась семейству в разрешение на аренду лучших зданий сроком на двадцать лет.

Мод подружилась со многими рабами дома Белен и нежно привязалась к Туджу, Нате и старой Хехум, но никого не любила так, как сестренку. От прежней жизни у Мод не осталось ничего и никого, кроме Маль, и в любви Мод к сестре сосредоточивалось все, от чего она ради той отказалась. Возможно, Маль всегда была единственным сокровищем Мод – ее сестрой, ребенком, подопечной, ее душой.

Она уже знала, что большая часть народа туллу не погибла от рук налетчиков, что отец и остальные соплеменники, как обычно, кочуют, совершая ежегодный круг по горам, долам и болотам, однако ей никогда всерьез не приходило в голову сбежать из Города и найти родичей. Когда забрали Маль, она пошла следом, и все пути назад были отрезаны. Как и сказал Бид, здесь сестры проводили жизнь в довольстве и роскоши.

Мод не задумывалась ни о зарубленных стариках, ни об обезглавленной дочери Дуа. Все это она видела и не видела разом, ее взгляд был прикован лишь к сестре. Отец и его помощники похоронили и оплакали всех погибших. Мертвые покинули землю и теперь колесили по небесным дорогам, светлым и темным, и плясали в кругу, образованном шалашами на становище высоко в облаках.

Мод не возненавидела Белу тен Белена за то, что он напал на деревню, убил дочь Дуа, похитил ее с сестрой и других девочек. Все так поступали, и люди Короны, и кочевники. Они совершали набеги, сеяли смерть, грабили и захватывали рабов. Таковы уж мужчины, и глупо ненавидеть их за это, так же как и любить.

Однако случилось нечто, чего не должно было произойти, что не должно было преследовать Мод до сих пор и все же тянулось за ней без конца; ерунда, мелочь, при мысли о которой тем не менее все остальное, весь достаток и благополучие нынешней жизни Мод съеживались до размеров сохлого ядра ореха, до гнойно-желтого пятна раздавленной мухи.

Они чувствовали это по ночам – и она, и Маль, – лежа в мягкой постели под пологом из ткани-паутинки, в безопасной темноте большого теплого дома под защитой высоких стен. Прерывистый вдох Маль, холодок, пробегающий по рукам Мод: слышишь?

Сестры жались друг к другу, долго и напряженно прислушивались.

Утром Маль была вялой, с опухшими глазами, и если Мод пыталась ее разговорить или поиграть с ней, та начинала плакать, так что Мод в конце концов садилась рядом, обнимала сестру и тоже плакала бесполезными, бесконечными, безмолвными, сухими слезами. Они ничего не могли исправить. Малютка приходила к сестрам, потому что не знала, к кому еще прийти.

Женщинам дома Белен они об этом не рассказывали – другие тут ни при чем, этот дух преследовал их одних, только их.

Иногда в ночной темноте Мод садилась в постели и сердито шептала:

– Тихо, Грода! Ш-ш-ш, успокойся!

Бывало, после этого ненадолго наступала тишина, а потом тонкое жалобное хныканье раздавалось снова.

Мод не видела Вуи с тех пор, как они вошли в Город. Вуи принадлежала семье Хан, но с ней обращались не так, как с Мод и Маль. Дос тен Хан сторговал у человека Корня, поставщика невест, красивую девушку, и Вуи попала в число рабов, на которых Дос выменял свою невесту. Даже будь Вуи до сих пор жива, находилась она теперь там, где Мод не могла с ней связаться или разузнать о ней. Если смотреть на Город сверху – в тот единственный раз Мод довелось увидеть его с вершины гряды, – то, отделенный широким, полого спускающимся к западу ковром полей, лугов и лесов, он не выглядел особенно большим, зато изнутри он казался бескрайнее всех долин. В Городе легко можно было затеряться. И Вуи в нем затерялась.

По меркам Города, Мод созрела поздно, в четырнадцать. Хехум и Туджу провели в молельной комнате церемонию вступления Мод в возраст, целый день посвятив обрядам и песнопениям. Ей подарили новую одежду. Когда все закончилось, к желтому пологу ханана пришел Бид. Он вызвал Мод и вложил ей в руки небольшой, грубо сшитый мешочек из оленьей шкуры. В ответ на ее озадаченный взгляд Бид сказал:

– Знаешь, в деревне в этот день дядя девочки вручает ей делу.

Он развернулся, собираясь уходить, но растроганная Мод схватила его за руку и поблагодарила. Она смутно припоминала обычай, а кроме того, в полной мере сознавала, как рисковал Бид, решив сделать ей этот подарок. Людям Грязи запрещалось брать в руки иголку. Исключительное право на швейное дело принадлежало людям Корня. Рабу, пойманному с иголкой и ниткой, отрубали кисть. Как и его сестра Ната, Бид обладал добрым сердцем. И Мод, и Маль уже много лет называли его своим дядей.

Ната родила Ало тен Белену троих сыновей, которым в будущем предстояло стать жрецами и воинами рода Белен. По вечерам Ало часто приходил поиграть с малышами, после чего уводил Нату в свои покои, тогда как Бела в ханане почти не появлялся. Его приятель Дос тен Хан привел ему наложницу – яркую, соблазнительную, искушенную в утехах женщину, которая долгое время удовлетворяла все его желания. Он утратил интерес к сестрам-кочевницам, позабыл о своих планах обучить их всему необходимому. Девичьи дни текли в покое и радости. С годами более спокойными сделались и ночи. Мод теперь плакала редко и только во сне, от которого и просыпалась.

Но всякий раз, проснувшись вот так, она видела глаза Маль, широко распахнутые во тьме. Не говоря ни слова, сестры обнимали друг друга и лежали, пока не засыпали вновь.

Наутро Маль выглядела как обычно, а Мод не напоминала о прошедшей ночи, не то опасаясь расстроить сестру, не то страшась обратить сон в явь.

А потом все изменилось.

Бела и Ало послали за своей сестрой. Туджу отсутствовала целый день и в ханан возвратилась с видом суровым и холодным. Ее пальцы оглаживали эфес серебряного меча. Когда Хехум захотела обнять дочь, Туджу жестом велела ей не приближаться. После многих лет, проведенных в ханане вместе с Туджу, легко забывалось, что она женщина Короны – единственная среди них; что желтый полог отделяет от священной части дома не ее, но их, что она сама неприкосновенна. Теперь, однако, ей пришлось напомнить о своих правах.

– Они хотят выдать меня за того толстяка из людей Корня, чтобы завладеть его лавкой и ткацкими мастерскими на Шелковой улице, – сообщила она. – Но я не пойду замуж. Моим домом будет Великий храм. – Туджу обвела взглядом всех: мать, невестку, Маль, Мод, остальных рабынь. – Все, что принадлежит мне здесь, я отправлю туда, – продолжала она. – А Белу я предупредила: если он отдаст хоть пядь земли за ту женщину, которую сейчас жаждет заполучить, помощи от меня семье не видать. Пускай снова отправляется в набег за рабами, чтобы прокормить ее. И вас. – Она посмотрела на Мод и Маль. – Приглядывайте за ним, – сказала Туджу. – Ему пора жениться.

Бела недавно обменял свою наложницу и рожденного от нее сына на хороший участок пахотной земли и сразу предложил почти весь барыш за другую понравившуюся ему девушку. О свадьбе речи не шло: чтобы выйти замуж, женщина Грязи должна быть девственницей, а красотка, на которую положил глаз Бела, до него принадлежала не одному мужчине. Ало и Туджу наложили запрет на сделку, а заключить ее без их согласия Бела не мог. Как сказала Туджу, настала пора Беле вспомнить о своем священном долге: вступить в брак и произвести на свет детей неба от женщины, рожденной в грязи.

И вот Туджу покинула ханан и стала служительницей в Великом храме. Родной дом она навещала редко и только по официальным поводам. Отныне вместо нее вечерами в доме появлялся Бела. Угрюмый и беспокойный, точно цепной пес, он входил следом за Ало и смотрел, как маленькие сыновья брата бегают, играют и танцуют с другими детьми.

Он был высок ростом, красив, гибок и мускулист. С того дня, как Мод впервые увидела его в кровавом хаосе резни в деревне кочевников, Бела стал для нее «златокожим». После, в Городе, ей встречалось много златокожих мужчин, однако Бела, первый из них, оставался мерилом для всех прочих.

Мод не испытывала перед ним страха, проявляя лишь сдержанную опаску, как и подобает рабыне перед хозяином. Разумеется, он был избалован, но не капризен или жесток; даже в дурном настроении Бела не вымещал злость на рабах. Маль тем не менее шарахалась от него в слепом ужасе. Мод уверяла сестру, что ее страхи напрасны и что Бела почти так же добросердечен, как его старший брат Ало, которому Маль доверяла всей душой. Маль на это лишь упрямо качала головой. Она никогда не перечила сестре и очень страдала, если расходилась с ней во мнениях, но при этом не находила в себе мужества даже попытаться преодолеть страх перед Белой.

Маль исполнилось тринадцать. Она прошла церемонию вступления в возраст (Бид и ей тайком подарил грубо сметанный делу – «мешочек, где хранится душа»), и вечером того же дня она облачилась в новый наряд. Людям Грязи, даже если они живут вместе с людьми Короны, запрещено носить шитую одежду, можно использовать только отрезы материи, но существует немало способов красивой драпировки, и хотя ткань-паутинку нельзя подшить, ее можно изящно собрать и прихватить поясом с кисточками. Поверх туники из некрашеного шелка на Маль была надета бирюзовая накидка, такая тонкая, что светилась. Когда Маль вошла, Бела обратил на нее свой взор и больше уже не отрывал глаз.

Повинуясь безотчетному порыву, Мод встала и промолвила:

– Владыки и повелители! Дозвольте мне станцевать в честь праздника моей сестры.

Едва дождавшись согласия, она коротко переговорила с Луи, которая подыгрывала танцовщикам на плоских барабанах, и сбегала в свою комнату за бронзовым мечом, некогда врученным ей Туджу, и тончайшей вуалью цвета бледного огня – подарком на ее собственную церемонию. Завернувшись в вуаль, она вернулась к гостям. Луи застучала в барабаны, и Мод начала танцевать. Еще никогда не была она так великолепна, еще никогда не танцевала так, как сегодня, с ювелирной точностью исполняя традиционные движения танца с мечами и одновременно кипя неистовством. Клинок, сверкавший в ее руках, намекал на угрозу, исполненные соблазна движения синкопировали барабанному ритму, заставляя его звучать сильнее и яростнее, так что танец разгорался все жарче, будто пламя костра, а прозрачная вуаль развевалась, мелькая перед глазами зрителей. Бела сидел неподвижно, как статуя, завороженно глядел на Мод и не шелохнулся, даже когда вуаль-паутинка легким касанием задела его переносицу.

Представление закончилось, и он спросил:

– Когда ты научилась так танцевать?

– На твоих глазах, господин, – ответила Мод.

Бела, чуть смутившись, засмеялся.

– Теперь пусть станцует Маль, – сказал он, выискивая ее взглядом.

– Она слишком утомилась, – возразила Мод. – Церемония была долгой, а Маль быстро устает. Но я могу станцевать еще раз.

Бела взмахом руки велел ей повторить танец. Мод кивнула Луи, та широко улыбнулась и принялась отбивать робкий, вкрадчивый ритм медленного танца под названием мимей. Мод надела на щиколотки браслеты с бубенчиками – Луи всегда держала их рядом с барабанами – и накинула на себя вуаль так, что ткань целиком покрывала голову, руки и туловище, оставляя на виду лишь щиколотки со звенящими браслетами и босые ступни. Танец начался; ноги Мод двигались легко и без остановки, корпус плавно покачивался. Постепенно ритм и движения становились все более страстными.

Сквозь просвечивающую ткань вуали Мод могла наблюдать за зрителями. Она видела выпуклость, резко обозначившуюся под шелковой туникой Белы, видела, как бьется сердце в его груди.

После того вечера Бела не отходил от Мод, и теперь ее заботило не то, как привлечь его внимание, а то, как бы он не посягнул на ее девственность, где-нибудь подкараулив. Хехум и другие женщины зорко следили, чтобы Мод не оставалась одна, поскольку хотели, чтобы Бела сделал ее своей женой. Она всем нравилась, да к тому же обошлась бы дому Белен задаром. Несколько дней спустя Бела объявил, что намерен жениться на Мод. Ало с радостью одобрил его решение, а Туджу специально прибыла из Великого храма, чтобы освятить брак.

Все друзья Белы пришли на свадьбу. Желтый полог передвинули, открыв танцевальную комнату, так что он временно отделял лишь спальные покои женщин.

Впервые за семь лет Мод увидела воинов, участвовавших в набеге. Того, что запомнился ей великаном, звали Дос тен Хан, злобного – Рало тен Бал. Она сторонилась Рало, ибо он вызывал у нее тревогу. Самый молодой из отряда, он изменился больше остальных, однако по-прежнему вел себя как мальчишка, дерзко и грубо, много пил и танцевал со всеми рабынями.

Маль, как всегда, держалась в тени и робела даже сильнее обычного. Ее пугало отсутствие желтого полога, за которым можно было спрятаться, а вид участников того страшного нападения вызывал у нее дрожь. Она старалась не отходить от Хехум, однако та добродушно над ней подшучивала и выталкивала вперед, на обозрение потенциальным женихам, ибо то был редкий шанс показать дикарку. Маль вошла в возраст, и кто-то из мужчин Короны мог заплатить за нее выкуп, а не просто пользоваться ею. Она настоящая красавица и способна прибавить богатства дому Белен.

Мод сочувствовала сестре и все же не волновалась о безопасности Маль даже в компании захмелевших мужчин. Хехум и Ало никому не позволят лишить Маль девства – ее главной ценности как невесты.

Бела словно приклеился к Мод и отпускал от себя только на время танца. Она дважды исполнила танец с мечами, а потом мимей. Мужчины любовались ею, затаив дыхание, а Бела, возбужденный и ликующий, наблюдал и за ней, и за ними.

– Достаточно! – объявил он еще до окончания танца под вуалью, то ли стремясь показать свою власть над этим живым сгустком пламени, то ли уже не в силах сдерживать пыл.

Мод в ту же секунду остановилась и замерла, хотя барабан отбил еще несколько ударов.

– Идем, – приказал он.

Мод выпростала руку из-под вуали, Бела взял ее и повел жену в свои покои. За их спинами раздался смех, а потом танцы возобновились.

Этот брак удался. Бела и Мод прекрасно подходили друг другу. Ей хватало ума мгновенно и беспрекословно исполнять любое его повеление, однако она никогда не забегала вперед – не предвосхищала желаний мужа, не сюсюкала и не нянчилась с ним, как с младенцем, подобно большинству рабынь, с которыми Бела имел дело раньше. Он ощущал в ней твердость, благодаря которой она вела себя с должным послушанием, но никогда – с рабской покорностью. Казалось, будто в глубине души он ей безразличен, как бы жарко ни сливались их тела; в постели он мог доводить ее до экстаза или – если бы того захотел – истязать пытками, и все же никакие его действия не меняли и не трогали ее. Она напоминала ему лисицу или дикую кошку, приручить которую невозможно.

Эта ее непроницаемость, эта отстраненность притягивала Белу, вызывала желание пробиться сквозь барьер. Он был пленен ею – своей лисичкой, своей дикаркой. Со временем между ними возникла и дружба. Среди однообразия жизни они находили удовольствие в обществе друг друга.

В течение дня, разумеется, Бела был занят – порой, как и раньше, в компании друзей состязался в игре с мячом, исполнял обязанности жреца и все чаще посещал Великий храм. Туджу хотела, чтобы он занял место в Совете. Она имела серьезное влияние на брата, поскольку, в отличие от него самого, знала, что ему нужно. Бела никогда не знал, чего хочет. Мужчине Короны желать было особенно нечего. Он видел себя воином – но ровно до тех пор, пока не повел соратников в набег за Полуденные холмы. Несмотря на успех вылазки – отряд вернулся домой без потерь и захватил рабынь, – Бела невыносимо терзался, вспоминая бойню, после которой им пришлось прятаться, доказательство его непригодности к военному делу – дни и ночи, наполненные страхом, растерянностью, тоской, отвращением и стыдом. Оставалось лишь гонять по полю мяч, проводить обряды, пить и танцевать. А сейчас у него есть Мод, вскоре появятся сыновья, и, может быть, по настоянию Туджу он все-таки станет членом Совета. Этого вполне достаточно.

Мод никак не могла привыкнуть к тому, что теперь делит ложе со златокожим мужчиной, а не с Маль. Она просыпалась в темноте, и все – тяжесть промявшейся постели, запах и прочее – казалось неправильным. В такие моменты ее сердце тянулось не к мужу, а к сестре. Однако утром Мод возвращалась в ханан, где проводила время с Маль и другими женщинами, а вечером за ней приходил Бела, и все было бы чудесно и замечательно, если бы не Рало тен Бал.

Рало приметил Маль на свадьбе: девушка робко жалась к Хехум, и голубая вуаль окутывала ее, точно пелена дождя. Рало подошел к ней, попытался завести разговор, пригласить на танец, но Маль, вся дрожа, в страхе отпрянула. Он поддел ее подбородок большим пальцем, желая взглянуть в глаза, отчего Маль ощутила резкую тошноту и, еле сдержав рвотный спазм, пошатнулась. В дело вмешалась Хехум.

– Господин и повелитель тен Бал, эта дева чиста и нетронута, – промолвила она со сдержанным достоинством, присущим ее статусу Матери богов.

Рало тен Бал расхохотался и убрал руку.

– Что ж, вот я до нее и дотронулся, – глупо сострил он.

Через день-другой от семьи Бал пришло предложение о выкупе Маль. Выгодным его никто бы не назвал. Цену за нее давали как за рабыню, а не за девственницу, достигшую брачного возраста, предлагая взамен всего-навсего урожай зерна с одного из полей. Учитывая богатство рода Бал и относительную бедность рода Белен, это выглядело как издевка. Ало и Бела резко, без объяснений и оправданий, отказали просителям. Мод облегченно выдохнула, когда Бела сообщил ей об этом. Узнав о предложении, она похолодела от ужаса. Неужели она отвлекла внимание Белы на себя только ради того, чтобы Маль попала в лапы человека, которого страшилась сильнее, чем Белу, и все усилия были напрасны? Выходит, в своем стремлении уберечь сестру Мод подвергла ее гораздо большей опасности? Она побежала к Маль и, заливаясь слезами раскаяния и счастья, сообщила той, что братья Белен ответили отказом. Маль не проронила ни слезинки и восприняла добрую весть спокойно. Это странное, ледяное спокойствие овладело ею после свадьбы Мод.

Сестры, по обыкновению, провели вместе весь день, но что-то непоправимо изменилось – иначе и быть не могло. Между ними стоял муж одной из них, они уже не могли спать вместе. Чередой тянулись дни и празднества. Мод выбросила мысли о Рало тен Бале из головы, но однажды после игры в мяч он явился в дом вместе с Белой. Гость явно был хозяину не по душе, однако причин не пускать его на порог не было. Войдя в ханан, Бела обратился к Мод:

– Он хочет снова увидеть твой танец.

– Ты ведь не откинешь перед ним полог?

– Впущу его только в танцевальную комнату.

Бела заметил нахмуренные брови жены, но читать по лицу не привык, поэтому ждал ответа.

– Я станцую для него, – сказала Мод.

Она велела Маль оставаться в спальных покоях ханана. Маль кивнула – съеженная, худенькая, измученная – и обвила руками шею сестры.

– О Мод, – прошептала она. – Ты храбрая. Ты добрая.

Страх и ненависть к Рало владели Мод в эту минуту, однако она ничего не ответила, лишь крепче обняла Маль, вдыхая нежный аромат ее волос, и отправилась обратно в танцевальную комнату.

Она станцевала, и Рало похвалил ее танец, а потом задал вопрос, который она ждала услышать от него с той самой секунды, как он вошел:

– Бела, где сестра твоей жены?

– Ей нездоровится, – сказала Мод, хоть женщине Грязи и не разрешалось отвечать на вопрос, заданный одним человеком Короны другому.

– Сегодня ей нехорошо, – промолвил Бела, и за эти слова – за то, что он ее услышал, – Мод готова была расцеловать мужа от макушки до пяток.

– Заболела?

– Не знаю, – уже не так твердо сказал Бела и взглянул на жену.

– Да, – заявила она.

– Тогда пусть хотя бы выйдет, покажет свои прелестные бровки.

Бела снова посмотрел на Мод. Та промолчала.

– Что до того нелепого предложения, которое сделал вам мой отец, так я тут ни при чем. – Рало, уверенный в своем превосходстве, с ухмылкой перевел глаза с Белы на Мод и обратно на Белу. – Он услышал, как я говорил о ней, и просто захотел меня порадовать. Простите старика – он счел ее обычной девкой, рабыней из людей Грязи. – Взгляд Рало упал на Мод. – Мод Беленда, приведи свою младшую сестрицу сюда. Всего на минутку, – вкрадчиво, с затаенным коварством в голосе приказал он.

Бела кивнул жене. Она встала и направилась за желтый полог. Постояла минуту-другую в пустом коридоре, что вел в спальные покои, затем вернулась в танцевальную комнату.

– Господин и повелитель Бал, – кротко проговорила Мод, – прости, моя сестра лежит в лихорадке и не может встать с постели, чтобы выйти к тебе. Ей нездоровится уже давно. Мы крайне огорчены. Дозволь прислать к тебе другую девушку.

– Нет, – отрезал Рало. – Я хочу эту. – Словно не видя Мод, он обратился к Беле: – Из того похода ты привел двух рабынь. Мне не досталось ни одной. Я разделил с тобой опасность, и по справедливости ты должен поделиться со мной добычей. – Видимо, эту фразу он подготовил заранее.

– Тебе тоже досталась добыча, – возразил Бела.

– Это ты о чем?

Бела смутился.

– Ты тоже захватил рабыню, – произнес он уже менее уверенно.

– Я вернулся домой с пустыми руками! – в гневе воскликнул Рало. – А ты оставил себе сразу двух! Да, ты заботился о них все эти годы, и я знаю, как недешево содержать воспитанниц. Я не прошу отдать мне ее задаром.

– Почти задаром, – сквозь зубы процедил Бела.

Рало хохотнул, как будто услышал шутку.

– Не забывай, Бела, мы вместе сражались, – льстиво напомнил он, по-приятельски закинув руку на плечо Белы. – Ты был моим командиром. Я помню об этом! Мы были братьями по оружию. Послушай, речь ведь не о том, что я просто хочу купить девчонку. Ты женился на одной сестре, я женюсь на другой. Понимаешь? Мы станем братьями по грязи. Как тебе, а? – Он засмеялся и хлопнул Белу по спине. – Как тебе? Поди не обеднеешь, капитан!

– Сейчас не время об этом говорить, – сдержанно, с достоинством ответил Бела.

Рало расплылся в улыбке:

– Надеюсь, это время скоро настанет.

Бела встал, и Рало пришлось откланяться.

– Будь добра, пришли мне весточку, когда скромница Милые бровки поправится, – сказал он Мод, все так же ухмыляясь и буравя ее глазами. – Я тут же прилечу.

Когда Рало ушел, Мод не сдержалась:

– Муж мой и повелитель, не отдавай ему Маль. Прошу, не отдавай!

– Я этого и не хочу.

– Так не делай, умоляю!

– Это все лишь слова. Рало рисуется.

– Может, и так. А если он сделает предложение?

– Давай дождемся его предложения, – сказал Бела веско, но с улыбкой. Он привлек Мод к себе и погладил по волосам. – Как же ты трясешься над сестрой! Она ведь на самом деле не больна?

– Не знаю. Ей нехорошо.

– Женщины, что с вас взять, – пожал плечами Бела. – Ты отлично танцевала.

– Я танцевала плохо. Стала бы я стараться ради этого скорпиона!

Бела рассмеялся:

– Да уж, лучшую часть амеи ты ему не показала.

– Эту часть я хочу танцевать только перед тобой.

– Луи ушла спать, а так бы я попросил тебя станцевать прямо сейчас.

– Мне не нужен барабан. Вот мой барабан. – Она положила ладони мужа на свои полные груди. – Чувствуешь ритм?

Мод встала, приняла исходную позу, вскинула руки и начала танцевать прямо перед Белой, пока тот не сгреб ее в охапку, зарывшись лицом в ее бедра, и она со смехом прильнула к нему.

Из танцевальной комнаты вышла Хехум; при виде них старуха попятилась, но Мод отстранилась от мужа и подошла к ней.

– Маль заболела, – озабоченно произнесла Хехум.

– Ох, я так и знала, так и знала! – воскликнула Мод, моментально уверившись, что именно по ее вине ложь обратилась в правду.

Она опрометью побежала в комнату Маль, которую делила с сестрой столько лет. Свекровь поспешила за ней.

– Она закрывает уши, – сообщила Хехум. – Видно, болят. Она все плачет и закрывает уши.

Завидев сестру, Маль села в кровати. Выглядела она осунувшейся и изнуренной.

– Ты слышишь, тоже слышишь? – вскричала она, стиснув пальцы Мод.

– Нет, – пробормотала Мод, – не слышу. Ничего не слышу, Маль.

Маль устремила на нее безумный взор и прошептала:

– Тогда, когда он приходит.

– Не слышу, – покачала головой Мод.

– Грода приходит вместе с ним.

– Нет. Все давно закончилось. Будь сильной, Маль. Стряхни с себя этот морок.

Маль испустила громкий жалобный стон и накрыла уши ладонями сестры.

– Я больше не хочу это слышать! – всхлипнула она и разрыдалась.

– Передай моему мужу, что сегодня я переночую с Маль, – обратилась Мод к Хехум.

Она заключила сестру в объятья и обнимала до тех пор, пока та не уснула, а после тоже погрузилась в сон, прерывистый и беспокойный, постоянно просыпаясь и прислушиваясь.

Утром она отправилась к Биду и спросила: знает ли он, как люди – их соплеменники – прогоняют духов?

Подумав, Бид ответил:

– Ну, если они знают, где поселился дух, туда стараются не ходить. Или перебираются на другую стоянку. А что за дух?

– Дух непогребенного.

Бид поморщился.

– Тогда нужно сниматься с места, – с уверенностью сказал он.

– А если дух идет следом?

Бид развел руками:

– Тогда не знаю. Может быть, чем-то поможет йегуг – жрец. Отгонит духа заклинанием. Йегуги сведущи в таких делах. А здешние жрецы, те, что сидят в храме, ничего не знают, кроме своих песен, плясок да болтовни. Так что стряслось? Что-то с Маль?

Бид снова поморщился.

– Бедняжка, – вздохнул он. Затем его лицо просветлело. – Возможно, ей лучше покинуть этот дом.

Минуло несколько дней. Маль горела в лихорадке и совсем потеряла сон: каждую ночь она либо слышала плач духа, либо в страхе ожидала его услышать. Мод спала вместе с сестрой. Бела не возражал, но однажды вечером, вернувшись домой, он поговорил с Ало, и оба брата пришли в ханан. Там были Хехум, Ната и дети. Мужчины отослали детей и позвали Мод. Маль осталась у себя.

– Рало тен Бал хочет жениться на Маль, – объявил Ало. Он посмотрел на Мод, предвидя ее реакцию. – Мы сказали, что она еще слишком юна и к тому же сейчас нездорова. Он обещал, что не ляжет с ней, пока ей не исполнится пятнадцать, и проявит всю возможную заботу. Он хочет жениться сейчас, чтобы не соперничать с другими.

– Которые могут предложить более высокую цену, – неожиданно резко вмешалась Ната. Когда-то за нее тоже яростно торговались несколько родов, и дом Белен едва не разорился, оставив за собой последнее слово.

– Нынешнюю цену дома Бал никому в Городе не перебить, – веско промолвил Ало. – Видя, что мы не расположены заключать сделку, они увеличили начальное предложение, причем дважды подряд. Это самая высокая цена за невесту, о какой я только слыхал. Выше, чем уплатили за тебя, Ната. – Он посмотрел на жену со странной, горькой улыбкой, в которой сквозили и гордость, и стыд, – улыбкой, предназначенной только для нее. Затем он перевел взгляд на мать и Мод. – За Маль дают все поля Нулии. Все Западные сады. Пять торговых зданий на Стеновой улице. Новую шелкопрядильную фабрику. И подарки – драгоценности, дорогую одежду, золото. – Ало опустил глаза. – Отказаться от такого просто невозможно.

– Мы опять будем богаты. Почти как раньше, – вставил Бела.

– И почти сравняемся с домом Бал, – заметил Ало все с той же кривой улыбкой.

– Они решили, мы просто хотим поторговаться. Потеха, да и только. Едва я открывал рот, как старик Лого тен Бал выставлял ладонь – дескать, молчи, – и набавлял цену. – Ало посмотрел на брата – тот, усмехнувшись, кивнул.

– Вы говорили с Туджу? – спросила Мод.

– Да, – подтвердил Бела.

– Она согласна?

Вопрос был излишним. Бела снова кивнул.

– Рало не посмеет дурно обращаться с твоей сестрой, Мод, – серьезно проговорил Ало. – После уплаты такой цены он будет беречь ее, как золотую статуэтку. Все они будут. Он жаждет заполучить ее. Никогда не видел мужчину, столь ослепленного желанием. Странно, когда он успел ее разглядеть, если видел лишь однажды, на вашей с Белой свадьбе. Как бы то ни было, Рало пленен.

– Он хочет жениться немедля? – спросила Ната.

– Да, но он не прикоснется к Маль до ее пятнадцатилетия. Уверен, он пообещает и вовсе ее не трогать, поставь мы такое условие!

– Обещания ничего не стоят, – заметила Ната.

– Если он и ляжет с ней, ничего страшного не случится, – высказался Бела. – И даже пойдет на пользу. Ее здесь избаловали. Ты, Мод, избаловала сестру. Мужчина в постели – вот что ей нужно.

– Но… этот человек, – пересохшими губами вымолвила Мод. В ушах у нее зазвенело.

– Рало тоже слегка избалован, а в остальном ничем не хуже прочих.

– Он… – Мод прикусила губу и запнулась.

Бела не позволил ей вернуться, чтобы забрать больную малышку, бил мечом по ногам, тащил за руку. Маль ревела и, спотыкаясь, плелась за ними по пыльной тропинке между деревьями, что вела вверх по крутому склону.

Повисла гнетущая тишина.

– Стало быть, – с наигранной бодростью произнес Ало, – впереди еще одна свадьба.

– Когда?

– Перед Жертвоприношением.

Снова воцарилось молчание.

– Мы не желаем вреда Маль, – обратился Ало к Мод. – Не сомневайся в этом, Мод. И передай сестре.

Мод сидела, не в силах пошевелиться или открыть рот.

– И к тебе, и к ней всегда относились наилучшим образом, – жестко произнес Бела, словно в ответ на упрек.

Хехум нахмурилась, глядя на сына, и недовольно поцокала языком. Он покраснел и неловко заерзал на месте.

– Ступай поговори с сестрой, Мод, – велела Хехум.

Мод встала. Стены, занавеси и лица вдруг сделались меньше и ярче, заиграв крохотными огоньками. Она медленно двинулась к двери, остановилась в проеме. Словно издалека услышала собственный голос:

– Маль должна узнать это не от меня.

– Тогда приведи ее сюда, – сказал Ало.

Мод кивнула, а стены почему-то продолжали кружиться; она попыталась ухватиться за опору и сползла на пол в полуобмороке.

Бела подхватил ее на руки.

– Лисичка моя, лисичка, – забормотал он, а потом, обернувшись к Ало, рыкнул: – Чем скорее, тем лучше.

Он перенес Мод в их спальню, посидел с ней, пока она не притворилась спящей, затем тихонько вышел. Мод понимала, чем вызвана такая забота: из-за ночей, проведенных с Маль, муж ревновал ее к сестре. «Это ради нее я пришла к тебе!» – кричало сердце Мод, но от любых слов теперь стало бы только хуже.

Она поднялась и пошла в комнату Маль. Сестра подбежала к ней, рыдая, и Мод лишь безмолвно обнимала ее, пока та не затихла. Потом она сказала:

– Маль, я ничем не могу помочь. Ты должна смириться. Как и я.

Маль чуть отстранилась, помолчала.

– Этому не бывать, – после паузы твердо проговорила она. – Мне не суждено. Дитя этого не позволит.

Поначалу слова сестры повергли Мод в недоумение. Уже несколько дней она точно знала, что беременна. На какой-то миг она подумала, будто беременна Маль, но позже поняла, в чем дело.

– Не думай о том ребенке, – сказала Мод. – Это не твое и не мое дитя, она нам с тобой не дочь и не сестра. Ее смерть – не наша смерть.

– Не наша. Его. – На губах Маль мелькнула тень улыбки. Она ласково погладила руки сестры и отвернулась. – Со мной все будет хорошо. Пускай это не печалит тебя – ни тебя, ни твоего мужа, Мод. Это не твоя забота. Не волнуйся. Что будет, то будет.

Мод малодушно положилась на уверения сестры и еще малодушнее порадовалась, что до свадьбы остались считаные дни. А потом – чему быть, того не миновать. Все будет сделано, все будет кончено.

По всем признакам Мод понесла; она сообщила об этом Хехум и Нате. Обе радостно улыбнулись:

– Родится мальчик!

Завертелась предсвадебная суета. Церемонию решили проводить в доме невесты, и род Белен гордо отказался от всего предложенного семьей жениха: угощения, танцоров, музыкантов, богатых даров и развлечений. Освящать брак должна была Туджу. Она приехала двумя днями раньше, чтобы побыть в родных стенах, и, вспомнив старые добрые времена, провела с Мод несколько тренировочных поединков на мечах, Маль наблюдала за ними и хлопала в ладоши – совсем как прежде. Она сильно исхудала, глаза на лице казались огромными, и все же днем она держалась кротко и спокойно. Что происходит под покровом тьмы, Мод не знала – сестра не посылала за ней. По утрам на вопрос о том, как прошла ночь, Маль с улыбкой отвечала: «Прошла, и ладно».

Однако глубокой ночью накануне свадьбы Мод разбудил детский плач. Бела тоже проснулся.

– Где это малыш хнычет? – спросил он густым, сиплым ото сна голосом.

Мод не ответила.

– Хоть бы Ната уже успокоила своего крикуна.

– Это не ее малыш.

Плач был странный – тоненький, жалобный, совсем не похожий на возмущенные крики крепких бутузов Наты. На время звуки стихли, затем тот же плач раздался справа, из общей части дома.

– Может, это мой ребенок… – проговорила Мод.

– О каком ребенке ты толкуешь?

– О твоем.

– Что это значит?

– Я ношу под сердцем твоего ребенка. Ната и Хехум думают, это мальчик. А мне кажется – девочка.

– Но почему он плачет? – шепотом спросил Бела, взяв Мод за плечи.

Она вздрогнула, прижалась к нему и простонала:

– Это не наше дитя, не наше!

Ребенок не унимался всю ночь. Люди вставали, зажигали фонари, бродили по коридорам и залам дома Белен, но видели лишь испуганные лица друг друга. Порой слабый, болезненный плач надолго затихал, затем начинался опять. Почти все время он звучал приглушенно, словно издалека, даже если доносился из-за соседней стены. Мальчики Наты тоже его услышали.

– Пускай замолчит! – потребовали они.

В молельне Туджу всю ночь жгла благовония и читала молитвы. Ей казалось, будто слабое хныканье доносится из-под пола, у нее из-под ног.

С восходом солнца обитатели дома Белен перестали слышать плач духа и с удвоенной энергией занялись приготовлениями к свадьбе.

Прибыли гости из рода Бал. Маль – в роскошном одеянии из нешитой парчи, в золотых украшениях, в прозрачной вуали, что окутывала голову текучими струями дождя, – вывели из-за желтого полога. В этом затейливом нагромождении драпировок она выглядела маленькой и хрупкой, спину держала ровно, глаза – долу. Рало тен Бал в пышном, с блестками бархате смотрелся великолепно. Туджу разожгла свадебный костер и приступила к обряду.

Мод напряженно слушала – но не молитвы, которые возносила Туджу. Нет, она ничего не слышала.

Свадебное торжество – скучное, проведенное по всем правилам, закончилось быстро. Вскоре после церемонии гости покинули дом семьи Белен, проводив Рало и Маль в дом жениха, где было обещано продолжение веселья. Туджу, Хехум, Ало и Ната присоединились к остальным ради приличия, Бела остался дома. Он и Мод почти не разговаривали. Оба сняли праздничную одежду и молча легли в постель, находя утешение в объятьях друг друга и стараясь не ждать, что зловещий плач возобновится. Ничего подозрительного они не услышали – лишь то, как возвратились члены семьи, – а потом все стихло.

На следующий день Туджу предстояло вернуться в храм. Рано утром она заглянула в покои Белы и Мод. Ее невестка только что встала.

– Мод, где мой меч? – задала вопрос Туджу.

– Ты убрала его в сундук в танцевальной комнате.

– Там лежит только твой бронзовый меч, а моего нет.

Мод не говоря ни слова посмотрела на Туджу; сердце гулко заколотилось.

Из-за дверей послышался какой-то шум, крики, грохот.

Мод побежала в ханан, в комнату, где прежде спала вместе с Маль, и съежилась в углу, закрыв уши ладонями.

Позже там Бела ее и нашел. Он ласково взял жену за запястья и поднял на ноги. Мод вспомнилось, как он тащил ее вверх по холму, по тропинке меж деревьев.

– Маль убила Рало, – сказал он. – Она спрятала меч Туджу под одеждой. Ее задушили.

– Где она это сделала?

– В своей постели, – бесцветно произнес Бела. – Он, как всегда, не сдержал обещания.

– Кто ее похоронит?

Бела долго молчал, потом наконец ответил:

– Никто. Она женщина Грязи, которая убила человека Короны. Ее труп бросят в яму за бойней на растерзание диким псам.

– Ну нет, – возразила Мод и выдернула запястья из его рук. – Нет, – повторила она. – Маль будет погребена.

Бела отрицательно покачал головой.

– Неужели ты готов все разрушить, Бела? – спросила Мод.

– Тут я бессилен, – отозвался он.

Она вскочила, однако Бела ее удержал. Семье он сказал, что его жена обезумела от горя. Мод заперли в комнате и не спускали с нее глаз.

Бид знал, что не дает ей покоя. Чтобы утешить Мод, он солгал, будто ночью пошел к яме за бойней, вытащил тело Маль и похоронил за Полями. Сказал, будто бы произнес над могилой слова, с которыми, как он помнил, обращаются к духу. Бид в красках расписал, как выглядит место упокоения Маль – в дубовой роще, среди цветущего кустарника, – и пообещал отвести туда Мод, когда той станет лучше. Мод с улыбкой выслушала его и поблагодарила. Она знала, что он лжет. Каждую ночь Маль приходила к ней и беззвучно ложилась рядом.

Бела тоже знал о явлениях Маль. К постели жены он более не приближался.

Всю беременность Мод не выпускали из дома. Роды начались почти через десять месяцев. Ребенок был слишком крупным; он умер во чреве и тем убил свою мать.

Бела тен Белен похоронил жену и нерожденного сына вместе с мертвыми рода Белен на священных землях храма, ибо хоть она и была из людей Грязи, но в ее утробе покоился мертвый бог.

Растерянный рай

Страх душу утвердит. Понять бы мне —

Ушедшее ушло, но близко так…

Проснувшись в сон, я мыслил в этом сне.

Учусь в пути, и цель понятна мне.

Теодор Рётке. Пробуждение[66]

Комок грязи

Синее – это много-много воды, как в гидропонных баках, только глубже, а все остальное – это почва, как в теплицах, только больше. А вот неба она никак не могла себе представить. Папа говорил: небо – это такой шарик вокруг комка грязи, только на глобусе его не показывают, потому что так его не видно. Он прозрачный, как воздух. Это и есть воздух. Только голубой. Воздушный шарик, и изнутри он голубой, а внутри его – комок грязи. А воздух – снаружи? Вот странно. А внутри комка есть воздух? Нет, говорит папа, только почва. Люди живут на поверхности комка, как внезники навне, только без скафандра. И голубым воздухом можно дышать, как внутри. Ночью видны звезды и космос, как навне, говорил папа, а днем – только голубое. Она спросила – почему? Папа сказал, потому что днем свет ярче. Голубой свет? Нет; свет давала желтая большая звезда, а из-за воздуха все было голубое. Потом девочке надоели вопросы. Все было так сложно и так давно – какая разница?

Конечно, они все «приземлятся» на другом комке грязи, но она тогда будет совсем старая, почти мертвая – шестьдесят пять лет ей будет. Если ей будет еще интересно, она все поймет.

Определение по исключению

В мире жили только люди, растения и бактерии.

Бактерии живут в и на людях, и растениях, и почвах, и всяком таком. Они живые, но их не видно. Даже когда бактерий очень много, их жизнь все равно неприметна или кажется попросту свойством их обиталища. Их бытие протекает в другом масштабе, в другом порядке величин. А порядки животного царства обычно не в силах воспринимать друг друга без инструментов, позволяющих изменять масштаб видимого. Когда такой инструмент появляется, наблюдатель, как правило, глазеет изумленно на открывшуюся ему картину. Но инструмент не открывает наблюдателя миру низшего порядка, так что тот продолжает свое неторопливое, размеренное бытие – покуда на предметном стеклышке не высохнет капля. Взаимность – такая редкая штука.

Здесь потаенный мир анималькулей аскетичен. Не проползет мимо тягучая амеба, не прошелестит изящная инфузория-туфелька, не пропылесосит ротифер; только мелкие твари-бактерии трепещут непрестанно под ударами молекул.

И то не всякие. Здесь нет дрожжевых грибков и нет плесени. Нет вирусов (минус следующий порядок). Нет ничего, что вызывает болезни у людей или растений. Только необходимые бактерии – чистильщики, ассенизаторы, производители чистой почвы. В этом мире нет гангрены и сепсиса нет. Нет менингита, нет гриппа, нет кори, нет чумы, нет тифа, равно брюшного и сыпного, или туберкулеза, или СПИДа, или холеры, или желтой лихорадки, или лихорадки Эбола, или лихорадки денге, или сифилиса, или полиомиелита, или проказы, или бильгарциоза, или герпеса, нет ветрянки, септических язв или опоясывающего лишая. Нет болезни Лайма – нет клещей. Нет малярии – нет москитов. Нет блох и мух, тараканов или пауков, червей или долгоносиков. У всего, что шевелится, ровно две ноги. Ни у кого нет крыльев. Никто не пьет кровь. Никто не прячется по щелям, не поводит усиками, не таится в тени, не откладывает яйца, не чистит шерстку, не щелкает мандибулами, не обходит лежку трижды, прежде чем уткнуться носом в хвост. Ни у кого нет хвоста. В этом мире ни у кого нет щупалец, или плавников, или лап, или когтей. Никто в мире не парит. Не плывет. Не мурлычет, не лает, не рычит, не ревет, не чирикает, не свиристит, не выпевает раз за разом две ноты с интервалом в малую терцию в течение трех месяцев в году. В году нет месяцев. Нет месяца и года тоже нет. Нет солнца. Время отмеряется дневными сменами, ночными сменами и десятидневками. Каждые 365,25 суток отмечается праздник и меняется число – Год. Идет Год 141-й. Так утверждают часы в классе.

Тигр

Конечно, у них есть картинки лун, и солнц, и зверей – все с ярлычками. В Библиотеке можно видеть на больших экранах, как бегают на четвереньках по какому-то ворсистому ковру здоровенные туши, и голоса говорят тебе: «мустанги в вайоминге» или «ламы в перу». Некоторые видеоклипы забавны. Иные хочется потрогать. А третьи пугают. Есть одна картинка – лицо, поросшее золотыми и черными волосами, и устрашающе ясные глаза смотрят сквозь тебя и не видят, не любят тебя и не знают твоего имени. Голос объясняет: «Тигр в зоопарке». А потом дети играют с какими-то «котятами», а те ползают по ним, и дети хихикают. Котята здоровские, как куклы или малышня, только потом один из них оборачивается, смотрит на тебя – а у него такие же глаза: круглые, ясные, не ведающие твоего имени.

– Я Син! – громко кричит Син котенку на экране.

Котенок отворачивает мордочку, и Син плачет. Прибегает учитель с утешениями и расспросами.

– Ненавижу! – хнычет пятилетняя девчонка. – Ненавижу!

– Это лишь видео, – объясняет взрослый с высоты своих двадцати пяти. – Он тебя не тронет. Он ненастоящий.

Настоящие только люди. Только люди – живые. Папа говорит, что его растения – тоже живые, но люди – они живые по-настоящему. Люди тебя знают. Знают твое имя. Любят тебя. А если не знают, как малыш Алидиной кузины из четвертой школы, им можно сказать, и тогда они узнают.

– Я Син.

– Сын, – повторяет мальчик, и девочка пытается научить его говорить правильно, не Сын, а Син, хотя разница есть, только когда говоришь по-китайски, и это все равно не важно, потому что они сейчас будут играть в гонку за лидером с Рози, и Леной, и всеми остальными. Ну и с Луисом, конечно.

Если мало что отличается от тебя сильно, даже малое отличие кажется большим

А Луис очень отличался от Син. Для начала у него был пенис, а у нее – вульва. Когда они как-то сравнивали свои отличия, Луис заметил, что слово «вульва» нравится ему больше – оно такое теплое, округлое, мягкое. А «влагалище» вообще звучит величественно. А «Пе-енис-пи-пинис, – жеманно передразнивал он, – тоже мне! Похоже на пися-нися-сися. Для такой штуки нужно более подходящее имя». И они вдвоем сели придумывать. Син сказала: «Бобвоб!» А Луис заявил: «Гобондо!» В конце концов, сгибаясь от хохота пополам, они сошлись на том, что когда эта штука лежит – то бобвоб, а вот если поднимается – и правда вылитый гобондо. «Гобондо, стоять!» – кричал Луис, и член его правда приподнял чуть-чуть головку над шелково-гладким бедром. «Смотри, знает свое имя! А ты позови?» Она тоже позвала, и ей тоже было отвечено, хотя Луису пришлось немного помочь, и они хохотали, пока все трое не обмякли от смеха и не распростерлись на полу комнаты Луиса, куда всегда шли после школы, если только не отправлялись к Син.

Одевание одежд

Син ждала его просто ужас сколько и предыдущим вечером никак не могла уснуть – все лежала и ворочалась. А потом вдруг оказалось, что к ней уже наклоняется отец в праздничном костюме – длинных черных брюках и белой шелковой курте. «Просыпайся, соня, свое Посвящение пропустишь!» Она вскочила с кровати, испугавшись, что и правда, так что отец тут же серьезно поправился: «Нет-нет, шучу. Времени хватает. Тебе пока не наряжаться!» Шутку Син поняла, но рассмеяться от расстройства и волнения не сумела. «Помоги мне причесаться!» – проныла она, цепляя расческой узелки в густых черных волосах. Отец нагнулся помочь ей.

К тому времени, когда они пришли в Теменос[67], возбуждение не застило ей взгляда, наоборот – все виделось ярче и яснее. И огромный зал казался еще больше. Играла веселая музыка, танцевальная. И приходили люди, все новые и новые: голые покуда дети, каждый – со своим празднично одетым родителем, иные с двумя, многие – с бабками и дедами, кое-кто – с маленькими голопузыми братьями или сестрами или старшими, тоже разодетыми. Отец Луиса тоже пришел, но на нем были только рабочие шорты и ношеная майка, так что Син пожалела товарища. Из толпы вынырнула ее мать Джаэль, а с ней ее сын Джоэль из Четвертой чети, и оба были разодеты в пух и прах. Джаэль вся изрисовалась красными зигзагами и искрами, а Джоэль надел лиловую рубашку на золотой «молнии». Они обнялись и поцеловались, и Джаэль сунула отцу коробочку, сказав: «На потом». Син уже знала, что в коробочке, но ничего не сказала. Отец тоже прятал за спиной подарок, и что в нем – Син тоже знала.

Зазвучала песня, которую разучивали они все – все семилетки во всех четырех школах мира: «Я расту! Я расту!» Родители подталкивали детей вперед или вели самых робких за руку, нашептывая: «Пой! Пой!» Распевающие малыши сходились в центре огромного круглого зала. «Я расту! Что за счастье – я расту!» – пели они, и взрослые подхватили песню, зазвучавшую мощно и звучно, так что у Син слезы на глаза навернулись. «Что за счастье!»

Старый учитель поговорил немного, а потом молодой, с красивым звонким голосом, сказал:

– А теперь все садитесь. – (И все опустились на палубу.) – Я назову каждого из вас по имени. Когда вас назовут – встаньте. Встанут и ваши родители и родичи, и вы сможете подойти к ним и взять одежду. Только не надевайте, пока весь мир не облачится! Я скажу когда. Итак – готовы? Начали! Пять-Адано Сита! Встань и оденься!

Из круга сидящих малышей вскочила крохотная девчушка, вся красная, и в ужасе оглянулась, разыскивая мать – та уже стояла, со смехом размахивая красивой алой юбкой. Маленькая Сита ринулась к ней, и все засмеялись и захлопали в ладоши. «Пять-Алс-Маттеу Франс! Встань и оденься!» Так и шло, пока ясный голос не прозвенел: «Пять-Лю Син! Встань и оденься!» – и Син поднялась, не сводя с отца глаз – его легко было найти в толпе, потому что рядом пестрели Джаэль и Джоэль. Она подбежала к нему и схватила что-то шелковистое, что-то изумительное, и все, кто был из блока Пеони и блока Лотос, аплодировали особенно старательно. Син развернулась и, прижавшись к ногам отца, смотрела.

– Пять-Нова Луис! Встань и оденься!

Но он подлетел к отцу еще прежде, чем дозвучали слова, так что все снова посмеялись и едва успели похлопать. Син попыталась поймать взгляд Луиса, но тот не оборачивался, серьезно наблюдая, как продолжается Посвящение, так что Син тоже смотрела.

– Вот пятьдесят четыре семилетних ребенка пятого поколения, – провозгласил учитель, когда последний малыш покинул центр круга. – Поприветствуем же их в радости и ответственности взрослой жизни!

И все смеялись и хлопали, покуда голыши торопливо и неловко, сражаясь с непривычными рукавами и штанинами, путаясь в пуговицах, натягивая все наизнанку, надевали свою новую одежду, первую в жизни одежду, и поднимались снова в новом блеске.

Все учителя и взрослые тоже завели «Что за счастье», снова и снова, и все друг друга обнимали и целовали. Син быстро надоели эти нежности, но она заметила, что Луису нравится, и он крепко обнимает даже совершенно незнакомых взрослых.

Эд подарил Луису черные шорты и голубую шелковую рубашку, в которой мальчик выглядел совершенно незнакомым и совсем прежним. Роза была вся в белом, потому что ее мать – ангел. Отец подарил Син темно-синие шорты и белую рубашку, а в коробочке от Джаэль лежали голубые брюки и синяя рубашка в белую звездочку, на завтра. Шорты на каждом шагу терли бедро, а рубашка мягко, так мягко облегала плечи и живот. Син плясала от радости, а отец, взяв ее за руки, торжественно пустился в пляс вместе с ней. «Здравствуй, моя взрослая дочь!» – сказал он ей, и улыбка его увенчала праздник.

Луис – другой

Разница между пенисом и вульвой, конечно, поверхностна. Это слово Син недавно узнала от отца и нашла очень полезным. Но отличие ее от Луиса поверхностным не было. Он ото всех отличался. Никто не говорил «должно» так, как Луис. Он стремился к правде. К истине. К чести – вот нужное слово. В этом заключалась разница. У него было больше чести, чем у всех остальных. Честь – она жесткая и прозрачная, как сам Луис. И в то же время, и теми же сторонами своей натуры он был мягок. Нежен. Он страдал астмой, не мог дышать, головные боли на несколько дней укладывали его в постель, он мог слечь перед экзаменом, перед выступлением, перед праздником. Он был как ранящий нож и как рана. Все обходились с ним почтительно и с почтением обходили – любили, но не пытались сблизиться. Только Син знала, что он был и касанием, исцеляющим рану.

В

Когда им исполнилось по десять лет и им позволено было войти в место, которое учителя называли «Виртуальной Землей», а кипры – В-Дицю[68], Син была одновременно ошеломлена и разочарована. В-Дицю оказалась интересной, чудовищно сложной и все же разреженной. Поверхностной. Это была всего лишь программа.

При всей неимоверной сложности В любая дурацкая штуковина – хоть старая зубная щетка Син – была реальнее, чем могучий поток ощущений и предметов из Города, или Джунглей, или Деревни. В Деревне Син всегда помнила, что, хотя над головой ее не было ничего, кроме синего неба, и шла она по ворсинкам травы, покрывавшей неровную палубу до края невозможной дали, где та вздымалась невозможными буграми (холмы), хотя в ушах ее звучал быстро движущийся воздух (ветер) и по временам пронзительное «уить-уить» (птицы), и штуки, ползущие на четвереньках по ветрам, то есть по холмам, – живые (скот), все равно в то же самое время Син сидела в кресле, а кресло стояло в В-комнате второй школы, и к телу ее были присобачены всякие штуковины, а тело – его не обманешь, оно утверждало, что, какой бы ни была В-Дицю странной, и любопытной, и интересной, и исторически важной, она все равно оставалась фальшивой. И сны могут быть убедительны, прекрасны, ужасны, важны. Но Син не желала переселяться в сны. Она хотела проснуться и своими пальцами коснуться настоящей ткани, настоящей стали, настоящей плоти.

Поэт

Когда ей исполнилось четырнадцать, Син написала стихотворение – вместо домашнего задания по английскому, написала одновременно на обоих известных ей языках. По-английски оно звучало так:

В пятом поколении

Дед моего деда

Ходил под небесами

Мира иного.

Когда я стану бабкой, мне говорят,

Я пройду под небесами

Мира иного.

Но сейчас я живу своей жизнью

В моем мире

В небесах.

Китайский она учила с отцом уже пять лет, и вместе они успели осилить кое-кого из классиков. Она прочла стихотворение отцу, и тот улыбнулся, когда Син дошла до иероглифов «тьень ся» – «под небесами». А Син заметила его улыбку, испытывая гордость своими познаниями, а еще больше – за то, что Яо признал их, что их объединяло это почти тайное, почти герметическое понимание.

Учитель попросил ее зачитать стихотворение для старшеклассников второго курса вслух, на обоих языках, в классный день первой четверти. А днем позже ее вызвонил редактор «Четыре-Ч», самого известного литературного журнала в мире, и попросил разрешения опубликовать – его направил к Син учитель. Редактор хотел, чтобы девушка начитала свое произведение на аудио. «Стихам требуется голос», – утверждал он – могучий бородач 4-Басс Эбби, величественный и самоуверенный, почти бог. Он был груб со всеми, но добр к Син. Когда она запнулась во время записи, он сказал только: «Сдай назад, поэт, и не напрягайся», и Син последовала его совету.

Потом еще не один день ей казалось, что, куда ни сунься, всюду ее голос шепчет из динамиков: «Когда я стану бабкой, мне говорят…», и в школе совсем незнакомые ребята бросали походя: «Эй, слышал твой стих – круто!» Ангелам понравилось особенно, так они и говорили.

Син, конечно, решила стать поэтессой. Великим стихотворцем, как 2-Элай Али. Только вместо коротеньких непонятных стишков, как Элай, она начертает великий эпос о… собственно, проблема и заключалась в том, чтобы выбрать тему. Например, историческую поэму о Нулевом Поколении. Под названием «Бытие». С неделю Син ходила как по воздуху и ни о чем другом думать не могла. Но ради такой поэмы ей бы пришлось выучить всю историю, которую на уроках истории она только проходила, и больше мимо, и перечитать сотни книг. И здорово углубиться в В-Дицю, чтобы понять, каково было там жить на самом деле. Уйдут годы, прежде чем она хотя бы возьмется за работу.

А может, лучше любовные стихи? В антологии мир. лит-ры их была просто уйма. Син не покидало ощущение, что вовсе не обязательно влюбляться на самом деле, чтобы писать хорошие стихи о любви. Может, если втюриться по уши, это даже помешает. Вот эдакая сердечная тоска и нетребовательное обожание, какое она испытывала к Бассу Эбби или к Розе в школе, – самое то. Так что Син накропала изрядно любовных поэм, но по какой-то причине стеснялась показывать их учителю и испытывала только на Луисе. Луис с самого начала не верил, что из нее получится поэт. Надо же ему показать.

– Вот это мне нравится, – заметил Луис.

Син всмотрелась в экран – которое?

Что за печаль я вижу в глубине твоей улыбки?

Обнять хочу ее, как спящее дитя.

Строфа получилась такая короткая, что прежде Син как-то не обращала на нее внимания, но теперь ей показалось, что вышло неплохо.

– Это про Яо, да? – поинтересовался Луис.

– О моем отце? – воскликнула Син. Щеки ее загорелись от смущения. – Да нет! Это любовное!

– Ну а кого ты еще любишь, кроме отца? – спросил Луис со своей обычной ужасной прямотой.

– Много кого! И любовь, это… Она бывает разная…

– Да ну? – Он задумчиво воззрился на нее. – Я не сказал, что это стихи о сексе. Мне так не кажется.

– Странный ты, – отрубила Син, ловко выхватив читник у него из рук и закрыв папку под названием «Оригинальные стихотворения 5-Лю Син». – С чего ты вообще решил, что разбираешься в стихах?

– Разбираюсь я в них не хуже тебя, – поправил как всегда занудливо-честный Луис. – Я писать их не умею. А ты можешь. Иногда.

– Никто не может всякий раз выдавать шедевры!

– Ну… – Когда Луис говорил «Ну…», у Син всегда ёкало под ложечкой. – Может быть, не буквально всякий, но у великих процент удач на удивление высок – Шекспир, например, или Ли Бо, или Йейтс, или Два-Элай…

– Ну а что толку им подражать? – взвыла Син.

– Я не имел в виду, что ты должна подражать им, – ответил Луис, чуть помедлив и уже другим тоном.

До него дошло, что она могла обидеться на его слова, и это его огорчало. Когда Луис огорчался, он всегда вел себя очень вежливо. Син прекрасно понимала, что он чувствует и почему и что он сделает теперь, и осознавала яростную, скорбную нежность к нему, которая вздымалась в ее сердце, саднящую нежность.

– Да ерунда все это, – бросила она. – Слова – они такие неопределенные. Предпочитаю математику. Пошли, встретимся с Леной в физзале.

Когда они шли по коридору, Син пришло в голову: те строки, что понравились Луису, были не о Розе, как думала она сама, и не о ее отце, как показалось ему, а о нем, Луисе. Но все это были глупости, ерунда. Ну и пусть из нее не выйдет Шекспира. Зато она обожает квадратные уравнения.

4-Лю Яо

Как крепко было их прибежище, их защита! Все жители мира находились в большей безопасности, чем любой принц, любой избалованный выкормыш богатеев в прежние времена; в большей, чем любое дитя на Земле.

Здесь нет холодных ветров, на которых можно замерзнуть, или вязкой жары, на которой исходишь потом. Нет эпидемий, простуд, лихорадок и зубной боли. Нет голода. Войн. Оружия. Угроз. Ничто в мире не представляет угрозы, кроме той лишь угрозы, в которой мир находится постоянно. Но это константа его бытия, состояние, о котором невозможно даже подумать, и только сны порой напоминают о нем – кошмары. Гнутся, трещат, лопаются стены мира. Беззвучный взрыв. Фонтан кровавых капель и капелька тумана в звездной тьме. Все в мире находилось в постоянной опасности, угроза окружала мир. Такова природа безопасности – она отодвигает угрозу вовне.

А люди живут – внутри. Внутри своего мирка, его крепких стен и крепких законов, созданных и поддерживаемых, чтобы защищать и оберегать людей своей мощью. В этом мире живут люди, и угрозу ему могут создать только они сами.

– Люди опасны, – смеялся Лю Яо. – Растения с ума не сходят.

По профессии Яо был садовник. Это значило, что работал он ремонтником гидропонного оборудования и одновременно – генетическим контролером-ботаником. В садах он проводил все рабочие дни и большую часть вечеров. Жилое пространство 4-Лю наполняли растения – плетистые тыквы в оплетенных вазонах, цветущие кусты в горшках с почвой, эпифиты, развешенные вокруг вентиляционных решеток и светильников. Большая часть растений была результатом генетических экспериментов и быстро погибала. Син казалось, что ее отец жалеет этих нечаянных уродцев, и из чувства вины приносит их домой, чтобы позволить им умереть в мире. Иные плоды опытов под его терпеливым присмотром вызревали и с триумфом возвращались в лабораторию под слабую просительную улыбку Яо.

4-Лю Яо был невысоким, стройным, красивым мужчиной, чьи черные кудри рано прострелила седина. А вот вел он себя не как красавец – был сдержан и стеснительно вежлив. Он был хорошим слушателем, но сам говорил немного и негромко, так что в обществе более чем двух человек вовсе не открывал рта. С близкими – матерью, 3-Лю Мэйлин, или другом, 4-Ван Юнем, или дочерью Син – он мог беседовать спокойно, когда это не требовало от него напора. То немногое, что пробуждало в нем любовь, Яо любил сдержанно, неброско и страстно: классическую литературу Китая, свои растения и дочь. Он о многом раздумывал и о многом переживал, но свои переживания и думы держал в себе, в тишине и молчании следуя их ходу, подобно тому как человек, спускающийся в лодчонке по течению великой реки, лишь изредка берется за весло. О лодках и реках, об утесах и течениях Яо знал немного – кадры из видео, слова в стихотворениях. Порой снилось ему, что он плывет по реке, но сны эти были нечетки. А вот землю он знал, с ней он соприкасался ежедневно, с ней работал. Знал он воздух и воду, эти смиренные, незримые субстанции, от чьей ясности, прозрачности чудесным образом зависит жизнь. Пузырек воздуха и воды плывет в звездных лучах сквозь сухой черный вакуум. И в нем живет Яо.

Лю Мэйлин жила в отсеке под названием блок Пеони, через два коридора от жилпространства ее сына. Вела крайне активную общественную жизнь, ограниченную исключительно китайского происхождения жителями второй чети. По профессии – химик, работала в производственной лаборатории и занятие свое не любила. На полставки перешла, как только это стало прилично, а потом и вовсе ушла на отдых. Говорила, что не любит работать вовсе. А что любила, так приглядывать за детишками в яслях, играть, особенно на печенья-цветы, болтать, смеяться, сплетничать, разузнавать, что творится у соседей. Страшно гордилась сыном и внучкой и постоянно влетала в их жилпространство, принося то пампушки, то рисовые пирожки, то сплетни. «Переехать бы вам в Пеони!» – повторяла она постоянно, хотя и знала, что этого не будет, потому что Яо такой необщительный, но это ничего, вот только она все надеется, что Син будет держаться своих, когда придет пора заводить ребенка, о чем Мэйлин тоже говорила неоднократно. «Мама у Син славная, Джаэль мне нравится, – говорила она сыну, – но я так никогда и не пойму, с чего ты не захотел получить ребенка от одной из девочек Вонов, и тогда бы ее мама жила прямо тут, во второй чети, и так все было бы здорово. Но тебе же все надо сделать по-своему. И я должна сказать, хотя Син всего наполовину китайского происхождения, по ней и не скажешь, она такой красавицей вырастет, так что ты, наверное, знал, что делать, если только в любви или с детьми кто-то может знать, что делает, в чем я очень сомневаюсь. Это все удача. Молодой Пять-Ли на нее глаз положил, ты заметил вчера? Двадцать три ему уже, славный мальчик. А вот и она! Син! Как тебе идут длинные волосы! Тебе бы их отрастить!» Материнская добродушная, деловитая, несерьезная воркотня служила еще одним потоком, в котором Яо покойно и рассеяно плыл, пока однажды этот поток не оборвался вмиг. И – тишина. Пузырек лопнул. Пузырек в мозговой артерии, сказали врачи. Еще несколько часов 3-Лю Мэйлин в немом изумлении взирала на что-то, видимое только ей одной, а потом умерла. Ей было только семьдесят лет.

Все живое находится под угрозой – изнутри и извне. Люди опасны.

Зыбкий мирок

В блоке Пеони провели краткую панихиду, а потом сын, внучка и инженер отвезли тело 3-Лю Мэйлин в Центр Жизни на переработку – химический процесс разложения и разделения, с которым покойная, как химик, была прекрасно знакома. Она останется частью мира – не как существо, но как непрестанное осуществление. Она будет плотью детей, которых выносит Син. Все здесь были плотью друг друга. Все – потребители и потребляемые, пожиратели и пища.

В пузырьке, куда напущено ровно столько воздуха, и ни каплей больше, ровно столько воды, и ни каплей больше, ровно столько пищи, и ни каплей больше, ровно столько энергии, и ни каплей больше, – в самодостаточном и уравновешенном внутри себя аквариуме: один сомик, две колюшки, три больших водоросли и достаточно мелких, три улитки, может быть четыре, но никаких стрекозиных личинок – в таком пузырьке численность населения должна регулироваться особенно жестко.

Когда Мэйлин умирает, ей рождается замена. Но не более того. Каждый может иметь ребенка. Иные не могут, или не хотят, или не станут заводить детей, да еще иные дети умирают во младенчестве, так что почти все, кто хочет, могут иметь и двоих детей. Четыре тысячи человек – это не так уж много, но численность эта поддерживается со старанием. Четыре тысячи человек – это не самый внушительный генный пул, но контролируется он с величайшим тщанием. Антропогенетики трудятся так же бдительно и бесстрастно, как Яо в своих ботанических лабораториях. Только опытов они не проводят. Иной раз они успевают поймать дефект в зародыше, но, чтобы манипулировать с рекомбинацией генов, у них не хватает ресурсов. Все трудоемкие, материалоемкие технологии, поддерживаемые только непрестанной эксплуатацией ресурсов планеты, Нулевое Поколение оставило позади. У антропогенетиков достает орудий и знаний, чтобы выполнять свою работу. Но их дело – текущий ремонт. Они хранят качество жизни – в самом прямом смысле.

Каждый может иметь ребенка. Одного. Самое большее – двоих. У женщины – материнское дитя. У мужчины – отцовское.

Система несправедлива к мужчинам – им приходится убеждать женщину выносить их дитя. Система несправедлива к женщинам – от них ожидают, что три четверти года своей жизни они потратят, вынашивая чужого ребенка. К женщинам, не способным выносить ребенка или живущим с другими женщинами, система несправедлива вдвойне – тем приходится убеждать мужчину и женщину зачать, выносить и отдать им ребенка. Система, строго говоря, вообще несправедлива. Честность и сексуальность едва ли имеют что-то общее. Несправедливую систему заставляют работать любовь, и дружба, и совесть, и доброта, и упрямство, хотя и не всегда, и с мучениями, и в горе.

Брак или постоянное партнерство – понятия условные и оговариваются обычно, пока дети еще малы. Большинство женщин с трудом могут расстаться с отцовским ребенком, и жилпространство на четверых просторно до роскошного.

Многие женщины вообще не хотят зачинать или вынашивать детей, многие полагают, что способность к деторождению – это долг и привилегия, иные гордятся ею. Попадаются и такие, что хвастают числом отцовских детей, словно счетом в баскетболе.

4-Штейнман Джаэль выносила Син; она ее мать, но Син – не ее дитя. Син – дитя 4-Ли Яо, его отцовская дочка. Дитя Джаэль – это Джоэль, ее материнский сын, который на шесть лет старше свой сводной сестры Син и на два года моложе своего сводного брата, 4-Адами Сета.

Каждому полагается жилое пространство. На одного человека – полторы комнаты; одна комната – 960 кубических футов. Обычно она имеет форму 10 на 12 на 8 футов, но, поскольку переборки сдвигаются, пропорции можно изменять свободно, если только несущие стены не помешают. Двупространство, как у 4-5-Лю, обычно делят на две спальные ячейки и гостиную – два личных отсека и один общий. Когда люди съезжаются, да еще у каждого по одному-двое детей, жилпространство может разрастись изрядно. На 3-4-5-Штейнман-Адами – то есть на Джаэль, Джоэля, 3-Адами Манхэттена, с которым Джаэль жила много лет, и его отцовского сына Сета – приходилось 3840 кубофутов жилпространства. Они живут в четвертой чети, с большинством сепров, людей севамериканского и европейского происхождения. Джаэль, питавшая тягу к театральным эффектам, нашла место на внешней дуге, где потолки можно было поднять до трех метров. «Точно небо!» – говорит она и красит потолки в голубой цвет. «Чувствуете, какая разница! – говорит она. – Какое чувство легкости и свободы!» Вообще-то, когда Син ночует у Джаэль, ей у матери неуютно; над головой столько свободного места, что комнаты кажутся пустыми и холодными. Но Джаэль заполняет их своим теплом, серебряным потоком слов, яркими красками одежд, изобилием своего бытия.

Когда у Син начались месячные и девочка училась пользоваться противозачаточными и размышляла о сексе, Джаэль и Мэйлин заявили ей, что родить ребенка – это большая удача. Женщины они были очень разные, а слово выбрали одно. «Самая большая удача, – сказала Мэйлин. – Так интересно! Ни на что другое ты не уходишь до последней капли». А Джаэль объясняла, что рост плода в твоем чреве и грудное вскармливание – это составная часть секса, его продолжение и завершение, познать которое во всей полноте – большая удача. Син слушала их со сдержанной, циничной серьезностью девственницы. Когда придет время, она сама все решит.

Многие кипры не одобряли – кто про себя, кто вслух, – что Яо попросил женщину другой чети, другого происхождения выносить его ребенка. Многие сородичи Джаэль интересовались, ради экзотики она согласилась или еще чего. На самом деле Яо и Джаэль влюбились друг в друга по уши. Они были достаточно взрослыми, чтобы понимать: кроме любви, ничего общего между ними нет. Джаэль попросила у Яо позволения выносить его дитя, и тот, тронутый до глубины души, согласился. Син стала плодом неувядающей страсти. Всякий раз, когда Яо приходил навестить дочь, Джаэль бросалась ему на шею с криком: «Ох, Яо, это ты!», исполненным такой полнейшей, сердечнейшей радости и восторга, что лишь настолько довольный и самодовольный человек, как Адами Манхэттен, мог избежать мук ревности. Манхэттен был мужчиной огромным и брутальным. Возможно, избежать ревности ему помогало то, что он на пятнадцать лет старше Яо, на восемь дюймов выше и куда волосатее.

Деды и бабки – вот вам еще способ расширить жилпространство. Порой в соединенных комнатах поселялись и более дальние родичи – полубратья, их родители, их дети. Вниз по коридору от 4-5-Лю располагался блок Лотос – одиннадцать слившихся жилпространств семейства 3-4-5-Ван. Переборки там образовывали нечто вроде центрального прохода, заполненного беспрерывным гамом и толкотней. Блок Пеони, где провела всю жизнь Мэйлин, насчитывал в разное время от восьми до восемнадцати жилпространств. Другие линии происхождения такими многочисленными семействами обычно не жили.

Собственно говоря, к пятому поколению большинство жителей мира вообще позабыли, что означает их происхождение, считали его не важным, а тех, кто основывал на нем свое самосознание или чувство общности, – не одобряли. В Совете часто критиковали клановость лиц китайского происхождения, которую недоброжелатели называли «сепаратизмом второй чети» или хуже того – «расизмом», а сами кипры – «приверженностью путям предков». Кипры же протестовали против новой политики школьной администрации, перемещавшей учителей между четями, чтобы детей учили чужаки из других общин, других родословных. Но в Совете им никогда не удавалось набрать большинства.

Пузырек

Опасность, риск. В стеклянном пузырьке, хрупком мирке – опасность схизмы, заговора, риск преступления, безумия, бессмысленного насилия. Никакой человек не может в одиночку принимать мало-мальски значительных решений. От начала времен никто не допускается в одиночку к пультам системного контроля. Всегда за спиной стоит дублер, контролер. И все же несчастья случаются. Пока что ни одно из них не стало катастрофой.

Но как оценить норму поведения человека? Что считать стандартом, а что – отклонением?

Учите историю, говорят учителя. История поведает нам, кто мы, как вели себя и как будем себя вести дальше.

Да ну? История на экранах, курс истории Земли, эта тошнотворная хроника несправедливости, жестокости, порабощения, ненависти, убийства – неужели эта одобренная и прославленная всеми правительствами и установлениями хроника разорения и порчи человечества, флоры, фауны, воздуха, воды, планеты научит нас? Если мы таковы – есть ли для нас вообще надежда? Нет, история – это то, от чего мы бежали. То, кем мы были и перестали быть. То, что никогда не должно повториться.

Из соленой пены морской родился одинокий пузырек. И взлетел.

Чтобы понять, кто мы есть, загляните не в хроники, но в музеи, туда, где хранятся плоды нашего гения. Печальные лица старых голландцев глядят на нас из тьмы веков. Мать склоняет прекрасный, скорбный лик к лежащему на ее коленях погибшему сыну. Безумный дряхлый король рыдает над телом дочери: «Навек, навек, навек, навек, навек!»[69] С несказанной нежностью шепчет Милосердный: «Ничто не вечно, ничто не насущно, ничто не суще». «Спи, дитя мое, усни», – требует колыбельная, и тоскливо рыдают песни рабов: «Отпусти народ мой!» Из тьмы во славе восстают симфонии. И поэты, безумцы-поэты восклицают: «Родилась на свет грозная красота»[70]. Но все они сумасшедшие. Все они дряхлы и безумны. Их красота всегда грозная. Не надо читать стихов. Они не вечны, не насущны, в них нет сути. Они написаны о другом мире, о мире грязи, о том косном мире, который отринуло Нулевое поколение.

Дицю, комок грязи. Земля. Мир «мусора». Планета «отбросов».

Это устаревшие, исторические слова, из подписей к картинкам в учебнике: контейнеры, полные «грязного» «мусора», вываливают в машины, и те отвозят его на «свалки», чтобы «выбросить». Что это значит? «Выбросить» – куда?

Роксана и Роза

В шестнадцать лет Син добралась до Дневников 0-Файез Роксаны. Подростков всегда привлекает ее постоянная рефлексия, вечное сомнение в собственной интеллектуальной честности. Роксана похожа на Луиса, думала Син, только женщина. Иной раз хочется поговорить с женщиной, а не с парнем, но Лена только и талдычит что о своем баскетболе, а Роза совсем в ангелы ушла, а бабушка умерла. Так что Син читала дневники Роксаны.

Тогда она впервые осознала, что люди Нулевого поколения, создатели мира, полагали, будто требуют от своих потомков величайшей жертвы. То, что Нулевки оставили, потеряли, покинув Землю – Роксана всегда пользовалась английским именем, – заменяла им назначенная миссия, надежда и (как прекрасно понимала Роксана) чудовищная власть, позволившая им сплести ткань бытия для нескольких тысяч человек во многих поколениях. «Мы – боги „Открытия“, – писала Роксана, – и да простят нас истинные боги за нашу самонадеянность!»

Но когда она раздумывала о грядущем, потомков своих она видела не детьми богов, но их жертвами, взирая с ужасом, жалостью и чувством вины на беспомощных пленников воли и желания предков. «Как смогут они простить нас? – стенала она. – Мы еще до рождения отняли у них мир – отняли моря, и горы, и луга, и города, и солнечный свет, все, что принадлежит им по праву. Мы заперли их в клетке, в жестянке, в банке для образцов, чтобы жить и умереть, точно лабораторные крысы, ни разу в жизни не увидав лунных лучей, не пробежав по лугу, не зная, что такое свобода!»

Я не знаю, что такое «клетка» и «жестянка» и почему банка должна быть «для образцов», нетерпеливо думала Син, но кем бы ни была «лабораторная крыса», я не такая. Я бегала по в-полям в Деревне, и я знаю: чтобы быть свободным, не нужны ни луга, ни холмы, ни все такое! Свобода, она в мыслях и в душе. А всякое барахло с Дицю тут ни при чем. «Не бойся, бабушка! – обращалась она к давно умершей писательнице. – Ты сотворила прекрасный мир. Ты была мудрой и доброй богиней».

Когда Роксана впадала в депрессию по поводу горькой судьбы несчастных потомков, она постоянно поминала Шиньдицю, как звала она планету назначения, или просто Цель. Порой фантастические образы подбадривали ее, но чаще пугали. Окажется ли планета пригодной для жизни? Будет ли у нее биосфера? И если да, то какая? Что увидят там «поселенцы», как справятся с тем, что увидят, как отправят информацию обратно на Землю? Для нее это было так важно. Забавно – бедная Роксана волнуется, какие сигналы отправят через двести лет ее прапрапраправнуки «обратно», туда, где никогда не бывали! Но эта нелепая идея служила ей сильнейшим утешением. Она одна оправдывала все, сделанное ею в жизни. То была причина. «Открытие» построит хрупкий радужный мост через неизмеримую бездну, чтобы по нему прошли истинные боги: знание, информация. Боги разума. Этот образ, постоянно повторяемый в дневниках Роксаны, был ее прибежищем.

Син же образы богов утомляли. Наследие монотеистов преследовало их, думала она. Метафорические, с прописной буквы божества Роксаны были предпочтительнее капитализированных Богов и Праотцов из курса истории и литературы, но все они были страшно скучны.

Получая весть

Разочарованная Роксаной, Син ссорилась с подругой:

– Рози, ты бы сменила тему.

– Я просто хочу поделиться с тобой своим счастьем, – отвечала Роза своим Благодатным голосом – негромким, ласковым, мягким, как стальная балка.

– Раньше нам было вместе здорово и без Благодати.

Роза глянула на нее со всеобщей любовью во взгляде, непонятным образом оскорблявшей Син до глубины души. «Мы же были подругами, Роза!» – хотелось крикнуть ей.

– Син, как ты думаешь – почему мы здесь?

Вопрос показался ей коварным, и Син поразмыслила, прежде чем ответить:

– Если понимать буквально, то мы здесь, потому что так распорядилось Нулевое поколение. Если же ты имела в виду «зачем», то я отказываюсь отвечать на провокационные вопросы. Спрашивать «зачем» – значит подразумевать, что существует некая цель, к которой мы сознательно движемся. Цель была у Нулевого поколения – отправить корабль к другой планете. А мы исполняем их план.

– Но куда мы движемся? – спросила Роза с той пылкой слащавостью, с тем любезным жаром, от которого Син хотелось сжаться в комок и плевать желчью.

– К Цели. К Шиньдицю. И когда мы туда доберемся, мы обе будем старухами!

– А зачем мы туда движемся?

– Чтобы добыть знания и отправить их обратно, – ответила Син словами Роксаны, потому что других у нее не было, а потом заколебалась, осознав, что вопрос ей задан корректный, а она никогда не пыталась ни задать его себе, ни ответить. – И жить там, – добавила она. – Познавать мир. Мы живем в пути. За открытиями. Это путь «Открытия».

С этими словами она осознала смысл имени мира.

– Чтобы открыть?..

– Роза, твоим наводящим вопросам место в детском саду – «а ка-ак у нас называется эта буковка с завитушками?». Ну же, поговори со мной! Не пытайся мною крутить!

– Не бойся, ангел мой, – улыбнулась Роза в ответ на гневную вспышку. – Не бойся радости.

– И не зови меня «ангелом»! Ты нравилась мне, когда была собой, Роза.

– Не зная Благодати, я не ведала себя, – ответила Роза без улыбки, с такой потрясающей прямотой, что Син в стыдливом изумлении отвела взгляд.

Но, уходя от Розы, она чувствовала себя обделенной. Она потеряла подругу многих лет, а недолго и возлюбленную. Когда они станут старше, им уже не съехаться, как мечтала Син. Черта с два она станет ангелом! Но… ох, Роза, Роза…

Син попыталась сложить стихи, но получилось только две строчки:

Мы будем видеться подчас и не сойдемся снова,

Нас разведут одни и те же коридоры.

Что значит в замкнутом пространстве «разойтись»?

Для Син это стало первой большой потерей. Бабушка Мэйлин была такой жизнерадостной и добродушной, а смерть ее – такой неожиданной, такой внезапной и тихой, что Син ее как-то не восприняла до конца. Ей все время казалось, будто бабка так и живет чуть дальше по коридору, и, вспоминая ее, не горевала, а утешалась в горе. А вот Розу она потеряла.

К первой своей печали Син подошла со всем юношеским пылом и страстью. Она ходила как шальная. Какие-то участки ее сознания, похоже, повредились навсегда. Син с такой силой возненавидела ангелов, уведших у нее Розу, что начала подумывать – не правы ли старшие кипры: людей другого происхождения понять невозможно, не стоит и пытаться. Они другие. Лучше держаться от них подальше. Держись своих. Держись середины. Держись пути.

Даже Яо, устав от проповедующих благодать коллег из лаборатории, цитировал Длинноухого Старца: «Тот, кто знает, не говорит. Тот, кто говорит, не знает»[71].

Дураки

– А вы, значит, знаете? – поинтересовался Луис, когда она повторила ему эту строку. – Вы, кипры?

– Нет. Никто не знает. Просто не люблю проповедей!

– А многие любят, – ответил Луис. – Одни любят проповедовать и слушать проповеди. Всякие люди.

Только не мы, подумала Син, но промолчала – Луис, в конце концов, не китайского происхождения.

– Не надо изображать лицом стену, – заметил Луис, – только потому, что оно у тебя плоское.

– У меня не плоское лицо. Это вообще расизм.

– Да-да. Великая Китайская стена. Кончай, Син. Это же я, Гибридный Луис.

– Ты не больше полукровка, чем я.

– Куда больше.

– Ты мне скажи, что Джаэль китаянка! – ухмыльнулась она.

– Нет, чистая сепра. Но моя биомать полуевропейка-полуиндуска, а у отца – по четверти южноамериканской крови и африканской и половина японской, если я ничего не путаю, – что бы это все ни значило. У меня, выходит, и вовсе происхождения нет, одни предки. А ты! Ты похожа на Яо и свою бабку, ты говоришь, как они, ты от них китайскому научилась, ты выросла среди сородичей и сейчас занимаешься тем же старым кипровским отторжением варваров. Ты происходишь от самых больших расистов в истории.

– Неправда! Японцы… европейцы… севамериканцы…

Они еще немного поспорили по-дружески на основании смутных данных и сошлись на том, что все на Дицю были расисты, а также сексисты, классисты и маньяки, повернутые на деньгах – непонятном, но неотъемлемом элементе всех исторических событий. Отсюда их занесло в экономику, которую они добросовестно пытались понять на уроках истории, и наговорили еще немного глупостей о деньгах.

Если каждый имеет доступ к тем же продуктам, одежде, мебели, инструментам, образованию, информации, работе и власти, если копить бесполезно, потому что все нужное можно получить в любой момент, если азартные игры – пустое времяпрепровождение, потому что нечего проигрывать, и богатство и бедность равно стали метафорами – «богатство чувств» и «нищета духа» – как можно понять значение денег?

– Все-таки они были ужасные болваны, – заметила Син, озвучив ту ересь, которую придумывают рано или поздно все умненькие молодые люди.

– И мы такие же, – ответил Луис – может, правду, а может, нет.

– Ох, Луис, – проговорила Син с глубоким, тяжелым вздохом, глядя на фреску на стене школьной закусочной – сейчас ее покрывал абстрактный узор розовых и золотых разводов. – Не знаю, что бы я без тебя делала.

– Была бы ужасной дурой.

Син кивнула.

4-Нова Эд

Луис не оправдывал ожиданий отца. И оба это знали. 4-Нова Эд был незлым мужчиной, чье существование вращалось целиком и полностью вокруг гениталий. По преимуществу его интересовали стимуляция и разрядка оных, но и о размножении забывать не следовало. Он хотел, чтобы сын пронес в будущее его гены и его имя. Он только рад был помочь зачатию любой женщине, что просила его об этом, и помогал так трижды, но ту, кто выносит его отцовского сына, искал долго и старательно. Он выучил чуть ли не наизусть несколько таблиц соответствия и генетических сочетаний, хотя чтение не относилось к числу его любимых занятий, и, когда решил наконец, что цель достигнута, удостоверился, что носительница согласна скорректировать пол. «Будь их двое, я бы согласился на девочку, но раз один – пусть уж мальчик, лады?»

– Хочешь сына? Будет тебе сын, – ответила 4-Сандстром Лакшми и выносила ему сына.

Женщина она была энергичная, активная, и беременность стала для нее настолько утомительным и неприятным опытом, что повторять его она не стала.

– Это все твои красивые карие глаза, Эд, чтоб им провалиться, – бросила она. – И больше никогда! Вот он. Целиком твой.

Порой Лакшми заглядывала в жилпространство 4-5-Нова, всякий раз притаскивая Луису игрушку, которая очень понравилась бы ему год назад или лет через пять. Затем они с Эдом занимались, по ее выражению, «мемориальным сексом», после чего Лакшми заявляла: «И каким местом я только думала? Нет уж, больше никогда. Но он-то в порядке, верно?»

– Малыш замечательный! – отвечал на это отец громогласно, но без особого убеждения. – Мозги твои, трубы мои.

Лакшми работала в центральной рубке связи, а Эд был физиотерапевтом – неплохим, по его же словам, но его пальцы были умнее головы. «Поэтому я такой хороший любовник», – объяснял он партнершам и был прав. А еще он был хорошим отцом. Он знал, как держать и обихаживать малыша, и любил это занятие. Он не испытывал перед младенцем священного, отчуждающего трепета, который парализует менее мужественных. Хрупкость и сила крохотного тельца восхищали его. Он любил Луиса как плоть от плоти своей, сердечно и счастливо первые пару лет и до конца своей жизни – несколько менее счастливо. С течением лет восторги отцовства блекли и скрывались под гнетом обид.

Ребенок оказался наделен характером и волей. Он никогда не сдавался и ничего не сносил. Колики его продолжались вечно. Каждый зуб становился мучением. Он хрипел. Он научился говорить прежде, чем встал на ноги. К трем годам он болтал так бойко, что у Эда только челюсть отпадала. «Ты мне хитро не заворачивай!» – твердил он сыну. Луис разочаровывал отца, и Эд стыдился своего разочарования. Он-то хотел вырастить товарища, свое отражение, мальчишку, которого можно научить играть в теннис, – Эд шесть лет подряд выходил в чемпионы второй чети по теннису.

Луис добросовестно выучился махать ракеткой – без особого, правда, успеха – и пытался научить отца игре слов под названием «грамматика», от которой у Эда шарики за ролики заходили. В школе он учился на «отлично», и Эд старался им гордиться. Вместо того чтобы бегать по залу со стадом одногодков, Луис приходил домой, всегда с этой кипровской девчонкой Лю Син, и они часами тихонько играли, запершись. Эд, конечно, подглядывал, но ничего предосудительного они не делали – все, что и другие дети, – но Эд порадовался, когда они доросли до одежды. В шортах и майках они походили на маленьких взрослых. В детской наготе было что-то увертливое, уклончивое, загадочное.

По мере своего взросления Луис покорно начинал повиноваться взрослым законам. Он все еще предпочитал общество Син компании парней, и они все так же постоянно держались вместе, но никогда не оставались вдвоем при закрытых дверях. А значит, когда Эд был дома, ему приходилось слушать, как они делают домашнее задание или болтают. И говорят, и говорят, черт – сколько можно болтать? Это пока девчонке не стукнуло двенадцать. Потом по закону ее происхождения ей можно было встречаться с мальчиками только в общественных местах и при посторонних. Эд счел, что это замечательная идея, – он-то надеялся, что Луис станет поглядывать на других девочек, может, появится в нем что-то мальчишеское. Луис и Син действительно сошлись с кружком ребят из второй чети, но как-то так получалось, что они все время болтали вдвоем, в сторонке.

– К шестнадцати годам, – говорил Эд, – я переспал с тремя девчонками. И парой ребят.

Сказалось не то, что хотелось. Он-то хотел довериться Луису, подбодрить, а вышло, что он не то хвастается, не то укоряет.

– Я пока не хочу заниматься сексом, – ответил паренек обиженно. Эд его не винил.

– Это не такое большое дело, – заметил он.

– Для тебя, – возразил Луис. – А для меня, наверное, нет.

– Нет, я другое… – Но Эду никак не удавалось выразить мысль. – Это не просто приятно, – неуклюже выдавил он.

Пауза.

– Лучше, чем дрочить, – закончил Эд.

Луис кивнул, явно в полном согласии.

Пауза.

– Я просто хочу понять, как, ну, ты понимаешь, как найти себя, вот и все, – проговорил мальчик – не так бойко, как обычно.

– Тогда молодец, – отозвался Эд, и оба, ко взаимному облегчению, сменили тему.

Ну и что, если у мальчика замедленное развитие, думал Эд, но, по крайней мере, он вырос в жилпространстве, где есть пример здорового, открытого, жизнерадостного секса.

О природе природы

Интересно было узнать, что Эд спал с мужчинами; видимо, в юности, потому что на памяти Луиса он никогда мужчин домой не приводил. А вот женщин приводил. Похоже, думал Луис, что всех женщин своего поколения, а теперь переключился на Пятое, из тех, что постарше. Звуки его оргазма Луис уже выучил наизусть – резкое, торопливое «ха! Ха! ХА!» – и наслушался всевозможных воплей, стонов, визгов, хрипов, хряпов и писков, какие издает в экстазе женщина. Громче всех ревела 4-Йеп Сози, физиотерапевт из третьей чети, – она заглядывала к Эду, сколько Луис себя помнил, и всегда, даже теперь, приносила его сыну печенье. Сози начинала с «аа! Аа!», как все, но ее «аа» становились все громче и громче, все дольше и дольше, переходя в беспрерывный, безумный вой, такой громкий, что бабке 2-Вон, жившей дальше по коридору, однажды померещилось, что это аварийная сирена, и она подняла весь блок Вон с постели. Эда это не смутило. Его ничего не смущало. «Это же совершенно естественно», – говорил он.

То была его любимая фраза. Все, что относилось к телу, было «совершенно естественно». Все, что относилось к рассудку, – нет.

Но тогда что значит «естество»?

Сколько мог понять Луис – а он много думал об этом, особенно в последний школьный год, – Эд был прав. В этом мире – на этом корабле, поправил он себя, потому что решил приобрести определенные привычки, так что – на этом корабле «природой» было человеческое тело. Ну и до определенной степени растения, почва, вода в гидропонных системах и еще бактериальная масса. До определенной степени, потому что их состояние тщательно контролировалось инженерами, даже более тщательно, чем здоровье людских тел.

А «природой» на изначальной планете было то, что человек не может контролировать. «Природой» было то, что контролю неподвластно, что контролю доступно, но руки пока не дошли, и то, что из-под контроля вышло. Потому те немногие места на Дицю, где жило мало людей, назывались «природными заказниками», «заповедниками» или просто «глухоманью». В таких местах жили звери, которых называли «дикими». Так что все животные функции организма этим самым оказывались природными, естественными – пить, есть, мочиться, испражняться, спать, трахаться, отзываться на условные рефлексы и реветь сиреной при раздражении клитора языком.

А вот контроль над этими функциями никто не называл противоестественным – разве что Эд. Это называлось «культурой». С момента рождения естество тела начинало подчиняться контролю. А по-настоящему управление вступало в силу, дошло до Луиса, к семи годам, когда дети надевают одежду и становятся гражданами из дикого стада малышни, маленьких голых дикарей.

Что за чудесные слова!.. «Дикий»… «стадо»… «культура»… «граждане»…

Как бы ни подчинила тебя культура, тело остается, пусть не до конца, диким, естественным, природным. Оно должно остаться животным или умереть. Его нельзя полностью приручить, до конца взять к ногтю. Даже растения, как понял Луис из рассказов отца Син, генетически перестроенные на выполнение симбиотических функций, не были совсем предсказуемы и покорны, а культуры бактерий постоянно выдавали «дикие» штаммы. Полностью подчинить можно только неодушевленное, само вещество мира, элементы и соединения, газы, жидкости, и твердые тела, и все, что сделано из них.

А что же контролер, носитель культуры – разум? Культурен ли он сам? Может ли овладеть собой?

Вроде бы причины обратному нет; однако же большую часть курса истории составляют неудачи разума, совершающего подобные попытки. Но это неизбежно, думал Луис, потому что на Дицю «природа» была так велика, так могуча. Там не было ничего, полностью подчиненного человеку, кроме виртуальности.

Странно, но этот интересный факт Луис узнал в виртуальной программе. Он прорубался сквозь тропические джунгли, кишевшие чем-то, что летало, кусалось, ползало, жалило, грызло и мучило плоть, задыхался в липкой вонючей жаре, отнимавшей все силы, пока не выбрался на свободное место, где при виде его вылетела с воплями из хижин жуткая кучка несчастных, искалеченных болезнями, плохим питанием и самоуродованием, и забросала пришельца отравленными дротиками из духовых трубок. Это было практическое задание по этике, выполнявшееся в программируемых Джунглях В-Дицю. Слова «тропики», «джунгли», «деревья», «насекомые», «жало», «хижины», «татуировки», «дротики» содержались во вчерашнем подготовительном словарике. Но сейчас Луиса подгоняла Этическая Дилемма: бежать? завязать разговор? сдаться? отстреливаться? Его в-манекен имел при себе убивающее оружие и был одет в плотный костюм, который мог выдержать уколы дротиков. А мог и не выдержать.

Урок был интересный, и потом в классе они устроили обсуждение. Но уже потом на Луиса обрушилось осознание потрясающей огромности этих «джунглей», в которых присутствие одичалых человеческих существ было настолько незначительным, что казалось случайным, а человек культурный был им попросту чужд. Ему там не место. Как любому другому. Неудивительно, что отрицательные поколения с трудом поддерживали свою культуру и самоконтроль под таким давлением.

Контролируемый эксперимент

Хотя аргументы ангелов Луис находил одновременно довольно глупыми и изрядно пугающими, в одном, по его мнению, они были глубинно правы: в том, что цель полета не так важна, как сам полет. Начитавшись истории и испытав на себе Джунгли и Трущобы, Луис начал подумывать, а не было ли основной целью Нулевого поколения дать нескольким тысячам человек место, где те смогут избежать подобных ужасов. Где человеческое бытие может быть контролируемо, как опыт в лаборатории. Контролируемый опыт по контролю.

Или контролируемый опыт в свободе?

Большего слова Луис не знал.

Его мысленному взгляду слова представлялись имеющими размер, плотность, глубину; слова были темными звездами, иные – мелкие, тусклые, плотненькие, а другие – огромные, сложные, хитроумные, их могучее поле тяготения наращивало вокруг ядра шубу бессчетных значений. А самой большой из черных звезд была «свобода».

А для него лично свобода имела образ ясный и четкий. Приступы астмы у него случались нечасто, но врезались в память намертво; и однажды, когда Луису было тринадцать, на уроке физкультуры он неудачно увернулся от Большого Лина, и тот рухнул на Луиса всем своим весом. А так как весил он вдвое больше своего спарринг-партнера, то вышиб из него дух. Луис бесконечно долго задыхался, не в силах втянуть в себя воздух, и первый вдох оказался ошеломительно болезнен, мучителен, тягостен. Вот это была свобода. Дыхание. Когда дышишь.

А без нее задыхаешься, теряешь сознание и умираешь.

Те, кто живет естественно, точно звери, могут бежать, куда им вздумается, но их разум задыхается; они лишены свободы. Это Луис понял, проглядывая исторические ленты и в-миры. Трущобы-2000 так потрясали именно потому, что не «дикая природа» делала их обитателей безумными, больными, опасными и чудовищно уродливыми, но слепое подчинение их собственной, якобы цивилизованной «натуре».

Человеческая – и вдруг «природа». Что за нелепое словосочетание!

Луису вспомнилось, как в прошлом году в третьей чети мужчина избил женщину до потери сознания, воспользовался ее телом, а потом покончил с собой, выпив жидкого кислорода. Он был из пятых, и тот случай, перепугавший весь мир, людям его поколения казался особенно жуток и тревожен. «А мог ли я оказаться на его месте? – спрашивал себя каждый. – И не случится ли это со мной?» Ответа не знал никто. Тот человек – 5-Вольфсон Ад – потерял контроль над своими «естественными», «животными» нуждами и лишился в результате всякой свободы, даже свободы выбора, даже свободы жить. Может, некоторым свобода противопоказана?

Ангелы о свободе не вспоминали. Следуй пути, достигнешь благодати.

А что станут делать ангелы в году 201?

Интересный, надо сказать, вопрос. Что станут делать все они, чем закончится эксперимент, когда лабораторный корабль достигнет цели? На планете Шиньдицю их встретит громада дикой, неподконтрольной человеку «природы», а даже правил, которым она подчиняется, они не будут знать. Их предки на Дицю, по крайней мере, были знакомы с «природой», умели использовать ее, могли передвигаться в ней, знали, какие животные опасны или ядовиты, как выращивать растения и все такое. На Новой Земле они окажутся невежественны.

Книги упоминали об этом глухо. В конце концов, до высадки оставалось еще полвека. А все-таки интересно было бы выяснить – что они покамест знают о Шиньдицю.

Когда Луис спросил об этом свою учительницу истории, 3-Тран Эти, та ответила, что есть образовательная программа, которая снабдит Шестое поколение кучей сведений о том, что такое Цель и как там жить. Но пятопоколенцы к моменту выхода на орбиту будут так стары, что это, по сути, не их проблема, хотя, если кто-то захочет, ему, разумеется, позволят «приземлиться». Программа рассчитана на то, чтобы срединные поколения («Это мы», – сухо пояснила старушка) жили в согласии со своим миром. Очень практичный подход и цель благая, но, возможно, именно они создали тип мышления, столь распространенный среди последователей благодати.

С Луисом, ее лучшим учеником, она могла говорить открыто. А тот, в свою очередь, честно признался ей – сколько бы ему ни стукнуло в день прилета, долетит он или нет, он хочет знать, куда движется. Он понимал почему; он мог не понимать как; но он должен был понимать куда.

Тран Эти помогла ему порыться в Архивах, но оказалось, что образовательная программа Шестого поколения покуда недоступна – комиссия по образованию ее пересматривает.

Другие учителя в один голос советовали вначале закончить школу и колледж, а потом уже беспокоиться о Цели. Если это вообще кому-то интересно.

Луис обратился к старшему библиотекарю, старому 3-Даню, деду его друга Бинди.

– Рассуждать о цели нашего пути, – ответил Дань, – значит возбуждать в людях тревогу, нетерпение и ложные ожидания. – Он чуть улыбнулся. Говорил он всегда медленно, с долгими паузами. – Наша работа – лететь. А прилетать – совсем другая задача. – И после паузы добавил: – Но поколение, приученное лететь, – сумеет ли оно научить следующие опуститься наземь?

Гаран

Луис продолжил поиски. По доброй воле он ушел в Джунгли.

Разумеется, ему приходилось держаться тропы. Как бы ни была детализована программа виртуальной реальности, то, что не заложено в нее изначально, просто недоступно. Как во сне, в любом сновидении, особенно – в кошмарном: не все варианты выбора доступны, если выбор вообще есть.

Здесь была тропа. Идти приходилось по ней. Тропа выводила к уродливым, убогим дикарям, а те визжат и стреляют отравленными дротиками из духовых трубок, и вот тогда приходится выбирать. Луис методично перебирал варианты.

Попытки договориться с дикарями или убежать очень быстро заканчивались затемнением, обозначающим, понятное дело, виртуальную смерть.

Один раз, когда на него напали, Луис выстрелил из ружья и убил одного туземца. Это было еще ужаснее, чем он мог себе представить, и Луис почти сразу же вышел из программы. Той ночью ему снилось, что у него есть тайное имя, даже ему самому неведомое. Подошла незнакомая женщина и сказала: «Добавь свое имя к волку».

Луис вернулся в Джунгли, хотя это было нелегко. Он обнаружил, что, если не выказывать страха, угрожать ружьем, но не стрелять, карлики как-то вдруг признают его присутствие. Отсюда расходилась новая сеть этических развилок. Он мог держать оружие на виду и, угрожая им, заставить карликов вывести его к Затерянному Городу (ради которого, собственно, и затевалось путешествие по джунглям). Луис мог заставить их повиноваться, но не успевал зайти далеко, прежде чем наступало затемнение – его убивали. Или, если он не проявлял страха, не угрожал и не просил, он мог остаться в поселении, заняв полуразвалившуюся хижину. Туземцы принимали его в качестве местного безумца. Женщины давали ему еду и показывали, чем он может помочь, а Луис учился у них языку и обычаям – неожиданно сложным, пленительно формализованным. Это, конечно, было лишь в-обучение – далеко оно не заходило и всегда казалось глубже, чем на самом деле; когда выходишь из программы, то почти ничего не остается в памяти. Программа не может вместить в себя много – даже в виде намеков. Но и того, что Луис запоминал, хватало, чтобы странным образом обогатить его взгляд на мир. Он еще собирался вернуться туда как-нибудь, дойти до конечной этической развилки и пожить немного с дикарями.

Однако в этот раз цель его была иной. Войдя в Джунгли, он шел как мог медленно, а зайдя поглубже – и вовсе остановился посреди тропы. Встретить дикарей он не боялся. Теперь, когда он понял их глубже, ему тоскливо было видеть, как они неизбежно бросятся на него с воплями, намереваясь убить. Он не хотел сейчас с ними встречаться. Они были виртуальными людьми, созданными людьми. А Луис пришел посмотреть на мир, где человека нет.

Стоя посреди Джунглей – исходя потом, вдыхая гнилостную вонь, прислушиваясь к жутковатым шорохам, отмахиваясь от тварей, жужжавших и порхавших вокруг и садившихся на кожу и кусавших, – он вспоминал Син. Она не признавала ВР как источник впечатлений. Она входила в В-Дицю, только если этого требовали учителя. Она не играла в в-игры и даже не опробовала одну действительно интересную, которую Луис и Бинди разработали на основе «Борхесова сада»[72].

– Я не хочу лезть в чужой мир, – говорила она, – мне нужен мой.

– Ты же читаешь романы? – возражал Луис.

– Само собой. Но это я читаю. Автор записывает историю, а я ее воображаю. Воплощаю. А в-программист через меня воплощает свою историю. Я никому не позволю пользоваться моим телом и моим рассудком. Ясно? – На этом месте она всегда начинала сердиться.

В чем-то она была права; но что поразило Луиса, напряженно застывшего на узкой, невероятно извилистой тропке посреди джунглей, похожей на свихнувшийся коридор, глядевшего, как нечто многоногое уползает в зловещую тень под чем-то здоровенным, что Луис решил считать деревом, только лежащим почему-то на боку, а не стоящим, – что поразило его сильней всего – это даже не давящая, бессмысленная сложность, детальное воспроизведение хаоса в сенсорном поле программы, но враждебность этого безумства. Оно было опасным, пугающим. Или Луис сейчас воспринимал враждебность программиста?

В Архивах было немало садистских программ; многие на них подсаживались. Как можно судить – на самом ли деле так ужасна природа?

Были, разумеется, программы виртуальной реальности, где Дицю представала более простой и понятной – Деревня или Прогулка в горы. А просматривая фильмы, затрагивающие только зрение и слух, можно осознать, что даже хаос «природы» может быть прекрасен. Иные подсаживались и на такие фильмы и вечно смотрели, как плывут в море морские черепахи и парят в небе небесные птицы. Но смотреть – одно, а чувствовать – совсем другое, даже если это лишь иллюзия.

Как вообще можно всю жизнь прожить в таких вот Джунглях? Неуют, бьющий по всем органам чувств, – жара, ползучие твари, перепады температуры, грубые, зернистые, грязные поверхности, постоянно неровные – на каждом шагу приходится глядеть под ноги. Он вспомнил омерзительную пищу туземцев. Они убивали животных и ели куски тел. Женщины пережевывали какие-то корни, сплевывали в тарелку, оставляли подгнить и тоже ели. Если бы эти кусачие ядовитые твари были не виртуальными, а настоящими, Луис вернулся бы из Джунглей с полным набором токсинов в крови. Собственно, так и случалось в той развилке, где ты живешь с туземцами, – хватаешься за лианы, а это безногое ядовитое существо. Оно кусает тебя за руку, и через несколько минут ты чувствуешь страшную боль и тошноту, а потом – темнота. Разумеется, программу надо было как-то завершать – она и так занимала десять субъективных суток или десять реальных часов, максимально допустимое время в-программы. Выходя из нее, Луис был не только виртуально мертв, но и вполне реально утомлен, голоден, вымотан и расстроен.

Была ли программа честна до конца? Правда ли жители Дицю обитали в подобной нищете? Не десять суток-часов, а всю жизнь? В вечном страхе перед опасными животными, враждебными дикарями, друг перед другом, в постоянных муках, причиняемых шипами растений, жалами и жвалами, болями в перетруженных мышцах, в сбитых неровными полами ногах, перед лицом страданий еще больших – голода, болезней, переломов и увечий, слепоты? Ни один из дикарей, даже младенец и его юная мать, не был чист и здоров. И по мере того как Луис распознавал в них людей, ему все больней было видеть их язвы, раны, болячки, мозоли, бельма, сухие руки, грязные ноги, грязные волосы. Он хотел помочь им.

Но сейчас, когда он стоял на в-тропе, из тьмы под деревьями и длинными жилами растений – эпифитов, как у Яо в горшках, только огромных и узловатых, – донесся шум, издаваемый кем-то из тех живых существ, что теснились в джунглях. Луис застыл, вспомнив гарана.

Он однажды отправился в джунгли с дикарями, поняв, что те идут «охотиться». Тогда глаза их уловили пятнисто-золотую вспышку, и кто-то шепнул: «Гаран», а Луис запомнил. Вернувшись, он поискал слово в словаре, но не нашел.

А теперь он выступил из темноты – гаран. Прошел поперек тропы, слева направо, в паре шагов перед Луисом. Длинный, приземистый, в черную крапинку золотой, он двигался с неописуемой легкостью и изяществом, переступая четырьмя круглостопыми ногами и опустив голову, а за ним тянулось гибкое продолжение тела – хвост, – чуть подрагивающее самым кончиком. Гаран неслышно скрылся во тьме. На Луиса он даже не глянул.

А тот стоял, завороженный. Это ВР, программа, говорил он себе. Каждый раз, как я захожу в Джунгли, если постоять на тропе достаточно долго, мимо пройдет гаран. Если бы я знал и хотел так поступить, я мог бы выстрелить в него из виртуального ружья. Если в программу включена опция «охоты», могу и убить. А если такой опции нет, ружье не выстрелит. И ничего я тут не поделаю. Гаран пройдет мимо и сгинет в темноте, покачивая кончиком хвоста. Это не дикая природа. Это вообще не природа. Это предел контроля.

Он развернулся и вышел из программы.

На пути к беговым дорожкам он встретил Бинди.

– Я хочу разработать технологию ВН, – сказал он.

– Ладно, – ответил Бинди, промедлив миг, и ухмыльнулся, – пошли.

Куда свой путь вершим?

Программы, фотографии, описания – все отображения Дицю попадали под подозрение, поскольку являлись продуктом техники, плодом человеческих рук. Интерпретациями. Сама изначальная планета была прямому восприятию недоступна.

А планета назначения – тем более. Продолжая свои поиски в библиотеке, Луис начал понимать, почему Нулевое поколение так стремилось получить информацию о Шиньдицю. У них ее не было.

Открытие того, что называли «землеподобной планетой в пределах досягаемости», и запустило проект «Открытие». До-нулевики изучили планету настолько тщательно, насколько позволяли им инструменты. Но ни спектральный анализ, ни прямое наблюдение малого темного тела с таких расстояний не позволяло определить самое интересное. Уже ясно было, что жизнь самозарождается непременно, если определенные параметры среды находятся в определенных пределах, а все параметры, которые можно было определить, за грани дозволенного не выходили. И все же, как прочел Луис в древней статье под названием «Куда свой путь вершат?», даже незначительное отличие от Земли могло сделать Новую Землю совершенно непригодной для обитания. Химическая несовместимость местной жизни с земной превратит все живое в отраву. Незначительная разница в соотношении атмосферных газов не позволит дышать.

Воздух – это свобода, думал Луис.

За соседним столиком сидел библиотекарь. Луис подсел к нему и показал старику Даню статью.

– Тут написано, что мы, возможно, не сумеем там дышать.

Библиотекарь заглянул в статью.

– Я уж точно там дышать не смогу, – заметил он и, выдержав привычную паузу, пояснил: – Я буду мертв. – И улыбнулся, широко и доброжелательно.

– Я пытаюсь понять, – проговорил Луис, – что вообще мы можем там увидеть. Нет ли где-то инструкций… на разные случаи…

– На данный момент, – ответил старик, – если и существуют такие инструкции, доступ к ним закрыт.

Луис открыл было рот и захлопнул, ожидая, пока Дань выдержит паузу.

– Информация скрывалась всегда.

– Кем?

– В первую очередь решением Нулевого поколения. А во вторую – решениями совета по образованию.

– Но зачем нулевикам было скрывать сведения о цели полета? Там так скверно?

– Возможно, они полагали, что, поскольку данных все равно мало, средним поколениям нечего и волноваться. А Шестое поколение само все узнает. И отправит данные на Землю. Мы ведь научная экспедиция. – Он бесстрастно глянул на Луиса. – Если воздух там непригоден для дыхания, люди могут выходить в скафандрах. Внезники. Жить внутри, работать снаружи. Наблюдать. Пересылать данные на орбиту «Открытия». А оттуда – на Дицю. Невосстановимых запасов хватит на двенадцать поколений, а не на шесть. На случай, если мы не сможем там остаться. Или не захотим. Вернемся на Дицю.

Чтобы проговорить все это, у Даня ушло немало времени. Воображение Луиса заполняло паузы картинками, словно иллюстрациями к тексту: широкая дуга орбиты сближения, выводящая к звезде; парящий над поверхностью колоссального мира-планеты мирок-корабль; фигурки во внекостюмах, разбегающиеся по Джунглям… Яркие и невероятные. Виртуальная нереальность.

– Вернемся, – прошептал он. – Что значит «вернемся»? Никто из нас не бывал на Дицю. Назад или вперед – какая разница?

– «Как велика разница между „да“ и „нет“? Как велика разница между добром и злом?» – ответил старик, глядя на юношу с одобрением, но не только, и выражения его глаз Луис не мог распознать. Может быть, скорбь?

А цитату он узнал. Син и ее отец Яо оба учились у 3-Даня, который служил не только библиотекарем, но и знатоком китайской классической литературы, и все трое были большими поклонниками Длинноухого Старца. Луис, выросший во второй чети, выслушивал цитаты до тех пор, пока в порядке самообороны не осилил английский перевод. Не так давно он перечитал книгу, пытаясь разобраться – какая часть ее имеет для него смысл. Лю Яо переписал весь труд древнекитайскими иероглифами – это отняло у него больше года. «Практикуюсь в каллиграфии», – объяснял он. Глядя, как вытекают из-под кисти Яо сложные, загадочные фигуры, Луис был тронут сильней, чем понятными вроде бы оборотами перевода – словно не понимать значило понять.

Циркуляция

Бумага, сделанная из рисовой соломы, была большой редкостью. Мало кто писал от руки. Яо добился разрешения использовать для своей копии несколько квадратных метров бумаги, но ему не позволили бы надолго выключить ее из кругооборота. Свиток он раздарил по кускам своим знакомым-кипрам. А те ненадолго повесят их на стену, а потом сдадут в переработку. Никакой предмет, если только он не жизненно важен, не мог существовать больше пары лет. Одежда, вещички, бумажные рукописи, игрушки – все возвращалось в цикл, порой с приличествующей панихидой. Похороны любимой куклы. Портрет деда, быть может, переведут в электронный формат, прежде чем переработать оригинал. Искусство было практичным, или эфемерным, или нематериальным – свадебный наряд, раскраска тела, песня, рассказ в сетевом журнале. Круговорот оставался неотвратим. Жители «Открытия» были сырьем для следующих поколений. У них было все, в чем нуждается человек, и ничего, что может он сохранить. Подобный мирок способен страдать от нищеты только по одной причине – потере или зряшной трате вещества/энергии, связанного в ненужных вещах или выброшенного в космос.

Или, за очень долгие промежутки времени, из-за энтропии.

Однажды, давным-давно, дерматолог, вышедший навне, чтобы залатать небольшую ссадину на корпусе, перебросил сварочный пистолет своему товарищу, а тот не поймал. Фильм-рассказ о Потерянном пистолете был самым страшным во всем курсе экологии для второго класса. Ох как визжали от ужаса детишки, когда медленно вращающийся инструмент плыл среди звезд, отходя все дальше и дальше. Вон смотрите – он улетает! Он улетает навсегда!

Мир двигался звездным светом. Водородные ловушки снабжали топливом крохотные термоядерные реакторы, питавшие электрические сети, механические устройства и ускорители-скреперы, поддерживавшие ускорение «Открытия». Крохотный мирок был подвержен влиянию лишь межзвездной пыли и фотонов и не принимал извне ничего, кроме атомов водорода.

В пределах своей оболочки он был полностью самодостаточен, самообновляем. Каждая клеточка, отслоившаяся с эпидермиса, каждая пылинка, отвалившаяся от ниточки или пластинки, каждая молекула воды, испарившейся с листа или из легких, втягивалась в фильтры и реконверторы, сохранялась, перерабатывалась, переделывалась, преобразовывалась, перерождалась. Система находится в равновесии. Существуют резервы на случай непредвиденных обстоятельств, до сих пор нетронутые, и сколько-то упомянутых Данем Невосстановимых запасов, частью сырье, частью – продукты высокой технологии, которые на корабле невозможно было воспроизвести: неожиданно мало, всего два полных трюма. В почти замкнутой системе эффект второго закона термодинамики сводился почти к нулю.

Все продумано, предусмотрено, предвидено. Все необходимое. «Зачем я здесь? И почему?» Цель жизни и ее причина – их Нулевое поколение тоже сочло необходимым обеспечить.

Целью бытия срединных поколений во время двухсотлетнего перелета было жить-поживать, и корабль обживать, и породить новое поколение, которое в конечном итоге исполнит свою миссию, их миссию, ту цель, которой они все служили. Цель, значившую так много для Нулевиков, земнорожденных. Открытие. Исследование вселенной. Научные факты. Знание.

Ненужное знание, бесполезное и бессмысленное для тех, кто живет и умирает в замкнутом мирке корабля.

Что им стоило знать из того, что им неведомо?

Они знают, что жизнь – она внутри: свет, тепло, дыхание, общество. И знают, что снаружи нет ничего. Бездна. Смерть. Неслышная, мгновенная, безоговорочная смерть.

Синдромы

«Инфекционные болезни» – это что-то такое, о чем читаешь или смотришь жуткие картинки в исторических фильмах. В каждом поколении наблюдается несколько случаев рака, несколько системных заболеваний; дети ломают руки, спортсмены тянут связки; сердца и другие органы снашиваются или перестают работать; клетки следуют генетической программе, стареют и умирают; люди стареют и умирают. Основная задача врачей – следить, чтобы смерть не была слишком мучительной.

Ангелы избавили их и от этой обязанности; они верили в «позитивное умирание» и превращали смерть в общественное занятие, вводя умирающего в транс при помощи гипноза, мантр, музыки и другими способами, и приветствовали отлетающую жизнь в экстатическом восторге.

Многие врачи занимались почти исключительно беременностями, родами и смертями – «легко пришел, легко ушел». Болезни? Просто названия в учебнике.

Зато были синдромы.

В Первом и Втором поколениях многие мужчины от тридцати до пятидесяти страдали от сыпи, сонливости, суставных болей, тошноты, слабости, рассеянности. Синдром окрестили СД – соматической депрессией. Врачи полагали, что это психосоматическое.

В ответ на синдром СД определенные области профессиональной деятельности стали закрыты для женщин. На обсуждение и голосование выдвинули проект: ремонтом каркаса и дерматологией должны отныне заниматься только мужчины. Последнее – починка и поддержание в исправности обшивки мира, соприкасавшейся с вакуумом, – было единственным родом деятельности на корабле, требовавшим выхода навне: за пределы мира.

Раздавались протесты. «Разделение труда», возможно, древнейший и наиглубоко укоренившийся институт неравенства – неужели этот иррациональный, нелепый набор запретов и предписаний вернется сюда, где здравый рассудок и смысл должны сохраняться даже ценой жизни?

Споры в Совете и на собраниях по четям тянулись долго. Сторонники половой сегрегации заявляли, что мужчины, неспособные зачинать и вынашивать детей, нуждаются в компенсирующей ответственности, делающей необходимой их большую силу, равно как гормонально обусловленную агрессивность и демонстративное поведение.

Многие, и мужчины и женщины, находили подобную аргументацию слабой во всех смыслах слова. Несколько большее число нашло те же аргументы убедительными. Граждане проголосовали за то, чтобы допускать к выходам навне только мужчин.

Когда сменилось одно поколение, систему уже никто не оспаривал. Общественное мнение сошлось на том, что, раз мужчины биологически менее ценны, чем женщины, опасную работу следует свалить на них. На самом деле еще никто не убился, находясь навне, и даже не получил опасную дозу радиации, но чувство опасности придавало дерматологии особую притягательность. Крепкие, боевитые парни поголовно рвались во внезники, в числе куда больше потребного, так что служили резервом для основных смен. Внезники даже одевались по-особому, в бурые полотняные шорты, и обязательно носили на рукаве черную нашивку, бережно расшитую звездами.

Вспышка СД закончилась, оставив по себе только редкие, эндемические случаи. Некоторые связывали это с ограничениями на выход навне, другие отрицали связь.

Третьему поколению пришлось бороться с повышенной частотой спонтанных выкидышей и необъяснимых мертворождений. По счастью, продлилось это лишь несколько лет, но и так повысилась частота поздних родов и двудетных семей, покуда не восстановилась оптимальная схема замещения.

В четвертом и пятом поколениях появился новый набор симптомов, приводящий к еще более тяжким последствиям. Описать его смогли, но объяснить – нет и только прилепили ярлычок СТГ – синдрома тактильной гиперчувствительности. Проявлялся он преходящими болями и предельной чувствительностью нервных окончаний. Страдающие СТГ избегали общества, не могли питаться в столовых, жаловались, что любое касание причиняет им муку. Они носили темные очки и затычки для ушей и прикрывали кисти и стопы так называемыми носками. Поскольку ни причин болезни, ни способов лечения найдено не было, процветали народные средства. Во второй чети СТГ встречался редко, так что больные питались по-кипровски: рис, соя, чеснок, имбирь. Порой одиночество приносило облегчение, так что больные СТГ иногда пытались не пускать детей в стадо или школу, но тут уже вмешивался закон. Родитель не имеет права своей волей нарушать благосостояние ребенка или общества, определенное Конституцией и решениями совета по образованию. Дети продолжали ходить в школу и ни от чего не страдали. Темные очки, затычки и носки вошли ненадолго в моду среди старшеклассников, но, вообще-то, синдром редко поражал людей младше двадцати. Ангелы утверждали, что ни один последователь благодати не страдал от СТГ и что избежать болезни можно, просто научившись радости.

Предки ангелов

0-Ким Ян была младшей в Нулевом поколении – она родилась за десять дней до Старта.

Многие годы 0-Ким Ян оказывала влияние на Совет. Ее талант лежал в области управления, упорядочения: она была твердым и беспристрастным администратором. Кипры называли ее Госпожой Конфуций.

Ее единственный сын, 1-Ким Терри, родился поздно. Жил он тихо, мучимый приступами соматической депрессии, и работал программистом в местной сети начальных школ, до того самого дня, когда в году 79-м умерла его мать. 0-Ким была последней из нулевиков, из земнорожденных. Ее уход ощущался всеми как историческое событие.

На похороны ее собралась большая толпа – столько людей, что Теменос не вместил их. Церемонию транслировали по всеобщей сети. Едва ли не весь мир наблюдал за ней, став, таким образом, свидетелем рождения новой религии.

Церковь и государство

Конституция недвусмысленно провозглашала абсолютное отделение веры от политики. В статье 4 прямо назывались все монотеистические религии, оказывавшие влияние на историю человечества, включая ту, которой следовали могущественнейшие страны Земли в эпоху старта «Открытия». Любая попытка «повлиять на результат выборов или решение законодательного органа прямым или косвенным обращением к догматам или основам иудаизма, христианства, ислама, мормонизма или любого другого вероисповедания», будучи подтверждена временной комиссией по религиозной манипуляции, каралась общественным выговором, отставкой или пожизненным отрешением от любых ответственных постов.

В первые десятилетия полета к четвертой статье обращались нередко. Хотя основатели сознательно стремились подбирать экипаж «Открытия» по критерию, как им мнилось, научной беспристрастности, монотеистическая тенденция полагать истину единственной пронизывала саму их науку. Основатели полагали, что в намеренно гетерогенной популяции терпимость станет не столько добродетелью, сколько жизненной необходимостью. В действительности же после первых нескольких лет полета многие в Нулевом поколении, прежде полагавшие себя безразличными к религии или даже враждебными ей, начинали осознавать себя мормонами, мусульманами, христианами, иудеями, буддистами или индуистами, обнаружив, что следование вере и обрядам дает им столь необходимую поддержку и опору в их внезапном, полном, необратимом изгнании с Земли и от всего, что на Земле было.

Истово верующих атеистов воспалил этот всплеск благочестия. Исторические свидетельства бессчетных народоубийств во имя Господне и реальные воспоминания об ужасах Фундаменталистского Очищения бросали тень на самые безобидные формы общественных богослужений. Бессильно поднимал голову экуменизм. Одни бросали обвинения, другие принимали вызов. Собирались, расходились и вновь собирались временные комиссии по религиозной манипуляции.

Но следующие поколения уже не ощущали себя изгнанниками. Они жили там, где родились они сами, где жили их отцы. Смешение кровей лишало смысла древнюю веру. Пресвитерианину-парсу еврейского происхождения трудновато было выбрать одну религию из соперничающих. А забросить несовместимые проповеди суннитско-мормонско-браминского наследия было и вовсе просто.

Ко дню смерти 0-Ким о четвертой статье не вспоминали уже много лет. Вероисповедания оставались, а вот церкви исчезли. Обряды исполнялись в уединении или семьями. Люди сидели «випасьяна» или «дзадзэн»[73], молились о направлении и возносили хвалу небесам. В более-менее подходящие дни безмесячного года собирались семьи, чтобы вспомнить рождество Христа, или доброту Ганеши, или Исход. Из всех церемоний воскресить не только дух, но и обряды веры могли разве что похороны, всегда проходившие публично. Произносились красивые древние речи на красивых древних языках, и скорбящие старательно соблюдали ритуалы утешения и поминовения.

Похороны и рождество благодати

0-Ким была воинствующей атеисткой. По ее словам, «народу нужен бог, как трехлетнему малышу – мотопила». Вот и панихида по ней была старательно отчищена от любых ссылок на сверхъестественное или цитат из священных писаний. Выходили люди, кратко – некоторые не очень кратко – вспоминали, как повлияла 0-Ким на их жизнь и на жизнь всего мира, говорили о ее обаянии, ее неподкупности, о ее беспредельной, родительской, деловитой заботе о благе грядущих поколений. И все с чувством повторяли, что от них ушла «последняя из земнорожденных». Дети детей тех, кто взирал на эти похороны, говорили они, будут живы, когда Миссия, отправленная Основателями, достигнет исполнения, когда они достигнут Цели. И дух Ким Ян пребудет с ними.

А в конце, как полагалось по обычаю, встал, чтобы сказать свое слово, сын покойной.

Под взглядами множества людей и сетевых камер 1-Ким Терри поднялся на помост, где лежало закутанное в белый саван тело его матери. Походка его была целеустремленной, в ней чувствовалось напряжение. Знакомые Терри заметили в нем перемену – уверенное спокойствие, сменившее слезливость и дрожь в голосе. Он оглядел заполнявшую весь Теменос толпу, и кое-кто потом утверждал, что «от него исходило сияние».

– Ушла последняя из тех, чье тело породила Земля, – проговорил он ясно и громко, многим напомнив тем свою мать, прекрасного оратора. – Она ушла к славе, лишь тенью которой было ее тело. И мы ныне движемся прочь от тела в царствие духа. Мы свободны. Мы навеки освободились от тьмы, от греха, от Земли. Из коридоров будущего я несу вам эту весть. Я вестник, ангел. И вы – все вы ангелы! Вы – избранники. Господь призвал вас поименно. Вы – благословенные. Вы – божественные создания, святые души, призванные жить во благодати. Одно осталось нам – познать, кто мы есть, понять, что мы суть насельники Рая, что мы – благословенные, избранники небес, путники на вечном пути. И каждый из нас свят, и каждый рожден, чтобы жить во благодати и умереть ко благодати большей.

Он воздел руки, торжественно благословляя ошеломленную, безмолвствующую толпу.

Речь его продолжалась двадцать минут.

«Его рассудок помутился от скорби», – говорили иные, покидая Теменос или отключая терминал, и циники отвечали им: «А может, от облегчения?» Но многие горячо обсуждали идеи и образы, подсказанные им Кимом Терри, сердцем чувствуя: он дал им то, о чем они тосковали, не зная, что чувствовали, не умея выразить.

Становясь ангелами

С тех похорон началась новая эпоха. Теперь, когда никто из живущих уже не помнил изначальной планеты, стоило ли полагать, что кто-то на Земле помнит о них? Конечно, они регулярно отправляли по радио сообщения о ходе полета, как того требовала Конституция, – но было ли кому слушать?

В одну ночь стала шлягером слезливая мелодичная песенка «Сиротки Бездны», исполняемая группой «Нубетели» из четвертой чети. И многие продолжали обсуждать речь 1-Кима Терри.

Такие приходили к нему в жилпространство – кто из любопытства, кто из интереса. Всех встречали соседи Терри, 2-Патель Джимми и 2-Лун Югэ. Терри отдыхает, объясняли они, но сегодня вечером он обязательно поговорит с вами. Вы тоже ощутили это чудо, когда он говорил сегодня в Теменосе? Вы видели, как он изменился? Это случилось на наших глазах, говорили они, мы видели, как к нему приходит мудрость, красноречие, сияние. Приходите послушать его. Сегодня вечером он будет говорить.

На какое-то время стало модным заглядывать к Терри и слушать его речи о Благодати. Пошли ходить анекдоты. Атеисты обрушивали огонь и серу на истерических сектантов и лицемерных себялюбцев. Потом кто-то забыл, а кто-то продолжал навещать жилпространство Ким сутки за сутками, год за годом посещая вечерние собрания с Терри, Джимми и Югэ. Кто-то проводил собрания у себя – тихие пирушки, с песнями, медитацией, молитвами. Они называли эти собрания ангельскими увеселениями, а себя – друзьями во благодати или просто ангелами.

Когда последователи Кима Терри начали перед своими родовыми именами ставить «ангел», будто это был титул, это вызвало серьезное неодобрение и массу дискуссий в Совете. Ангелы согласились, что подобная самоидентификация таит в себе семя раскола, и Терри лично посоветовал своим последователям не идти против воли большинства: «Ибо, ведаем мы это или нет, разве не все мы ангелы?»

Югэ, Джимми и юный сын Джимми, Воблаге, поселились вместе с Терри в жилпространстве, которое тот делил с матерью. Ежевечерне они проводили собрания. Сам Ким Терри с годами вел все более затворническую жизнь. Поначалу он нередко выступал на собраниях, проводившихся в цирке первой чети или в Теменосе, но с течением лет все реже появлялся на публике, общаясь с поклонниками только через сеть. К тем, кто попадал на собрания в его жилпространстве, он выходил ненадолго, с благословением и похвалой; но последователи его верили, что личное присутствие Терри не так важно, как духовное, каковое непрерывно и вечно. Все материальное нарушало благодать, затемняя нужды духа. «Я иду иными коридорами», – говорил Терри.

Смерть Терри в году 123 вызвала среди его поклонников волну истерической скорби, смешанной с восторгом, ибо они, следуя доктрине Действительности в изложении его энергичного толкователя 3-Патель Воблаге, почитали мнимую смерть своего учителя как перерождение в Реальность, к которой сам корабль был лишь средством доступа, «проводником благодати».

После смерти Терри и родителей Патель Воблаге в одиночестве обитал в жилпространстве Ким. Там он проводил собрания, произносил речи на домашних увеселениях, оттуда выступал по сети, там писал и оттуда распространял сборник высказываний и притч под названием «Вестник к ангелам». Патель Воблаге был человеком редкого ума, исключительной веры и больших амбиций, а еще – прекрасным организатором. Под его руководством увеселения стали менее хаотичными и оргиастическими, даже вполне пристойными. Он отсоветовал последователям благодати носить особую одежду – мужчинам некрашеные шорты и курты, женщинам белые платья и тюрбаны, как делали многие. Одеваться по-иному, говорил он, значит вносить раздоры. Разве не все мы ангелы?

И под его водительством ангелов становилось все больше и больше. Число новообращенных в первые десятилетия второго века полета заставило обратиться к статье 4. Группа активистов потребовала слушаний по вопросу о религиозной манипуляции, утверждая, что Патель Воблаге создал и распространил секту, поклонявшуюся Терри как богу, тем самым подрывая светские власти. Но Центральный совет так и не собрался назначить комиссию для рассмотрения этого дела. Ангелы утверждали, что хоть и почитают Кима Терри как учителя и проводника, но полагают его не в большей степени божественным, чем любого другого, – разве не все мы ангелы? А Патель Воблаге убедительно доказывал, что воззрения ангелов ни в коей мере не подрывают государственного устройства и образа правления, но, напротив, поддерживают их в любой малости: ибо пути и законы мира суть пути и законы благодати. Конституция «Открытия» есть священное писание. Жизнь на корабле есть сама благодать – исполненное радости тварное воплощение нетварной реальности. «Зачем последователям совершенного закона подрывать его? – спрашивал он. – Зачем тем, кто наслаждается ангельским порядком, искать хаоса? Зачем насельникам рая искать иного бытия?»

Ангелы действительно были образцовыми гражданами – активными, усердными, всегда готовыми исполнить свой долг перед обществом, деятельными членами всяческих комитетов и комиссий. Собственно говоря, ангелы составляли к этому времени более половины Центрального совета. Не серафимы или архангелы, как прозывали наиближайших, самых верных соратников Пателя Воблаге, а простые ангелы, наслаждающиеся покоем и дружеством увеселений, ставших в те годы частью жизни для многих людей. Сама мысль о том, что верования и обряды Благодати могут в чем-то противоречить общественной морали, что быть ангелом – значит быть мятежником, стала явной нелепостью.

Патель Воблаге, неукротимо деятельный, несмотря на возраст – ему уже было под восемьдесят, – по-прежнему проживал в жилпространстве Ким.

Внутри, вовне

– Может быть, есть два сорта людей… – начал Луис и замолк так надолго, что Син сухо отозвалась:

– Ага. Может, даже три. Самые смелые мыслители предполагают, что пять.

– Нет, только два – те, кто может свернуть язык в трубочку, и те, кто не может.

Син показала ему язык. Они в шестилетнем возрасте выяснили, что Луис как раз может свернуть язык в трубочку и посвистеть, а Син – нет, и эта способность определяется генетически.

– Люди одного сорта лишены потребности в определенном витамине. А другие нуждаются в нем.

– И каком?

– В витамине веры.

Син поразмыслила над этим.

– Это не генетическое, – объяснял Луис. – Культурное. Метаорганическое. Но для индивидуума это различие не менее реально, чем метаболический дефект. Человек или нуждается в вере, или нет.

Син все еще размышляла.

– И те, кто нуждается, не верят, что есть такие, кому это не нужно. Не верят, что есть неверующие.

– Надежда? – неуверенно предположила Син.

– Надежда – не вера. Надежда связана с реальностью, даже если совершенно необоснованна. Вера отвергает реальность.

– «Имя, которое может быть названо, не есть истинное имя», – прошептала Син.

– Коридор, по которому можно пройти, не есть истинный коридор, – сказал Луис.

– Но что дурного в вере?

– Опасно путать реальность с вымыслом, – тут же отозвался Луис. – Путать желание с возможностью, эго – с космосом. Крайне опасно.

– О-ох! – Син скорчила гримаску, возмущенная его напыщенностью, но через минуту проговорила: – Не это ли имела в виду мать Терри – «Народу нужен бог, как трехлетнему малышу – матапила». Интересно, что такое матапила?

– Наверное, оружие.

– Я иногда ходила с Розой на увеселения, пока та совсем не ушла в серафимы. И мне, вообще-то, нравилось. Особенно песни. И когда они восхваляют вещи – знаешь, самые обычные – и говорят, что все, что мы делаем, – свято. Не знаю… Мне понравилось, – проговорила она, будто защищаясь. Луис кивнул. – Но когда они начинают зачитывать всякую дурь из книги – и что такое «путь», и что значит «открытие», – меня замыкать начинает. Они на все лады твердят, что наружи вообще ничего нет. Вся вселенная – внутри. Ужас какой.

– Они правы.

– А?

– С нашей точки зрения, они правы. Снаружи ничего нет. Вакуум. И пыль.

– Звезды! Галактики!

– Точки на экране. Мы не можем дотянуться до них, добраться. Только не мы. Не при нашей жизни. Наша вселенная – корабль.

Эта мысль была одновременно знакомой до банальности и странной до жути. Син пораздумала и над ней.

– А наше бытие здесь совершенно, – продолжил Луис.

– Да?

– Мир и изобилие. Свет и тепло. Безопасность и свобода.

«Само собой», – подумала Син, и на лице ее это отразилось.

– Ты учила историю, – настаивал Луис. – Столько страданий. Жил ли кто-нибудь в отрицательных поколениях так, как живем мы? Хоть вполовину так хорошо? Большинство землян жили в постоянном страхе. В боли. Невежестве. Они дрались друг с другом из-за денег и верований. Умирали от болезней, войн, голода. Это было как в Трущобах-2000 или Джунглях. Сущий ад. А здесь – рай. Ангел Терри был прав.

Син поразилась ярости в его голосе.

– И?..

– Так что – наши предки послали нас из ада в ад через рай? Тебе подобная схема не кажется дефектной?

– Ну-у… – протянула Син, обдумывая его метафору. – К Шестому поколению это и правда несправедливо. А для нас – никакой разницы. К тому времени мы от старости уже не сможем выходить навне. Хотя я бы выковыляла, глянула, каково оно. Даже если там – ад.

– Вот поэтому ты не ангел. Ты принимаешь тот факт, что наша жизнь, наш полет, имеет цель, не заключенную в ней. Что у нас есть цель.

– Да? Вряд ли. Я на это просто надеюсь. Было бы интересно оказаться… где-нибудь еще.

– Но ангелы не верят, что есть какое-то «еще».

– Тогда они здорово удивятся, когда мы достигнем Шиньдицю, – ответила Син. – Хотя мы все к этому времени… Слушай, мне еще для Канаваля график строить… Увидимся на занятиях.

На момент этого разговора обоим было по девятнадцать лет, и они учились на втором курсе. Они не знали, что второкурсники всегда ведут беседы о природе веры и цели бытия.

Вести с Земли

Конечно, вести следовали за кораблем – или догоняли его – с той минуты, как «Открытие» покинуло планету Дицю, Землю. Первое поколение еще получало множество личных сообщений: «Потомки Росс Бетти – весь Баджервуд болеет за вас!» С течением лет таких становилось все меньше и меньше, пока они не пропали вовсе. Порой возникали проблемы с приемом – был случай, когда радиосвязь прервалась на целый год; по мере того как росло расстояние до Земли, и в особенности в последние пять лет, становились нормой искажения, задержки, потери сигнала. И все же «Открытие» не забывали. Доносились слова. Изображения. Кто-то – или какая-то программа – на изначальной планете продолжал направлять в космос тонкую струйку информации: новости, последние научные открытия, стихи и прозу, порой целые газеты или тома политических комментариев, литературы, философии, критики, искусства, документалистики; только значения слов изменились, и трудно было судить: то, что ты читаешь или смотришь, – это вымысел или реальность? – потому что отделить земные фантазии от землянского бытия было невозможно. И с наукой не лучше, потому что за общеизвестное принималось неведомое и оставались без определения ключевые термины. Первое и второе поколения потратили немало времени, нервов и интеллектуальных сил, анализируя и толкуя сообщения с Дицю. Сообщения о, видимо, кровопролитном конфликте между, судя по всему, школами религиозно-философской мысли (хотя с таким же успехом это могли быть национальные или этнические различия), именовавшимися (по-арабски) Истинными Последователями и Подлинными Последователями, даже привели к появлению в первой и четвертой четях соперничающих группировок. Тысячи или миллионы – в сообщении говорилось о миллиардах, но это, конечно, была ошибка или искажение, – в любом случае множество людей на Дицю было убито или поубивало друг друга из-за этого конфликта идей (или верований?). На борту «Открытия» шли яростные споры о природе этих идей, верований, конфликтов. Споры тянулись десятилетиями. Но они не погубили ни одной живой души.

К третьему и четвертому поколениям содержание передач с Земли стало настолько невнятным, что лишь отдельные любители продолжали следить за ними; большинство же не обращало внимания вовсе. Если бы на Дицю случилось что-то важное, кто-нибудь да заметил бы; и, кроме того, все, что принимали антенны, попадало в Архив. Должно было попадать в Архив.

4-Канаваль

Когда Син пришла в колледж-центр записываться на курсы первого года, она обнаружила, что профессор навигации, 4-Канаваль Хироси, потребовал, чтобы ее записали сразу на второй курс по его предмету. «Интересно!» – возмутилась она подобной наглостью, бросив регистратору: «А что, если я вообще не собираюсь заниматься навигацией?» И все же Син была польщена; очевидно, Канаваль пристально следил за успехами старшеклассников в математике и астрономии и положил на нее глаз. Она записалась на второй курс навигации.

Профессия навигатора была почетной, но непривлекательной, как работа внезника или актера-сетевика. Многим сама идея «навигации» казалась пугающей. Они объясняли это так: на любой работе можно сделать ошибку и это плохо кончится (любое событие в аквариуме отзывается по всему аквариуму), но на таких работах, как регенерация воздуха или навигация, от ошибки могут пострадать или вовсе погибнуть люди – может быть, даже все.

Все системы корабля были снабжены резервными, дополнительными, безопасными, но, как было общеизвестно, навигация не могла быть безопасна. Конечно, компьютеры не ошибаются, но ведь информацию в них вводят люди; курс требовалось корректировать постоянно; навигаторам оставалось только проверять и перепроверять свои вычисления и расчеты компьютеров, проверять и перепроверять все начальные данные и результаты, выискивать малейшие расхождения, а потом повторять все это снова, и снова, и снова. Если расчеты и подсчеты все приводили к одному результату, если все сходилось – тогда не происходило ничего. Можно было заняться тем же самым – по новой.

Короче говоря, работа навигатора была не более завлекательной, чем подсчет бактерий – еще одно непопулярное занятие. А вот способности к математике и дисциплина от навигаторов требовались изрядные. Немногие студенты после первого, обязательного, курса брали второй, и мало кто выбирал эту профессию окончательной. 4-Канаваль искал кандидатов или, как говорили иные, жертв.

Если всеобщая нелюбовь к навигации и прорастала из глубинного ужаса перед тем, чем приходилось заниматься пилотам – полету сквозь бездну, самому движению мира-корабля, его курсу и цели, – об этом никто не упоминал, хотя Син приходило в голову нечто подобное.

Канаваль Хироси был невысоким мужчиной чуть старше сорока, с горделивой осанкой, копной черных волос и плоским лицом, похожим, как решила Син, на портреты мастеров дзэн. Был он родней Луису – сводным кузеном, – и порой сходство становилось заметно. На занятиях он был резок, нетерпелив, нетерпим. Студенты жаловались: одна мельчайшая ошибка в компьютерной симуляции, и он отбрасывал выполненное задание, часы кропотливой работы, со словами: «Никуда не годится». Конечно, он был высокомерен и придирчив, но Син защищала его от обвинений в мании величия.

– Дело не в его эго, – говорила она. – У него, по-моему, вообще нет эго. Только его работа. А она должна быть сделана идеально. Безошибочно. Если мы подойдем слишком близко к гравитационному колодцу, какая нам разница – на километр или на парсек?

– Ну ладно, но от миллиметра-то горя не будет, – возразил Аки, чей безупречный график только что был стерт со словами «никуда не годится».

– Сейчас – миллиметр, – педантично заметила Син, – а через десять лет – парсек.

Аки закатил глаза. Син не обратила внимания. Похоже было, что никто, кроме нее, не понимает, как интересно то, чем занимается Канаваль, как здорово исполнить расчет точно – не «почти точно», но идеально! Это было совершенство. Прекрасная работа. Отвлеченная и одновременно побуждающая к смирению, потому что не важно, чего желаешь ты. Эта работа не терпела спешки – каждая мелочь должна быть исполнена с тем же совершенством, ничто не может быть забыто, чтобы достичь совершенства в большом. Таков был путь. Он требовал непрестанного, неослабного, бдительного внимания, следования не своему капризу или воле, но самому бытию. Постоянного сосредоточения. Межзвездная навигация – это когда плывешь в небесах. Вокруг простиралась бездна. И в ней проходил единственный путь.

А если это знание ударит тебе в голову – тебе тут же напомнят, что ты бесспорно и безоговорочно зависим от компьютеров.

Третьекурсникам Канаваль всегда задавал одну и ту же задачу: «Компьютеры отключились на пять секунд. Используя имеющиеся координаты и данные, проложить курс на следующие пять секунд, не используя компьютеров». Студенты или сдавались через несколько часов, или днями сидели над задачей, чтобы в конце концов тоже отбросить ее как пустую трату времени. Син так и не сдала свой результат, и в конце семестра Канаваль поинтересовался, где же задача.

– Я хотела еще поработать над ней на каникулах, – ответила Син.

– Зачем?

– Мне нравятся вычисления. И мне интересно, сколько времени у меня уйдет на решение.

– Каков пока рекорд?

– Сорок четыре часа.

Профессор кивнул – так тихонько, что, может, и не кивал вовсе, и отвернулся. Выказывать одобрения он не умел.

Зато он умел радоваться и даже смеяться, когда что-то веселило его – обычно что-то очень простое: глупые ошибки, нелепые промахи. Тогда он хохотал, громко, точно ребенок: «Ха! ха! ха!» А посмеявшись, всегда замечал с широкой улыбкой: «Глупо! Глупо!»

– Он правда мастер дзэн, – говорила Син Луису, когда они сидели в закусочной. – Настоящий. Сидит и медитирует. Встает в четыре часа. И сидит три часа. Мне бы так. Но тогда мне придется ложиться в двадцать, и я ничего не успею выучить. – И, заметив, что Луис никак не реагирует, поинтересовалась: – А как твой в-труп?

– Разложился до виртуального скелета, – рассеянно ответил Луис.

На третьем курсе студенты выбирали специальность. Син пошла в навигацию, Луис – в медицину. На занятия они больше не ходили вместе, но встречались ежедневно – в закусочной, в спортзале, в библиотеке. В гости друг к другу они больше не ходили.

Секс в аквариуме

Любовники не сбегают (куда?). Встречи любовников – достояние общественности. Твои половые успехи служат для окружающих предметом глубокого и непосредственного интереса и озабоченности. Контрацепция гарантируется инъекциями каждые двадцать пять дней – девочкам с момента менархе, мальчикам – как укажет медкомиссия. Неявка в клинику за контруколом в назначенный день и время карается немедленным запросом: работники клиники проходят по твоему классу, спортзалу, сектору, коридору, жилпространству, во весь голос объявляя твое имя и проступок.

Без контруколов разрешено обходиться в следующих случаях: после стерилизации или завершения менопаузы; при обете безбрачия или строгого гомосексуализма; или после официального объявления, сделанного женщиной и мужчиной, о намерении совершить зачатие. Женщина, нарушившая обет безбрачия или зачавшая ребенка не от объявленного партнера, может получить укол постфактум, но после этого и она, и ее партнер обязаны делать инъекции в течение двух лет. Неразрешенные беременности прерываются. Безжалостные социальные и генетические причины, обусловливающие подобную систему, разъясняются каждому еще в школе. Но никаких причин не будет довольно, если свою личную жизнь ты сможешь держать в тайне. Вот этого-то у тебя и не выйдет.

Знает твой коридор, твоя семья, твой сектор, твоя родня, вся твоя четь знает, кто ты и где ты, и чем ты занят, и с кем, и все они сплетничают. Честь и стыд – могучие общественные силы. Поддерживаемые полным отсутствием уединения, подчиненные рациональным нуждам, а не стремлению подчинять и подчиняться, стыд и честь могут поддерживать социальную стабильность очень и очень долго.

Подросток может выделиться из родительского жилпространства, найти однокомнату в другом коридоре, другом секторе, сменить даже четь, но все в новом коридоре, секторе, чети будут знать, кто входит в твою дверь. Они будут наблюдать, и любопытствовать, и бдеть, и интересоваться, по большей части доброжелательно, но всегда в смутной надежде позлословить, и они будут сплетничать.

Садок, он же Крольчатник – вот первое место, куда переселяются юноши и девушки, покинувшие родной дом. Это имя носила сетка коридоров в четвертой чети, близ колледжа. Все комнаты здесь были одиночные, некоторые – меньше стандартного объема, а стены, следующие кривизне обшивки главного ускорителя, сходились не под прямыми углами. Студенты двигали перегородки, пока сектор не превратился в лабиринт каморок и сожилищ. В Садке было шумно, безалаберно, пахло ношеной одеждой. Спали здесь редко, а любились небрежно. Но в клинику за контруколами являлись все.

Луис поселился близ Садка, в трипространстве с двумя другими студентами-медиками, Танем Бинди и Ортисом Эйнштейном. Син по-прежнему обитала во второй чети, в одном жилпространстве с Яо. Каждый день она тратила по двадцать минут на дорогу до колледжа и обратно.

Пройдя через обычный для подростков период сексуальных опытов, поступившая в колледж Син дала обет безбрачия. Она заявила, что не хочет, чтобы ее биологические ритмы диктовались уколами, и не желает, чтобы чувства мешали учебе – хотя бы пока она не закончит колледж.

Луис продолжал ходить на уколы каждые двадцать пять дней, никаких обетов не давал, но и не спал ни с кем из знакомых. Никогда. Единственным его сексуальным опытом был промискуитет школьных вечеринок.

Оба знали это друг о друге, потому что знали все. И друг с другом никогда об этом не говорили. Молчание их было таким же взаимным, глубоким и уютным, как их беседы.

Их дружба, конечно, тоже была общеизвестна. Друзьям вольно было спорить, почему Син и Луис не спят друг с другом и когда же наконец до этого дойдет.

Но под поверхностной дружбой таилось что-то, не ведомое никому, что не было дружбой: обет, данный не словом, но телом, недеяние, имевшее важнейшие последствия. Они служили друг для друга уединением. Они нашли, где это – вовне. И ключом к нему было молчание.

Син нарушила обет, нарушила молчание.

– Разложился до виртуального скелета, – рассеянно пробормотал Луис, думая явно не о в-трупе, у которого учился анатомии.

Автор программы запрограммировал свое творение на то, чтобы направлять и песочить начинающего препаратора. «Продолговатый мозг, идиот!» – шептали недвижные губы, и в пустой грудной клетке гулко отдавалось: «Ты что, решил, что вот это – слепая кишка?» Син нравилось слушать, как язвит труп. Если не ошибаться, тот порой вознаграждал студента, читая стихи. «Похлопаем в ладоши и споем!» – восклицал он, даже когда Луис удалял ему гортань.

Но сегодня Луис не рассказывал мертвецких баек, а только сидел в мрачной задумчивости за столом в студенческой закусочной.

– Луис, – проговорила она, – Лена…

Луис вскинул руку – так резко, так неслышно, что Син умолкла, едва проронив имя.

– Нет, – бросил он.

Очень долгая пауза.

– Слушай, Луис. Ты свободен.

Он снова вскинул руку, отвращая речь, защищая тишину.

– Я хочу, чтобы ты знал, ты… – настаивала она.

– Ты не можешь меня освободить, – промолвил он. Голос его сел – от гнева ли или другого сильного чувства. – Да. Я свободен. Мы оба свободны.

– Я только…

– Нет, Син! Не надо. – На миг их взгляды встретились. Луис поднялся. – Пусть, – проговорил он. – Мне пора.

Он двинулся прочь, огибая столы. Ему говорили: «Привет, Луис» – он не откликался. Ясно было, что случилась ссора. Син и Луис сегодня в закусочной повздорили. Эй, что это на них нашло?

Инь-Ян

Молодой женщине трудно порой бывает устоять перед сексуальным притяжением старшего мужчины, особенно если тот наделен властью или авторитетом. Если же она находит его привлекательным, стойкость ее еще слабеет. Скорей всего, она закроет глаза и на трудность, и на притяжение, желая сохранить свободу выбора – свою и других. Если возобладает желание независимости, она станет бороться с силой его желания, с собственной тоской, чтобы сила ее уступки сравнялась с мощью его агрессии, чтобы принять его в себя с криком «Возьми меня!».

Или она может найти свободу в своей капитуляции. В конце концов, ее принцип – Инь. Инь считается негативным принципом, но это Инь говорит «да».

Вскоре после выпуска они снова встретились в закусочной. Оба проходили усиленную подготовку по специальности: Луис в центральной больнице, Син – в Рубке. Работа поглощала их без остатка. Они не виделись уже две или три десятидневки.

– Луис, – сказала она, – я живу с Канавалем.

– Кто-то мне говорил. – Луис по-прежнему изъяснялся невнятно и рассеянно, словно то была мягкая оболочка чего-то окостенело-жесткого.

– Я только на прошлой неделе решила. Хотела тебе сказать…

– Если тебе это по нраву…

– Да. Он хочет, чтобы мы поженились.

– Вот и славно.

– Хироси, он… он как ядерный реактор. Он меня возбуждает… – Она искренне пыталась объяснить, чтобы Луис понял, это ведь так важно, чтобы он понял! Луис вдруг поднял взгляд, улыбнулся, и Син покраснела. – Интеллектуально, – поправилась она, – и эмоционально.

– Эй, плосколицая, – он нагнулся и поцеловал ее в кончик носа, – если тебе хорошо – вот и ладно.

– Ты и Лена… – проговорила она страстно.

Луис снова улыбнулся, но уже по-другому и ответил тихонько, мягко, непреклонно:

– Нет.

Цельность

Не то чтобы в Хироси чего-то не хватало. Он был целен. Высечен из монолита. Возможно, этого и не хватало – обломков других Хироси, которые могли бы читать романы, или раскладывать пасьянсы, или залеживаться в постели, или вообще делать нечто иное и быть кем-то иным.

Хироси делал то, что должен, и в этом был он весь.

Син, как любой молодой женщине на ее месте, казалось, что, войдя в его жизнь, она изменит ее к лучшему. Но, съехавшись с ним, она вскоре поняла, что ее жизнь изменилась радикально, а вот его – ничуть. Она стала частью того, чем занимался Хироси. Существенной частью, безусловно, – ничего лишнего он не делал. Но вот чем он занимается, она прежде не понимала.

Это осознание изменило ее образ мышления и жизни круче, чем семейная жизнь и регулярный секс. Не то чтобы радости, горести и открытия секса не занимали ее, не восхищали и не удивляли порою; но в общем и целом она находила секс, как еду, замечательным телесным удовольствием, которое не особенно затрагивало ее разум и чувства, целиком и полностью занятые работой.

А открытие, нет – откровение, которое принес ей Хироси, не имело ничего общего – или так ей казалось – с их партнерством. Оно касалось его работы – их работы. Их жизни. Всех людей в мире корабля.

– Ты меня уговорил за тебя выйти, чтобы завербовать, – укорила она его с полгода спустя.

Хироси, со своей обычной честностью – ибо хотя все, что он делал, имело своей целью сокрытие и продолжение обмана, друзьям он старался не лгать даже в малости – ответил:

– Нет-нет. Я тебе и без того доверял. Но так куда проще, разве нет?

Син посмеялась:

– Для тебя. Но не для меня! Для меня все было простым прежде. А теперь все вдвое…

Несколько секунд он молча смотрел на нее; потом взял ее за руку и нежно коснулся губами ее ладони. Любовником он был церемонно-вежливым; его неизбежная капитуляция перед лицом превосходящей страсти всегда пробуждала в Син нежность, так что их любовь всегда была приятной, а порой изумительно радостной. И все же Син знала, что она в конечном итоге лишь топливо для его реактора, подчиненного единственной, всепревосходящей цели. И обманутой, использованной она не чувствовала себя только потому, что знала теперь: для Хироси топливом служило все, включая его самого.

Ошибки

На третий день после свадьбы Хироси рассказал ей, в чем цель его труда – чем он вообще занимается.

– Год назад, – произнес он, – ты спрашивала меня о расхождениях в данных о нашем ускорении.

Они обедали вдвоем в своем жилпространстве. Это называлось «медовым месяцем». Слово давно потеряло всякое значение в мире, где нет ни меда, ни медоносных пчел, ни месяцев в календаре, ни месяца на небе. Но обычай хороший.

Син кивнула:

– Ты мне тогда показал, что я что-то упустила. Не помню только что.

– Ложь, – заявил Хироси.

– Нет, ты сказал что-то другое. Константа…

– То, что я сказал, – ложь, – перебил он ее. – Намеренный обман. Чтобы увести тебя с правильного пути. Убедить, что ты ошиблась. Твои вычисления были совершенно точны, и ты ничего не упустила. Расхождения существуют. Гораздо большие, чем те, что обнаружила ты.

– В данных о нашем ускорении? – тупо переспросила она.

Хироси коротко кивнул. Он перестал жевать. Говорил он очень тихо – как уже знала Син, от нервного напряжения.

Сама она здорово проголодалась, поэтому запихнула в рот здоровый ком лапши, прежде чем отложить палочки и пробурчать с набитым ртом:

– Ладно, и что ты хотел рассказать?

Хироси поднял застывший взгляд, и на миг Син уловила в его глазах выражение столь нехарактерное – отчаяние? мольба? – что оно тронуло ее до глубины души, как его уязвимость в минуты любви.

– Что случилось, Хироси? – прошептала она.

– Корабль сбрасывает скорость на протяжении последних четырех лет, – ответил он.

Мысли Син помчались чудовищным галопом, перебирая выводы, объяснения, сценарии.

– Что случилось? – проговорила она наконец, и голос ее почти не дрожал.

– Ничего. Это делается намеренно. Сознательно.

Хироси смотрел себе в миску. Когда он на миг поднял глаза, Син сообразила, что он боится ее суждения. Боится ее. Хотя – и это она тоже поняла – страх не изменит ни его решения, ни его слов.

– Намеренно?

– Решение было принято четыре года назад, – проговорил он.

– Кем?

– Четырьмя навигаторами в Рубке. Потом его подтвердили двое из Администрации. Сейчас об этом знают еще четверо в Инженерно-ремонтном отделе.

– Но почему?

Похоже было, что этот вопрос принес Хироси облегчение – возможно, потому, что прозвучал спокойно, без вызова или протеста.

– Ты спросила, что случилось, – ответил навигатор почти обыденным тоном, даже с налетом лекторской язвительной самоуверенности. – Ничего. Не было никакой аварии. Мы не сходили с курса, если не считать ничтожных отклонений. Но ошибка случилась. Экстраординарного масштаба ошибка. И мы воспользовались ею. Ошибка – это всегда возможность. Нашли ее мы с Чьереком. Фундаментальная, повторяющаяся ошибка в расчетах траектории с того момента, как пять лет назад, в году сто пятьдесят четыре, мы миновали гравитационный колодец CG – четыреста сорок. Что случилось при этом прохождении?

– Мы потеряли скорость, – автоматически отозвалась Син.

– Мы ее набрали, – поправил Хироси и, подняв голову, наткнулся на ее недоверчивый взгляд. – Ускорение было таким внезапным и значительным, что компьютеры сочли его ошибкой десятого порядка и компенсировали соответственно.

– Десятого порядка?

– К тому времени, когда Чьерек явился ко мне с начальными данными и я сообразил, что объяснить расхождения можно только ошибкой вычислителей, мы набрали скорость ноль восемьдесят два и обогнали график на сорок лет.

У Син его шутка, его дурачество, попытка надуть ее невозможными числами вызывала только холодное возмущение.

– Мы не могли набрать восемьдесят две сотых, – пренебрежительно бросила она.

– О нет, – с такой же ледяной ухмылкой откликнулся Хироси. – Еще как могли. И набрали. Мы двигались на скорости ноль восемьдесят два в течение девяносто одного дня. Все, что мы знали об ускорении, уравнения Гегаарда, лимит приращения масс – все неверно! Вот где крылась ошибка! В аксиомах! Ошибка таит в себе шанс. Когда получаешь данные, когда можешь сделать расчет, все становится очевидно. Мы все это передадим физикам на Дицю, когда долетим до Шиньдицю. Расскажем, как они ошиблись. Что можно использовать гравитационный колодец, чтобы через эффект пращи разогнать корабль до восьми десятых световой. Это действительно полет «Открытия». Мы могли бы одолеть весь путь за восемьдесят лет. – Лицо его – лик завоевателя – победительно закаменело. – Мы прибудем в систему назначения через пять лет, – проговорил он. – В начале года сто шестьдесят четыре.

Син ощутила только гнев.

– Если все это правда, – проговорила она наконец медленно и невыразительно, – почему ты решился рассказать об этом только сейчас? Почему вообще решился? От всех других ты это скрывал. Почему?

Этот приступ гнева – то противостояние, которого Хироси опасался поначалу, неизбежное «Да как ты осмелился?» – был вызван не только неимоверным потрясением, вызванным его словами, но еще и его торжествующим взглядом, триумфальным тоном. Но теперь гнев Син не трогал его; убежденность в собственной правоте хранила навигатора.

– В этом наша единственная сила, – ответил он.

– Наша? Чья?

– Тех, кто не ангелы.

Пересчитывая ангелов

Когда Луису сообщили, что образовательные программы для Шестого поколения недоступны, поскольку находятся в процессе пересмотра, он сухо заметил:

– Это же мне сказали, когда я запрашивал их восемь лет назад.

Работница справочной центра образования по-матерински сочувственно покачала головой.

– Ох, ангел, да они всегда то пересматриваются, то перерабатываются, – объяснила она. – Надо же держаться в ногу со временем.

– Понятно, – пробормотал Луис, – спасибо. – И отключил связь.

Старик Дань умер два года назад, но внук оказался ему многообещающей заменой.

– Слушай, Бинди, – бросил Луис в другой конец сопространства, – в переписи ангелы учитываются?

– Откуда мне знать?

– Библиотекари собирают полезные фактики.

– Ты имел в виду – учитываются ли ангелы как ангелы? Нет. С какой стати? Старые вероисповедания даже не входили в анкету. Это означало бы вносить ненужные различия. – Бинди изъяснялся не так медлительно, как его дед, но в том же ритме – небольшая, раздумчивая пауза на четверть целой после каждой фразы. – Полагаю, что благодать можно считать вероисповеданием. Иначе ее никак не определить. Хотя как вообще определяется религия, я не уверен.

– Значит, у нас нет способа узнать, сколько именно на корабле ангелов. Или скажем иначе: не разберешь, кто ангел, а кто – нет.

– Можно спросить.

– Ага. Непременно спрошу.

– Будешь бродить коридорами по всему миру, спрашивая: «Вы, случаем, не ангел?» – поинтересовался Бинди.

– «Разве не все мы ангелы?» – парировал Луис.

– Порой именно так и кажется.

– Действительно.

– К чему ты клонишь?

– Меня тревожит все, до чего я не могу дотянуться. Вот, например, программа обучения для Шестого поколения.

Бинди слегка удивился.

– Собираешься завести малыша-Шестого?

– Нет. Хочу выяснить кое-что о Шиньдицю. Шестые высадятся на Шиньдицю. Логично предположить, что это входит в их образовательные программы. Они должны знать, что их ждет. Должны уметь на долгое время выходить навне, на поверхность планеты. Это, в конце концов, их работа. И нулевики должны были включить эти сведения в их образовательные программы. Твой дед прямо об этом заявил. Так где программы? И кто будет их преподавать?

– Ну, еще никто из шестых не носит одежды, – заметил Бинди. – Не рановато запугивать бедненьких малышат сказками о неведомом мире?

– Лучше рано, чем никогда, – отозвался Луис. – До Прибытия осталось сорок четыре года. Еще мы могли бы выйти навне на Шиньдицю. Выковылять, как выражается Син.

– Можно, я отвечу через пару десятков лет? – отшутился Бинди. – Мне сейчас надо разобраться с парой полезных фактиков.

Он вернулся к экрану, но минуту спустя глянул на Луиса через плечо.

– А при чем тут число ангелов? – спросил он тоном человека, которому уже известен ответ.

Враги благодати

5-Цзинь Рамона Син знала плохо, хотя он входил в кружок Хироси. На протяжении последних пары лет он был членом административного совета, хотя Син за него не голосовала. Он был зарегистрирован как гражданин китайского происхождения и жил в блоке Сосновой горы, где почти все носили фамилию Цзинь или Ли. Многие Цзини стали ангелами, одни из первых. Рамон высоко поднялся, как было у них принято говорить, во благодати. С виду это был бесцветный и непримечательный человечек; к женщинам он, как и многие ангелы-мужчины, относился отчужденно, выстраивая защитную стену из улыбок – манера, которую Син полагала отвратительной. И она не только здорово удивилась, но и расстроилась, узнав, что Рамон был одним из десяти – теперь уже одиннадцати – людей, знавших, что корабль тормозит, приближаясь к неожиданно близкой Цели.

– Значит, ты сделал запись, не говоря этим людям, что их записывают? – спросила она, не сдерживая презрения и недоверия.

– Да, – бесстрастно ответил Рамон.

У Рамона случился, по выражению Хироси, кризис совести. 5-Чаттерджи Ума объяснила Син, что это значит. Умой Син восхищалась и любила ее – эту стройную и изящную умницу, четыре года подряд избиравшуюся главой административного совета; к ней нельзя было не прислушаться. Рамон, как рассказала Ума, был допущен в круг приближенных Пателя Воблаге, в архангелы; и то, что он там узнал и услышал, потрясло его до такой степени, что Рамон, нарушив данную им клятву хранить все в тайне, записал, о чем беседуют меж собой архангелы, и передал запись Уме. Та, в свою очередь, поделилась с Канавалем и прочими. Они потребовали от Рамона подтвердить свои обвинения, и тот втайне протащил магнитофон на архангельское собрание.

– Как можно доверять такому человеку? – потребовала ответа Син.

– Иначе он не мог добыть для нас улики. – Ума сочувственно глянула на девушку. – Сколько мы уже наслушались параноидального бреда – заговоры с целью захватить Рубку, вмешаться в генокод человека, подпустить неопробованных медикаментов в водопровод! Для Рамона это был единственный способ убедить нас, что он не бредит и не клевещет.

– Записи легко подделать.

– Подделки легко распознать, – с улыбкой возразил 4-Гарсия Тео, могучий, грубоватый, добродушный инженер, которому Син доверяла, как ни хотелось ей лишить своего доверия всех собравшихся. – Все правда.

– Послушай, Син, – сказал Канаваль, и девушка кивнула, хоть и с тяжелым сердцем.

Она ненавидела всю эту таинственность, ложь, заговоры. Она не хотела иметь с этим ничего общего, не хотела видеть этих людей, и быть одной из них, и разделять их сокровенную власть – власть, захваченную, говорили они, поневоле; но никто не заставлял их лгать. Никто не имел права на то, чем занимались они – без спросу направлять чужие судьбы.

Голоса из динамиков ничего ей не говорили. Мужские голоса, обсуждавшие что-то, ей непонятное, и в любом случае – ненужное. Пусть ангелы подавятся своими тайнами, а Канаваль и Ума – своими, только выпустите меня!

Но тут ее захватил голос Пателя Воблаге, тихий, старческий, стально-мягкий, с детства знакомый. Сквозь ее неохоту, отвращение, порожденное нуждой подслушивать, сквозь неверие прорвалось:

– Канаваля следует дискредитировать, прежде чем мы сможем положиться на Рубку. И Чаттерджи.

– И Транха, – добавил другой голос, на что 5-Транх Голо, тоже член совета, скорчил гримасу – мол, спасибо-вам-большое.

– Какова будет ваша стратегия?

– С Чаттерджи будет просто, – ответил еще один голос, басистый, – она неосторожна и высокомерна. Слухи подорвут ее влияние. С Канавалем придется давить на его слабое здоровье.

Син передернуло. Она покосилась на Хироси, но тот сидел, бесстрастный, как на утренней медитации.

– Канаваль – враг благодати, – постановил старческий голос Пателя.

– На посту уникального значения, – отозвался еще кто-то, на что басовитый голос ответил:

– Его следует заменить. В Рубке и в колледже. На оба поста нам потребуются верные люди. – Тон его был мягок и уверенно-логичен.

Спор продолжался, большей частью соскальзывая на темы, совершенно непонятные, но теперь Син вслушивалась внимательно, пытаясь осознать сказанное.

Запись оборвалась на полуслове.

Син вздрогнула, оглянувшись – на Уму, Тео, Голо, Рамдаса, которых считала друзьями, на Цзинь Рамона и еще двух женщин, инженера и советника, которых знала как членов тайного кружка, но друзьями не считала. И на Хироси, все еще сидящего в дзадзэн. Они собрались в жилпространстве Умы, обставленном в модном нынче «кочевничьем» стиле – никаких встроек, только ковры и подушки в ярких наволочках.

– Что они там говорили о твоем здоровье? – спросила Син. – И что-то про сердечные клапаны?

– У меня врожденный порок сердца, – объяснил Хироси. – Это записано в моем личдосье.

У каждого было свое личдосье: генетическая карта, история здоровья, школьные табели и отзывы с работы. Код доступа к досье имел только владелец; никто не мог заглянуть в твое личдосье без разрешения, пока ты не умрешь, и досье не переедет из отдела Записей в Архив. Эти личные файлы покрывал полог тайны. Никто, кроме сородителя или врача, не попросит заглянуть в твое личдосье. Невозможно было помыслить, будто кто-то может украсть или взломать код, чтобы получить доступ к данным. Син не заглядывала в личдосье Хироси и даже не спрашивала о нем – ребенка они пока заводить не собирались. Почему он упомянул о своем досье, она не поняла.

– Работники отдела Записей – на девяносто процентов ангелы, – пояснил Рамон, заметив недоумение на ее лице.

Син возмущало то, как он подталкивает ее к ненавистному пониманию, она ненавидела Рамона – его слишком тихий голос, суровое лицо. И рядом с Рамоном Хироси тоже суровел, замыкался в себе, обуянный этим бредовым заговором против ангельских козней. А теперь Рамон и над ней получил власть, втянул в сговор, заставил выслушать эту запись, полученную ценой преданного доверия.

К своему ужасу, она поняла, что сейчас расплачется. Она уже много лет не плакала – из-за чего?

Сочувственный взгляд Чаттерджи Умы прожигал ее.

– Син, – негромко проговорила старшая женщина, когда остальные заспорили о чем-то, – когда Рамон показал мне свои заметки, я его выставила. А потом блевала всю ночь.

– Но… – выдавила Син. – Но. Но зачем им это все?!

Голос ее прозвучал громко и гулко. Все обернулись к ней.

Ответили одновременно Рамон и Хироси. «Власть», – сказал один, а другой: «Контроль».

Син не глядела на них. Она смотрела только на советницу – на женщину – в поисках осмысленного ответа.

– Потому что, если я правильно поняла, – объяснила Ума, – Патель Воблаге учит ангелов, что наша цель – это не конечная остановка, это вообще не место в физическом пространстве.

Син уставилась ей в глаза:

– Они думают, что Шиньдицю не существует?

– Вне корабля не существует ничто. Есть только Путь.

Душа, ответь, что есть смерть

Возрадуйтесь в пути жизни, от жизни к жизни.

Жизни вечной во благе вечном.

Мы летим, о ангелы мои, и полетим!

В сладостном восторге хор отзвенел последнею строкой, и Роза с улыбкой обернулась к Луису. Они сидели рядком – Луис, потом Роза со своей малышкой Джелликой и ее муж Руис Йен со своим двухлетним сыном Радом на коленях. Ангелы делали большой упор на том, что называли «цельными семьями» и «истинным братством» – парах, которые обоих своих детей растили совместно. «Мама нас наставит, Папа поведет, Братик и сестричка Встретят Новый год». В голове Луиса шуршали лозунги, речевки, поговорки. Последние четыре десятидневки он не читал ничего, кроме ангельской литературы. Он дважды осилил «Вестника к ангелам» и трижды – «Новые комментарии» Пателя Воблаге, не считая всего остального; он беседовал с друзьями и знакомыми-ангелами и слушал куда больше, чем говорил. Он попросил у Розы разрешения сходить с ней на увеселение, и та, конечно, с благостной улыбкой ответила, что будет в полном восторге.

– Я иду не для того, чтобы стать ангелом, Рози, – предупредил он, – мне не это нужно.

Но она только рассмеялась и взяла его за руку:

– Ты уже ангел, Луис. Не волнуйся. Я только рада буду привести тебя к благодати!

После хорового пения наступал черед уроков мира, когда празднующие сидели в молчании, покуда один из них не мог более сдерживать слов. Луис решил, что уроки ему нравятся. Никто не выступал долго – кто-то делился радостью, кто-то горем или страхом, искренне ожидая сочувствия. Когда он впервые посетил увеселение с Розой, та встала и заявила: «Я так рада, что мой дорогой друг Луис пришел к нам!» – и люди с улыбками поглядывали на них. Бывали, конечно, заранее подготовленные речи о благодарности и обязательной радости, но чаще люди говорили от чистого сердца. На последнем собрании старик, чья жена недавно умерла, сказал: «Я знаю, что Ада летит во благодати, но мне одиноко, когда я бреду по коридорам без нее. Научите меня не скорбеть по ее радости, если знаете как».

Сегодня выступающих было немного, а те, что находились, несли банальщину – наверное, потому, что собрание посетил архангел. Те порой заглядывали на домашние или квартальные увеселения, чтобы прочитать короткую проповедь. Иной раз это бывали певцы, исполнявшие, как это называлось, «благочестия», и тогда слушатели замирали точно завороженные. Луис и сам находил эти песни интересными и сложными как музыкально, так и поэтически. Вот и сейчас он приготовился слушать, когда представили певца – 5-Вань Вина.

– Я исполню новую песню, – промолвил Вин с ангельской простотой и, выдержав паузу, начал.

Аккомпанемента ему не требовалось – его тенор и так был силен и уверен. Этого благочестия Луис прежде не слыхивал. Мелодия лилась свободно, восторженно – судя по всему, то была импровизация на основе нескольких сходных музыкальных фраз. Но слова контрастировали с музыкой – краткие, загадочные, притягательные.

Око, что видишь ты?

Бездну и тьму.

Ухо, что слышишь ты?

Молчание и тишину.

Душа, ответь, что есть смерть?

Тишь, и тьма, и вовне.

Да очистится жизнь!

Лети к вечной радости,

О сосуд благодати!

Три последние строки взмывали ввысь привычными торжественными нотами, но песня вставала за их спиной черной тенью, повторяемая снова и снова. Голос певца трепетал от того же ужаса, который вселяли его слова в души слушателей, не исключая и Луиса.

Исключительной силы представление, подумал он. А Вань Вин – настоящий мастер.

И тут же Луис понял: он защищается от этой песни, пытаясь обуднить тот эффект, какой произвели на него краткие строки:

Душа, ответь, что есть смерть?

Тишь, и тьма, и вовне.

Возвращаясь переполненными коридорами в свое жилпространство в четвертой чети, он прокручивал мрачную песню в голове снова и снова. Но только проснувшись на другое утро, понял, что она значит для него.

Не вставая, он потянулся к блокноту, который подарила ему Син на шестнадцатилетие. Хотя Луис редко пользовался им, за годы большая часть страниц оказалась сверху донизу и от края до края исписана его мелким четким почерком. Остались лишь считаные листы. На обложке было начертано: «Коробочка для мыслей Луиса. Сделана с любовью Син», где имя было обозначено древним иероглифом. Всякий раз, открывая блокнот, Луис перечитывал заголовок.

Вот что он написал: «Жизнь/корабль/сосуд/путь: способ смертных достичь бессмертия (истинной благодати). Цель есть метафора – вместо „назначение“ читай „значение“. Все значение – внутри. Вовне ничего нет. Вовне суть нигде. Отрицание, пустота, без-дна: смерть. Жизнь внутри. Выйти вовне – жизнеотрицание, богохульство». На последнем слове он запнулся, потом нагнулся к экрану корабельной сети и вызвал из библиотеки большой толковый словарь. Довольно долго он изучал определение и этимологию слова «богохульство», потом поискал «ересь, еретический, еретик», потом «ортодоксия», на котором прервался внезапно, чтобы записать в блокнот: «Хомо сап. крайне ПРИСПОСОБЛЯЕМ! Благодать как псих/метаорг. адаптация к существованию в пути – квазиидеальный гомеостаз. Следуй закону, живи внутри, живи вечно. Антиадаптация к прибытию. Прибытие равняется физич./духовной ГИБЕЛИ». Он приостановился снова, потом добавил: «Как противодействовать, вызывая минимум споров, раздоров, свар?»

Потом он отложил блокнот и надолго задумался. Поток воздуха из вентиляционного канала, температурой 22 °C, непрерывный, слабый, ровный, шевелил исписанные листки, возвращая их на покой, вновь открывая обложку – «Коробочка для мыслей Луиса». Слово «любовь». Иероглиф «Син», что значит «звезда». Больше поговорить не с кем.

На первое сообщение она не ответила, а когда Луис наконец достучался до нее, она была занята – извини, столько работы навалилось, просто не могу оторваться… Она не могла так быстро стать самодовольной. Канаваль был самодоволен – не без причины. Но Син – напыщенная, Син – уклончивая? Нет. Занята. Чем? Что за работа навалилась, если она не может ответить другу? Возможно, она до сих пор его опасается. Это печалило Луиса, но то была старая, привычная боль. А поскольку на самом деле Син боялась не его, а себя, это, собственно, ее проблема. Поэтому Луис настаивал. Отказывался принимать отговорки. «Я зайду завтра в десять», и завтра в десять он стоял на пороге ее жилпространства. Син была дома; Канаваль ушел. Они сели друг напротив друга на кушетке-встройке. Син была неуклюже-бесцеремонна.

– Что-то случилось, Луис?

– Я должен рассказать тебе все, что разузнал об ангелах.

Странно было начинать первый разговор после полугода молчания этими словами. Но еще более странным Луису показалась реакция Син. Девушка была потрясена и встревожена. Она попыталась скрыть изумление, начала говорить что-то, запнулась и наконец проговорила с явным подозрением:

– Почему мне?

– А кому еще?

– Почему ты решил, что я имею с ними что-то общее?

«Как уклончиво!» – подумал Луис, а вслух сказал:

– У тебя с ними ничего общего нет. Это большая редкость. То, что я нашел, очень важно, и я должен обговорить это с тобой. Выяснить, что ты об этом думаешь. Мне нужно твое суждение. Когда я спорю с тобой, я начинаю мыслить яснее.

Син это не успокоило. Она кивнула – нервно, неохотно, опасливо.

– Чаю хочешь?

– Нет, спасибо. Я буду говорить быстро. Если что непонятно – спрашивай. И скажи, можно ли в это поверить.

– В последнее время я готова поверить чему угодно, – сухо отозвалась Син, отводя взгляд. – Давай. Но в десять сорок я должна быть в Рубке, извини.

– Полчаса мне хватит.

За полчаса он высказал все, что должен был сказать. Начал он с того момента, когда осознал, что на протяжении самое малое двадцати лет все комитеты и советы по образованию контролировались существенным большинством ангелов. Уже невозможно было восстановить, какие образовательные программы Нулевое поколение заложило для Шестого. Эти планы давно стерты – возможно, даже из Архивов.

Каждый раз, когда эта возможность приходила Луису в голову, его заново передергивало, и он не пытался скрыть тревоги. Син же упрямо сдерживала любую реакцию. Луис подумал даже, а не узнала ли она обо всем сама? Если так, то и об этом невозможно было судить с уверенностью. Луис продолжал рассказ.

Программы начальной и средней школы практически не изменились со времен учебы Син и Луиса. Но самой разительной переменой стало уменьшение количества учебных часов, посвященных как Дицю, так и Шиньдицю. Теперь дети в школах почти ничего не узнавали как об изначальной планете, так и о планете назначения, да и то в расплывчатых формулировках, до странности отчужденно. В двух учебных текстах, появившихся совсем недавно, Луису встретилось словосочетание «планетарная гипотеза».

– Но через сорок три с половиной года мы прилетим на одну из этих гипотез, – говорил Луис. – И что мы тогда будем делать?

Эта фраза тоже поразила Син – поразила и напугала. Как это понимать, Луис тоже не знал. Он продолжал рассказ:

– Я попытался понять, какие элементы в теории или доктрине ангелов заставляют их отрицать важность – сам факт – существования планеты, породившей нас, и планеты, куда мы направляемся. Благодать – это связная система воззрений, имеющая смысл как сама по себе, так и для людей, ведущих подобный нашему образ жизни. В этом и заключается проблема. Благодать – это замкнутая аксиоматика, закрытая система. Психическая адаптация к нашему существованию – жизни в корабле, – адаптация к замкнутой системе, неизменной искусственной среде, постоянно снабжающей нас всем необходимым. У нас, срединных поколений, нет иной цели, кроме как жить и поддерживать корабль в действии и на курсе, а чтобы достигнуть ее, нам достаточно следовать закону – Конституции. Нулевики воспринимали это как важную обязанность, как высший долг, потому что видели это частью завершаемого пути – средство, оправданное целью. Но для нас, тех, кто не увидит конца пути, цель ничего не оправдывает. Самосохранение мнится эгоизмом. Система не просто замкнута – она удушает. В этом и состояло прозрение Кима Терри. Он нашел способ освятить средство достижения цели, само путешествие, сделав следование закону самоцелью. Ему мнилось, что наш истинный путь – не в материальном мире, где мы летим сквозь космос, но в духовном, где мы достигаем благодати праведной жизнью здесь.

Син кивнула.

– Но за прошедшие с тех пор десятилетия Патель Воблаге постепенно исказил смысл прозрения. Главным стало «здесь». Вовне корабля нет ничего – как в буквальном смысле, так и в духовном. Цель и назначение – всего лишь метафоры. Реальности они не касаются. Единственная реальность – это путь. Путешествие, ставшее самоцелью.

Син слушала его бесстрастно, словно ничего нового Луис ей не сообщил, но очень внимательно.

– Патель – не теоретик. Он активист. Он воплощает видения в жизнь через своих архангелов и их учеников. Полагаю, что в последние десять-пятнадцать лет ангелы стояли за большинством решений Совета, и во всяком случае – за всеми, что касались образования.

Син снова кивнула, но с осторожностью.

– В школах перестали говорить о том, что являлось изначальной целью межзвездного перелета – изучить и, возможно, заселить новую планету. В учебниках и программах осталась покуда информация о космосе – звездные карты, типы светил, образование планет, все, чему мы учились в десятом классе, – но я говорил с учителями, и те открыто признают, что большую часть этих сведений пропускают, потому что детям «неинтересно» и «они путаются в древних материалистических теориях». Ты осознаешь, что практически все школьные администраторы и шестьдесят пять процентов учителей – в первой чети девяносто процентов – следуют благодати?

– Столько?

– Минимум столько. У меня создалось впечатление, что некоторые ангелы сознательно скрывают свои убеждения, чтобы их превосходство не бросалось в глаза.

Син неловко заерзала в отвращении, но смолчала.

– А тем временем в учениях архангелов «вовне» идентифицируется с опасностью, как физической, так и духовной – с грехом и злом, – и со смертью. И ни с чем иным. Вовне корабля ничего благого быть не может. Внутри – плюс, вовне – минус. Дуализм чистой воды. Очень немногие молодые ангелы сейчас идут в дерматологию, но кое-кто из старших еще выходит навне. Как только они возвращаются, проходят ритуал очищения. Ты об этом знала?

– Нет, – прошептала Син.

– Это называется «деконтаминация». Старый материалистический термин, сменивший значение. Беззвучная тьма вовне оскверняет душу… Но это не важно. Ангелы с радостью готовы следовать закону, потому что добро прожитая жизнь ведет прямо к вечному счастью. Они с радостью заставят всех нас следовать закону. Мы живем в сосуде благодати. Никуда мы от благодати не денемся. Если только не нарушим единственный новый закон. Самый главный: КОРАБЛЬ НЕ ДОЛЖЕН ОСТАНОВИТЬСЯ!

Он замолк. На лице Син читался гнев – как всегда, когда она была расстроена, встревожена или напугана.

Сам Луис, обнаружив этот постепенный сдвиг в содержании ангельских проповедей и то влияние, которое ангелы обрели на многие советы, встревожился, но не испугался. Он подходил к ситуации как к проблеме, серьезной проблеме, требовавшей решения. Решить ее можно было, вынеся на суд общества, заставив ангелов объяснить свое поведение, а неангелам показав, что Патель Воблаге пытается втайне изменить закон. Когда об этом станет известно, возникнет ответная реакция. Обойдется без кризиса.

– У нас осталось сорок три с половиной года, – проговорил он. – Времени на споры достаточно. Нужно ввести это в какие-то рамки. Самым радикальным ангелам придется согласиться, что у нас есть цель, что людям придется там выходить навне и что им придется выучиться это делать, а не рассматривать выход навне как грех.

– Все гораздо хуже, – выдавила Син.

Цепенящий ужас вновь отразился на ее лице. Она вскочила и, отбежав к дальней стене комнаты – аккуратной и строгой комнаты, совсем не такой безалаберной, как у него, – встала там, отвернувшись от Луиса.

– Ну… да, – пробормотал он, не вполне понимая, о чем она, но радуясь, что Син вообще заговорила. – Нам всем потребуется тренировка. Ко дню Прибытия нам будет за шестьдесят. Если планета пригодна для жизни, нам придется привыкнуть к мысли, что кто-то из нас там будет жить – останется. А может, кто-то решит повернуть назад, вернуться на Дицю… Об этом, кстати, ангелы вообще не упоминают. Для Воблаге существует только один маршрут – прямая, уходящая в бесконечность. Ошибка в его рассуждениях в том, что он предполагает, будто материальное тело способно к вечному полету. Энтропии благодать не учитывает.

– М-да, – отозвалась Син.

– Это все, – проговорил Луис через минуту. Молчание девушки его озадачивало и беспокоило. – Мне кажется, – вымолвил он, чуть промедлив, – об этом стоило рассказать. Вот я и пришел к тебе. Поговорить. А ты, может быть, расскажешь об этом неангелам в администрации и в рубке. Им бы стоило озаботиться этой… ревизией целей. – Он примолк. – Может, они уже знают?

– Да, – проронила Син, не оборачиваясь.

По природе своей Луис не был подвержен гневу и не щадил своего самолюбия, но и ему показалось, что его опустили. Глядя в спину Син – на ее розовый чонсам, на короткие-ноги-без-жопы, как она сама описывала свою фигуру, на обрезанные на уровне плеч прямые, блестящие, черные волосы, он чувствовал только боль. Глубинную, тянущую сердечную боль.

– В моих рассуждениях тоже крылась ошибка, – проговорил он, вставая.

Син обернулась. Она все еще была встревожена – сильнее, чем ожидал Луис. Он далеко не сразу осознал, какие глубокие корни пустило ангельское мышление, а он вывалил на нее все свои открытия разом – и все же это ее как раз не удивило. И почему она так упорно молчит?

– Какая ошибка? – спросила она, но все так же недоверчиво, замкнуто.

– Никакой. Я тоскую по нашим спорам.

– Знаю. Работа в навигации… она просто не отпускает от себя.

Она глядела на него, но не видела. Этого Луис перенести не мог.

– Вот так. Просто… поделился тревогами, как говорят на уроках мира. Спасибо, что уделила время.

Он уже стоял в дверях, когда Син проронила:

– Луис?

Он остановился, не оглядываясь.

– Нам еще обязательно надо будет об этом поговорить.

– Ладно. Ты не волнуйся.

– Мне надо обсудить это с Хироси.

– Хорошо, – бросил Луис и выступил в коридор.

Ему хотелось уйти – не в коридор 4–4 и ни в один из знакомых коридоров, ни в одну из комнат, ни в одно из ведомых мест. Но неведомых мест в корабле не было. Не было во всем мире.

– Я хочу наружу, – прошептал он себе. – Вовне.

В тишину, во тьму, вовне.

В Рубке

– Передай своему другу, чтобы не паниковал, – проговорил Хироси. – Ангелы не контролируют положения. Пока это делаем мы.

Он вернулся к работе.

– Хироси?

Он не ответил.

Она постояла немного рядом с его креслом, у навигаторского пульта, глядя на единственное на «Открытии» «окно» – метрового поперечника экран, на котором данные с эпидермальных датчиков преобразовывались в видимую картину. Тьма. Яркие точки, и тусклые точки, и мгла – окрестные звезды и клочок далекого галактического диска в нижнем левом углу экрана.

Школьников-третьеклашек приводили сюда, чтобы показать «окно».

Когда-то приводили.

«Это правда то, что нас ждет впереди?» – недавно спросила она у Тео, и тот ответил с улыбкой: «Нет. Кое-что уже позади. Это фильм, который я сделал. Так бы выглядело небо, если бы мы держались графика. На случай, если бы кто-то заметил».

Сейчас, глядя в «окно», она вспомнила выражение Луиса – ВН. Виртуальная Нереальность.

Она заговорила, не глядя на Хироси:

– Луису кажется, что ангелы владеют положением. Тебе кажется, что ты владеешь положением. Мне кажется, что ангелы завладели тобой. Ты не осмеливаешься сказать людям, что мы обогнали график на десятки лет, потому что тебе кажется, что, если узнают об этом архангелы, они захватят корабль и изменят курс, мы пройдем мимо планеты. Но если ты так и будешь скрывать правду, они точно будут у власти в тот день, когда мы достигнем планеты. Что ты собираешься сказать им? «Сюрприз! Мы прилетели!» И ангелам останется заявить: «Это бред безумцев, они ошиблись в расчетах и пытаются скрыть это. Мы не у Шиньдицю – до нее еще сорок лет, – это другая звездная система». Они захватят рубку, и мы полетим дальше. И дальше. В никуда.

Последовала долгая пауза – такая долгая, что Син решила, будто он не слушал ее и не слышал.

– Последователей Пателя очень много, – прошептал Хироси. – Как обнаружил твой друг… Это было непростое решение, Син. У нас нет никакой власти, кроме установленных фактов. Реальность против фантазии. Когда мы прибудем, когда выйдем на орбиту, мы сможем сказать: «Вот планета. Она настоящая. Наша работа – высадить на нее людей». Но если мы скажем сейчас… четыре года или сорок – нет разницы. Люди Пателя очернят нас, заменят, сменят курс и… как ты и сказала… полетят в никуда. К «благодати».

– Как ты можешь ожидать, что тебе поверят, что тебя поддержат, когда ты лжешь людям до последней минуты? Простым людям. Не ангелам. Что тебя оправдывает в твоей лжи?

Он покачал головой.

– Ты недооцениваешь Пателя, – промолвил он. – Мы не можем оставить единственного своего преимущества.

– А я думаю, что ты недооцениваешь людей, которые могли бы поддержать тебя. Недооцениваешь… и презираешь.

– Давай не переходить на личности, – неожиданно сурово оборвал он.

Син вскинула голову:

– Личности?

Пленарный совет

– Благодарю, председательница. Мое имя – Нова Луис. Я прошу совет обсудить созыв временного комитета по религиозной манипуляции в целях расследования изменений в учебном расписании, доступности определенных материалов в Архивах и Записях, а также состава перечисленных на экране четырнадцати комитетов и совещательных органов.

Тут же вскочил на ноги 4-Феррис Ким:

– Согласно Конституции комитет по религиозной манипуляции может быть созван только для расследования «выборов или решений законодательного органа». Школьное расписание, материалы Архивов и Записей, а также состав перечисленных советов и комитетов не могут быть определены как законодательные органы, а потому расследованию не подлежат.

– Это решит конституционный комитет, – проговорила председательствующая на собрании Ума.

Луис поднялся снова:

– Учитывая, что упомянутой религией является исповедание благодати, могу я предложить Совету учесть возможные предубеждения членов конституционного комитета, поскольку пятеро из шести его членов являются последователями благодати?

Снова вскочил Феррис:

– Исповедания? Религии? Что за непонимание мы видим здесь? В нашем мире нет религий или вероисповеданий. Эти слова – лишь эхо древней истории, разделяющих нас ошибок, давно оставленных в прошлом. – Басистый его голос елейно смягчился. – Назовете ли вы воздух «исповеданием», доктор, потому что дышите им? Назовете ли жизнь «верой», потому что живете ею? Благодать суть основа и цель нашего бытия. Иные из нас радуются сему знанию, другим же сие только предстоит. Но здесь нет религий, нет соперничающих доктрин. Все мы объединены во братстве «Открытия».

– А в Конституции записано, что целью «Открытия» и всех его обитателей является совершение межзвездного перелета к определенной планете, изучение этой планеты, по возможности колонизация и отправка информации о ней на изначальную планету – Дицю, Землю. И всех нас объединяет решимость достичь этой цели. Не так ли, советник Феррис?

– Безусловно, заседание пленарного совета не место для игры ума и теоретических обсуждений, – отозвался Феррис с легким укором, обернувшись к председательствующей.

– Обвинение в религиозной манипуляции – не игра, советник, – отрезала Ума. – Я обсужу этот вопрос с группой экспертов. И он будет включен в повестку дня следующего заседания.

Похлебка сгущается

– Ну, – заметил Бинди, – мы определенно плеснули помоев в суповой котел.

Они занимались на беговой дорожке. Бинди одолел двадцать кругов, Луис – пять, но уже сбился с шага и дышал тяжело.

– С хлёбовом благодати, – прохрипел он.

Бинди сбавил шаг. Луис остановился, хватая ртом воздух, и постоял минуту, астматически сипя.

– Проклятье, – выдавил он.

Они двинулись к скамейке за полотенцами.

– Что сказала Син, когда ты с ней говорил?

– Ничего.

– Знаешь, – помолчав, заметил Бинди, – эти в Рубке и в команде советников Умы – они не лучше архангелов. Только между собой общаются. Они, как архангелы, стали кликой.

Луис кивнул.

– А мы, выходит, третья группировка, – отозвался он. – Помойная фракция. Похлебка густеет. Древняя история повторяется.

Великое увеселение 88 дня 161 года

Через два дня после того, как пленарный совет объявил о созыве комитета по религиозной манипуляции для расследования случаев идеологической дискриминации в учебных программах, а также уничтожения и искажения информации в Архивах и Записях, Патель Воблаге призвал к Великому увеселению.

Теменос был забит народом. «Должно быть, так было в день похорон Ноль-Ким», – говорили все.

Старик поднялся на трибуну. Смуглый, без единой морщинки лик его – череп просвечивает сквозь тонкую кожу – явился на каждом экране, в каждом жилпространстве.

Патель Воблаге воздел руки, благословляя толпу, и толпа вздохнула – точно ветер пронесся по лесу, хотя никто здесь не слышал, как вздыхает ветер в лесу, не слыхал иного голоса, кроме голосов людей и машин.

Речь Пателя Воблаге длилась почти час. Поначалу он говорил о важности учения и следования законам жизни, положенным в основу Конституции и преподаваемым в школах. Он страстно заверял, что лишь скрупулезное следование этим правилам может привести к миру, справедливости и всеобщему счастию. Он говорил о чистоплотности, о переработке, о родительстве, о спорте, об учителях и обучении, о дополнительных уроках, о важности таких неброских профессий, как лаборант, почвенник, нянюшка. Расписывая счастье, которое можно найти в «скромной», по его определению, жизни, Патель словно помолодел, темные глаза его сверкали. «Благодать, – говорил он, – разлита повсюду».

Это и стало главной темой его речи: корабль по имени «Открытие», корабль жизни, летящий в смертной бездне, – сосуд благодати.

Внутри корабля человеку даны законы, и правила, и обычаи, следуя которым любой смертный может, научившись гармонии и счастью, прийти к пониманию Истинного Назначения.

– Смерти нет! – говорил старик, и снова над лесом столпившихся в круглом зале пронесся вздох. – Смерть – это ничто. Смерть – пустота. Смерть – иллюзия. Жизнь есть все. Наши судьбы движутся вперед, всё вперед, прямо и не сворачивая, по курсу на жизнь вечную, к радости и свету. Мы зародились во тьме, в боли, в страдании. И наши предки на той черной земле зла, в этом месте ужаса, познали в мудрости своей, где суть истинная жизнь и истинная свобода. Они отправили нас, детей своих, вперед, прочь от тьмы, земли, тяготения, отрицания, в вечный путь к вечному свету.

Он благословил собравшихся снова, и многие подумали, что проповедь окончена, но, будто подстегнутый собственными словами, Воблаге продолжил:

– Не обманывайтесь в истинной задаче нашего путешествия, цели наших жизней! Не примите за реальность символ и метафору! Не для того предки отправили нас за этим открытием, чтобы вернуть к истоку. Не для того освободили от тяготы, чтобы вернуться к тяготению! Не для того освободили нас от земли, чтобы обречь на землю иную! Это буквализм – научный фундаментализм – чудовищная близорукость мысли! Мы зародились на планете, во тьме и убожестве – да! – но не в том наша цель! Как может быть так?

Наши предки говорили о цели как о планете, потому что не знали иного. Они обитали лишь во тьме, в грязи, в страхе, влекомые назад тяготением. И, пытаясь представить себе благодать, они воображали лишь другую планету, светлей и лучше, и называли ее «новой землей». Но мы в силах прозреть истину за невнятным символом: не планету, мир, средоточие тьмы, страха, ужаса и смерти – но светлый путь смертной жизни в жизнь вечную, нескончаемое и непрестанное паломничество в нескончаемую, непрестанную благодать. О друзья мои, ангелы! Наш путь свят и тем вечен!

– Ахх! – вздохнула листва.

– Ага! – воскликнул Луис, смотревший и слушавший проповедь из своего жилпространства, вместе с Бинди и кучкой друзей, называвших себя Помойной фракцией.

– Ха! – фыркнул Хироси, смотревший и слушавший проповедь из своего жилпространства вместе с Син.

В рубке, 101 день 161 года

– Диамант вчера меня спрашивал о расхождениях, которые обнаружил в данных о нашем ускорении. Он занимается этим уже несколько десятидневок.

– Отведи ему глаза, – посоветовал Хироси, сравнивая две серии вычислений.

– Не стану.

– И что ты будешь делать? – спросил он, выждав пару минут.

– Ничего.

Пальцы навигатора порхали над клавиатурой.

– Оставь это мне.

– Это твой выбор.

– Выбора у меня нет.

Он продолжил работу. Син – тоже.

– Когда мне было десять, – проговорила она, оторвавшись от экрана, – мне приснился жуткий кошмар. Мне снилось, что я брожу по грузовому трюму и вижу в стене – в обшивке корабля – дырочку. Дырку в стене мира. Очень маленькую. Вроде бы ничего не происходило, но я знала, что случится, когда весь воздух вытечет, потому что снаружи ничего нет, там вакуум, пустота. И я заткнула дырочку рукой. Дырочка закрылась. Но я знала, что, если отниму руку, воздух опять потечет наружу, и я звала на помощь – звала и звала, но никто не слышал. И в конце концов я подумала, что надо привести кого-нибудь, и попыталась отнять руку, но не смогла. Ее держало давление. Пустота снаружи.

– Ужасный сон, – согласился Хироси. Он отвернулся от пульта и сел лицом к ней – руки на коленях, спина прямая, лицо железно-спокойно. – Тебе он вспомнился, потому что сейчас ты в таком же положении?

– Нет. На своем месте я вижу тебя.

Он поразмыслил над ее словами.

– И ты видишь выход?

– Зови на помощь.

Он едва заметно покачал головой.

– Хироси, не один, так другой из студентов или инженеров выяснит, чем вы занимаетесь, и разболтает, потому что вы не сможете заткнуть ему рот, или уговорить, или сбить с толку. Собственно, это уже происходит. Диамант явно пытался что-то кому-то доказать. Он очень умен и совершенно неуправляем – я училась с ним. Его будет непросто обмануть или уговорить.

Навигатор промолчал.

– Как меня, – добавила она сухо, но без особой горечи.

– Что ты хочешь сказать своим «зови на помощь»?

– Скажи ему правду.

– Только ему?

Син покачала головой.

– Расскажи правду, – тихо повторила она.

– Син, – проговорил Хироси, – я знаю, ты считаешь нашу тактику неверной. Я благодарен тебе за то, что ты редко вносишь в споры этот аргумент и только наедине со мной. Я был бы рад найти с тобой общий язык. Но я не имею права отдавать в руки сектантов власть переменить наш курс, покуда это вообще физически возможно.

– Это решать не тебе.

– Ты примешь решение за меня?

– Кто-нибудь сделает это. И тогда откроется, что вы – ты и твои друзья – лгали людям годами ради единоличной власти. Как еще это можно воспринять? Ты будешь опозорен. – Голос ее звучал негромко и хрипло. – Минуту назад, – добавила она, прикусив губу, – ты мне задал подлый вопрос.

– Это был риторический вопрос, – возразил Хироси.

Повисла долгая пауза.

– Это было подло, – проговорил он. – Прости меня, Син.

Она кивнула, глядя в пол.

– Что ты посоветуешь сделать?

– Поговори с Танем Бинди, Нова Луисом, Гупта Леной – теми, кто созвал временный комитет. Они пытаются разоблачить Пателя. Наври им что хочешь о том, как это случилось, но расскажи, что мы прибудем к Цели через три года – если только Патель нам не помешает.

– Или Диамант, – бросил навигатор.

Син скривилась.

– Опасность не в таких, как Диамант, Хироси, – проговорила она осторожно и терпеливо. – Гораздо опаснее фанатик, который получит доступ в рубку, чтобы хоть на две минуты отключить или вывести из строя курсовые вычислители, – такая возможность была всегда, но сейчас для этого есть причина. Теперь ангелы не желают, чтобы полет завершился. По крайней мере, теперь, после речи Пателя, это вышло на люди. Так что и тот факт, что мы вскоре прибудем на место, должен выйти на люди, потому что нам потребуется вся поддержка, которую мы можем получить. Она нам необходима. Ты не сможешь в одиночку затыкать дыру в стене мира!

Когда имя Нова Луиса сорвалось с ее губ, глаза Хироси остекленели. По мере того как Син тянула уже проигранный бой, речь ее становилась все более красноречивой и настойчивой, к концу она уже откровенно умоляла. Она ждала, но ответа не было. Аргументы и настояния истаивали на иссохшей равнине бесчувствия.

– Ты, может, и сумеешь, – проговорила она наконец сухо и ровно. – Но я не могу больше лгать друзьям и товарищам. Я не выдам тебя, но и участвовать в твоем заговоре дальше отказываюсь. Я буду хранить молчание.

– Не самый практичный план, – проговорил он, глядя на нее с застывшей улыбкой. – Потерпи, Син. Это все, о чем я прошу.

Она встала:

– Горе в том, что мы не верим друг другу.

– Я тебе доверяю.

– Нет. Ни мне, ни моему молчанию, ни моим друзьям. Ложь высасывает доверие. В пустоту.

Снова он промолчал. Потом Син повернулась и вышла из рубки. Пройдя немного, она осознала, что забрела во вторую четь, на поворот 2–3, двигаясь по прежнему своему жилпространству, где теперь в одиночестве остался ее отец. Она хотела повидаться с Яо, но ей казалось, будто это каким-то образом станет изменой Хироси. Она развернулась и двинулась прочь, к жилпространству Канаваль-Лю в четвертой чети. Коридоры казались ей узкими, давящими, слишком людными. Она заговаривала с кем-то, кто болтал с ней. И вспомнилось то в давнем кошмаре, о чем даже Хироси она не осмелилась поведать. Дыру в стене мира пробило не что-то снаружи, не пылинка и не камушек; увидев ее, девочка поняла вдруг, как это бывает во сне, что дырочка зияла в этом месте от сотворения корабля.

Объявление чрезвычайной важности, 202 день 161 года

Председатель пленарного совета поместила во внутсети сообщение: в двадцать часов будет сделано «объявление чрезвычайной важности». Последнее такое объявление делалось пятнадцать лет назад, когда пришлось объяснять причину изменения профессиональных квот.

Люди собирались – в жилпространствах, или в блоках, или в залах, или на работе, – чтобы послушать, что будет сказано. Пленарный совет заседал.

В двадцать ноль-ноль на экранах появилась Чаттерджи Ума.

– Друзья мои, пассажиры корабля «Открытие», – проговорила она, – мы должны подготовиться к великим переменам. С этого вечера судьбы наши переменятся – преобразятся. – Она улыбнулась, как всегда, чарующе. – Не тревожьтесь. Скорей, это повод для радости. Великая цель нашего пути, цель, к которой этот корабль и его экипаж стремились от начала великого перелета, ближе, чем мы думали. Не наши дети, но мы сами ступим ногою на землю нового мира. Сейчас Канаваль Хироси, наш старший навигатор, расскажет вам о сделанном им и командой в рубке великом открытии, о том, что оно значит и чего мы можем ожидать.

Уму на экранах сменил Хироси. Необыкновенно густые и черные брови придавали ему вид порой угрожающий, а порой недоуменный, но голос был спокоен, уверен, убедителен и несколько педантичен. Начал он с того, что рассказал о случившемся пять лет назад, когда корабль проходил мимо гравитационного колодца вокруг огромного облака космической пыли.

Син, глядевшая на него из пустого жилпространства, легко определила, когда он начал врать, – не только потому, что знала настоящие числа и даты, но и потому, что ложь Хироси звучала внушительнее и убедительнее правды. Он скрыл настоящие темпы ускорения и торможения, скрыл момент, когда на самом деле была обнаружена ошибка компьютеров, и скрыл реакцию навигаторов.

Не называя дат, Хироси сумел создать у слушателей впечатление, что аномалии в записях ускорения корабля вызвали первые подозрения менее года назад. Масштабы компьютерной ошибки и ее следствия открылись лишь постепенно. Он набросал картину недоумевающих, но изобретательных навигаторов, пытающихся вырвать верные данные из чрева компьютеров, чьи программы заставляли их сопротивляться любым попыткам исправить первоначальную ошибку машин, вынужденных обманывать собственные инструменты, чтобы хитростью компенсировать внесенные теми чудовищные поправки, сбросить набранную кораблем чудовищную скорость.

До сего момента, утверждал Хироси, эта борьба шла с переменным успехом, и, неуверенные в том, что случилось и случилось ли вовсе, навигаторы полагали неразумным делать какие-либо сообщения.

– Более всего мы опасались вызвать панику, открыв обществу ложные или недостаточно достоверные сведения. Теперь мы знаем, что причин для тревоги нет. Никаких. Наши действия увенчались полным успехом. Так же как приданное нам ускорение превышало все мыслимые пределы, так и сбросить скорость нам удалось куда быстрее, чем полагалось возможным. Мы движемся по курсу и полностью владеем ситуацией. Единственное, что изменилось, – мы намного обогнали график.

Он поднял непроницаемые черные глаза, словно глядя куда-то за камеру. Говорил он медленно, размеренно, почти монотонно, роняя фразу за фразой.

– Торможение продолжается и будет продолжаться еще три целых две десятых года… Во второй половине года сто шестьдесят четыре мы выйдем на орбиту вокруг планеты назначения – Шиньдицю, Новой Земли… Как всем нам известно, это событие должно было случиться в году двести один. Наше путешествие сократилось почти на сорок лет… Нашему поколению выдалась небывалая удача. Мы увидим конец долгого пути. Мы достигнем цели… В ближайшие два года у нас будет много работы. Мы должны подготовить свои тела и умы к тому, чтобы покинуть наш крохотный мирок и вступить на поверхность огромной новой земли. Мы должны подготовить наши глаза и души к свету нового солнца.

Истинный путь

– Это бессмыслица, Луис, – говорила Роза. – Это ничего не означает. Нулевики просто не понимали – откуда им? Они думали, будто мы слишком грешны, чтобы вечно обитать на небесах. Они были землянами, не ведали иного и потому думали, что и нам придется быть землянами. Но мы иные – как могло быть иначе, если мы родились здесь, на пути? Зачем нам жить иной жизнью? Они сотворили наше бытие совершенным. Нас отправили в рай. Для нас был сотворен этот мир, чтобы мы нашли путь к жизни вечной во благодати через жизнь смертную во благодати. Как мы можем научиться ей на черном, земном мире? Вовне, без защиты и путевождения? Как мы можем идти по Истинному пути, покинув Истинный путь? Как мы можем достигнуть небес, спустившись на землю?

– Если и не сможем, – ответил Луис, – у нас есть работа. Нас послали, чтобы мы разузнали все об этой «земле». А то, что узнаем, послали назад. Знания очень важны для тех, кто остался. Открытия. Наш корабль называли «Открытием».

– Именно! Открытие благодати! Знание Истинного пути! Знаешь, Луис, архангелы все время отсылают назад то, чему мы научились. Мы учим оставшихся пути – как они и надеялись. Наша цель – духовная. Как ты не видишь – мы достигли Цели! Зачем нам останавливать наш прекрасный полет в каком-то грешном, жутком, земном месте и выходить навне?

Выборы, 112 день 162 года

5-Нова Луис был избран председателем пленарного совета. Всеобщее доверие, завоеванное им как миротворцем, советником и примирителем в предшествовавшие выборам тревожные полгода, сделало его избрание неизбежным, а самого Луиса – популярным даже среди ангелов. Год, проведенный им на этом посту, воистину стал годом умиротворения и покоя.

Смерть, 205 день 162 года

В возрасте 87 лет 4-Патель Воблаге перенес обширный инсульт и начал угасать среди непрестанных, тревожных молитв, песен и увеселений. На протяжении тринадцати дней все коридоры вокруг жилпространства Ким в первой чети, где Воблаге родился и прожил всю жизнь, были заполнены поминающими. По мере того как растягивалась агония, плакальщиков-празднующих охватывала тоскливая усталость. Люди опасались всплеска истерии и насилия, подобного тому, что последовал за объявлением о скором Прибытии. Многие жители чети, не принадлежавшие к ангелам, переселились на время к друзьям или родичам в других четях.

Когда архангел объявил наконец, что Отец отошел к Вечной Благодати, коридоры охватил великий плач, но случаев насилия не было, если не считать одного. В четвертой чети мужчина по имени 5-Гарр Радостный забил до смерти свою жену и дочь, «чтобы те отошли к Вечной Благодати с Отцом»; покончить с собой он, впрочем, как-то забыл.

На похоронах Пателя Воблаге Теменос был забит народом. Речей произносилось много, но радости в них не было. Дитяти, которое могло бы завершить поминки, Патель по себе не оставил. Архангел Вань Вин завершил обряд мрачным гимном «Око, что видишь ты?». Толпа расходилась в утомленном молчании. Той ночью коридоры были пусты.

Роды, 223 день 162 года

Жена 4-Канаваля Хироси, 5-Лю Син, родила ему сына, получившего от отца имя 6-Канаваль Алехо.

Хотя Нова Луис, будучи в это время председателем совета, отошел от практики, Син попросила его принять роды, и тот согласился. Роды прошли совершенно непримечательно.

Заглянув к своим пациентам на следующий день, Луис посидел с ними немного. Хироси был занят в Рубке. Молоко у Син еще не появилось, но младенец уже усердно сосал ее грудь или все, до чего мог дотянуться губами.

– И для чего я тебе понадобился? – спрашивал Луис. – Ты явно лучше моего знаешь, как рожать детей.

– Выяснила, – ответила Син. – «Обучение на практике» – помнишь Мими, нашу учительницу в третьем классе?

Она откинулась на подушки, все еще усталая, торжествующая, раскрасневшаяся, расслабленная, и опустила взгляд. Головку младенца покрывал тончайший черный пух.

– Он такой крохотный, – проговорила она. – Просто не верится, что мы с ним одного вида. Как ты называл эту гадость, которая из меня сочится?

– Молозиво. Для его вида это единственный продукт питания.

– Изумительно, – прошептала она, едва касаясь согнутым пальцем черного пушка.

– Изумительно, – серьезно согласился Луис.

– Ох, Луис, это… что ты пришел… Без тебя я не обошлась бы.

– Ничего, – так же серьезно ответил он.

Младенец поерзал немного – обнаружилось, что произвел миниатюрный экскремент.

– Замечательно, – приговаривал Луис, – просто здорово. Мы еще сделаем из него члена Помойной фракции. Давай я его почищу. Ты только глянь – бобвоб! Натуральный бобвоб! И прекрасный образец, доложу тебе.

– Гобондо, – шепотом поправила Син.

Луис поднял голову – по щекам Син текли слезы.

Он вернул младенца, тонущего в чистых пеленках, в ее объятья, но плач не утихал.

– Прости, – выдавила она.

– Молодые матери часто плачут, плосколицая.

Еще минуту она горько рыдала, задыхаясь и всхлипывая, потом разом взяла себя в руки.

– Луис, что… Ты ничего не заметил у Хироси?

– Как врач?

– Да.

– Заметил.

– Что с ним?

– К врачу он идти отказывается, – выговорил Луис, помолчав немного, – и ты просишь меня поставить предварительный диагноз, так?

– Наверное. Извини…

– Не за что. В последнее время он сильно утомляется?

Син кивнула.

– За последнюю неделю он дважды падал в обморок, – прошептала она.

– Я бы предположил сердечную недостаточность по малому кругу. Это мне хорошо знакомо – мне как астматику она еще предстоит, хотя покамест я ее заработать не успел. С этим можно жить очень долго. Если принимать лекарства, соблюдать режим, делать процедуры. Отправь его к Регису Чандре в госпитале.

– Попробую, – прошептала Син.

– Сделай, – жестко оборвал Луис. – Напомни, что его сыну нужен будет отец.

Он встал, собираясь уходить.

– Луис… – пробормотала Син.

– А ты не волнуйся. Все будет хорошо. Этот малыш обо всем позаботится. – Он легонько потрепал младенца за ухо.

– Луис… когда мы приземлимся, ты выйдешь навне?

– Конечно, если смогу. А то с чего бы я так настаивал на этом всеобщем обучении и тренировках? Чтобы потом любоваться через видеокамеры, как толпа внезников-самоучек бегает снаружи в скафандрах?

– Просто… столько народу мечтает остаться здесь.

– Ну, доберемся – посмотрим. Будет интересно… Вообще-то, уже интересно. Мы, например, выяснили, чем занят целый отсек в трюме Д. Думали, это там тяжелые защитные костюмы, но уж больно они большие. А это временные жилпространства. Их надо как-то подпирать изнутри и там жить. Еще мы нашли надувные торы – Бозе считает, что им полагается плавать на воде. Это корабли. Представь – столько воды, что в ней может корабль плавать! Нет, этого зрелища я не пропущу ни за что на свете… Ну, завтра увидимся.

Регистрация намерений по прибытии

В первом квартале года 163 всем жителям старше шестнадцати лет был предложен выбор, объявляемый открытым голосованием через корабельную сеть. Изменить решение возможно было в любой момент, и оно никого ни к чему не обязывало до той минуты, пока не настанет пора принять решение окончательное и всеобщее – когда планета будет полностью обследована на предмет обитаемости.

Ответить предлагалось на следующие вопросы:

Если планета окажется пригодна для жизни, пожелают ли они войти в команду исследователей, выходящих на ее поверхность?

Пожелают ли они поселиться на поверхности планеты на то время, пока корабль находится на орбите?

Если корабль покинет орбиту, захотят ли они остаться, сделавшись колонистами?

Жителей также просили высказаться по следующим вопросам:

Как долго кораблю следует оставаться на орбите, поддерживая группу высадки?

И наконец:

Если планета окажется непригодной для обитания или недоступной для высадки или если экипаж предпочтет остаться на борту и не высаживаться на поверхность, когда и если корабль покинет орбиту, следует ли ему вернуться к изначальной планете или продолжить полет в космос?

Обратный перелет к Земле, если верить Канавалю и прочим, мог при использовании эффекта пращи у гравитационных колодцев занять чуть более семидесяти пяти лет. Кое-кто из инженеров высказывал сомнения, но навигаторы были уверены, что «Открытие» может вернуться на Землю на протяжении жизни одного-двух поколений. Энтузиазм подобное предложение вызывало только у самих навигаторов.

Общедоступный через корабельную сеть регистр Намерений по прибытии претерпевал с ходом дней интересные флюктуации. Поначалу внушительным оказалось число тех, кто желал посетить планету или пожить на ней, покуда корабль находится на орбите, – их окрестили «гостями». Очень немногие, однако, согласились остаться там и после отлета «Открытия». Этих упрямцев называли «аутсайдерами», и кличка прилипла.

Но с самого начала куда больше было тех, кто не желал опускаться на поверхность планеты даже на день и мечтал как можно скорее продолжить полет. «Путниками» немедленно записалось более двух тысяч человек.

Влияние ангелов было так сильно, что окончательное решение изначально не вызывало сомнений. «Открытие» не останется на вечном приколе у Цели, не повернет обратно к Истоку, но продолжит свой путь в Вечность.

Сердца некоторых «путников» удавалось тронуть аргументами об износе и сносе, об истощающихся припасах, о случайностях и энтропии. Но большинство упорствовало в своем решении жить во благодати и умереть ко Благодати.

По мере того как это становилось ясно, число желающих остаться на планете навсегда прирастало и продолжало расти. Очевидно было, что ангельское большинство, жаждущее продолжить священный полет, не удастся надолго удержать на привязи у планеты. Очень немногие из ангелов вызывались даже ради исследований выходить на поверхность планеты. Многие, следуя учениям архангелов, пытались убедить друзей, что покидать корабль немыслимо опасно – не для тела, но для души, – что это грех, искушение ценой бессмертия души выкупить ненужные людям знания.

Пространство выбора все сужалось, сводясь к простой дихотомии: выходи во тьму внешнюю и оставайся в ней или продолжай бесконечный полет к свету. Неведомое или изведанное. Риск или безопасность. Ссылка или родина.

В течение года число тех, кто из «гостей» переписался в «аутсайдеры», перевалило за тысячу.

Во второй половине года 163 центральная желтая звезда системы Шиньдицю уже имела видимую звездную величину – 2. Школьников приводили в рубку, чтобы посмотреть на нее в «окно».

Школьные программы подверглись радикальному пересмотру. Хотя учителя-ангелы без энтузиазма, а то и с враждебностью относились к новым учебным материалам, рассказывавшим детям о Цели, от них потребовали допустить к преподаванию «светских». ВР-презентации Старой Земли – Джунгли, Трущобы и прочие, – по утверждениям архивистов, износились до такой степени, что их пришлось уничтожить; но удалось спасти большую часть учебных кассет и тех, что лежали в трюмах, ожидая потенциальных колонистов.

Те, кто записался в «гости» или «аутсайдеры», сбивались в учебные группы, где просматривали и обсуждали эти записи и учебники. Постоянно приходилось заглядывать в словари, чтобы не вздорить поминутно из-за значения того или иного термина, хотя порой споры все равно возникали. Вот «холод» – это когда очень хочется есть или когда температура среды понижается? Словарь дает синонимы: мороз, стужа, прохлада, остывание, зима… Значит, понижение температуры. А когда мучительно хочется есть – это голод. С какой стати доводить себя до такого состояния, что есть хочется мучительно?

Прагматик

– Нет, я не собираюсь покидать корабля.

Луис уставился на экран. Он только что обнаружил имя Таня Бинди в списке «путников». Он поднял взгляд на своего друга, снова опустил.

– Нет?

– И никогда не собирался. А что?

– Ты же не ангел, – тупо пробормотал Луис.

– Нет, конечно! Я прагматик.

– Но ты потратил столько сил… чтобы открыть путь…

– Разумеется. – Помолчав, он объяснил: – Не люблю ссор, расколов, принуждения. Они портят качество жизни.

– И тебе не любопытно?

– Нет. Если я захочу узнать, каково живется на поверхности планеты, к моим услугам учебные ленты и стереозаписи. И полная библиотека книг о Старой Земле. Только зачем мне это знать? Я живу здесь. Мне – нравится. Мне нравится то, что я знаю, и я знаю, что мне нравится.

На лице Луиса была прежняя гримаса отвращения.

– Тобой движет чувство долга, – со снисходительной приязнью объяснил Бинди. – Долг предков – открыть новый мир… Долг ученого – добывать новые знания… Если дверь открывается, ты считаешь своим долгом шагнуть за порог. Если открывается дверь, я рефлекторно ее закрываю. Покуда жизнь хороша, я не пытаюсь ничего в ней изменить. А жизнь хороша, Луис. – Как всегда, он оставлял между фразами небольшие паузы. – Я буду скучать по тебе и по многим другим. С ангелами мне будет безмерно скучно. Ты там, внизу, на этом комке грязи, не заскучаешь. Но у меня нет чувства долга, и я наслаждаюсь скукой. Я хочу прожить свою жизнь в покое, не делая зла и не видя зла. И, судя по книгам и фильмам, здесь – лучшее место во вселенной, чтобы этого добиться.

– В конечном итоге все сводится к контролю, верно? – спросил Луис.

Бинди кивнул.

– Мы не можем жить, не имея контроля. Что ангелы, что я. А ты – можешь.

– Но вы не владеете положением до конца. Так не бывает. Никогда и нигде.

– Знаю. Но мы создали для себя неплохой эрзац. Мне хватает ВР.

Смерть, 202 день 163 года

После долгой и продолжительной болезни навигатор Канаваль Хироси скончался от инфаркта. На похоронах присутствовали его супруга Лю Син с малолетним сыном и множество друзей – все навигаторы и большая часть пленарного совета. Его коллега, 4-Патель Рамдас, рассказал, каким покойный был блистательным специалистом, и закончил свою речь в слезах. 5-Чаттерджи Ума поведала, как смеялся он над глупыми шутками, и пересказала его любимую; рассказала, как счастлив он был рождению сына, которого знал так недолго. Последним, вместо ребенка, выступал один из его студентов, назвав покойного суровым учителем, но великим человеком. Затем Син отправилась вместе с техниками сопроводить тело в биоцентр на переработку. Во время панихиды она молчала. На минуту техники оставили ее наедине с телом, и тогда она коснулась легонько щеки Хироси, чувствуя смертный хлад, и шепнула одно только слово: «Прощай».

Цель

На 82 день 164 года звездолет «Открытие» вышел на орбиту вокруг планеты Шиньдицю – Новой Земли.

Покуда корабль совершал первые сорок оборотов, отправленные на поверхность планеты зонды передали на орбиту огромный объем информации, оказавшейся для получателей малопонятной, а то и вовсе ничего не говорящей.

Вскоре, однако, можно было с уверенностью утверждать, что люди смогут выходить навне на поверхность без респираторов или скафандров. Накапливалось все больше подтверждений тому, что планета может быть пригодна для долговременного обитания человека. Пригодна для жизни.

На 93 день 164 года первый челнок «корабль-земля» совершил успешную посадку в регионе поверхности, обозначенном как субквадрант восемь.

Отныне подзаголовков не будет, потому что мир изменился, сменились названия, иначе измеряется время и все уносит ветер

Оставить корабль: шагнуть через воздушный шлюз в челнок, это было постижимо – шаг ужасающий, возбуждающий, предельный, акт отвержения, отторжения, подтверждения. Последний шаг.

Оставить челнок: сделать последние пять шагов по ступенькам, к поверхности планеты – оставить понимание за спиной, потерять сознание – обезуметь. Перевести себя на иной язык, в котором ни одно слово – ни «земля» и ни «воздух», ни «отторжение», ни «подтверждение», ни «делать» и ни «ступать» – не имело смысла. Мир без слов. Без значений. Полная вселенная неопределенности.

Заметив первым делом стену, благословенную, единственно необходимую ей сейчас стену, борт челнока, Син прижалась к ней и уткнулась лицом, чтобы только видеть ее, эту стену, выпуклость металла, прочную, устойчивую, видеть только ее, а не то, другое – бесстенье, простор.

Она прижала свое дитя к груди, не позволяя глядеть.

Рядом и вокруг были люди, они тоже цеплялись за стену, но Син едва замечала их – даже толкаясь обок с ней, они казались далекими, чужими. Кто-то, она слышала, задыхался, кого-то рвало. У нее самой кружилась голова и тошнота подступала к горлу. Не продохнуть. Вентиляция здесь барахлит, воздушные насосы перегружены, выключите их! На нее упал луч света – обдал жаром затылок и шею, плеснул, отраженный от металлического борта, в открывшиеся глаза.

Кожа стены, эпидермис корабля. Она навне, только и всего. В детстве она всегда хотела быть внезницей. Вот и попала навне. Когда закончится смена, она сможет вернуться в мир. Она попыталась ухватиться за кожу мира, но пальцы соскальзывали с гладкой керамики. Холодное, жесткое, мертвое тело матери.

Она снова открыла глаза, опустила взгляд – мимо шелковистых черных волосиков Алехо – на свои ноги, увидала, что стоит в грязи, и отступила, чтобы сойти с грязи, потому что по ней ходить нельзя, это ей отец объяснил, когда она была совсем-совсем маленькая, нет, это очень плохо – ходить по грязи в теплице, растениям нужно место, а ты можешь раздавить росточки. Так что она отступила от стены, чтобы сойти с грядок. Но куда бы она ни ступила, везде были грядка, почва и растения. Стопы ее давили растения, а почва резала стопы. Она в отчаянии шарила взглядом в поисках прохода, коридора, стен, потолка, но, кроме стены, видела только головокружительный сине-зеленый водоворот, в центре которого полыхал невыносимо яркий свет. Ослепшая, она рухнула на колени, уткнулась сыну в плечо и расплакалась.

Ветер – быстрое движение воздуха, безжалостное и бесконечное, оно приносит холод, и ты дрожишь-трясешься, точно в ознобе, он то начинается, то кончается, нелепый, тревожный, непредсказуемый, бессмысленный, раздражающий, ненавистный, сплошная мука. Выключите его, остановите!

Ветер – легкое движение воздуха, от которого ходит волнами трава на холмах и прилетают издалека запахи, так что ты поднимаешь голову и нюхаешь, упиваешься ими – странными, сладкими, горькими ароматами нового мира.

Шепот ветра в лесу.

Ветер, треплющий флаги.

Люди, прежде неприметные, становились влиятельными, уважаемыми, шли нарасхват. 4-Нова Эд был мастером-палаточником. Он первым разобрался, как их правильно ставить. Груды пластиткани и веревок чудесным образом преображались в стены, ограждающие от ветра – становились комнатами, заключающими тебя в восхитительно знакомой тесноте, где над головой близкий потолок, а под ногами гладкий пол, и спокойный воздух, и ровный, немигающий свет. Это оказалось очень важно, жизненно важно – иметь платок, свое жилпространство, знать, что ты можешь войти, вступить, оказаться внутри.

– Палатки, – поправлял Эд, но всем слышалось более знакомое слово, и платки остались платками.

Девочка пятнадцати лет по имени Ли Мэйли вспомнила, как в древнем фильме называли покрытие для ног. Люди пытались надевать синдромные носки – у кого находились, – но те были тонкие и тут же рвались. Девочка шарила по Складу – неимоверному, непрерывно растущему лабиринту контейнеров, которые привозили с корабля челноки, – покуда не нашла ящик с надписью «Башмаки». Башмаки ранили нежные подошвы тех, кто всю жизнь ходил босиком по коврам, но куда меньше, чем здешний жесткий пол. Нет – земля. Щебень. Камни.

Но 4-Патель Рамдас, чьим мастерством «Открытие» вышло на орбиту, который провел первый челнок сквозь атмосферу с поверхности, долго-долго стоял перед темной морщинистой стеной, неимоверным стеблем растения – дерева, – под которым установил свой платок. В одной руке он держал настольную лампу, а в другой – шнур со штепселем. Он искал розетку. Потом тоскливая печаль на его лице сменилась насмешкой, и он понес лампу обратно на Склад.

Трехмесячный малыш 5-Лун Тирзы лежал на звездном свету, пока Тирза работала на стройке. Когда мать пришла покормить ребенка, то завизжала: «Он ослеп!» И правда, зрачки его сжались в точки. Младенец весь покраснел от жара. Лицо и головку его покрыли волдыри. Потом начались судороги, и наступила кома. Той же ночью он умер. Его пришлось переработать в почву. Тирза лежала на том месте, где в грязи, под почвой лежал ее малыш, и громко стонала, вжимаясь в грязь лицом. Потом с воем подняла лицо, облепленное влажной бурой почвой, страшную маску из грязи.

Не звезда – солнце. Звездный свет нам знаком: он далекий, ласковый, безопасный. Солнце – это звезда, подступившая к порогу. Как вот эта.

Меня зовут Звезда, повторяла про себя Син. Звезда, а не Солнце.

В темное время суток она заставила себя выглянуть из платка, посмотреть на далекие, ласковые, безопасные звезды, подарившие ей имя. Звездочки ясные – бинсин. Сияющие точечки. Много-много-много. Не одна. Но каждая… Мысли путались – настолько она устала. Громада небес и бессчетные звезды… Син заползла обратно, внутрь. В платок, в мешковую спальню, Луису под бок. Тот спал бездвижным усталым сном. Син машинально прислушивалась к его дыханию, тихому и ровному. Потом прижала к груди Алехо, стиснула в объятьях, вспоминая малыша Тирзы, который лежит в грязи. В комке грязи, внутри.

Вспомнила, как бежал сегодня по траве Алехо, под лучами солнца, визжа от радости. Син тогда поторопилась загнать его в тень. Но ему очень нравилось солнце.

Луис говорил, что оставил свою астму на корабле, но мигрени продолжали его мучить. Здесь многие страдали от головной боли, от болей в пазухах. Возможно, причиной тому были частицы в воздухе – частицы грязи, пыльца растений, плоть и выделения планеты, ее дыхание. Долгими жаркими днями отлеживаясь в своем платке, Луис размышлял о тайнах планеты, представлял себе, как она дышит, а он пьет ее дыханье, точно любовник, точно это дыхание Син – принимая его, упиваясь им. Перерождаясь в него.

Казалось, что здесь, на склоне холма, в виду реки, но поодаль от берегов, самое лучшее место для поселения – в безопасном отдалении, чтобы дети ненароком не упали в этот могучий, глубокий, бешено несущийся поток воды. Рамдас измерил расстояние – получилось 1,7 километра. Те, кому приходилось носить воду, обнаружили для расстояния другие меры: одна целая и семь десятых километра – это очень далеко для тех, кто носит ведра. А ведра приходилось носить. Здесь не было труб в почве или кранов в камнях. Если рядом нет ни труб, ни кранов, обнаруживаешь, что вода, оказывается, необходима – жизненно, безусловно необходима. Что за прелесть, что за чудо, что за благословение, благодать, недоступная ангелам! Открывается жажда: что за наслаждение – утолить ее! И вымыться – стать снова чистой, какой была прежде, не осыпанной песком и прахом, не липкой от пота, а чистой!

Син возвращалась с полей вместе с отцом. Яо сутулился на ходу. Руки его почернели, потрескались, грязь въелась в кожу. А Син вспоминала, как липла к рукам мягкая корабельная почва, когда она работал в гидропонных садах, как очерчивала краешки ногтей и складки на костяшках – только покуда он работал, а потом стоило сполоснуть руки – и они снова чисты.

Что за чудо – иметь возможность смыть грязь и в любой миг утолить жажду! На Собрании все дружно проголосовали за то, чтобы перенести платки ближе к реке, подальше от Склада. Вода оказалась важнее вещей. А детям придется учиться осторожности.

Здесь всем приходится учиться осторожности, всегда и везде.

Фильтровать воду, кипятить воду – что за морока! Но врачи упрямо тыкали лентяев носом в свои чашки Петри. Местные бактерии процветали на средах, содержащих человеческие выделения. Значит, заражение возможно.

Рыть выгребные ямы, рыть компостные ямы – что за труд, что за морока! Но врачи тыкали лентяев в свои справочники. Хотя очень трудно было понять руководство по санитарным мероприятиям (отпечатано по-английски в Нью-Дели двести лет назад), значения многих слов приходилось выяснять по контексту: дренаж, гравий, сток, глина.

Что за морока – вечно осторожничать, опасаться, мучиться, следовать правилам! Никогда! Всегда! Помни! Нет! Не забывай! А то!

А то – что?

Все равно умрешь. Этот мир ненавидит тебя. Он ненавидит любое инородное тело.

Уже трое младенцев, и подросток, и двое взрослых. Все лежат под землей, в том тихом месте, рядом с первым, с малышом Тирзы, их проводником в подземный мир. Вовнутрь.

Пищи хватало. Когда глянешь на Склад, на сектор пищевых продуктов, на могучие пирамиды и стены контейнеров, кажется, что тысяче человек здесь хватит пропитания на всю вечность, мнится, что ангелы с неописуемой щедростью поделились своими припасами. А потом глянешь, как тянется земля, все дальше и дальше, за Склад, за новые ангары, а над ними – небо крышится еще дальше; потом вернешься взглядом – ящички-то такие крохотные.

Слушаешь, как на собраниях Лю Яо твердит: «Мы должны и дальше проверять местную флору на съедобность», а Чоудри Арвинд повторяет: «Мы должны разбить сады сейчас, пока время орби… года подходящее… время сева».

И начинаешь понимать: еды не хватит. Еды может не хватать. Еды может (соя не расцветет, рис не взойдет, генетический опыт провалится) не хватить. На какое-то время. Здесь времена меняются.

Здесь каждому овощу – свое время.

Врач 5-Нова Луис сидит на корточках у тела 5-Чан Берто, почвотехника, умершего от заражения крови после того, как натер ногу. «Он запустил болезнь! – кричит доктор на соплаточников Берто. – Вы запустили! Вы же видели – рана инфицирована! Как вы могли это допустить? Думаете, мы в стерильной среде? Или вы все мимо ушей пропустили? Не понимаете, что ли, – здесь почва опасна! Или думаете, я чудотворец?» Потом он рыдает, а соплаточники Берто стоят над мертвым телом товарища и плачущим доктором, оцепенев от ужаса, и стыда, и скорби.

Твари. Всюду твари. Мир точно из них сделан. Только камни здесь мертвы. А все остальное кишит жизнью.

Растения покрывают почву, заполняют воды – растения в невиданном числе и разнообразии (4-Лю Яо, работавший в импровизированной ботанической лаборатории, выводило из вызванного утомлением ступора только восторженное недоумение, ощущение неизмеримого богатства, рвущийся из груди крик – Смотрите! Посмотрите только! Какое чудо!) – и животные, в невиданном числе и разнообразии животные (4-Штейнман Джаэль, одной из первых записавшейся в аутсайдеры, пришлось вернуться на борт навсегда – ее довело до истерических припадков и судорог постоянное касание, неизбежный вид бессчетных мелких ползучих и летучих тварюшек на земле и в воздухе и неподконтрольный разуму ужас при их виде и касании).

Поначалу поселенцы, вспоминая забытые слова из земных книг и стереофильмов, называли здешних существ коровами, собаками, львами. Те, кто читал справочники, настаивали, что все животные на Шиньдицю куда меньше, чем настоящие коровы, собаки, львы, и куда больше похожи на насекомых, паукообразных и червей Дицю. «Здесь позвоночника не изобрели, – объясняла юная Гарсия Анита, которую твари просто завораживали: она штудировала архивы по земной биологии всякий раз, как позволяла ее работа электротехника. – По крайней мере, в этих краях. Зато панцири у них просто замечательные».

Зеленокрылых тварюшек длиною около миллиметра, постоянно вившихся вокруг людей и любивших садиться на кожу, щекоча ее лапками, окрестили собаками – они были такие дружелюбные, а собака ведь считается лучшим другом человека. Анита объясняла, что тварюшкам просто нравится вкус соленого человечьего пота, а на дружбу у них не хватит соображения, но кличка прилипла. Ай! Что это у меня на шее? Не бери в голову, это собака села.

Планета вертится вокруг звезды.

А вечерами заходило солнце. Вроде бы то же самое – но какая разница! Заходящее солнце забирало с собою краски, оттенки влекомых по небу ветром облаков.

По утрам солнце всходило и возвращало миру всю бездну изменчивых оттенков, ярких и тусклых – восстанавливало, возрождало, рождало.

Постоянство бытия здесь не зависело от человека. Это люди зависели от него – совсем другое дело.

Корабль улетел. Навсегда.

Те аутсайдеры, что передумали оставаться на планете, в большинстве своем покинули поселение в первые несколько десятидневок. Когда пленарный совет, возглавляемый ныне архангелом 5-Росс Мином, объявил, что «Открытие» сойдет с орбиты на 256 день года 164, небольшое число поселенцев все же потребовало вернуть их на борт, не в силах перенести окончательность вечного изгнания или мучения вовнешней жизни. Почти столько же корабельников попросило высадить их в Поселении, не в силах перенести тщеты бесконечного пути или правления архангелов.

Когда корабль улетел, на планете осталось девятьсот четыре человека. Чтобы умереть. Уже умерших это число включало.

Разговоров это событие не вызвало – что тут скажешь? Когда ты смертельно устал, больше хочется поесть, забраться в спальник и уснуть, чем болтать. Казалось, что отбытие корабля станет событием, но нет. Поселенцы все равно не могли увидеть его с поверхности. Задолго до дня отлета с борта по радио и внешсети сыпались проповеди о пути во благодать, летели увещевания – вы, оставшиеся на земле, вы все же ангелы, вернитесь к радости! Потом лавина личных писем, мольбы, благословения, прощания – и корабль отлетел.

Еще долго с борта «Открытия» в Поселение поступали новости и вести – рождения и смерти, проповеди и молитвы, отчеты о единодушном восторге путников. Обратно, из Поселения на «Открытие», летели личные письма и те же научные отчеты, что регулярно отправлялись на Землю. Попытки диалога редко бывали успешны, и через пару лет это дело бросили.

Следуя статьям Конституции, поселенцы всю собранную ими информацию о планете посылали на Дицю всякий раз, как выдавалась передышка в непрестанных трудах. Организовали даже целый комитет, хранивший анналы Поселения и отправлявший их на родину. Иные добавляли к этим отчетам личные наблюдения, мысли, образы, стихи.

Достигал ли сигнал цели – никому было не ведомо. Но что тут нового?

Антенны Поселения ловили и сигнал, предназначенный кораблю, – ученые на Дицю еще не знали о преждевременном прибытии и не узнают еще много лет, а потом долгие годы будет лететь обратно их ответ. Передачи оставались все так же невнятны, почти всегда неуместны и практически невозможны для понимания – так изменились и язык, и образ мысли. Что такое удержанное Э. О. и почему из-за него в Милаке начались бунты? Что такое технологии бытования? Почему так важно, что соотношение панкогенов – четыре к десяти?

В проблеме языковых сдвигов тоже не было ничего нового. Всю свою корабельную жизнь ты учил слова, не имеющие значения. Слова, лишенные смысла в этом мире. Такие, например, как «облако», «ветер», «дождь», «погода». Выдумки поэта, объясняемые в кратких сносках к тексту или имеющие краткое визуальное отображение в фильмах, краткое сенсорное отображение – в ВР. Слова из виртуальной реальности.

Но здесь, на планете, единственным бессмысленным словом, понятием без содержания, оказалось слово «виртуальный». Ничего виртуального здесь не было.

Облака накатывали с запада. Запад – вот еще один клочок реальности: направление – элемент реальности, жизненно важный в мире, где возможно заблудиться.

Из облаков определенного рода падал дождь, под дождем можно намокнуть; дул ветер, и становилось холодно; и все это продолжалось безостановочно, потому что это не программа – это погода. Она так и будет. А тебя – не будет, если у тебя не хватит ума убраться под крышу.

Хотя, наверное, на Земле об этом уже знают.

Огромные, высокие растения с толстыми стеблями – деревья – состояли в основном из редчайшего и очень ценного материала, называемого древесиной, из которого была сделана часть инструментов и украшений наборту. (В одно слово: наборту.) Деревянные предметы редко отправлялись в переработку, потому что были незаменимы; пластиковые копии имели совершенно иную фактуру. Здесь пластик был драгоценно-редок, а деревом полнились холмы и долины. При помощи архаичных, странных инструментов, выгруженных из трюмов на Склад, упавшие деревья можно было расчленять. (Было заново открыто значение слова «матапила», писавшегося в инструкциях как «мотопила».) Дерево целиком состояло из древесины – прекрасного строительного материала, пригодного одновременно для изготовления массы полезных вещиц. А еще дерево можно было поджигать и вырабатывать тепло.

Станет ли новостью для землян это эпохальное открытие?

Огонь. Плазма у сопла паяльной лампы. Рабочая зона бунзеновской горелки.

Большинство колонистов видело огонь впервые в жизни. Они тянулись к нему. Не троньте! Но воздух уже становился холоден, полон туманов и ветров – погоды. Жар огня был так приятен. Лун Жо, наладивший первый в Поселении электрогенератор, собрал кучу кусочков древесины, уложил посреди своего платка, поджег и пригласил приятелей погреться. Очень скоро все повалили обратно из платка, кашляя и задыхаясь, – оно и к лучшему, потому что пламени пластиткань понравилась не меньше древесины, и ало-желтые язычки пережевывали платок, пока от него не осталась только черная дымящаяся груда. Катастрофа. (Очередная.) И все равно было смешно – как все выбегали из дымных клубов, роняя слезы и чихая!

Клуб. Дым. Тяжелые слова, до краев и с верхом набитые значением, нет – значениями. Знанием жизни и смерти – означая жизнь, означая смерть. В строках стихов не было, как оказалось, ничего виртуального:

Печальным реял я туманом…[74]

Как погода в бороде?

Там спокойно, как нигде…[75]

Овес сорта 0–2 пророс, выглянул из почвы зелеными глазками, развесил (весна) на ветру сначала зеленые листочки, потом прекрасные тяжелые колоски, сначала тоже зеленые, потом желтые, потом урожай собрали, и зерно течет между твоих пальцев гладкими бусинами, опадая, оседая (осень) в груды драгоценной пищи.

Из передач с борта «Открытия» как-то разом пропали все личные или попросту осмысленные сообщения. Только повторялись снова и снова три записанные проповеди Кима Терри, проповеди Пателя Воблаге, проповеди различных архангелов и запись мужского хора.

* * *

– А почему я – Шесть Ло Мэйлин?

Когда малышка сообразила, что хочет объяснить ей мать, то заметила:

– Но это было на борту. А мы живем здесь. Разве не все мы – нулевые?

5-Ло Ана пересказала эту историю на Собрании, и та, рождая улыбки, разлетелась по всему Поселению, точно одна из тех тварюшек с прозрачными, золотом простреленными крылышками, при виде которых все отрывались от работы и кричали: «Посмотрите!» Кто-то назвал их «марипозами», и словечко прицепилось.

В холодное время, когда работы стало немного, именование вещей рождало множество споров. Как называть все вокруг. Вот как с собаками получилось – нет, все были согласны, что к этому делу надо подходить серьезно. Но что толку рыться в записях, чтобы выяснить – да, была на Дицю похожая зверюшка, так что эту, коричневую, мы будем звать «жук»? Это ведь не жук. Ему нужно собственное имя – ползук, тикток, листогрыз. А мы сами? Знаешь, а ведь Анина малышка права. Четвертые, пятые, шестые – что нам теперь в том? Пусть ангелы считают хоть до ста… Им повезет, если до десяти доберутся… А дочка Зерин? Она не 6-Лахири Падма. Она – 1-Шиньдицю-Лахири Падма… А может, просто Лахири Падма. Для чего нам считать шаги? Мы ведь никуда не уйдем. Она – здесь. Она здесь – живет. Это мир Падмы.

Син нашла Луиса за западным блоком, на грядках с лепешней. В больнице у него был выходной. Прекрасный летний день. Волосы Луиса серебрились на солнце – по этому сиянию Син его и отыскала.

Он сидел на земле, в грязи. По выходным он отрабатывал смены на системе орошения, состоявшей из множества арыков, насыпей и ставень, требовавших неутомительного, но постоянного присмотра, – лепешня хорошо росла только при хорошем, но не избыточном поливе. Клубни ее, смолотые в муку или запеченные целиком, стали основным продуктом питания с тех пор, как Лю Яо вывел наконец съедобный сорт. Даже те, кому нелегко было переварить местные злаки, на диете из лепешни процветали.

Орошением занималась ребятня десяти-одиннадцати лет, старики, инвалиды – силы тут не требовалось, только терпение. Луис сидел около ворот, отводивших воду из Западного ручья то в одну, то в другую половину оросительной сети. Иссохшие, смуглые ноги он вытянул вдоль берега; костыль лежал рядом. Прикрыв глаза, Луис смотрел на солнце – откинувшись назад и опершись ладонями о жирную черную землю. Кроме шорт, на нем была только потрепанная, разношенная майка. Он был стар и изувечен.

Присев рядом, Син окликнула его по имени, но Луис только промычал что-то, не сдвинувшись и даже не открыв глаз. Син пристроилась рядом на корточках, глядя ему в лицо. Вскоре губы его показались ей настолько прекрасными, что она не удержалась – поцеловала его.

Луис открыл глаза.

– Ты спал?

– Я молился.

– Молился!

– Поклонялся?

– Поклонялся чему?

– Солнцу? – неуверенно предположил он.

– Только меня не спрашивай!

Он посмотрел на нее – как всегда, с нежной настойчивостью, ничего не требуя и ничего не скрывая, как смотрел на нее с той поры, когда им обоим было по пять лет. Нет, не на нее – в нее.

– А кого мне еще спросить? – проговорил он.

– Насчет молитв и поклонений – только не меня.

Она устроилась поудобнее на краю арыка, лицом к Луису. Солнце грело ей плечи. Затылок прикрывала шляпа, неумело сплетенная Луизитой из соломы.

– Скомпрометированные обороты, – заметил Луис.

– Подозрительная идеология, – согласилась Син.

Слова вдруг показались ей очень вкусными, такие длинные – «скомпрометированный!», «идеология!» – потому что здесь все слова были маленькие, короткие, тяжелые: «еда», «крыша», «топор», «дать», «делать», «спасти», «жить». Вышедшие из употребления длинные, воздушные слова пролетели, притягивая внутренний взор, точно порхающая на ветру марипоза.

– Ну, – пробормотал Луис, – не знаю…

Он задумался. Син наблюдала.

– Когда я сломал колено и мне пришлось отлеживаться, – выговорил он, – я решил, что без восторга нет смысла жить.

– Благодати? – помолчав, переспросила Син сухо.

– Нет. Благодать – это форма виртуальной нереальности. Я сказал – восторга. На борту я не знал его. Испытывал только здесь. Иногда. Мгновения безоговорочного бытия. Восторг.

Син вздохнула:

– Заслуженного.

– О да.

Они еще немного посидели молча. Южный ветер подул, и стих, и задул снова, принося запах мокрой земли и цветущей фасоли.

– «Когда я стану бабкой, мне говорят, я пройду под небесами мира иного», – прошептал Луис.

– Ох, – выдавила Син и запнулась в полувздохе-полувсхлипе.

Луис взял ее за руку.

– Алехо пошел с мальчишками на рыбалку, вверх по ручью, – пробормотала она.

Он кивнул.

– Я слишком много тревожусь, – проговорила она. – Тревога убивает восторг.

Луис снова кивнул.

– Но я о другом думал… – проговорил он, помедлив, – когда я молился, или что это было, я думал… думал о земле. – Он набрал в ладони крошковатого равнинного чернозема и отпустил, глядя, как тот просыпается из рук. – Думал, что, если бы я только мог, я бы встал и танцевал по ней… Потанцуй за меня, Син! – попросил он вдруг.

Та посидела еще минуту, потом встала – тяжело было подниматься с низкого бережка, старушечьи колени подгибались – и замерла.

– Так глупо себя чувствую, – пожаловалась она.

А потом подняла руки и развела, точно крылья. Посмотрела вниз, на свои ноги, и сбросила сандалии, оставшись босиком. Шаг вправо-влево-вперед-назад. Син подступила к Луису, протянула ему руки и, взявшись, подняла старика на ноги. Луис рассмеялся; Син чуть улыбнулась, покачиваясь из стороны в сторону. Ноги ее отрывались от земли и опускались вновь, а Луис стоял недвижно, держа ее за руки. Так они и танцевали.

Кувшин воды

Однажды богатый купец Митрай из города Банкалы призвал к себе своего слугу по имени Кас и сказал ему:

– Ты человек верный и всегда честно исполняешь службу. В награду я тебе дам важное поручение.

Слуга поклонился.

– Отнеси мой дар святому человеку Матуа в город Анун.

Слуга поклонился.

Хозяин больше ничего не прибавил, и тогда слуга сказал:

– Чтобы попасть в Анун, я должен пересечь пустыню Сес-Хаб.

– Да.

– Говорят, на дороге через пустыню караванщикам досаждают грабители, а в оазисах бесчинствуют разбойничьи племена. Дозволено ли мне взять с собою людей и лошадей?

– Пойдешь один и пешком.

Кас задумался и почтительно проговорил:

– Это скорее испытание, а не награда.

– Тебе судить, что это, – ответил Митрай. – Вот дар, который ты вручишь святому человеку.

Он указал на запечатанный кувшин, что стоял на столе, – самый обычный оплетенный коричневый глиняный кувшин.

– Как видишь, ему нечем привлечь алчных разбойников и кочевников.

– Что в кувшине, господин?

– Вода, – ответил Митрай. – Вот тебе деньги на дорогу. Спрячь их получше и молись, чтобы тебе не встретились злые люди. Отправляйся завтра и возвращайся с ответным подарком или же передай мне слова святого праведника. Да будет твой путь благословен!

Кас еще раз поклонился, взял кувшин, оплетенный пеньковой веревкой, и ушел.

В том богатом доме не было помещения для слуг – они жили в лачугах на заднем дворе. Большинство занимались черной работой – подметали, носили воду, перетаскивали навоз из конюшни на компост для сада. Кас в детстве тоже выполнял такую работу, но потом господин его приметил за быстроту ума и трудолюбие. Митрай давал ему разные поручения. Кас доказал свою надежность, и теперь Митрай только его одного из всех отправлял доставлять письма и приносить ответы от купцов и правительственных чиновников Банкалы. Зная его честность, господин без колебаний мог велеть ему отнести мешок золотых монет кредитору или рубин в подарок даме – так, чтобы никто не узнал.

Кас постоянно имел дело с богатыми людьми, и оттого одежда у него была получше, чем у его друзей, и содержал он ее в чистоте.

– Таба, – сказал он, войдя в общую лачугу, – дай мне твою одежду, а ты возьми эту рубашку.

– Наденешь вот это? – Молодой человек подергал свою заношенную рубаху и рваную тряпку, которая считалась у него набедренной повязкой.

– Надену.

– А мне свою рубашку отдашь? Насовсем?

– Забирай.

Таба вмиг разделся догола, и Кас тоже. Таба унес рубашку Каса в свой угол, бережно разгладил, сложил и пристроил на полку над лежаком, а сам натянул запасной повседневный ихрам, еще страшней прежнего, и понесся дальше работать, на бегу крикнув Касу спасибо. Вдруг он обернулся и крикнул еще:

– Зачем?

– Чтобы разбойники не польстились.

Кас был уже одет в рубаху и замызганный ихрам Табы.

Таба окинул взглядом его наряд, прокричал:

– Точно не польстятся! – и умчался на конюшню.

Кас отправился в город – на постоялый двор, где останавливались караванщики. Он часто носил им послания от господина, иногда выпивал с ними. Эти люди знали его и доверяли. Кас рассказал им о своем поручении.

Они сказали:

– Сейчас? Никто не ходит через Сес-Хаб в это время года.

– Я должен выйти в путь завтра.

Они только головой покачали.

Один сказал:

– Старый Хабгалгат знает то, что тебе нужно. Ты найдешь его на базаре, в палатке торговца перцем.

Кас застал старика среди подносов с зернами перца и сказал:

– Мне нужно дойти через пустыню в Анун.

– Сейчас караваны туда не ходят. И еще месяц не будут, пока не начнутся дожди.

– А я должен. Господин посылает дар святому человеку в Ануне.

Старик сморщился. Лицом он походил на пустынную черепаху.

– Господин дал тебе коня? А лучше бы мула.

– Я должен идти пешком, один.

Старик медленно повел черепашьей головой из стороны в сторону.

– Неразумно, – проговорил он.

Кас терпеливо развел руками, будто говоря: так уж тому быть.

Старик, помолчав, кивнул:

– Я расскажу тебе про старый путь. Он идет вдали от караванных троп. Севернее. От оазиса до оазиса, пешим шагом. Пятнадцать дней. У тебя хорошая память?

Кас кивнул.

– Тогда иди сюда, в палатку, и слушай.

Они уселись, скрестив ноги, и Хабгалгат сказал:

– Вот как тебе нужно идти.

Полузакрыв темные черепашьи глаза и глядя прямо перед собой, будто воочью видел дорогу, он стал перечислять приметы и знаки, извивы и повороты старинного пути через пустыню, которым ходил, когда еще не было караванов.

Кас внимательно слушал и сохранял слова в уме. Это умение он освоил, передавая слово в слово поручения господина. Когда старик закончил объяснения, Кас сказал спасибо и спросил, чем его отблагодарить.

– Кто тот праведник, к которому ты идешь?

– Матуа.

– А! Нет более великого святого во всех городах, – сказал Хабгалгат. – Что за подарок посылает ему твой господин?

– Бутыль с водой.

– Должно быть, то вода из самой Райской реки. Горло у меня пересохло от долгих разговоров. Дай мне пять медных монет на кувшинчик вина.

Кас дал ему десять.

Старик ухмыльнулся:

– Да ты, братец, богач, хоть и одет в мерзкие лохмотья! Иди ночью. Спи днем – так, чтобы голова была в тени. Если источник возле Узких скал пересох – а это случается в такое время года, – копай поглубже песок в его русле, под самым утесом. Да будет твой путь благословен!

– Да будут все твои пути благословенны, – ответил Кас.

Он купил на базаре пару новых сандалий с крепкими подошвами, вяленого мяса, лепешек с финиками и твердого овечьего сыра, затем вернулся домой, лег и проспал пару самых жарких часов. Под вечер он пошел на половину служанок, повидаться со своим сердечным другом, служанкой Ини. Они уединились в комнатушке за кладовой. Господин об этом закутке не знал, а для слуг это было прямо-таки священное место. Слугам не разрешалось жениться, но они считали, что у таких пар, как Кас и Ини, есть все права женатой пары, пускай лишь в пределах одной крошечной комнатки.

Они любили друг друга долго и нежно на матрасе в тесной жаркой комнатушке. Кас рассказал о своем поручении и о том, какое путешествие ему предстоит.

– Пересечь пустыню, в одиночку? – воскликнула она.

И больше ничего не сказала, чтобы не тревожить его своими тревогами. Когда он отправлялся в путь, Ини принесла ему два куска легкой грубой ткани из своего сундучка, для защиты от солнца в пустыне. Потом сбегала на кухню, взяла четыре апельсина и отдала Касу. Они крепко обняли друг друга и попрощались.

Солнце клонилось к западу, когда Кас вернулся в помещение, где жили слуги-мужчины. Он сложил в заплечный мешок припасы, купленные на базаре, ткань и апельсины, которые дала ему Ини, прицепил к мешку бурдюк с водой, сделанный из козьей шкуры, и кувшин, предназначенный в дар. Деньги, что остались, и нож он сложил в кожаный поясной кошель, даже не стараясь его скрыть.

Друзьям он сказал:

– Увидимся через месяц.

Они пожелали ему счастливого пути, и он им тоже и пошел на восток, через город и дальше, к холмам. При свете восходящей луны перед ним раскинулась бледная пустыня – от сумрачных подножий холмов до самой дальней дали, где над землей поднимаются звезды.

К рассвету холмы остались позади, а впереди через пустыню темной полосой протянулась караванная дорога. В конце ее, сияя нестерпимым блеском, вставало солнце. Свет и жар ударили в лицо.

При свете дня стали видны следы проходивших по дороге людей и животных – отпечатки копыт на земле, что весной размокла от дождей, а сейчас стала твердой, как камень, обрывки мешковины, кучки навоза, ремень от порванной сбруи. Больше никаких признаков жизни. Ничто не нарушало тишину. Несколько часов Кас шел в раскаленном безлюдье и наконец увидел тропу, уходящую от караванного пути к северу.

Старый Хабгалгат говорил, что в том месте, где дорога разветвляется, насыпана горка белых камней. На песке кое-где валялись белесые камни, но никакой горки не было. Тропа, ведущая на север, была ясно видна, однако не было на ней следов ни людей, ни лошадей.

Если это и впрямь старый путь, он до вечера приведет к источнику возле Узких скал. На караванной дороге воды не встретится вдвое дольше.

Кас отпил один долгий глоток из бурдюка. Воды осталось совсем мало. Кас повернул на север. Он упрямо шагал вперед в безмолвном жарком сиянии. Уже перевалило за полдень, когда он увидел впереди мираж в виде опрокинутого холма над дорогой. Вскоре начались невысокие холмы, а к северу показались утесы. У дороги они были чуть ниже, и вот он подошел к тому месту, которое старый Хабгалгат называл Узкими скалами.

Камень с души свалился – он в самом деле на старом пути, идет правильно. Однако жара в долине между скал словно в печке. Выложенный камнем источник пересох, и пальмы, что раньше давали ему тень, почти совсем зачахли. В бурдюке воды осталось на пару глотков.

Кас пошел по сужающейся долине к руслу пересохшего ручья. Там он увидел несколько хилых кустов и следы мелкой живности на песке. Тогда он встал на колени и руками начал рыть грубый речной песок. Песок был прохладный на ощупь, а чуть глубже – влажный. На дне ямы стала просачиваться вода. Кас продолжал трудиться – копнет, подождет, копнет, подождет. Вода сочилась беззвучно. Она блестела и казалась черной в жарких лучах. Кас дождался, пока смог наполнить медную чашку, которую нес с собой в мешке, и напился. Снова и снова он наполнял маленькую чашку и пил, медленно и с благодарностью, и каждый раз блестящая вода медленно проступала на дне ямы. Чашка за чашкой Кас наполнил бурдюк. Солнце стояло низко на западе, когда он вернулся к пальмам у сухого колодца и лег спать в крохотной тени.

Проснулся после заката и снова принялся рыть – яму уже наполовину занесло песком. Дожидаясь, пока проступит вода, съел один из апельсинов Ини. Опять напился и заново наполнил бурдюк. Тревога в сердце улеглась, и пришло спокойствие. Он знал, что идет правильно, что Хабгалгат дал хороший совет, что к западу отсюда источники более надежны, чем колодец возле Узких скал. Всего-то осталось – прошагать еще четырнадцать дней через пустыню под солнцем и звездами и принести кувшин воды праведнику. А потом вернуться той же дорогой.

Еще шесть ночей Кас шел то по ровной местности, то по невысоким барханам, по песку и ссохшейся пустынной глине, в жаркое время дня спал у крошечного колодца или источника, куда неизменно приводил старый путь. Запас еды был невелик, но до конца пути должно было хватить. Он сколько возможно берег последний апельсин и как раз принялся за него в приятной тени большого оазиса Гебо, возле озерца, окруженного высокими тростниками и пальмами, как вдруг услышал фырканье коня или мула и людские голоса.

Он скорчился среди тростника, но его уже заметили.

Их было четверо кочевников, а при них две низкорослые лошадки и вереница мулов. Мужчины окружили Каса и застыли, глядя на него сверху вниз. Поджарые, жилистые, одетые в шаровары, безрукавки и белые платки на голове. За поясом длинные кинжалы и легкие сабли, у одного – лук за спиной. Все четверо молчали.

Кас, обнаженный, сидел скрестив ноги в зарослях тростника. После того как он напился из ручья и проспал самую страшную жару, озерце в оазисе подарило ему невероятную роскошь – купание. Он поплескался в воде, радуясь прохладе. Выстирал рубаху и набедренную повязку, что в дороге стали еще грязнее, чем были, когда Таба их ему отдал, и расстелил одежду поверх тростников сушиться.

Его пробирала дрожь, хотя вечер был жаркий и безветренный. Кочевники стояли неподвижно и смотрели на него.

Он отложил в сторону апельсиновую кожуру. Заплечный мешок лежал рядом. Кас медленно его раскрыл. Медленно снял с пояса кошель и положил рядом с мешком. Посмотрел снизу вверх на всех четверых по очереди. Раскрыл ладони в терпеливом жесте: это все, что у меня есть.

– Зачем ты здесь? – спросил кочевник, чья короткая бородка была совсем белой.

– Несу из Банкалы подарок от моего господина праведнику в Анун.

– Что за подарок?

Он тронул оплетенный кувшин, лежащий рядом с мешком.

– Что в нем?

– Вода.

Один кочевник усмехнулся. Другой смотрел на Каса с подозрением. Все молчали.

Старик присел на корточки, уронив худые руки себе на колени. Он внимательно рассматривал Каса и его поклажу.

– Как зовут праведника, которого ты ищешь?

– Матуа.

– А-а. – Старик наклонил голову.

Остальные трое один за другим тоже присели на корточки.

Один указал пальцем на кошель Каса.

– Там нож, – сказал Кас. – Шестьдесят медяков и одна серебрушка. Нитка с иголкой.

Кочевник кивнул.

Другой, помоложе, протянул руку к пустому мешку. Встряхнул его, тщательно прощупал швы и снова бросил. Взял кошель, осмотрел содержимое и брезгливо уронил на землю.

– Все, как он сказал.

– Ты и вправду идешь к Матуа-деи, – проговорил старик, не то утверждая, не то спрашивая.

– Вправду, – сказал Кас.

– Кто послал тебя к нему? – спросил молодой.

– Купец Митрай.

– Он отправляет караваны?

– Случается, он отправляет свои товары с караваном.

Старик спросил:

– Что ты знаешь о Матуа-деи?

– Что он величайший святой среди всех городов.

– Хотя родился кочевником, – обронил старик.

Кас чуть наклонил голову:

– Твоя правда.

Наступило долгое молчание. Вечерний ветерок пару раз шевельнул сухие пальмовые листья и длинные стебли тростника. Зафыркал мул, звеня уздечкой.

– Матуа – сын сына моей сестры и родич вам всем, – сказал старик, обращаясь к кочевникам. – Я хочу повидать его еще раз перед смертью. Сопроводим дарителя воды в город Анун, к нашему родичу Матуа-деи?

– В Банкале все лжецы, – сказал молодой. – Он соглядатай.

– Кто рассказал тебе про этот путь? – спросил кочевник с внимательным, суровым лицом.

– Старый Хабгалгат.

– А! – сказал кочевник.

– Дядюшка-деи, а как нас встретят стражи у Пустынных ворот Ануна? – спросил, чуть заметно усмехаясь, четвертый.

– Имя Матуа откроет нам ворота, – ответил старик. – Там на базаре мы сможем продать серых мулов. Идем!

Он встал, гибко, будто юноша. Вслед за ним и все кочевники поднялись на ноги.

– Седлай чалого, – сказал старик молодому, а другим: – Наполните бурдюки, – и Касу: – Одевайся, даритель воды! Поскачешь в Анун с кочевниками.

И не успело солнце зайти, как он уже ехал с кочевниками в Анун верхом на рослом чалом муле. Заплечный мешок лежал в переметной суме, а в другой – оплетенный кувшин.

Почти сразу они свернули с пути, о котором рассказал Хабгалгат, и направились на юго-восток, без дороги, насколько Кас мог рассмотреть в сумерках и позже, когда взошла луна.

Он очень испугался, когда кочевники окружили его у озера. Страх оставляет после себя усталость. Почти всю ночь Кас ехал будто в полусне, намотав поводья на правое запястье, цепляясь левой рукой за луку седла и поражаясь тому, как высоко он вознесся над землей в седле могучего и смирного животного, когда едет, будто важный господин, а не бредет пешком всю ночь по озаренным луной холмам.

Утром они вышли на караванную дорогу – ее сразу отличишь по ширине и прямизне, по отпечаткам копыт и кучкам окаменевшего навоза, оставшимся от последних весенних караванов. Середину дня провели в оазисе.

Кочевники не назвали своих имен, а сами друг к другу обращались только по степени родства. Кас так и запомнил их про себя – дядюшка-деи, как все его величали, смуглый двоюродный братец, улыбчивый двоюродный братец и сын. Друг с другом они говорили мало, а Касу едва ли пару слов сказали, но улыбчивый братец, заметив, как он обмывает натертые седлом ляжки, дал ему пару шаровар. И едой они с ним поделились. Кас тоже выложил, что у него было. Дядюшка и двоюродные братцы вежливо взяли кто кусочек сыру, кто половинку финика и жестами показали, что сыты, больше ни крошки не влезет. Сын даже смотреть не хотел на Каса и его еду, но постоянно косился издали, будто подозревал, что Кас того и гляди их ограбит, зарежет или ускачет на чалом муле. Мальчишка изо всех сил старался доказать, что он мужчина. Взрослые относились к нему с великим терпением.

Как только жара начала спадать, они снова сели в седла и отправились дальше. Их тени, удлиняясь, тянулись перед ними. Подвески на уздечках и седельных сумках приятно позвякивали – будто вода журчит.

Лошади у кочевников были худые, неказистые, но постепенно Кас оценил их выносливость и отвагу. Мулы были крупные, умные и красивые. Слушая разговоры кочевников на привале, он понял, что четырех мулов рассчитывали продать на стоянке дальше к югу – его чалого, гнедого и двух великолепных серых. После встречи с Касом дядюшка решил рискнуть идти в Анун, где мулов можно продать вдвое дороже, если только получится войти в город и выйти снова живыми.

На караванной дороге источники попадались намного реже, чем на старом пути, но кочевники, как и караванщики, везли с собой довольно воды, чтобы хватало и людям, и животным на долгий сухой перегон от одного оазиса до другого. Двигались они быстрее пешего и останавливались ненадолго. После четвертой ночевки с кочевниками, одиннадцатой за все путешествие, восходящее солнце высветило вдали за песчаной плоскостью пустыни золотую искру – шпиль самой высокой дворцовой башни в Ануне.

Сперва показалось, что в город удастся войти без всяких затруднений – стражники у Пустынных ворот не стояли на посту, поскольку не ждали, что кто-то появится из пустыни Сес-Хаб в самый жаркий месяц года. Но едва путники пешими вошли под своды ворот, ведя в поводу лошадей и мулов, как сидящий у обочины назойливый нищий завопил во все горло: «Кочевники!» Дремлющие в караульне стражи мигом проснулись и выбежали наружу, тоже с криками: «Кочевники!» Вскоре перед ними уже стояли трое стражников и небольшая толпа зевак.

Дядюшка держался позади, предоставляя Касу выступать главой маленькой процессии. Кочевники стояли молча, склонив голову и держа лошадей и мулов под уздцы.

Первый стражник, широкоплечий и грузный, выхватил саблю и строго спросил:

– Кто вы? Что вам здесь надо?

Дядюшка не говорил Касу, какая роль ему отводится в этот опасный миг, но тот и сам понимал, что от него требуется.

– Я слуга купца Митрая из Банкалы, несу от него подарок праведнику Матуа, – сказал Кас.

Он привык говорить уверенно, хоть и без вызова, выступая от лица господина.

– Эти люди помогли мне благополучно перейти с моей ношей через пустыню.

Он видел, что имя Матуа пользуется уважением. Однако стражник после недолгого колебания грубо сказал:

– Те, что с тобой, – кочевники. Нечего им делать в Ануне.

– Это родичи Матуа, ведут мулов на продажу в стойбище своего народа. Они уберегли меня в пути от разбойников. Они пришли с миром, сопровождая меня и дар, который я несу.

Кочевники стояли терпеливо и молча. Даже мулы их смотрели смиренно.

Стражник посовещался со своими товарищами. Один побежал и привел начальника стражи, а там явились и высшие должностные лица. Кас еще раз повторил свою речь. Его внимательно слушали. Поручение к святому человеку придавало вес его словам, и держался он хорошо, но к его спутникам отнеслись с подозрением. Чиновники перешептывались, качая головой.

Один из них, крупный мужчина в шапке с золотой кисточкой, все посматривал на серых мулов. Он обернулся к Касу и проговорил равнодушным тоном, какой бывает у людей, облеченных властью:

– Твой хозяин Митрай – достойный торговец, я знаю, и он отправил тебя к святому праведнику. Ты готов поручиться за этих песчаных крыс?

– Готов. Они пришли сюда только лишь из доброты ко мне и в надежде увидеться со своим святым родичем.

– И быть может, продать мулов у нас на базаре, – промолвил чиновник с золотой кисточкой.

Вдруг он заговорил с начальственной важностью, которую прочие чиновники приняли как должное:

– Впустить их в город! Пусть с ними постоянно находятся двое стражников, и пусть они не отходят от этого человека из Банкалы. Им дозволено посетить дом Матуа благословляющего, да будет он благословен. Им дозволено продавать скот на базаре. Им дозволено провести одну ночь в караван-сарае. Они должны уйти из города не позднее чем завтра, в это же время. Ты можешь остаться дольше, – прибавил он, обращаясь к Касу, а затем отвернулся и зашагал прочь.

Золотая кисточка раскачивалась, поблескивая на солнце.

– Хочет серых, – чуть слышно шепнул улыбчивый братец смуглому братцу, и тот чуть заметно кивнул в ответ.

Вот так вышло, что еще до полудня Кас повел вереницу людей в белых головных платках и животных с бренчащими украшениями на сбруе по улицам Ануна. Впереди вышагивали двое стражников, сзади бежала толпа мальчишек и поджарых бродячих собак. Горожане таращились на них с обочин, из дверей лавок, из окон и с балконов домов, громко и невежливо обсуждая их между собой.

Домик Матуа был невелик, сложен из камня и глины. В просторном дворе у колодца росли раскидистый инжир и старое апельсиновое дерево. В тени инжира дремал в плетеном кресле человек, у которого не было кистей рук и ступней ног. Неужели это Матуа? – изумился Кас. Но тут из раскрытых дверей дома выбежал одноглазый мальчик и объявил гостям, что хозяин занят благочестивыми размышлениями. Пусть приходят вечером.

– Можно нам взять воды из колодца? – спросил Кас.

Путь от последнего оазиса до городских ворот был долгий, и никто пока не предложил путникам напиться и напоить животных.

– Берите сколько хотите, – ответил ребенок. – В священном колодце воды хватит на всех!

Гордясь, что может быть щедрым, он притащил несколько ведер для лошадей и мулов. Кочевники напоили животных и наполнили их торбы овсом. Затем сами напились, вымыли руки, умыли запыленные лица и набрали воды в бурдюки.

Кас охотно провел бы весь день в этом пыльном тенистом дворике, дожидаясь, пока его примет святой праведник. Ему здесь сразу понравилось. Было спокойно, словно дома. Калека в плетеном кресле молчал и только поглядывал на них, сонно улыбаясь, будто был им рад. В тени среди блестящих темно-зеленых листьев блестели апельсины. Приятно пахло влажной пылью от пролитой воды. Никто их не гнал.

Но кочевники хотели попасть на базар, а без Каса идти туда им было нельзя, и вот они все вместе снова отправились в путь по раскаленным улицам, теперь почти безлюдным. Пока шли, купили с лотков хлеба, и фруктов, и жареной козлятины на палочках и устроили пир после долгого поста. Кочевники не позволили Касу платить за еду. Дойдя наконец до конских рядов, они накупили корма для оголодавших животных, причем щедро заплатили за лучшее зерно и овсяные лепешки. Торговцы так и увивались вокруг них, рассчитывая на будущие закупки.

Собралась толпа – не враждебная, а деловитая. Лошади и мулы кочевников высоко ценились в городах и за породу, и за то, что были хорошо обучены. Пара серых мулов досталась богато одетому торговцу. Он глазом не моргнув назвал самую высокую цену и в итоге, выложив десять золотых монет, увел мулов в конюшни своего господина – несомненно, того чиновника с золотой кисточкой. Гнедого и чалого продали дешевле, чем надеялись, насколько понял Кас, прислушиваясь к разговорам кочевников, и все-таки в два-три раза дороже, чем получили бы у соплеменников. Пока чалый дожидался, когда его уведет новый хозяин, Кас подошел к нему и погладил морду под жесткой челкой. Мул дружелюбно всхрапнул.

– Хорошая животина, – сказал Кас новому владельцу.

Тот всхрапнул куда менее дружелюбно и дернул мула за поводья.

Чалый невозмутимо двинулся за ним.

По вечерней прохладе вернулись к дому Матуа. Безрукий и безногий все так же улыбался, сидя в своем плетеном кресле под апельсиновым деревом. Теперь ему было на что посмотреть. Человек десять дожидались во дворе, желая поговорить с праведником или получить его благословение. Были среди них бедняки, были и двое хорошо одетых. Один сильно хромал. На руках у одной женщины хныкал младенец. Другая плакала, громко всхлипывая и цепляясь за свою спутницу помоложе.

Кас с кочевниками и двумя стражами уселись вместе с этими людьми на пыльную землю; одноглазый мальчик то и дело поливал ее водой, так что во дворе снова приятно пахло.

Кас сидел скрестив ноги. Он очень устал – всю прошлую ночь и день глаз не сомкнул, – но старался не спать. На него снизошел глубокий покой сердца и разума. Когда из дома вышел Матуа, Кас глядел на праведника с тихим восторгом. Ему казалось, будто он видит отца, которого никогда не знал, мать, которая умерла, когда ему было пять лет, как будто узнаёт давно любимое лицо. Похоже на грезу, только наяву.

Матуа, худой, с сединой в темных волосах, обнял всех кочевников по очереди, называя дядей, двоюродными братьями и племянником. Они долго разговаривали и смеялись.

Потом праведник подошел к Касу, без улыбки, но с выражением приветливым и пытливым, назвав его «сын мой».

Кас поклонился праведнику в ноги и остался на коленях, выпрямив спину.

– Матуа-деи! Мой господин Митрай, купец из Банкалы, велел принести это тебе в дар.

Обеими руками он протянул праведнику глиняный кувшин в веревочной оплетке.

Матуа взял кувшин. Посмотрел на Каса сверху вниз и улыбнулся. Затем, держа кувшин на левой ладони, правой провел над горлышком. После этого взял кувшин двумя руками и вновь протянул Касу.

– Ты принес мне великий дар, сын мой. Прошу тебя, отнеси его своему господину с моим благословением и благодарностью.

Кас принял на ладони прохладную тяжесть кувшина, немного удивленный, но ни о чем не спросил – такая безмятежность охватила его в присутствии святого человека.

– Отнесу, – только и ответил он.

Матуа еще какое-то время смотрел на него, потом наклонился и поцеловал в лоб.

– Иди с миром, – тихо проговорил праведник и отошел к женщине, которая все плакала и не могла остановиться.

Женщина и ее спутница протянули к Матуа руки, шепча его имя.

Касу хотелось остаться здесь на ночь – спать во дворе, где боль, слезы, увечья и беспомощность находили приют и облегчение, где не было места страху и жестокости.

Но он не мог бросить кочевников, а страже не терпелось отвести их в караван-сарай и отделаться от них. И вот они отправились восвояси по людным вечерним улицам. Прохожие таращились на них враждебно и презрительно. Усталые лошади шарахались от резких голосов в толпе, от тесных стен, от мечущихся огней факелов и от внезапных теней. Два вьючных мула и два верховых трусили в поводу ровной рысцой. Звяканье украшений у них на сбруе успокаивало.

Кас чувствовал священный восторг и в то же время как будто утрату. Он словно понемногу спускался с горной вершины, куда вознес его чудесный ветер. Весь остаток жизни он будет идти вниз с этой высоты.

Караван-сарай был просторный и пустой в это время года. Они поели все вместе. Еду подавали двое мальчишек, которые вовсе отказались бы прислуживать кочевникам, если бы Кас не заговорил с ними строгим хозяйским тоном:

– Вот, значит, каково гостеприимство Ануна? Я расскажу караванщикам в Банкале, как здесь встречают гостей!

Обед из холодной чечевицы и пшеничной каши с зеленью был подан весьма нелюбезно, зато съеден с огромным удовольствием. Кас купил кувшин красного вина, и они распили его впятером. Впервые за неделю пути кочевники свободно разговаривали с Касом. Молодой кочевник чуть-чуть опьянел и, сожалея о своей прежней подозрительности, прямо-таки расчувствовался.

Кас отважился наконец спросить о том, что не давало ему покоя:

– Дядюшка-деи, как получилось, что Матуа, ваш сородич, поселился в городе?

Старик рассказал ему эту повесть. Больше полувека назад его племянника совсем ребенком захватили в плен кочевники из другого племени и продали в рабство в Анун. Со временем хозяин отпустил его на волю, и тогда племянник женился на бедной женщине, что жила в городе. Матуа – их сын.

– Его имя знают во всех городах, но он не забывает своих, – гордо сказал старик со слезами на глазах.

Перед тем как ложиться спать, улыбчивый братец заговорил с Касом:

– Теперь мы пойдем на юг. Пешим караванную дорогу тебе не одолеть. Ты знаешь старый путь?

– Знаю то, что рассказал Хабгалгат.

– Расскажи мне, – велел кочевник.

Кас начал перечислять в обратном порядке, старательно припоминая выученные приметы, оазисы и повороты. Когда он запинался, двоюродный братец подсказывал необходимое. Кас повторял за ним, и так наконец они перебрали названия всех четырнадцати оазисов, всех поворотов и развилок пути от Пустынных ворот Ануна до Восточных ворот Банкалы.

– Да будет твоя дорога легка, – сказал улыбчивый братец.

Утром пришла стража – выпроводить кочевников из города. Кочевники один за другим торжественно попрощались с Касом, а дядюшка дал ему подарок – белый головной платок, такой же как у них.

– Сейчас самые жаркие полмесяца за весь год, – сказал он. – И я думаю, в этом году жара будет очень сильная. Не ходи с непокрытой головой. В песчаную бурю закрывай лицо – вот так.

И он показал Касу, как повязывать платок, чтобы защитить лицо и глаза.

Стража поторапливала, и кочевники отправились в путь. Кас долго смотрел, как раскачиваются то вправо, то влево кисточки на хвостах двух вьючных мулов – совсем как на львином хвосте.

Он пошел на базар и купил фиников, твердого сыра, вяленого мяса, бобовой муки, какую несли с собой кочевники, и несколько апельсинов. Прикупил еще второй бурдючок для воды. На все потратил единственную серебряную монету, но осталось еще шестьдесят медяков. Кас зашел в ювелирную лавку и выбрал медную подвеску, украшенную кругом синей эмали, – для Ини.

Его тянуло снова пойти к дому Матуа, посидеть во дворе, в тени апельсинового дерева. Он долго колебался, отчего-то робея, и все-таки пошел.

Молчаливый калека лежал в своем кресле. Увидев Каса, он улыбнулся. Одноглазый мальчик поздоровался с Касом и вернулся к своим делам. Кас уселся на пыльную землю в густой тени и впустил в свою душу покой.

Когда приблизился вечер, двор стал наполняться людьми, дожидающимися, когда выйдет Матуа. Кас подошел к колодцу, наполнил бурдюки, сам напился вволю, взвалил на плечо мешок и пошел прочь.

Он купил у уличного торговца миску пшеничной каши с зеленью, поел и направился к городским воротам. Стражник ему кивнул на прощание. Кас вышел на широкую дорогу, ослепительно-белую в пыльном предвечернем свете.

Он наелся и отдохнул, а в душе его еще жил глубокий покой дворика Матуа. Он знал, что вода будет только в оазисе у того места, где к караванной дороге выходил с севера старый путь – тот, куда ему надо. До этого места идти целую ночь и часть следующей ночи. Кас шел с легким сердцем как человек, который знает, что возвращается домой.

Пока дошел до оазиса, он очень устал. Воды в бурдюке оставалось едва ли один глоток, но здесь он смог вволю напиться из чистого источника, облиться прохладной водой, съесть апельсин и горсточку бобовой муки и лечь спать. Весь следующий день Кас отдыхал в шелестящей тени под низкорослыми старыми пальмами, мало ел и часто пил. Он рассматривал запутанные следы всевозможной живности: жуков, мышей-песчанок, птиц, лисицы – и отпечатки острых копытцев двух маленьких антилоп: он видел, как они приходили к водопою на рассвете.

Вечером он снова поел и напился, наполнил бурдюки и зашагал по едва заметной тропе, что вела на северо-запад. Дальше каждый ночной переход будет приводить к воде. Но хотя сухой воздух пустыни ночью быстро охлаждается, камни и песок держат накопленный на солнце жар, как печка. А солнце все дни пути пекло нещадно. Казалось, день ото дня все жарче.

На девятое утро он пришел в Гебо – тот оазис, где его нашли кочевники. От предыдущего крошечного оазиса переход был долгий; близился полдень, когда Кас увидел вдали тростник и пальмы в дрожащем раскаленном воздухе. В небе висели опрокинутые холмы, расположенные к северу. В висках стучало; волнами накатывала тошнота. Касу стало страшно. Подпрыгивающий при ходьбе в своей оплетке кувшин никогда еще не казался таким тяжелым. Наконец Кас вступил в тень, кинул на землю мешок, затем одежду и бросился в чудесную темную прохладу озера.

В ту ночь он не пошел дальше. Проспал до вечера и весь следующий день. Еды вдосталь, дальнейший путь ему знаком, а отдохнуть необходимо. Он надеялся, что ужасная жара скоро спадет или хотя бы чуть-чуть полегчает. Он не боялся, хотя именно в этом оазисе столкнулся с враждебными чужаками. Безмерное одиночество, в котором он шел и спал, вошло в него и вобрало его в себя, так же как безмерный покой в доме Матуа. Кас дремал, окунался в озеро и снова спал. Он наблюдал, как приходят к воде обитатели оазиса: тоненькая зеленая змейка; стрекоза среди тростника; несколько песчанок. Они тоже, как видно, его не боялись. Под вечер в тени пальм он нарезал тростника, расщепил стебли на узкие полоски и сплел корзиночку, какие научился плести еще в детстве. В корзинку он положил амулет Ини и унес ее с собой в мешке, покидая Гебо огненным душным вечером.

Той ночью он стал пить из бурдюка, и купленный в Ануне бурдюк лопнул по шву. Кас отпил сколько мог, но много воды пропало. Починить бурдюк не получилось. Кас зарыл его в песок у источника Красных холмов. Потери было жаль – с запасом идти спокойнее, но в конце концов он дошел с одним бурдюком от Банкалы до Гебо, значит и на обратную дорогу одного бурдюка хватит.

Дневная жара уже не могла стать сильнее, но и легче не становилось. Даже в оазисах было очень мало тени и совсем не было прохлады. Ни ветерка; дышишь будто не воздухом, а чистым жаром. Лишь на пару часов перед рассветом ночной воздух остывал. Кас дрожал и кутался в ткань, которую Ини дала ему в дорогу.

Вода в источнике Глинистый берег была скверная – намного хуже, чем ему запомнилось. Металлический привкус напрочь отбил аппетит. Кас через силу заставлял себя пить и есть. Подолгу держал во рту каждый кусочек сушеного финика, прежде чем проглотить.

Он теперь немного боялся за себя, но как-то отрешенно. Он знал, что не сможет долго идти в раскаленной печи. Но идти оставалось не так уж и много. На следующий вечер он придет к Узким скалам. Тени там негусто, но в той, что есть, можно отдохнуть. А дальше всего одна ночь и один день, долгий день до Сухих холмов и Восточных ворот Банкалы.

Он наполнил единственный уцелевший бурдюк мерзкой водой источника Глинистый берег и побрел дальше по вечерней безмолвной жаре. Солнце низко стояло в небе и так сильно било в глаза, что пришлось почти полностью закутать лицо платком, чтобы не ослепнуть.

Один раз он очнулся среди ночи, будто спал на ходу. Показалось, что он заблудился. В звездном свете все вокруг выглядело незнакомым. Кас усмирил панику, повторяя себе, что он не сбился с дороги и верный путь никуда не делся. Так он и брел, не узнавая местность. При первых лучах рассвета он признал окрестные холмы, зато жажда мучила все сильнее. Тошнило и голова кружилась. Уверенный, что идет правильно, он допил всю воду, что оставалась в бурдюке. Страшное солнце взошло позади. Уже совсем рассвело, когда он пришел к источнику возле Узких скал.

Источник был сух, как и прежде. Кас прошел по руслу ручья, отыскал следы ямы, которую копал в прошлый раз, и принялся рыть.

В глубине песок был прохладным, но влажным так и не стал. Кас выкопал яму намного глубже прежнего. Песок на дне был сухой.

Кас попробовал в другом месте, выше по ручью, поближе к источнику. Ни следа воды.

Он попробовал еще раз, в самой низкой точке ложбины, и сдался. Вернулся в редкую тень пальм и представил себе предстоящий долгий день, долгую ночь и еще более долгий день, что отделяли его от Банкалы. Делать нечего – он отдохнет здесь и отправится в путь вечером, без воды.

Кас накрыл голову платком кочевника и тканью Ини. Жажда не давала заснуть. Голова кружилась, хотя он лежал неподвижно, и это его беспокоило.

Вдруг он очнулся от тяжелой дремоты. Солнце село. Слабый ветерок шевелил листья увядающих пальм у мертвого источника. Оранжевое марево понемногу развеялось, и в поздних вечерних лучах Кас увидел в небе россыпь легких облачков – первых за много недель. Он вернулся поесть к руслу ручья, хранящему хотя бы память о воде. Жуя сушеный инжир, который на вкус был словно известка, Кас заметил движение возле кучи песка – там, где он в последний раз пробовал вырыть яму. Он замер, не сводя с нее глаз.

Песчанка выглянула из-за кучи песка и обнюхала край ямы. Эти мелкие зверьки водятся в любом оазисе – хорошенькие мышки с рыжевато-коричневой спинкой и белым брюшком, узкими белыми лапками и большими просвечивающими на солнце ушами. Они пугливы, бегают быстро и бесшумно, иногда передвигаются скачками.

Кас наблюдал за зверьком. Песчанка спустилась в вырытую им яму и потыкалась носиком в песок на дне. Потом начала рыть. Узкие лапки плохо справлялись с работой. Песок все время осыпался обратно.

Мышке хотелось пить. Она умирает от жажды, подумал Кас. Она живет здесь, оазис – весь ее мир, и в нем не осталось воды.

Кас посмотрел вверх. В небе проглядывали только самые крупные звезды. Облака сгущаются. Может, через день-два пойдет дождь. Первый, безумный дождь. Вода будет бурлить в пересохшем русле добрый час, прежде чем уйдет в песок.

Мышка слабо скреблась на дне. Кас склонился над ямой. Зверек затих – неподвижная статуэтка песчанки.

– Все хорошо, – сказал Кас.

После четырнадцати дней молчания голос звучал не громче шепота. Кас отцепил от мешка кувшин и вынул его из оплетки. Одним движением руки сломал печать на деревянной пробке и налил воды в медную чашечку. Чашку поставил возле ямы и вдавил посильнее в песок, чтобы не опрокинулась. Потом он отошел в сторонку и снова уселся.

Немного погодя мышка вылезла из ямы. Она двигалась очень медленно – то ли от страха, то ли от слабости – и непрестанно шевелила длинными усиками. Подойдя к чашке, она окунула мордочку в воду и стала пить, беззвучно лакая. Вода мигом исчезла.

Кас невольно шевельнулся. Мышка высоко подпрыгнула и удрала в сумерки за барханами.

– Все хорошо, – сказал он сумеркам.

Он убрал медную чашку в мешок, тщательно заткнул кувшин пробкой и надежно привязал к мешку, чтобы вода не пролилась. Облака понемногу затянули небо, скрыв даже крупные звезды. Может, безумный дождь все-таки придет.

«Держись подальше от ручья, мышка», – подумал Кас.

И пошел по едва заметной тропе на запад.

Когда Кас подошел к Восточным воротам, говорить он не мог. Бездельники у ворот давно уже следили за одиноким путником, ковыляющим по дороге к Банкале в желтоватом вечернем свете под раскаты далекого грома. Увидев его измученное лицо и почерневшие губы, ему принесли воды. Собралась толпа, и все наперебой поучали, сколько можно поначалу отпить. Говорили – это кочевник, нет, не кочевник, спрашивали, кто он, и где живет, и не безумец ли он, что отправился в одиночку пешком через пустыню в самое жаркое время года. Кас не слышал. Кто-то его узнал, послали к Митраю, и наконец Кас оказался дома.

Друзья уложили его на лежанку в доме слуг и кое-как постарались отчистить. Прибежала Ини и умыла его как следует. Господин вызвал его к себе – если он в силах. Кас непременно пожелал идти. Он явился к господину в контору, нетвердо держась на ногах, но в пристойном виде.

Он протянул Митраю глиняный кувшин в замурзанной, обтрепанной оплетке.

– Святой праведник велел отнести это тебе. Он его благословил, – проговорил Кас голосом, охрипшим в пустыне.

Митрай взял кувшин. Лицо его ничего не выражало.

– Его слова?

– Матуа сказал: «Ты принес мне великий дар, сын мой. Прошу тебя, отнеси его своему господину с моим благословением и благодарностью».

Митрай внимательно осмотрел кувшин и проверил пробку.

– Печать сломана, – сказал он.

Кас коротко кивнул.

– Ты пил из него.

Кас удивленно вскинул взгляд. Лицо его застыло и сделалось строгим. Он молчал.

Митрай смотрел внимательно.

– Ты его открыл. – Это был и вопрос, и не вопрос.

– Открыл. У пересохшего источника. Я напоил мышку.

Митрай еще недолгое время смотрел на него. Потом осторожно встряхнул кувшин. Внутри не послышалось бульканья. Митрай вытащил пробку и заглянул внутрь.

– Кувшин полон, – сказал купец. Он посмотрел на Каса и повторил: – Кувшин полон до краев.

Обожженные, потрескавшиеся губы Каса почти не могли улыбаться. Он развел руками в терпеливом жесте, словно говоря: я не понимаю, но так уж оно есть, и это правильно.

Митрай еще помолчал.

Наконец он тихо сказал:

– Ступай, Кас. Ты хорошо справился, как и всегда.

Кас поклонился и вышел. Его качало. В конце коридора ждала Ини. На шее у нее висела медная подвеска с эмалью. Ини обняла его рукой за плечи.

– Кас, – проговорила она, – пойдем на улицу. Там дождь.

Notes

1

Перевод В. Малявина. (Здесь и далее – примеч. перев.)

2

Перевод В. Малявина.

3

То же в переводе В. Малявина: «Тот, кому поможет Небо, зовется Сыном Неба. Учащийся учится тому, чего не может выучить. Делающий делает то, чего не может сделать. Доказывающий доказывает то, чего не может доказать. Тот, кто в знании останавливается на незнаемом, достигает совершенства. А кто не желает этого делать, у того небесное равновесие отнимет все лишнее».

4

21 °C.

5

Искаженная цитата из цикла эссе «Американский кризис» философа Томаса Пейна.

6

Студенческий координационный комитет ненасильственных действий – правозащитная организация, основной период действий которой пришелся на 1960-е годы.

7

Перевод Ян Хиншуна.

8

Перевод А. Худадовой.

9

Перевод Ян Хиншуна.

10

Перевод В. Малявина.

11

В цикле научно-фантастических книг Э. Р. Берроуза жители Марса (Барсума) говорят на барсумском языке.

12

Он спускается, пробудившись, по другой стороне сна (фр.).

13

Фирменная реплика Альфреда Ньюмана, карикатурного персонажа, олицетворявшего журнал юмористических комиксов «Мэд».

14

Перевод В. Малявина.

15

Цитата из пьесы «Макбет» У. Шекспира (акт II, сц. 2), перевод М. Лозинского.

16

Цитата из пьесы «Гамлет» У. Шекспира (акт III, сц. 1), перевод М. Лозинского.

17

Имеется в виду первая часть поэмы «Бёрнт-Нортон» из сборника Т. С. Элиота «Четыре квартета» (1943). В переводе С. Степанова: «– Спеши, спеши, – говорила птица, – ведь людям / Труднее всего, когда жизнь реальна». В переводе А. Сергеева: «Иди же, иди! – Человекам невмочь, / Когда жизнь реальна сверх меры». В переводе Я. Пробштейна: «Смелей же, смелей, – повторяла птица. – Человеку / Не выжить в слишком реальной жизни».

18

Перевод М. Толстой.

19

Кенсингтон – фешенебельный район на юго-западе центральной части Лондона.

20

Лома-Линда («Прекрасный холм», исп.) – город в Калифорнии.

21

Уолтер Рэли (ок. 1554–1618) – английский мореплаватель, организатор пиратских экспедиций, поэт, драматург, историк; один из руководителей разгрома испанской Непобедимой армады (1588).

22

Челси – фешенебельный район в западной части Лондона.

23

Имеется в виду газетный комикс 1930-х гг. о приключениях пилота Бака Роджерса, замороженного во льдах на пятьсот лет, послуживший основой двух фильмов: «Бак Роджерс» (1939) с Бастером Краббе в главной роли и «Бак Роджерс в двадцать пятом столетии» (1979) с Джилом Джерардом.

24

Ежемалина, логанова ягода – гибрид ежевики с малиной.

25

В США отмечается в первый понедельник сентября.

26

Исида – в египетской мифологии богиня плодородия, воды и ветра, символ женственности, покровительница мореплавателей.

27

Тсуга, цуга – вечнозеленое дерево семейства сосновых родом из Японии.

28

Внемли и повинуйся (лат.).

29

«Великие заклятия» (лат.).

30

Значит, вы есть Господь Бог (фр.).

31

Благодарю, господин (лат.).

32

Чудесный редактор (лат.). По аналогии с doctor mirabilis (чудесный доктор) – титулом, присвоенным церковью Роджеру Бэкону.

33

Имеется в виду выдающийся английский поэт-романтик Перси Биши Шелли (1792–1822), которого 25 марта 1811 г. вместе с Т. Дж. Хоггом (1792–1862) исключили из Оксфордского университета за публикацию брошюры «Необходимость атеизма», в которой утверждалось, что бытие Божие нельзя обосновать рационально. Брошюра была выпущена анонимно, однако Шелли (и Хогга) исключили из Оксфорда за упорное нежелание ни признать авторство, ни отказаться от него.

34

Перевод Д. Щедровицкого.

35

Центр управления космическими полетами НАСА, расположенный к юго-востоку от г. Хьюстон, штат Техас.

36

Уильям Джеймс (тж. Джемс) (1842–1910) – американский философ и психолог, один из основателей и ведущий представитель прагматизма и функционализма; его часто называют отцом современной психологии. Цитируется его работа «Научные основы психологии» (1890). (В русском переводе 1902 г. этот фрагмент опущен.)

37

Смитсоновский институт – научно-исследовательский и образовательный институт в США и принадлежащий ему комплекс музеев. Основан 10 августа 1846 г., название получил в честь английского ученого Джеймса Смитсона, завещавшего все свое состояние «на основание учреждения в США, которое будет служить развитию и распространению знаний».

38

Перевод Д. Щедровицкого.

39

Человек, увы (фр.). Произношение созвучно слову «омелас».

40

Примерно 0 °C.

41

–60 °F = –51 °C.

42

Еда будущего в фильме Ричарда Флейшера «Зеленый сойлент» (Soylent Green, 1973), снятом по мотивам романа Гарри Гаррисона «Подвиньтесь! Подвиньтесь!» (1966).

43

Перевод С. Удовика.

44

Эребус – действующий вулкан в Антарктиде на острове Росса, высота около 3800 м.

45

Маунт-Худ (гора Худ) – вершина вулканического происхождения в Каскадных горах (система Кордильер) в Северном Орегоне; высота около 3400 м.

46

Э. А. По. К Елене. Перевод В. Брюсова.

47

Уолла-Уолла – город в штате Вашингтон на границе со штатом Орегон.

48

Жан Курт Форест (1909–1975) – немецкий скрипач, альтист и композитор.

49

От Общества Джона Берча – ультраконсервативной организации в США, названной в честь миссионера и разведчика Джона Берча (1918–1945).

50

Леворадикальная организация Weathermen (тж. Weather Underground), названная по строчке из песни Боба Дилана «Subterranean Homesick Blues» («You don’t need a weatherman to know which way the wind blows» – «Не нужен синоптик, чтобы понять, куда дует ветер»), действовала в США в первой половине 1970-х гг., протестуя против американского империализма и войны во Вьетнаме. У Ле Гуин здесь название чуть изменено: Weatherpeople.

51

Пауль Хиндемит (1895–1963) – немецкий композитор, альтист, дирижер, музыкальный теоретик; один из главных представителей немецкого неоклассицизма.

52

Ср.: «В тот самый час вышли персты руки человеческой и писали против лампады на извести стены чертога царского, и царь видел кисть руки, которая писала» (Дан. 5: 5). Имеется в виду надпись «Мене, мене, текел, упарсин», начертанная таинственной рукой на стене во время пира вавилонского царя Валтасара и предвещавшая, по мнению пророка Даниила, гибель Валтасара и вавилонского царства.

53

Имеются в виду: Томас Огастес Уотсон (1854–1934), ассистент Александра Грэма Белла в изобретении телефона; Уилбер Райт (1867–1912), совместно со своим братом Орвиллом сконструировавший первый в мире самолет; Александр Флеминг (1881–1955), открывший пенициллин, случайно выделив его из плесневых грибов.

54

Высказывание Роберта Оппенгеймера (1904–1967), возглавлявшего Манхэттенский проект, после первого успешного ядерного испытания. Эти его слова (парафраз стиха из Бхагавадгиты) послужили австрийскому журналисту Роберту Юнгу названием для книги о Манхэттенском проекте: «Ярче тысячи солнц: Повествование об ученых-атомниках» (1956). В 1950-е гг. Оппенгеймер выступал за международный контроль над ядерной энергией, а также против ядерной гонки и распространения ядерного оружия.

55

«Гарольд в Италии» (1834) – симфония для оркестра с солирующим альтом Гектора Берлиоза.

56

Небольшая путаница в терминах: мысленное проговаривание – это как раз субвокализация, а субвербализация – это проговаривание шепотом или шевеление губами при чтении.

57

Перенос – феномен в психодинамической психологии, заключающийся в бессознательном перемещении ранее пережитых чувств и отношений, проявлявшихся к одному лицу, на другое лицо, в т. ч. и на психотерапевта в ходе сеанса психотерапии. Этот феномен был замечен и впервые описан Зигмундом Фрейдом, показавшим его важность для понимания пациента в процессе психоанализа.

58

Псалом 136 цитируется по Елизаветинской Библии – переводу Библии на церковнославянский, опубликованному в 1751 г. То же в Синодальном переводе: «Если я забуду тебя, Иерусалим…» (Пс. 136: 5).

59

Около 38 кг.

60

Формула вежливости: в просьбе, в вежливом требовании – пожалуйста, прошу; в утвердительном ответе – да, извольте; в ответ на слова благодарности или извинения, при переспрашивании – пожалуйста (нем.).

61

Man (англ.), произносится как «ман» – человек, мужчина, муж.

62

Ср.:

Вот сидит он в раздумии непостижимом —

Значит, мыслью о мысли ваш кот поглощен:

Это мысль о разительно-невыразимом —

Вырази-поразитель-невообразимом

Изо всех уникальных и тайных имен.

(Т. С. Элиот. Книга о котах. «Как назвать кота». Перевод В. Бетаки)

63

Ср.: «…и познаете истину, и истина сделает вас свободными» (Ин. 8: 32).

64

Имеется в виду рассказ Тома Годвина «The Cold Equations» (1954) об астронавте, вынужденном выкинуть из ракеты девушку-«зайца», в переводе А. Ставиской известный как «Неумолимое уравнение». Единственное издание на русском языке – в сборнике «Научно-фантастические рассказы американских писателей» (М.: Издательство иностранной литературы, 1960), первой в СССР послевоенной антологии зарубежной фантастики.

65

«Сатьяграха» (1979) – опера Филипа Гласса, основанная на жизни Махатмы Ганди. Название оперы в переводе с санскрита означает «стремление к истине».

66

Перевод Ю. Мориц.

67

Теменос – священный участок у древних греков, посвященный определенному божеству.

68

Дицю (Ti Chiu) – планета Земля по-китайски.

69

У. Шекспир. Король Лир. Акт V, сц. 3. Перевод Б. Пастернака.

70

У. Б. Йейтс. Пасха 1916 года. Перевод А. Сергеева.

71

Длинноухий Старец – Лао-цзы. Здесь и далее «Дао дэ цзин» цитируется в переводе Ян Хин-Шуна.

72

Отсылка к рассказу Х. Л. Борхеса «Сад расходящихся тропок».

73

Випасьяна (санскр.) – созерцание, дзадзэн (яп.) – дзэнская медитация.

74

Первая строчка стихотворения Уильяма Вордсворта «Нарциссы» (перевод И. Лихачева).

75

Из стихотворения Теодора Рётке «Грязнуля Динки».

Content

Урсула Ле Гуин
Выше звезд и другие истории

Жернова неба

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Глаз цапли

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Порог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Рассказы и повести

Апрель в Париже

Мастера

Сундучок темноты

Девять жизней

Вещи

Поле зрения

Те, кто покидают Омелас (Вариация на тему Уильяма Джеймса)

«Автор «Семян акации»» и другие выдержки из «Журнала Ассоциации теролингвистики»

Выше звезд

Лабиринты

Новая Атлантида

Дневник Розы

Иной взгляд

Тропинки желания

Рассказ жены

Забирающая имена

Бизоны-малышки, идите гулять…

Керастион

Сон Ньютона

Камень, изменивший мир

Браконьер

Старшие

Дикарки

Растерянный рай

В пятом поколении

Кувшин воды

Notes